Александр Скрыпник

Белый конь на белом снегу

Слово об авторе

У книг бывают несхожие родословные, разные биографии, отличные друг от друга характеры. Книжка, которую вы держите сейчас в руках, по образу своей жизни — непоседа, она родилась в пути. А путь этот был долог и не прост, пролегал по суше и по морю, по горам и долинам, в жарких песках и в холодной тундре, в дремучей тайге и в цветущих субтропиках...

И еще одно: у этой книги-непоседы — наверняка будет продолжение — по-прежнему в пути ее автор — специальный корреспондент «Правды», известный советский журналист Александр Скрыпник...

Хочу припомнить, как я познакомился со Скрыпником. Уверен, это было в пятьдесят третьем и, конечно же, в «Комсомольской правде». В тот год он появился в «Комсомолке». А вот детали размылись: то ли он подошел ко мне, то ли я к нему, то ли кто-нибудь представил нас друг другу. Из своих бездонных глубин память выхватывает множество лиц, имен, событий, порой мелких, незначительных, теперь уже совсем не нужных. А тут! Как я познакомился с человеком, с которым дружу вот уже более трети века, не помню.

Зато хорошо помню, как я о нем впервые услыхал.

Мглистым зимним вечером в редакцию зашла группа комсомольских работников, участников только что закончившегося пленума ЦК ВЛКСМ. Стихийно возникло что-то вроде совещания. Говорили о самом важном, что одинаково волнует и комсомольского работника, и комсомольского журналиста: о воспитании молодежи. Выступала и секретарь ЦК ЛКСМ Таджикистана Ибодат Рахимова. Под конец она обратилась к главному редактору нашей газеты Д. П. Горюнову:

— А почему мы у нас в республике так долго не видим корреспондента «Комсомолки»?

— Он уже месяц, как прибыл в Душанбе и приступил к работе. Странно, что вы его не заметили, — улыбнулся Дмитрий Петрович. — Вы на улицу выходите, Ибодат? Должны же были обратить внимание.

— Почему? — удивилась Рахимова.

— Познакомитесь с нашим Скрыпником, поймете. Тогда позвоните мне.

Не знаю, звонила ли Ибодат нашему главному, только вот я повторил ее ошибку, тоже Скрыпника «не заметил». А не заметить его, не обратить на него внимания, действительно очень трудно. Человек большого роста, ему и в гренадерском Его Величества полку стоять бы в первой шеренге! Как-то потом мы с Сашей ехали в метро, говорили о чем-то веселом, шутили. Со своего места поднялся старичок, подошел к нам, укоризненно покачал головой:

— Плакать бы надо, ребята, а я гляжу, вам хоть бы хны! Смотрел я вчера по телевизору, плевался. Тут моя бабка в корзину и то попадет, а вы все мимо и мимо... Стыд и срам!

Старик в сердцах махнул рукой и отвернулся. По крайней мере одного из нас он принял за игрока баскетбольной сборной, проигравшей накануне в Лужниках зарубежной команде.

Хорошо помню радостно удивленный возглас К. Е. Ворошилова, когда он увидел Александра, вышедшего к столику, чтобы принять государственную награду из рук Председателя Президиума Верховного Совета СССР:

— Ну и мужчина! Вот это казак!

У меня до сих пор хранится фотография, сделанная в Кремле в тот памятный для всех нас день награждения работников «Комсомольской правды»: Климент Ефремович, почтительно закинув вверх голову, восторженно оглядывает Александра, а тот от радости и смущения весь как-то съежился, вобрал голову в плечи...

Конечно, уже предвижу обвинения в том, что начал свое предисловие странно и необычно. Дескать, с каких пор вошло в моду проводить в литературно-критическом очерке антропологические измерения того или иного писателя? Да не впадает ли критик в бертильонаж?

Спешу успокоить: не впадает. Сообщать далее, какой размер обуви носит автор книги и сколько калорий он поглощает за обед, я не собираюсь. Просто когда я читаю очерки Александра Скрыпника, его герои представляются мне такими же заметными, широкими, мужественными, как и он сам. Да, герои Александра тоже видны издалека, они очень похожи на писателя, впрочем, как и он на них.

Совсем непраздный вопрос: как человек находит призвание, каким образом обретает свое место в жизни? Применительно к журналисту — как журналист становится журналистом? Непраздный вопрос еще и потому, что он дает ключ к пониманию очень многого. Ну, например, случайная ли это фигура в журналистике или нет, что принес данный работник в редакционный коллектив, имеет ли моральное право оценивать чужие поступки, брать чью-то сторону в житейском споре, выступать судьей чужой жизни?

Я знаю об Александре очень много (за тридцать с лишним лет совместной работы чего только не узнаешь). Знаю, что умную книгу он предпочитает любой телевизионной передаче, что свободный вечер охотнее проведет в театре, чем в кино, что в футболе ценит прежде всего боевой дух, неукротимость атаки, пусть даже на грани риска, хотя воздает должное и хорошо отработанной домашней заготовке толкового тренера. Знаю, что с Александром дружат писатель Чингиз Айтматов, композитор Ян Френкель, режиссер Олег Ефремов.

Я хорошо знаю, как Скрыпник стал журналистом, но теперь решил еще раз послушать его самого, все-таки предисловие к книге — дело ответственное. За дружеской беседой включил магнитофон, и вот эта запись:

«Расскажи, Саша, как ты пришел в газету?»

«Работал в колхозе, окончил десятый класс в том же селе Сергеевке Кустанайской области. Отец говорит: «Подавай на агронома». Это в смысле — в сельхозтехникум. Я ему отвечаю: «Писать вот хочется». — «Ненадежное дело. Агроном — вернее. Это на земле». А тут как раз урожай убирали, послали меня с машиной зерно сдавать на элеватор в Кустанай. «Вот, — отец говорит, — заодно и документы в техникум повезешь».

Поехали: я и шофер. Я сопровождающий, ответственный за хлеб в кузове. На элеватор прибыли, там буча: машин полно, а приемщиков нет. Ездим от одной приемной площадки до другой, и без толку. Я сильно разозлился. Нашел все-таки одну. Разгружал зерно сам, до пота.

После думаю: безобразие, надо про это написать. И написал, как думал: «В поисках площадки № 11». Послал в областную газету.

Подал документы в техникум. Вернулся к себе домой. Жду вызова на учебу. Вдруг газета с моей заметкой. И еще письмо за подписью редактора областной газеты. «Зайдите, мол, в редакцию».

Я опять к отцу. Тот говорит: «Все равно тебе в город ехать, в техникум. Ну зайди в редакцию, узнай, может, что не так написал».

Захожу. Редактор старый, как мне тогда казалось, человек. Старый член партии. Добрый. Умный. «Хотите в газете работать?» — спросил.

— Еще как!

Взяли.

И стал я литсотрудником. Много ездил. Много писал.

В 1949-м году написал очерк «За двумя речками». Об учительнице, его в газете не напечатали. (Секретарь редакции был на меня отчего-то зол). Я взял и отправил материал в республиканскую комсомольскую газету «Ленинская смена». Там опубликовали под заголовком «Гюльзайна». Из Алма-Аты пришло письмо: «Хороший очерк. Предлагаем работать собкором».

Год был собкором по Кустанайской области. Потом спросили: «Хотите в Алма-Ату?» Я согласился.

Там учиться начал заочно в КазГУ. Работал заведующим сельхозотделом. Практикантом у меня был Ануар Алимжанов, ныне известный писатель. Он это время с благодарностью помнит.

В том же 1953-м году с бригадой ЦК ВЛКСМ приехал в Алма-Ату Борис Стрельников, тогдашний ответсекретарь «Комсомолки». Он меня по газете заметил и, наверное, что-то сказал там в Москве. Потом звонит мне Давид Новоплянский, заведующий казахстанским корпунктом: «Комсомольская правда» предлагает вам собкором».

Ну, а дальше как мы уже знаем, дорогие читатели, в Душанбе появился новый собственный корреспондент «Комсомолки», которого поначалу не заметила Ибодат Рахимова. Вскоре состоялось уже официальное, так сказать, знакомство. Бюро ЦК комсомола республики обсуждало критическую корреспонденцию, напечатанную в «Комсомолке». «Вопросы задавать в письменном виде» — о формализме в проведении многих комсомольских кончференций. В Москву в «Комсомолку» пошла выписка из решения бюро: «Факты подтвердились, критику принимаем полностью, намечаем конкретные меры...»

Тут я выключил магнитофон, потому что уже знал, что было с ним дальше и как бы об этом говорил он сам. А рассказывал Александр все бы в том же скупом ключе, будто бы ничего особенно и не происходило:

«Потом позвонили из «Комсомолки»: «Не хочешь ли перебираться на новое место? За два года ты исколесил Таджикистан вдоль и поперек. От Регара до Ленинабада, от Хорога до Курган-Тюбе. Что ты скажешь, если мы переведем тебя в соседний Узбекистан? Огромная республика, миллионная столица Ташкент. Машиностроение, хлопок, уголь, металл, химия... Есть, где развернуться журналисту».

Конечно, согласился. Перебрался. Ездил, писал. Репортажи из Ангрена. Корреспонденции из нового города в пустыне Навои. Очерки о хлопкоробах Ферганы и Хорезма. О речниках Амударьи. Об освоении Голодной степи...

Через несколько лет на собкоровском совещании в Москве предложили остаться в центральном аппарате. Сказали: «Что ж, ты поездил, посмотрел, пописал. Пора передавать опыт другим, учить молодежь». Определили в отдел комсомольской жизни, основной отдел молодежной газеты. Тут работа была все больше организационная. Давал задания собкорам, помогал комсомольским работникам готовить свои статьи. Но конечно, сам писать я не бросил. Много ездил по стране, бывал в комсомольских организациях. Понятно, что «информушки» на двадцать строк уже не давал. Старался писать материалы аналитические, с обобщениями, с постановкой вопроса.

Как-то пригласили зайти в «Правду», в партийный отдел. Сначала просто так, для беседы. Поинтересовались, кто я, что я, попросили принести газеты с моими материалами. Потом — молчок. Идут месяцы — все тихо, спокойно. «Ну, думаю, не подошел, не показался». И тут еще один звонок. На этот раз из отдела кадров «Правды»: «Приходите, будем оформлять».

Внешне так оно и было. Но за этими скупыми строчками встают годы напряженнейшего газетного труда, десятки командировок, сотни статей, очерков, корреспонденций.

Кто-кто, а мы-то, газетчики, знаем, что просто так десятиклассника в областную редакцию не возьмут. Из областной за здорово живешь в республиканскую не пригласят. Из республиканской в центральную не позовут. И далеко не каждого из «Комсомолки» переведут в «Правду»... Конечно, за плечами у Скрыпника остались долгие годы газетной работы, были толстые папки вырезок, опубликованных очерков, статей, корреспонденций, были выступления в солидных журналах, были книжки. И все-таки я смею утверждать, что настоящим журналистом Александр стал уже в «Правде». ,

Мне возразят: но ведь это само собою разумеется. Процесс движения способного журналиста от маленькой газеты к большой естественен и закономерен. И по мере этого восхождения писать-то он должен все лучше. Да, должен. Но этот закономерный процесс имеет свои исключения. И не такие уж редкие. Я мог бы назвать товарищей, которые, придя в центральные газеты, считали себя уже законченными мастерами, а тут не смогли выбиться даже в подмастерья. Раньше писали очерки, громкие фельетоны, теперь же не могли грамотно выправить авторскую корреспонденцию, а публикация реплики или маленькой заметульки стала для них событием.

Да что за метаморфоза произошла с ними?

Причин, на мой взгляд, несколько, они не однозначны, к тому же, очень часто имеют субъективную окраску. Но есть самое главное и общее для всех: удостоверение работника центральной газеты эти товарищи расценили как документ для постоянной прописки на самом лучшем этаже журналистского Парнаса, в то время, как оно, это удостоверение, является лишь маршрутным листом, дающим право начать восхождение на вершину творчества.

Придя в «Правду», Александр совсем не строил из себя газетного метра. Он ничуть не считал чем-то унизительным обратиться к новым товарищам за советом, попросить помощи. Александр учился. Так же усердно и упорно, как и в те времена, когда делал первые шаги в журналистике. Не чураясь никакой черновой работы, он и теперь отвечал на письма, готовил читательские подборки, редактировал рукописи собкоров, заказывал авторские статьи, в ночной тишине редакционных коридоров вычитывал свежие полосы, пахнущие типографской краской. И учился. Постоянно и настойчиво. У Сергея Ивановича Селюка — обширным, поистине энциклопедическим знаниям вопросов партийного строительства. У Василия Александровича Парфенова — умению глубоко разбираться в самых сложных проблемах хозяйственного механизма. У Елены Викторовны Кононенко — светлому проникновению в таинства человеческой души...

Наверное, сам Александр не сможет перечислить всех, кого он считал бы своими учителями. Сама атмосфера коллектива правдистов обогащает, воспитывает, закаляет редакционную молодежь. Обмен мнениями на «летучках», разговоры на партийных собраниях, на семинарах, участие в творческих конкурсах, вечера, проведенные в кабинете истории «Правды», где молодой человек соприкасается с литературным наследием выдающихся правдистов — Михаила Кольцова, Давида Заславского, Бориса Полевого, Константина Симонова, Ивана Рябова, Алексея Колосова...

Прежде чем написать свой первый очерк для «Правды», Александр Скрыпник прошел горнило (я ничуть не боюсь этого слова) двух самых больших, самых трудных редакционных отделов — партийной жизни и экономического. И наконец этот очерк появился. Он назывался «Соль».

...За первым очерком появился второй, десятый, пятидесятый. Теперь можно было уже говорить, что на страницах «Правды» родился новый очеркист — Александр Скрыпник.

В каждой цеховой гильдии, а наша, журналистская, увы, не является исключением, рядом трудятся ремесленники и творцы. (Да простят мне читатели такую условную классификацию). Они разнятся не столько уровнем образования, подготовки, сколько подходом к делу. Поясню свою мысль реальным примером из жизни.

На машиностроительном заводе ожидается знаменательное событие: с конвейера должен сойти двухсоттысячный станок. Оно, естественно, не ускользает от внимания центральной прессы. Две редакции снаряжают в город Н. своих корреспондентов с заданием написать очерк. У одной центральной газеты — спецкор маститый, у второй — будем считать так — молодой.

Молодой появляется на заводе раньше, не очень уверенный в своих силах и в своем умении быстро собрать материал, он хочет загодя познакомиться с заводом. Ходит по цехам и участкам, разговаривает с рабочими, инженерами, присутствует на производственных совещаниях и планерках, заглядывает в общежития и бытовки, по вечерам в технической библиотеке изучает специальную литературу.

И в конце концов убеждается: хотя станок действительно будет двухсоттысячный, но он почти в полтора раза тяжелее, чем станки на других предприятиях отрасли. На заводе нет настоящей борьбы за экономию и бережливость, соревнование ведется лишь на бумаге, зажимают рационализаторов, критика и самокритика не в чести.

А журналист-ремесленник появляется лишь накануне торжественной даты. Говорит только с директором, берет у него текст еще не произнесенной речи, переписывает с Доски почета фамилии передовиков. И не дожидаясь самого события, садится за очерк. Уж будьте уверены, точно в назначенный срок он передаст табельный панегирик ровно на триста строк (сколько просили) под заголовком, придуманным еще в редакции: «Вперед и выше!»

Что касается его молодого коллеги, а им, как вы догадались, был Александр Скрыпник, то он пока ничего не передаст. Он убедит своего редактора, что подобная публикация неуместна и вредна, поскольку будет еще одним фейерверком, запущенным на этом маскараде показухи и разгильдяйства. Еще немало дней он проведет на заводе, зато его выступление поддержит заводская общественность, обсудит бюро обкома партии, коллегия министерства, а, главное, оно поможет навести должный порядок на производстве...

Я сделал это небольшое отступление для того, чтобы подтвердить, что автор этой книги целиком и полностью принадлежит к разряду журналистов, чью работу пронизывает дух творчества. А в понятие творчества, в том числе и творчества журналиста, прежде всего входит смелость. Смелость поиска, смелость дерзания. Смелость выступить и, если хотите, смелость отказаться от выступления.

Помню, это было еще в «Комсомолке», Александр получил ответственное задание: написать в праздничный номер очерк о прославленном председателе колхоза — кавалере многих наград и лауреате высоких премий. Этому очерку придавалось большое значение, по замыслу секретариата он шел на распашку целевого разворота.

Скрыпник выехал в командировку, но вернулся необычайно скоро.

— Писать об этом председателе не буду. Время до праздника еще есть, пусть сделает очерк кто-нибудь другой.

— В чем же дело?

— Председатель ведет себя, как барин, будто деревня со всеми людьми в придачу принадлежит ему на правах собственности. Ввел чуть ли не палочную дисциплину, не терпит никакой критики, подмял под себя партийный комитет. А как он разговаривает с людьми! Одна нецензурная брань, даже девочек-десятиклассниц не стесняется. Так, хотите, подготовлю реплику или даже фельетон?

Дать реплику, не говоря уже о фельетоне, в ту пору было невозможно. Слишком высок был авторитет председателя, слишком часто называлось его имя в прессе, на совещаниях в высоких сферах. Но очерк в нашей газете так и не появился. Александр написал докладную записку. Время показало, что Скрыпник был прав. Через год председателя сняли с треском. И именно за то, что в свое время подметил наш корреспондент; за нарушение норм партийной этики, за грубость, за самоуправство.

Работа журналиста вовсе не такая, которую можно измерить временным промежутком «от» и «до». Разумеется, есть и такие, которые чувствуют себя журналистами лишь в рамках рабочего времени от 10 утра до 7 вечера. И перестают быть таковыми сразу же, как выходят из редакционного подъезда. Теперь они превращаются в обыкновенных граждан, втискивающихся в переполненный троллейбус и торопящихся по дороге к дому забежать еще на примерку в ателье, поменять книги в библиотеке, купить картофель в овощном... А если он заметит, что в ателье шьют скверно, что троллейбусная линия работает из рук вон плохо, а в библиотеке разворовали самые ценные книги, он и не подумает взяться за перо. Как-то эти факты не выливаются у него в законченную газетную тему, другое дело, если работой городского транспорта ему поручат заняться специально.

Александр Скрыпник работает всегда. Ведь идея нового очерка, нужный литературный образ, заголовок или концевая фраза, над которыми бился не один день, приходят в голову необязательно в течение рабочего дня, но и позже. При Александре всегда блокнот. Он много и постоянно записывает. Ничего нельзя откладывать на потом. Меткое выражение, услышанное в разговоре, может показаться настолько простым, что и записывать вроде бы не надо. Но вот минул час и, оказывается, уже забыл эти, казалось бы, такие простые и такие нужные для очерка четыре слова! А их уже не вспомнишь, ушли из памяти.

Работать всегда — это значит, выполняя задание, видеть дальше, идти глубже, не спешить закрывать блокнот и ставить последнюю точку в очерке. Мне довелось несколько раз вместе с Александром бывать в командировках. Однажды мы ездили разбирать жалобу доярки Пелагеи Васильевны Л. Сначала она написала в райком о том, что на ферме нет должного порядка. Заведующий фермой — горький пьяница, ему на все наплевать. И на то, что не обеспечивают скот кормами, и на то, что помещение отапливают плохо, есть случаи падежа среди молодняка. Из райкома позвонили председателю колхоза, просили передать Пелагее Васильевне, что с ней хочет говорить инструктор, пусть ждет, днями будет. Между тем, инструктор так и не появился. По второму письму доярки в село приехали мы. Разобраться по существу дела оказалось несложно, факты подтвердились, да и скрыть их было невозможно, безобразия выпирали наружу.

Вечером в Доме колхозника, где мы остановились, приготовили бумагу, пролистали блокноты, стали обговаривать тему. Вдруг Александр говорит:

— Наверное, в райкоме так же относятся и к другим сигналам с мест. Не может быть, чтоб это было единичным фактом: простая доярка поднимает вопрос государственной важности, а никому до этого дела нет. Думаю, тут случайностью не пахнет.

Саша прошелся по комнате, заглянул еще раз в блокнот, и я почувствовал, что он уже принял решение:

— Давай не поленимся, — сказал он, подумав, — еще раз заедем в райком и по райкомовской картотеке поднимем ну хотя бы десяток полученных за последний месяц писем. И проверим, что по ним сделано.

Так и поступили. Три дня с утра до вечера мы колесили по району, побывали на предприятиях, в школе, в совхозе, на стройках, встречались с авторами писем. Потом в газете появилось серьезное выступление о стиле работы райкома с письмами трудящихся...

Как-то перед Новым годом после длительной командировки Александр возвращался с Дальнего Востока домой. Его блокноты были полны записями. Он думает. Вырисовываются очерки о моряках, о разведчиках нефти, о таежном докторе...

Но вдруг в салоне появляется бортпроводница. Она переходит от ряда к ряду и приглашает всех ребятишек с собою.

Пассажиры, утомленные многочасовым перелетом, заинтересовались:

— Куда это их повели? Что случилось?

Между тем бортпроводница и дети скрылись за створками занавесок, отделяющих пассажирский салон от служебных помещений. Только что по внутренней связи сообщили: «Высота девять тысяч метров». За окном стоял негаснущий красный рассвет. И вновь в динамике голос бортпроводницы:

— Уважаемые пассажиры! Минуточку внимания!

Пауза. Наконец:

— Девочка, как тебя зовут? — Таня.

— Что тебе больше всего понравилось у нас на борту?

— Лимонад и столики.

— А куда ты летишь?

— В Калинин, к бабушке.

— Скоро праздник — Новый год. Может, ты что-нибудь споешь для наших пассажиров?

— Я лучше расскажу стишок про елку.

Лица пассажиров теплеют. Особенно радуется Танина мама.

— А это Леша, — продолжается невидимый диалог. — Ему девять лет. Кем ты хочешь стать?

— Летчиком. Потому что мне больше всего понравился... самолет.

Леша спел песенку про розового слона...

Александр прямо в самолете написал заметку. В новогоднем номере она заняла всего сто строк.

Спустя три недели в редакции появилась знакомая бортпроводница с пачкой конвертов, на которых было написано: «Москва, «Аэрофлот», Ирине Скворцовой».

— И по такому короткому адресу они меня разыскали!

— Но и Вы меня нашли по такому же короткому адресу: «Правда», наш спец. Корр.», — улыбнулся Александр.

— Ну, вас-то найти легче, — смутилась Ирина. — Скажите, а за что же все меня благодарят?

Александр просиял: «Значит, читатели поняли, что хотел сказать». А вслух произнес:

— Благодарят вас, Ира, за доброе сердце, за любовь к детям, за чудесный утренник в небе...

Встречи в воздухе, встречи на земле, встречи на курорте...

Однажды в крымском санатории, где отдыхал Скрыпник, прямо на его глазах встретились однополчане, не видевшие друг друга сорок с лишним лет. С того самого боя, когда в одном десанте форсировали реку Свирь у Лодейного поля. Какой радостной была встреча бывших солдат — доктора юридических наук русского Леонида Загайнова и ответственного партийного работника казаха Амирхана Сейтмаганбетова. Мог ли Александр не написать об этом? Конечно же, нет. Очерк, опубликованный в «Правде», так и назывался «Лодейное поле». Он вызвал многочисленные читательские отклики...

Как-то проходя по цеху Курского объединения «Электроагрегат», Александр обратил внимание на пожилого рабочего со Звездой Героя на лацкане пиджака. Подошел, представился. Узнал, что его собеседника зовут Серафимом Шеховцовым, стал расспрашивать, за что тот был удостоен высокого звания, поинтересовался показателями, выполнением плана. И вдруг ветеран жестом остановил корреспондента и, глядя за окно, произнес:

— А чего-то мы все про станки да про работу? Давай-ка расскажу я тебе про любовь...

«Из-под резца струилась бесконечно длинная, как вся его предыдущая жизнь, сверкающая стружка металла, — напишет потом в своем очерке «Любовь» Александр Скрыпник, — и вместе с радостью вдруг набежала на глаза печалинка».

Серафим Шеховцов все рассказывал. О том, как ушел на фронт, оставив свою Зину с двумя малолетними детьми. Как вернулся с войны в обветшалую хату, как поехал зарабатывать деньги в Архангельск на лесосплав, как потом уже совсем взрослым человеком стал учиться токарному ремеслу. Как от тяжелой работы и забот заболела Зина...

«Смеркалось. Был теплый вечер. Тополиная метель струилась по мостовой. Пахло липовым цветом. Запомнился навсегда тот вечер Шеховцову. Мимо шумных стаек детей, мимо любопытных бабок на скамейках у подъездов, мимо спешащих в кино и просто так гуляющих он нес на руках свою жену, закутанную в одеяло...

И так было не один, не два и даже не десять лет...»

Необычайно душевный очерк написал Александр Скрыпник. Очерк о большой любви, осветившей радостью и печалью одну человеческую жизнь...

Пока я говорил лишь о тех очерках Скрыпника, герои которых повстречались ему в пути, в общем-то при случайных обстоятельствах. Ну а за чем он, собственно, летал на Дальний Восток, когда стал свидетелем концерта в поднебесье? Какие заботы привели его на КМА, ведь он появился на «Электроагрегате» не ради же разговора с Серафимом Шеховцовым, о котором раньше и не слыхал? Где же то главное, основное, что зовет его в дорогу? И есть ли оно?

Главное, основное в творчестве Скрыпника, безусловно, есть.

Оно четко прослеживается в тематике его очерков и, в частности, тех, что вошли в эту книжку.

Скрыпник — работник «Правды», главного печатного органа Центрального Комитета партии. Его перо, как и перо других журналистов-правдистов, полностью и безвозвратно отдано делу Коммунистической партии. У Скрыпника совершенно ясный курс. Он находит его в партийных документах, в решениях съездов и Пленумов ЦК, в выступлениях партийных и государственных руководителей. Эти же документы дают ему и адреса свершений, адреса ударных объектов пятилеток: нефтяная Тюмень, хлеб Нечерноземья, уголь Донбасса, хлопок Узбекистана...

По своей газетной специализации Александр Скрыпник — очеркист, он пишет очерки. А что же такое очерк? Кажется, все знают, а между тем ответить на этот вопрос очень трудно, лично я не берусь. Скажу лишь, что время сильно изменяет физиономию газетных жанров: будь то очерк, передовая статья, фельетон, рецензия или обозрение. То, что лет сорок — пятьдесят тому назад считали очерком, ныне мы очерком уже не назовем. С течением лет стираются и межжанровые грани, появляются новые разновидности газетных публикаций: очерк, сделанный по законам статьи или корреспонденции, очерк с элементами критического фельетона и т. д. Уверен, что каждый из видов нашего очерка имеет право на признание. Пусть будет больше очерков хороших и разных.

Но всего больше мне по душе очерк горьковского направления — очерк-разведчик нового, очерк-первопроходец, активно вторгающийся в жизнь и оказывающий на нее непосредственное воздействие. Вот именно такой очерк разрабатывает Александр Скрыпник. В центре этого очерка — Человек. Человек, который виден издалека. Сильный. Мужественный. Умелый. Достойный подражания. А рядом с Человеком — Его Дело. Дело, которому он служит, ради которого живет, борется, побеждает...

В литературно отточенном очерке Скрыпника за делами человека-творца всегда видна большая государственная проблема: нравственная, хозяйственная, научно-техническая. Проблема, которую надо еще решить. Поэтому для Скрыпника публикация очерка не завершает собою дела, а лишь только начинает его. (По двум публикациям А. Скрыпника «Алданский перекресток» было принято специальное постановление, определившее дальнейшее развитие Южно-Якутского региона. Таких примеров можно привести немало, но далеко не всегда так бывает).

Вот потому-то герои очерков видят в его авторе не стороннего созерцателя, а верного союзника, товарища по борьбе, с которым они будут и дальше отстаивать нужное дело. А сколько из них стали теперь личными друзьями Александра! Они пишут ему письма, звонят, делятся успехами и неудачами, а бывая в Москве, обязательно заходят в гости. Это секретарь обкома партии И. Бондарчук из очерка «Судьба», мастер К. Шпак из очерка «Притча», профессор Л. Загайнов из очерка «Лодейное поле», геолог Чистов из одноименного очерка и многие другие.

* * *

На собраниях партийных групп у нас в Правде» часто обсуждается творчество журналистов. Как-то перед товарищами о своей работе отчитывался и Александр. Разговор получился, хотя и горячий, но искренний, честный, полезный для всех. Мы так увлеклись, что не заметили, как за окнами сгустился вечер. Стали собираться домой. На улицу вышли вместе.

— Что я хочу в жизни? — сказал тогда Александр, еще не остывший от страстей, полыхавших на собрании. — Хочу работать. Делать дело, нужное нашей партии, нашей стране. И если своими скромными очерками я хоть чуть-чуть что-нибудь делаю для этого, я счастлив…

Уверен, что этими словами Александр Скрыпник сказал о себе все.

Илья ШАТУНОВСКИЙ

Тепло руки

Любовь

Вдруг он жестом остановил меня и, глядя за окно на мокрые осенние перелески, сказал:

— А чего-то мы все утро про станки да про работу? Давай-ка расскажу я тебе про любовь...

В тот день будто что-то толкнуло его в сердце. Шеховцов проснулся мгновенно, встал сразу и, стараясь никого не разбудить, наскоро позавтракал на кухне. Завтракал он по привычке стоя: торопился, хотя до начала смены было еще много времени.

Он шел к себе в цех знакомой дорогой по заводу и чем ближе подходил, поднималось где-то внутри чувство ожидания работы. Слой за слоем слетает стружка, пахнет горячим металлом и машинным маслом. Шеховцов уже никого и ничего не видит вокруг себя, в такие минуты к нему никто не подойдет.

А вот сегодня, недаром что-то толкнуло его в сердце. Сегодня в самый разгар работы ринулись к нему хлопцы.

— Ты что же, Григорич, за станком, радио не слушаешь?

— Героя тебе дали!

— Не иначе событие зажать хочет.

— Ну, скажешь...

— Качать его!

Они жали ему руки и дружески хлопали по плечам, и пытались даже качать, а он вдруг сказал:

— Да подождите вы, черти, дайте хоть станок выключу: деталь запорол...

Из-под резца струилась бесконечно длинная, как вся его предыдущая жизнь, сверкающая стружка металла. И вместе с радостью вдруг набежала на глаза печалинка...

Серафим Шеховцов в армию с тяжелым сердцем уходил: дома оставалась жена с двумя малолетними детьми. Как она убивалась, когда его провожали на станцию. Он и сам понимал — лихо ей доведется в колхозе на перепаханной войной курской землице. Это же такое трудное послевоенное время.

Но неожиданно стал получать от жены хорошие, спокойные письма: живем неплохо, Зорька отелилась, на трудодни хорошо дали, а главное, мол, наша радость — получили уже вторую благодарность от командования твоей части, исправно, мол, служишь, Григорич. Она прямо в письме называла его так, как повелось с первых дней замужества, — Григорич. Ему от этих добрых писем служилось спокойнее.

Только когда вернулся домой и глянул своими глазами на обветшалую хату, на худущую жену, замотанную работой, на хилых детишек, понял, как давались ей эти письма. Председатель колхоза ему обрадовался:

— Ох, как люди нужны, Серафим. Ты, я слышал, механиком в армии был? Нам позарез механик нужен.

— Так я ж по авиамоторам, — отозвался Шеховцов. А про себя подумал: семью тут в селе не подниму. Сейчас, вспоминая про те годы, с горечью говорит: «Надо было остаться — и теперь совесть грызет: своя же земля, родная... Тогда я многого не понимал...»

Прослышал, что в архангельских краях на лесосплаве большие деньги можно заработать. Зина — в слезы: «Опять я с двумя-то малыми уродоваться буду?» Он только и сказал: «Что же делать, раз жизня такая».

Поехал на сплав. А ростом Шеховцов не богатырь — совсем даже наоборот. Вернулся, почитай, ни с чем... Узнал, что где-то в Курске на заводе передвижных агрегатов требуются люди.

Тогда поначалу он по-особому был жаден до работы: понимал — надо становиться на ноги. Тянуло его к токарному станку. Это еще из армии пошло. Как-то попросил там у одного: «Покажи-ка, как деталь точить». Тот стал показывать. У Серафима получилось: нравилось, что вот берешь самую простую заготовку, и из нее на глазах, при умении, конечно, этакая изящная, теплая еще деталь. Парень, что дал ему поработать, сказал:

— Видел в музеях скульптуры из мрамора красивые такие?

— Еще бы.

— От токарей все...

— Ну да?

— Берешь глыбу и удаляешь все лишнее: скульптура готова.

— Сам придумал?

— Не совсем...

Трепался, конечно, тот парень. Но что-то в том сравнении было притягательное: даже домой из армии привез Шеховцов выточенную им деталь. Тут в цехе был опытный токарь Костюченко. Суровый мужик, несуетливый, но, в общем-то, добрый. Взял Шеховцова в ученики. Работают. А Шеховцов торопится, хочется отличиться, хочется, чтоб скорее самому за станок стать.

— Не пыли, — коротко скажет ему Костюченко. — Не маши руками.

— Так скорее же...

— Пойми, лишнее движение — это потерянная минута. Главное, чтоб сделать на совесть.

И заставляет Шеховцова по многу раз одну и ту же деталь точить. Домой Серафим приходит измочаленный. Жена спросит:

— Тяжко, Григорич?

Он только глянет и ничего не ответит. Видит, самой не легче — сказались трудные послевоенные годы: она больна, с трудом передвигается. Шеховцов возьмет у нее из рук сковородку, скажет:

— Отдохни маленько, — кликнет ребятишек: — Ну-ка, орлы, кто лучше папки картошку пожарит?

Ему присвоили разряд и поставили к станку. Он работал добросовестно — норму выполнял. Но главное, что его отличало — у него не было брака. В передовики не рвался, но чуял в себе силу, где-то глубоко в душе жила в нем надежда, что может и должен он сделать больше.

..Зине становилось все хуже. Она уже не поднималась с постели. Долгими тяжкими ночами они говорили о жизни, о детях, о будущем. Она любила говорить о будущем, и когда он рассказывал ей о работе, о цехе, о ребятах (она сама просила об этом), советовала ему:

— Может, тебе поучиться, Григорич?

— Поздно уже. И потом в токарном деле тут опыт, мастерство.

— Как сказать...

С легкой ее руки он поступил в техническое училище. Наверное, это были самые трудные его годы: на работе не хотелось отставать от других, в училище и того хуже — школу-то вон когда кончал. Дочка Валя сейчас припоминает:

— Ну что за отец у нас: золото. Как же он крутился день и ночь: на заводе, учился, дома с нами — и ни одной жалобы, ни упрека, все с улыбкой, с шуткой.

Еще когда он начинал учеником у Костюченко, как-то случайно у них разговор зашел: не обременительно, мол, тебе, знаменитому Костюченко, возиться со мной, время на меня расходовать. Костюченко сказал:

— Не тот впереди, кто обогнал, а тот, что за собой другого тянет. На этом, брат, стоим.

...Работал. Думал. Это его идея, Шеховцова, была создать в цехе школу передового опыта. Стал в ней первым педагогом и негласным директором.

...Вечером он выносит на руках Зину во двор, в скверик, садится рядом с ней и рассказывает ей про сегодняшний трудный день, про Чекоданова, Минакова и других своих учеников. А Зина тихо смеется и говорит:

— Хорошо, что ты добрый, Григорич. И красивый.

— Скажешь тоже, — смущается Шеховцов.

А он и правда красивый человек: брови вразлет, глаза ослепительной голубизны. Когда его наградили орденом Ленина, жена сказала:

— Я теперь долго жить буду. Мне силы прибыло. Ты, Григорич, еще и Героем станешь. Ты ж у меня орел.

— Какой там я орел‚— засмеялся Шеховцов. — Помнишь, когда после войны сватался к тебе, ты что сказала: росточком, мол, не вышел.

— Разве же в этом дело...

Смеркалось. Был теплый вечер. Тополиная метель струилась по мостовой. Пахло липовым цветом. Запомнился навсегда тот вечер Шеховнову. Мимо шумных стаек детей, мимо любопытных бабок на скамейках у подъездов, мимо спешащих в кино и просто так гуляющих он нес на руках свою жену, закутанную в одеяло...

И так было не один, не два и даже не десять лет...

В тот день подошел к нему старый товарищ, тронул за локоть:

— Григорич, выключи станок.

— А что? — спросил Шеховцов, но станок не стал выключать: он всегда экономил время. По лицу подошедшего понял: что-то случилось.

— С Зиной... Умерла твоя Зина...

Тянулась длинная стружка из-под резца. И вдруг оборвалась, не выдержав собственной тяжести...

А жить надо было дальше. И стал Шеховцов жить дальше. Пришла расстроенная дочка Валя за советом. Она работает после института на трикотажном комбинате. Предложили ей начальником цеха.

— Так хорошо же, — радуется Шеховцов.

— Папа, такая обуза.

— Ну а если и другой легкую жизнь начнет искать.

— Вдруг не потяну?

— Так надо же.

На работе поначалу, когда ему дали Героя, кое-кто говорил:

— Зазнается — не зазнается Шеховцов, но по разным собраниям затаскают.

Было дело: таскали по заседаниям. И поначалу нравилось, чего греха таить. А главное-то в жизни — свое. Посидит, бывает, за столом президиума, потом шепнет директору:

— Не могу, Владимир Иванович: ей-ей руки чешутся.

— Давай, только чтобы незаметно.

Шеховцов, как есть при параде, со звездой Героя, — автобусом на завод. В цехе быстренько переоденется и сразу же к станку.

Ну а кто же за нас будет делать в жизни дело, к которому мы приставлены... Но жизнь наша, она ведь не из одной только работы. Он часто думает: а зачем живет он на этом белом свете. Ну работа, дети, а все это зачем, зачем?.. Была Зина, и он выносил ее на руках, чтоб видела солнце. А дальше... Рядом люди. Так, наверное, жить надо и для тех, кто рядом. Мы-то в этом мире живем для того, чтобы другому рядом было легче. А одному в этой жизни так трудно...

Собрал Шеховцов в доме у себя все свое многочисленное семейство — у него теперь одних только внуков шестеро — и сказал:

— Ну, детки, вы уже все на ногах. Матери нашей, светлая память, давно нет. А жизнь-то идет. Трудно одному.

— Батя! — открыл было рот один из сыновей.

— А чего, — вступилась сразу дочка. — Бате, между прочим, всего-навсего пятьдесят два года. А кто же невеста?

— Да вы, наверное, слышали про нее: Валентина Болдырева, маляром у нас во втором цехе работает. Муж у нее умер... — Еще зачем-то добавил: — Орденом награжденная.

— Ну если орденом, — улыбнулся Николай.

И была свадьба...

Его просто тянет на работу, к станку. Его твердые, как железо, ладони не могут без привычного дела. Вот он стоит у станка, смотрит на бесконечную стружку, стекающую из-под резца, и он спокоен: значит, все хорошо, и в жизни, и в работе.

Стоп, но все ли? Чего это от соседнего станка не тот звук: он по слуху весь цех слышит. Подошел, посмотрел.

— Ты что ж это делаешь?

— А что? — парень виновато переминается с ноги на ногу. Чувствует, что гонит брак, а признаться не хочет. Шеховцов подавляет досаду и терпеливо начинает объяснять, что и как.

— Вот так. В каждом деле, брат, без любви ничего хорошего не получается. Понял?

— Понял, конечно.

Может и не понял. Молодой еще...

1984 г.

Чай по-колымски

«Я работал, значит жил...»

(Из разговора в дороге).

Виной всему был черный кот. Толстый, прохиндеистый, насквозь пропахший бензином, он весело ринулся нам навстречу в Атке, где мы заправляли свой КамАЗ. Водитель подозрительно поглядел в его сторону, но ничего не сказал. А когда отъехали от бензоколонки десяток километров и у нас полетел баллон, заворчал:

— Вот и не верь после этого приметам. Так и есть — камешком скат продырявили.

— Кот, что ли, подбросил камешек?

— Может, и он. Поразводили, понимаешь, котов по всей трассе.

Маркевич переоделся в старый комбинезон, и мы стали менять камеру.

Шел двенадцатый час ночи, но было еще светло. Белая ночь стояла над Колымой. Ослепительно белели языки снега в распадках, по обочинам дороги буйствовал розовый Иван-чай, далеко впереди в долине недвижно висела белесая дымка. Но это не ночной туман. Это висела великая пыль с трассы. Далеко где-то куковала кукушка. Над нами вились тучи прожорливого комарья. Тысячекилометровая колымская трасса натуженно гудела рядом. То и дело останавливались машины.

— Браток, помочь, что ли?

— Не надо, есть запаска.

Молодой веселый парень в майке — его и комары не брали — притормозил рядом:

— Дядя Витя, может, что надо?

— Управлюсь.

Когда отъехали, Маркевич пояснил:

— Бригадир мой, Толик Егоров. Хороший хлопец, самостоятельный.

Подошел еще один: большерукий, с проседью в густой шевелюре. Маркевич его представил:

— А это кум мой, Виктор. Я с его отцом Никифором Маслием начинал тут на Колыме...

Они стояли поодаль, и я услышал, как Маслий, кивнув в мою сторону, спросил:

— Это кто же?

— Практиканта дали.

Глядя, как я управляюсь с монтировкой, Маслий мрачно предрек:

— Намаешься ты с ним...

В Мяките у дома отдыха шоферов (их несколько на трассе) — скопище машин. Строгая дежурная заставила тщательно вытереть обувь, выдала каждому шлепанцы, полотенца. Работал душ, столовая. В чистых комнатах были чистые постели. В третьем часу ночи стало совсем светло, и спать не хотелось. Вспомнилось, как на перевале, когда машина с трудом одолевала крутой подъем, Маркевич вдруг примолк, сказав: «Дружок тут у меня погиб. Саша Мещеряков... Эх, друг был...»

...Он ехал в тот день на Магадан. Погода стояла ясная, зимник прочный. Напарник дремал рядом. На Яблоневом перевале дорожники, видать, плохо посыпали подъем, и тяжелую машину понесло под уклон.

— Пашка, прыгай из машины! — только и успел крикнуть Маркевич напарнику. Тот из кабины в кузов — там всегда бревно наготове. Одним махом его — под колеса. Чудом удержались.

В другой раз — это давненько было, на Хандыгской трассе. Тоже вот так потянуло юзом, а тут еще дверную ручку заело. Повис на дифере, а под машиной обрыв метров триста. Только хочет дверцу открыть, а машину клонит правым бортом в пропасть. Так и сидел в пятидесятиградусный мороз, весь в поту от страха, боясь пошевелиться, пока попутка не подошла.

Тридцать три

Петляет по склону дорога, ползет все вверх и вверх, на перевал. Отсюда внизу, в долине речка уже тонкой ниткой смотрится, а подъему кажется конца-края не видать. Долго не оседает пыль от встречных машин. По зимнику легче: ни этой жары, ни пыли, Наст прочный, накатанный, что твой асфальт. Хотя тоже как сказать. Мороз под пятьдесят, и, если баллон полетел — хоть плачь. Камеру неосторожно на снег бросишь — в куски как стекло разлетится. А если пурга, да еще с морозом, собьются машины в кучу и кукуют на трассе сутками.

Года три назад уезжал с Колымы старый друг Маркевича Алексеенко Дмитрий Дмитриевич. Водителем работал, диспетчером на зимнике, последнее время начальником грузовой станции в Аркагалыке.

— Чего это ты схватился? — допытывался Маркевич. — Начальником полегче, чем водителем.

— Да жена, понимаешь, жмет.

— Не пожалеешь?

— Так в Житомир же еду. Это тебе не Колыма.

Теперь письма пишет: черт меня, мол, дернул уезжать. Три года прошло — не могу без Аркагалыка. Водителем бы вернулся, жена не пускает... Ох уж эти жены!..

Маркевич одолел перевал и спустился в долину. У светлой быстрой речки стояли дорожники: вагончик, рядом — скрепер, бульдозер. Съехал с трассы, подошел, поздоровался.

— Ну, мужики, что ж вы дорогу-то не поливаете — пыль не продохнешь, за двести километров два баллона полетело.

— Это ты к начальству. Вот там.

Познакомились. Тридцатилетний Роман Лиев, заместитель главного инженера Дебинского дорожно-ремонтного управления, приехал в колонну.

— Ну и что ж ты тут увидел? — завелся с полуоборота Маркевич.

— А ты чего это так? — опешил Лиев.

— Так машины же гробим почем зря на твоей дороге.

У них хватило ума и выдержки поговорить все-таки спокойно. И чем больше слушал Маркевич Лиева, тем меньше хотелось ему ругаться. В самом деле: надо войти и в их положение. У них участок в 228 километров трассы от Гербинского до Бурхалинского перевала, а техники — раз-два и обчелся, запчастей нет. Работать надо в две смены, а людей не хватает, нет жилья.

— Ты знаешь сколько в сутки машин проходит?

— Ну...

— Вчера, например, ровно тысяча. Ребята из сил выбиваются, чтоб поправить самые разбитые места.

Потом они сидели у костерка, пили традиционный колымский чай.

— Сам-то откуда? — поинтересовался Маркевич.

— С Кубани.

— Не тянет обратно?

Лиев устало улыбнулся:

— Ну, а тут кто будет?

Когда прощались, Лиев сказал:

— Ты уж извини за дорогу, браток.

Что ему мог ответить водитель?

Километров через семьдесят он увидел еще один вагончик в распадке. Тут два месяца назад начали строить новый мост. Остановился.

— У вас тут, видать, еще и конь не валялся?

Сидели, говорили. За два месяца сделали бы этот мост. Мастера отменные Николай Тимашевский да Геннадий Голубятников, оба из Донбасса. Сделали опалубку — бетона нет. Привезли плиты — нет крана. Вторую неделю сидят без дела.

— Начальство надо теребить, а вы тут рыбку ловите. — Маркевич покосился на торчавшую над водой удочку.

— Думаешь, отдыхаем тут? — обозлился Голубятников. — Мы вон дизель перебрали. Что можно своими руками — то сделаем. А начальство теребим, да что оно родит тебе этот бетон, ежели его не хватает?

— Ладно, не гони волну, — смягчился Маркевич.

Он вдруг вспомнил про Лиева и добавил: — Я на обратном пути заеду к вашему начальству, есть тут у меня один знакомый. — И совсем неожиданно спросил: —У вас как с продуктами?

— Да не очень.

Маркевич достал два копченых палтуса — поделился.

Он отъехал от них уже далеко и вдруг вспомнил — какое же сегодня число. Мать честная, а ведь он ровно тридцать три года назад впервые проезжал по этой трассе: такое же жаркое стояло лето, синела тайга на сопках и такая же великая пыль висела по трассе. Так что ж это так плохо мы за ней смотрим?

Про любовь и дружбу

Нельзя понять шофера с Колымы, его душу, его жизнь, самую суть его характера, не попив с ним знаменитого колымского чая. А чай этот готовится так. Берется самый что ни на есть закопченный котелок или же ведро, но чтоб обязательно закопченное. Наливается вода не простая, а из особого ручья — есть такие на трассе, о них известно одним шоферам, и ведро ставится на костер. Когда вода закипит, берется...

Впрочем, это уже, так сказать, «секрет фирмы», который я не имею права разглашать. Главное за этим чаем — разговоры: о трассе, о том, кто куда, что везет, и что случилось в пути, и что сегодня на обед в столовой на Каменистом, и какие новости в конторе. Но не только про это...

Маркевич поудобней устроился у огня, поставил рядом кружку — пусть немного поостынет и, продолжая начатый разговор, сказал:

— Я жену свою люблю. Она у меня красивая...

Виктору Александровичу Маркевичу скоро шестьдесят. Роста он среднего, плотный, еще крепкий, легкий на ногу. Родом из Севастополя. В сорок четвертом попал на фронт. Воевал в Венгрии, под Брно в Чехословакии ранили. После фронта работал водителем в Грозном. Там же встретил будущую свою жену. Парень он был лихой.

— Я тебе, Валя, весь свет покажу, — пообещал он, делая предложение. Дня через два после свадьбы пришел домой и сказал, как о деле решенном:

— Для начала едем на Колыму, по оргнабору.

Жена округлила глаза. Родня — еще больше.

— Это только для начала. Денег заработаем, а потом — в другие экзотические края.

Ехал с ними туда и Никифор Маслий. Это его сына Виктора мы встретили в Атке, когда по милости черного кота у нас полетел баллон. Маслий — старый водитель, многоопытный. Он первым из них, когда уже устроились в Магадане, поехал на трассу по зимнику. А мороз в тот год стоял великий. Вернулся через неделю весь черный, задубелый. Маркевич спросил:

— Ну как там?

Маслий показал полушубок:

— Вот кожух видишь? Бросишь его наземь — гремит как железо.

«Ничего себе», — подумал Маркевич и к жене: «Может, мол, вернемся». «Нельзя, — сказала жена, — от людей стыдно».

Маркевич ходил в рейсы по всей Колыме, на Чукотку. Возил грузы на Имант, на Батыгай, на прииск Депутатский. Иные рейсы до трех тысяч километров. Доставлял драгу на Теньку, первых строителей на Аркагалинскую ГРЭС. Все было: трескучие морозы, ночевки в снежных заносах, и что уж там кожух, которым пугал Никифор Маслий: в Сусумане в стужу высунешься из кабины, и слышно, как шуршит, замерзая, собственное дыхание на ветру.

Но мужик он крепкий, ко всему быстро привык и прижился. К тому же характер у него открытый, незлобивый, готов он всегда выручить другого человека. Больше всего тревожило одно — вернется из рейса, глянет на барак, где семья живет, и сердце оборвется. Зальют водой снег по стенам по самые окна, чтоб теплее, а там за этими стенами его Валя с детьми.

— Ну как вы тут?

— Дак хорошо.

— Может, куда махнем?

Маркевич намекал на обещание показать белый свет.

— Да нет, живут же люди. И тебе работа нравится, заработок хороший.

А ему и впрямь нравилось. Народ, главное, открытый, по-северному добрый. Два раза, правда, было дело, сбили его с панталыку. Году в пятьдесят пятом создавали таксомоторный парк. А были среди шоферов любители зашибать лишнюю копейку. Сам Маркевич от природы человек не жадный, а тут бес попутал. Да и потом тяжело все-таки по рейсам мотаться. Директор заявление не стал подписывать: жалко было терять отличного водителя.

— Не твое это дело, — убеждал он.

А Маркевич уперся. Ушел. Через два года вернулся.

— Ну что? — спросил директор.

— Ты был прав. Надоело чужие чемоданы грузить, тем более, если они без ручки, — пробовал пошутить Маркевич. — Ну, а если серьезно: не могу без трассы, без наших хлопцев не могу.

Он не сказал, правда, что главным тут была, пожалуй, жена. Видя, как он, поддаваясь другим, гонится за деньгой, твердила:

— Брось ты жилиться. Живем не хуже других.

А в другой раз Маркевич тоже было колыхнулся в сторону. Был у него друг такой Вася Зимин. Работал водителем, потом вдруг бросил все и сколотил старательскую артель. А у Маркевича как раз отпуск за три года. Насулил ему Вася золотые горы. Жена опять уговаривала Маркевича, но Зимин тут оказался посильнее. И потом с работы-то он не увольняется, убеждал Маркевич жену, а ну-ка повезет, и он лично, скажем, самородок найдет. Вот тогда уж точно они махнут всей семьей повидать свет...

Полный сезон оттрубил Маркевич на промывке золота. Там, видать, радикулит заработал. А домой вернулся ни с чем, как и уезжал.

...Маркевич допил чай, подбросил веток в костер, сказал:

— До сих пор мне перед женой стыдно: чего я в тот раз не послушался... Она, бывает, вспомнит тот случай и все Васю Зимина винит во всем. А причем тут Вася? Такой характер у человека. Все в жизни хотел попробовать и все делал хорошо. Друг он мне настоящий был. Он из тех, кто в дороге не бросит; покидая стоянку, и дров оставит, и соли отсыплет, а на перевале где-нибудь сам будет пропадать, но тебя выручит, последнюю запаску отдаст. Вот такой же Саша Мещеряков был. Тот, что на Берелехском перевале погиб. Да и из нынешних много таких: Нил Михайлов, Виктор Канивченко, Борис Беседин, тот же Виктор Маслий. Из молодых тоже — крепкое в них колымское наше нутро. Без этого на трассе нельзя.

За спиной у нас в кустах что-то зашуршало:

— Тс-с! —поднял палец Маркевич. — Бурундук, наверное, евражка по-нашему. Надо ему хлеба оставить...

* * *

Чай по-колымски пьют на трассе, закусывая маленьким кусочком селедки. А готовят его так... Впрочем, это шоферская тайна и желающих распознать рецепт просим пожаловать на Колыму.

1983 г.

Тепло руки

Отчего же теперь, когда по-другому засинело небо и пахну́ло ранней весной, Магомед Махмудов все чаще возвращается памятью к той минувшей осени?..

В тот день у них кончилась мука. Но они держались. А что было делать? Этот участок трассы был самым пустынным — ни сакли, ни дыма в горах. Магомед сказал себе: может, это к лучшему — трасса свободная, овцы вволю попасутся. О еде он подумал потом, когда услышал, как чабаны стали ворчать:

— Подвел нас Бутаев. Обещал муки подбросить, а самого след простыл.

Самый молодой из чабанов Магомедов (его звали Солдатом — два года, как из армии демобилизовался), заросший черной щетиной по самые глаза, мрачно произнес:

— Бутаеву что? Бутаев сейчас хинкали кушает.

Магомед его оборвал:

— Перестань. Ты же знаешь — он «вертушки» выбивает.

— Выбивает? — распалялся Солдат.

Они стояли друг против друга уставшие, с покрасневшими от дымных костров глазами. Старший чабан Узаллаев закричал издали:

— Магомед! Эй, Магомед! Ты мне нужен для разговора!

Магомед подошел. От него пахло шерстью и овечьим молоком.

— Что там у вас? — спросил Узаллаев.

— Устали люди, сам видишь...

— Что будем делать, Магомед? Того и гляди падеж начнется...

Магомед молчал.

— Чего молчишь? Боишься?

— Мне чего бояться? За падеж с тебя первого спросят!

— А с тебя, думаешь, нет?

— Да и с меня тоже, — вздохнул Магомед.

Уезжая вперед по трассе, парторг Бутаев сказал ему:

— Вместо меня по партийной линии остаешься.

— Над кем же я остаюсь, если я один тут коммунист?

— Вот над собой и остаешься.

Сказать-то легко. А вот поступать как, ежели что доведется, — тут сам кумекай.

В тот день никто — ни Узаллаев, ни сам Магомед еще не знали, что самое трудное впереди и все обернется так, что хотя Узаллаев и старший чабан, но решать судьбу всех их будет Магомед. И в трудную минуту потянутся чабаны к Магомеду с той мыслью, что и Узаллаев — с него, мол, Магомеда, спрос больше, он поступит так, как нужно, потому что он один из них коммунист.

Каждую осень, как ручьи с гор, извиваясь в глубоких теснинах, выплескиваясь на простор долин, текут многотысячные отары вниз, «на плоскость», как здесь говорят, с летних пастбищ на зимние. Медленно тянутся они длинными скотопрогонными трассами. Дождь ли, ветер ли с гор, или первый мокрый снег, а они идут, идут. Путь этот далек и труден. Выбиваются из сил овцы, устают чабаны.

Несколько лет назад появилось новшество: отары шли с гор до станции. Здесь их погружали в специальные поезда «вертушки», и дальше они следовали по железной дороге. Так было и на этот раз. В точно назначенный срок каждый район начал перегон скота по заранее указанным трассам. Одна из этих трасс вела на станцию Манас...

Ничто, казалось, не предвещало беды. Первые отары уже достигли станции. Началась погрузка. Но случилось так, что какой-то колхоз пригнал овец больше, чем заявил раньше. График перегона нарушился. Почти шестьдесят тысяч овец скопилось на станции. А сзади напирали другие. Сорвавшись с гор, они уже не могли остановиться.

Великий шум и гомон день и ночь качался над станцией Манас. А с гор шли и шли новые отары по голым, выбитым прошедшими впереди отарами пастбищам, мимо замутненных колодцев, мимо сельских магазинов, в которых чабаны скупали последние, годичной давности пряники и консервы.

Вот в какой переделке оказались Магомед и шестеро его товарищей из Лакского района. В волнении и беспокойстве глядя на исхудавших овец, на усталые, черные от ветра, лица чабанов под бахромой мохнатых шапок, Магомед только сейчас с пронзительной ясностью, от которой на миг похолодело и остановилось сердце, осознал всю сложность создавшейся ситуации. Назад, в горы, им хода нет. Впереди, до самой станции на выбитой трассе — тысячи овец. И они со своей отарой теперь как в ловушке. А тут еще продукты кончаются.

— Мука вся вышла, — сообщил Узаллаев.

— Мясо есть, продержимся.

— А сколько?

— Что сколько? — не понял Магомед.

— Сколько держаться?

Если б знал Магомед, сколько держаться. Если бы знал он, что так все выйдет, разве промолчал бы на последнем собрании. Сидел в уголке, досадовал — с чем отправляемся? Продуктов мало, обувь износилась, палатка дырявая. Выступить? Сказать? А потом решил: парторг ведь тоже идет с отарами. Ему и решать, что и как. И промолчал. А теперь вот отвечать надо. Тому же Узаллаеву надо отвечать, потому что он не был на партийном собрании. И Магомед отвечает:

— До конца будем держаться. Как на фронте, брат. Иначе нельзя.

Осень гналась за ними по пятам. Все ниже сползали снега с гор. Чабаны жгли костры по ночам. Спали не раздеваясь. Считали дни.

То, чего так боялись все, случилось на рассвете. Перепуганный Солдат закричал, срывая с Магомеда бурку:

— Овца! У меня пала овца!

Рядом закудахтал переполошенный Узаллаев:

— Падеж!

Магомед, вдруг сразу пришедший в себя от одного этого слова, раздельно произнес:

— Никакого падежа нет. Поняли?

Овца лежала, закатив белые глаза. Магомед схватил ее за теплую шею, приподнял голову. Он чуть не задохнулся от горя и обиды. Он думал о том, что вот если падет эта первая овца, с нее и начнется. Значит, надо сделать все, чтобы спасти ее... Магомед поставил ее на ноги, и она, шатаясь, побрела вперед, как слепая. Он догнал ее, взвалил на плечи, сказав чабанам:

— Ничего, я сам понесу. Она отойдет.

Солдат виновато затрусил рядом:

— Видал? А? А я уж думал — ну, капут.

Магомед устало подмигнул Солдату.

— То-то, — сказал, через силу улыбаясь. — А ты «падеж!». Нет падежа. Не должно быть.

— Так точно, нет падежа, — ответил Солдат и зачем-то козырнул Магомеду. Так хочется Солдату быть таким вот твердым и всегда спокойным, как Магомед.

Вперемешку с дождем пошел снег. Сбившись в кучу, отара двигалась медленно. Старый пес Бугу метался, подгоняя отбившихся овец. То один, то другой чабан взваливал на плечи слабых овец.

Магомед брел впереди отары. Овца была тяжелой, толстая шерсть жарким воротником обволакивала шею. Пот лил с Магомеда градом. Неужели нельзя поставить по трассе вагончики для чабанов, думал Магомед, построить ветеринарные пункты, склады, подбросить концентраты на такой вот, как сейчас, случай, пустить передвижные автолавки. Чтоб все было по-человечески, как у хороших хозяев. Говорят, на других трассах все это есть. Может, это только у них так? А почему? Вот он промолчал на собрании, когда говорили о перегоне. Думал: парторг с нами идет — он отвечает за все. Может, так же где-то кто-то там, «наверху», промолчал, как он, в подобной ситуации, и нет на трассе вагончиков, и падают овцы, и мучаются чабаны. Откуда это во мне и в другом: боишься за что-то отвечать, боишься решать. А потом приходится жестоко расплачиваться, как сейчас...

С детства Магомед запомнил рассказ отца о том, что у него есть друг, старый кубачинский кузнец. Так вот кузнец этот был в числе тех, кто в двадцатые годы был на приеме у Ленина. Они тогда подарили ему чернильный прибор, который и сейчас стоит в Кремле в музее Ленина.

— Когда прощались, — любил рассказывать отец, — Ленин руку пожал всем по-братски. И моему другу Мусе — тоже...

Магомед слушал и думал. «Ленин пожал руку Мусе. Муса друг моего отца. Муса пожимал руку отцу. Отец — мне. Выходило, как бы и мне, Магомеду, передалась частичка тепла ленинской руки»...

Снег вдруг прекратился. Бледный круг солнца, похожий на голову сыра, висел низко над землей. Справа, снизу за горой, открывался вход в долину. Магомед видел вешки, отмечавшие линию трассы. За вешками — колхозные пастбища, на которые они не имеют права заходить. Он оглянулся: отара растянулась. Там и сям лежат подбившиеся овцы, валятся с ног чабаны.

— Бугу! — закричал он хрипло. — Эй, Бугу, поворачивай!

Бугу заворачивал отару в долину.

А овцы, сбиваясь с шага, уже ринулись вперед сами, почуяв корм и воду...

Но тут был начеку парень на мотоцикле. Он отогнал овец за вешки, слез с мотоцикла, стал закуривать. Спички гасли, кончилась последняя.

— Эй — дайте прикурить!

Кто-то предложил:

— Спустить на него Бугу.

— Я тебе спущу, — погрозил парень кулаком, на всякий случай садясь на мотоцикл.

Магомед закричал:

— Ладно! Иди сюда. Поговорим.

Подошел. Закурили вместе. Парень стал объяснять.

— Вы меня поймите. Сам был чабаном. Теперь вот завфермой. Три месяца, как назначили. Говорят, ферму поднимай. Вы вот на зимние пастбища уходите, а у меня пять тысяч овец тут остаются. Их же до зимы додержать на подножном корму надо. А где их держать?

Стоят чабаны, чешут затылки: свой брат чабан, они его понимают. А кто же их поймет с их бедою?

Магомед, отрешенно глядя на низкое небо, на горы окрест, с тоской думал: «Ну как его убедить, этого завфермой? А вот был бы парторг Бутаев — он бы, наверное, убедил. Ах, Бутаев, Бутаев...»

Магомед не знал, что, приехав на станцию Манас, Бутаев ловил очумелого дежурного в красной фуражке, требуя отправить отару в срок. А поймав наконец, и ничего не добившись, по совету знающих людей отправился в Махачкалу. Он ходил по длинным коридорам Министерства сельского хозяйства. Его выслушивали, куда-то звонили, с кем-то говорили, и выходило, что вроде бы все в порядке: есть график перегона, погрузка идет. А он пытается хоть на несколько дней раньше вызволить отару с трассы, добыв «вертушки»...

Шел пятнадцатый день пути. Выбиваясь из последних сил, они кружили с отарой на месте. Знали: чем ближе к станции, тем хуже пастбища. А тут тоже нет травы и плохо с водой. Чабаны шли к Магомеду.

— Говори, Магомед, как быть?

— Вот-вот падеж начнется.

— Решай, Магомед.

Был один выход. Никто не говорил о нем вслух. Но все имели его в виду: в последнем колхозе им предложили на два дня пастбища в обмен на несколько баранов.

Разговор был коротким:

— Овцы у нас колхозные. За такое дело, знаете...

— Пастбища у нас тоже не собственные.

Думай, Магомед, думай. Узаллаев молчит. Он не хочет решать. Конечно, можно проклинать тот колхоз, который первым пригнал на станцию Манас больше положенного скота и тем нарушил график; министерство, которое не предусмотрело всего этого; тех людей, что не пускают на свои пастбища, и этих, требующих в обмен за пастбища колхозных баранов. Можно кричать, возмущаться и искать виновного: ветер унесет слова в горы. Но овцы-то — вот они. Живые. Свое, народное добро, которое надо сохранить любой ценой. Но если под свою ответственность отдать несколько колхозных баранов за пастбища просто так, — за это придется отвечать. Потому молчат чабаны. Никому не хочется брать на себя такую ответственность...

Вот и остался ты, Магомед, по партийной линии сам над самим собой. Над своей совестью. Над своими поступками. Так иной раз в обыденной своей повседневности неожиданно повернется жизнь и спросит кого-то из нас сполна: «Ну-ка, какой ты коммунист? Много ли сможешь взвалить на свои плечи?..»

Магомед молчит. Он думает. Он думает о себе. О своем отце. О друге своего отца — Мусе.

— Ладно, — говорит Магомед. — Пусть берут они этих баранов. Пусть они ими подавятся. Зато мы спасем остальных.

Старый Бугу с лаем заворачивал отару на свежие пастбища...

Спустя два дня приехал в отару Бутаев. Небритый, в негнущемся плаще. Коротко распорядился:

— Снимаемся. С утра погрузка.

Магомед сказал ему виновато:

— Ты извини. Я плохо подумал о тебе.

Бутаев внимательно посмотрел на него и увидел вроде бы что-то новое в лице. То ли строже, то ли старше стал человек.

— Что там? — сказал он в ответ. — Правильно подумал. Я сам о себе пока не очень высокого мнения...

Они свою отару привели без потерь. Все две тысячи. За вычетом тех, которых отдали за пастбище.

За них с Магомеда еще спросят...

Отчего же все чаще снится по ночам тот перегон? Может, оттого, что весна проклюнулась, и скоро той же трассой идти обратно. На летние пастбища. В горы, на которых всегда белый снег.

1972 г.

Женщина с неба

Спасибо товарищу Петрову. Низкий ему поклон. На «газике» мы выбрались из далекой, затерянной в снегах Чукотки геологической экспедиции. Мы очень спешили. На базе нас ждали знаменитые чукотские шоферы, «асы» полярных дорог, и потому накануне решено было отправляться рано утром своим ходом, на машине, не дожидаясь вертолета. Но на рассвете разбудил радист и сообщил радостную весть: сам Петров обещал «борт». И не позднее чем через два часа. А Петров, надо сказать, большой человек на Чукотке: он начальник авиаотряда.

Петров звонил регулярно через каждые два часа: то не было погоды, то не хватало машин. К ночи, совсем измаявшись, мы двинулись в дорогу на «газике», отбивая печенки и проклиная всех и вся на свете. Конечно же, на базе нас уже никто не ждал.

Так в ту ночь чуть было не потеряли веру в полярную авиацию. Мы садились в самолет разбитые, мрачные, уже не ожидая больше ничего хорошего. И когда наш «трудяга» Ил-14 вырулил на взлетную полосу в Чайбухе, и в салоне были притушены огни, вдруг блеснул луч надежды. Из пилотской кабины вышла очень милая девушка в костюме бортпроводницы: черноглазая, улыбчивая. Мужчины, как по команде, нервно подтянули животы, а женщины стали ревниво поправлять прически. И сразу всем вдруг понадобилось знать: сколько лететь и на какой высоте, и будет ли посадка в Сеймчане. Девушка спокойно ходила по салону, подавала нам воду, отвечая на вопросы, со всеми была одинаково ровна и доброжелательна. И я вдруг решил: если не довелось повидаться с «асами» чукотских дорог на земле, так может быть повезет в небе?

Мы проговорили с бортпроводницей Валей Даниловой всю долгую поднебесную ночь...

Он ждал ее третий день и был зол, как сатана. Оснований для этого, на его взгляд, было множество. Во-первых, не терпелось сообщить жене, что решился вопрос о переходе на МИ-8, во-вторых — последний день идет фильм, который они никак не соберутся посмотреть, в-третьих... Да и вообще он попросту соскучился по ней, ну и еще ряд обстоятельств.

Не везло с самого начала, Задул ветер, а это значит — Чайбуха закроется надолго. Глянул на градусник за окном: 42 ниже нуля. Этого еще недоставало. Принялся готовить любимое блюдо Вали — мясо по-певекски, (Когда я попросил после Валю сообщить рецепт, она объяснила: «Это просто мясо, пожаренное Андреем»). Так вот, по рассеянности он всыпал в мясо горсть перца вместо хмели-сунели. Пришлось все начинать заново...

На исходе первого дня ожидания позвонила подруга Вали старшая бортпроводница отряда Галина:

— Ну что, пропадаешь?

— Да заждался. Мне самому в рейс через два дня.

— Что делать: погода какая, сам видишь. Говорят, они на мысе Шмидта сидят.

«Это надолго», — обреченно вздохнул Андрей. Вечером следующего дня в диспетчерской ему сказали:

— Сидят в Бухте Провидения.

Он совсем упал духом. Значит, крепко застряли. Ему завтра в рейс, а Вале через три дня в ледовую разведку, это дней на десять, не меньше.

Вечером, когда он совсем потерял надежду дождаться жену, вдруг позвонили. Он ринулся к двери. В коридоре стоял взъерошенный человек, в занесенном снегом треухе:

— Здравствуйте, я к вам, — прямо с порога начал он. — Черт знает что делается — никто ни за что не хочет отвечать.

— Не понял...

— Я насчет труб.

— Каких труб?

— Трубы перемерзли. Слесаря два дня жду.

— А я причем?

— Депутат райсовета может повлиять на бытовое обслуживание.

— Я не депутат. Это жена у меня депутат. Но она на работе.

Из дверей выглядывали любопытные соседи. Человек поправил отпотевшие очки и продолжал:

— Что же делать? Может, у вас знакомый слесарь есть? Недавно здесь, никого не знаю.

— Прямо не знаю, чем помочь...

Когда тот ушел, Андрей подумал о жене: вечно она с этими депутатскими делами, прямо как проходной двор. А мужику в самом деле помочь надо бы, новый человек в городе... Пойти поискать слесаря?..

И настал третий день. Ветер начал стихать. Позвонил второй пилот, спросил:

— Собираешься?

— Да уже почти готов. Вальку вот, наверное, не дождусь.

Они встретились с женой прямо на летном поле. Самолет заруливал на стоянку, а Андрей бежал к своему вертолету.

— Я только на день в Сеймчан! — крикнул он на ходу. — Может, там встретимся?

К вечеру ветер совсем стих, мороз спал. Соседка по квартире сообщила Вале:

— Тут опять Андрея донимали по твоим депутатским делам.

Она сидела одна, смотрела за окно и с удовольствием ела мясо по-певекски. Правда, Андрей по рассеянности опять положил вместо хмели-сунели горсть молотого перца...

Стюардесса — это прекрасно. Прямо сердце радуется, когда видишь, как они идут длинноногие, красивые, изящные, веселые. И впрямь — женщины с неба. Вот такой и себя представляла в будущем Валя Данилова десять лет назад. Отец ее, всю жизнь проработавший на железной дороге, к авиации относился ревниво, и потому Валю отговаривал:

— На земле оно надежней. Рельсы, они тебя на правильный путь выведут.

Валя эти слова вспомнила года три спустя. Она уже летала тогда бортпроводницей на линии Новосибирск — Владивосток. Ей нравились аэродромы с их сутолокой, суматошные пассажиры, озабоченные командированные, предлагающие наперебой руку и сердце, подтянутые, сосредоточенные летчики, в каждом из которых ей виделся Экзюпери. Нет, она не жалела, что пошла сюда работать.

В тот день они засели в Иркутске. Наконец, дали погоду. Взлетели, и Валя успела сообщить информацию в микрофон, разнесла конфеты и вдруг увидела, как дымится левый двигатель. Она перехватила взгляд девчушки, с ужасом глядевшей на бьющееся пламя, и больше уже ничего не думала. Ходила между кресел и машинально повторяла, улыбаясь при этом:

— Спокойно, пристегните ремни. Это просто так. Ничего страшного. Это просто так...

Они сели благополучно, без паники эвакуировали пассажиров. И только тогда Валя почувствовала, что испугалась.

Но даже после этого случая профессия ей не разонравилась. Она перевелась на Север. Ей предлагали остаться в Магадане, а она захотела еще дальше, в Певек. Уж очень привлекло экзотическое название. Она летала с такими опытными пилотами, как Виталий Сидоров, Валерий Масоха, Камил Мадатов. В ледовой разведке на Беринговом море чаще других довелось работать с Василием Васильевичем Руденко. Человек души добрейшей, ероша густую седину, он любил повторять:

— Авиация — это жизнь.

Валя облетала всю Колыму и Чукотку. Перевозили грузы, веселых, ободранных в маршрутах геологов, летунов, ищущих хороших заработков, наивных, как дети, чукчей-оленеводов, невозмутимых начальников экспедиций, пронырливых снабженцев. И ей все было интересно: бородатые полярники в унтах, просоленные насквозь рыбаки, молчаливые охотники, новые аэродромы, веселые рассказы геологов, охотничьи байки, дым костров на оленьих стойбищах, тундра, такая пустынная сверху и такая щедрая, когда она у тебя под рукой, с ее подснежниками, зарослями багульника, брусникой и морошкой.

В Чайбухе она любила ходить на маленькую речушку Гажигу. Весной, когда начинался нерест, она становилась черной от горбуши. У той же Гажиги, весной они встретились с Андреем...

Андрей пять лет водил АН-2 на Херсонщине. Опыляли поля. Потом захотелось романтики, и он перебрался на Чукотку. Романтика эта оказалась состоянием довольно серьезным, особенно после Херсона. Свирепый «южак» сбивает с ног, из-за него порой к самолету подойти невозможно, мороз за сорок градусов, и полеты, полеты... В Певеке он прижился, и в авиаотряде тоже. Теперь пришлось переучиваться на МИ-8, и вот он уже командир. Правда, жена пока этого не знает, не успел сказать. Такая жизнь. Но она им нравится...

Валя побыла день дома и на следующий с экипажем Василия Васильевича — на ледовую разведку в Берингово море. «Так, — с огорчением отметила про себя Валя, — значит в Сеймчане с Андреем не встретимся...» Мыс Шмидта был закрыт, их посадили в Бухте Провидения. И тут она неожиданно увидела Андрея. Их тоже посадили здесь. Она кинулась к нему и все заворачивала шарф вокруг шеи, поправляла воротник меховой куртки, а он, стесняясь товарищей, твердил:

— Да брось ты, неудобно...

— Что неудобно, холод собачий...

— Куда теперь?

— На ледовую, в Берингово море.

— Это же на неделю.

— Если не больше...

— Ладно, — сурово успокаивал он. — Держись. Вот летом махнем в Воскресенск (у Андрея в Воскресенске родители, они любят ездить туда в отпуск).

— Ах, лето, лето, — шутливо пропела Валя. На ветру у нее ресницы, брови, шапка, воротник Андрея покрывался густым пушистым инеем.

Это все-таки хорошо, когда молодые люди назначают свидания где-нибудь в Кепервейме, в Чекурдаке, на Мысе Шмидта, или, на худой конец, в Бухте Провидения...

...Когда мы после короткой остановки в Сеймчане взлетели глубокой ночью и Валя готовилась продолжить рассказ, я спросил:

— Ну, так живете ничего?

— То есть?

— Ну, бывает, что ссоритесь?

— А как же? Только некогда все.

...Ледовая разведка — дело серьезное, многотрудное. Ледокол ведет караван судов, а они — впереди по курсу — на бреющем полете изучают ледовую обстановку, наносят на карту.

Гидрологи колдуют над своими столиками у иллюминаторов. А Валя у себя, в своем отсеке. У нее электроплитка на две конфорки и задача проста: приготовить обед. Но это только говорится — проста. А болтанка, и деревенеют ноги от долгого стояния, и пот на лбу, и не слушаются усталые пальцы.

Так что ж у нее сегодня? Ну, Василий Васильевич без претензий. Ему каждый день картошку с мясом. А гидрологи пожелали уху. Пришлось третьего дня в Охотске покупать на рынке свежую рыбу. Правда, пилоты ее потом потихоньку пилили: гидрологи, мол, народ непостоянный — пришли и ушли. А мы-то свои, так что ты их не особенно балуй. Пилоты, правда, быстро забыли, что их-то она балует еще больше. Валю во всех магазинах на Чукотке знают. Там она для своих «мальчишек» доставала лангеты, там просила какую-нибудь дичь.

Обед готов. Но сейчас не до него, потому что будут сбрасывать на ледокол вымпел с материалами наблюдений. Самолет делает разворот, и Валя видит сверху чистую воду и каких-то диковинных рыб. Нерпы, греющиеся на солнце, испуганно бросаются со льдин в воду. И как странно видеть вокруг них бесшумные кружева всплеска: гул моторов заглушает все звуки на море.

Но вот вымпел удачно сброшен, и начинается обед. Кажется, все довольны: и гидрологи, и пилоты. Валя тоже довольна: всем угодила. Ей теперь посуду мыть. Занятие нудное, но раз поели хорошо, то и это дело сегодня ей кажется не таким уж обременительным...

Потом она присаживается отдохнуть у иллюминатора. Вообще-то на ее месте положено летать парню. Но что они могут? Навалят на стол банки с консервами и целый день, считай, голодные. А Валю захваливают:

— Вот уж обед, как дома. А десерт, так это обязательно.

На щитке вспыхивает сигнальная лампочка. Валя идет в кабину.

— Чайку бы, — просит Василий Васильевич и извинительно смотрит на Валю: еще бы — от темна до темна на ногах. И так десять дней, а то и больше.

А как же? Караван с грузами идет, ему надо показывать дорогу...

День клонится к вечеру. Валя опять на ногах, в беготне. Пора перекусить ребятам. Опять загорается сигнальная лампочка. «Не могут подождать минуту», — сердится Валя. Приходит второй пилот,

— Командир зовет.

Валя показывает: не готова, мол, еще еда.

— Он по другому поводу, — стараясь перекричать гул моторов, объясняет пилот. В кабине Василий Васильевич, улыбаясь одними глазами, докладывает:

— Валюша, Андрей тебя разыскивает по всему берегу. Они сегодня ночуют в Чайбухе.

— А мы? — с надеждой в голосе спрашивает Валя.

— Мы? Ну-ка кликни сюда радиста, как там с погодой...

...За все спасибо товарищу Петрову, начальнику авиаотряда. Еще раз низкий поклон за то, что благодаря ему однажды мы чуть было не потеряли и обрели веру в нашу полярную авиацию, что довелось встретиться с Валей Даниловой, услышать о ее товарищах. Ей-ей, без таких людей на Севере было бы холоднее.

1980 г.

Стужа

Все было плохо. И то, что лил дождь, и то, что по дороге от конторы до аэродрома приходилось месить грязь. И еще беспокоило мрачное выражение лица начальника геологической экспедиции Мамедова, с которым мы шли на вертолетную площадку. Мамедов, я заметил, еще с утра был не в духе. Из-за ненастья нарушался график работ. Ему про все это докладывали, но он ни на ком не срывал зло, никого не распекал. Просто упрямо молчал.

Вдруг Мамедов остановился, глядя перед собой. Я перехватил его взгляд. Шумная толпа штурмом брала вертолет. В сумрачном свете северного дня теснились ватники, куртки, плащи, мелькали шапки, кепки, капюшоны, взлетали за спиной рюкзаки, сумки, гитары. Лохматый парень в кедах, в распахнутом полушубке, хотя стояло лето, суетился позади всех, пробиться к вертолету ему мешали связки тяжеленных деталей, нанизанных на толстую проволоку. Товарищ его, стоя на каких-то ящиках, издали подавал ему команды, руководя продвижением вперед. И над всем этим, несмотря на дождь — тучи комарья. Лицо Мамедова внезапно засветилось:

— Видали? Думаете, куда это они? На юг, к морю? В очередь за джинсами? Это все в тундру, на буровые. А вы говорите...

На этот раз мне не повезло: не хватило места в вертолете, и мы с Мамедовым вернулись к прерванному ненадолго разговору о том, что же сегодня держит человека на Севере...

— Деньги? Вряд ли. — Мамедов сидит напротив меня в толстой тяжелой куртке: — Это раньше бывало: поеду, мол, на Север, заработаю деньги на машину. Сейчас вон механизатор где-нибудь на Украине или в Средней Азии получает не меньше нашего бурильщика. Хотя у нас тут только за то, что от комаров терпишь, дополнительный коэффициент выплачивать надо.

Помнится, я приехал в Ухту в шестьдесят втором, после окончания института, меня оставляют работать в тресте. Я возражаю: приехал, мол, работать в трудных условиях, пошлите в тундру, на буровую. А комара, говорят, не боишься? Про комара я знал понаслышке и поэтому оскорбился: ха, что значит какой-то комар для человека, решившего воспитать в себе настоящего мужчину. Ладно. Поехал на буровую, а там комаров этих тучи, и особенно свежего человека они не терпят. Два дня я держался. Потом сил не стало отбиваться. Я лег на землю и, верите — заплакал. «Жрите, черт с вами...

Так, дожидаясь вертолета, мы сидели и разговаривали о жизни на. Севере. Ну комары, допустим, это мелочь, хотя, будь они неладны, выматывают силы. А сколько терпения и подлинного мужества требуют от человека и бесконечные полярные ночи под вой пурги, и лютые морозы, и неустроенность быта, и одиночество людей, застрявших на неделю на буровой из-за непогоды...

Как-то так сложился примелькавший образ геолога, этакого бодрячка-оптимиста с рюкзаком за плечами, с гитарой, который этак вольным казаком бродит по зеленым долам и горам, делая одно открытие за другим. А между тем геолог он ведь, ой какой работяга и в экспедиции, и на буровой. Да только ли там?

Мамедов сказал:

— Вы знаете, я ничего не боюсь в жизни. Честное слово. Он засмеялся и добавил: — Даже комаров. Боюсь только ночных звонков...

Он тогда работал начальником испытательного цеха на Колве. В тот вечер готовились торжественно встретить октябрьские праздники. Ну все чин-чином: оделись в лучшие костюмы, жена Мамедова приготовила какое-то немыслимое восточное кушанье. Запах такой вкусный стоял в квартире — умрешь. Гости расселись, и тут звонок. Телефон:

— Файк Назарович, на 21-й буровой выброс газа, ничего не можем сделать.

— Какой выброс? — кричит Мамедов. — У вас же пятьсот метров до пласта.

А в трубке такой гул, что без слов все понятно. И гости, услышав «выброс», уже кинулись к двери. Мужчины, как были «при параде» — на вездеход и в тундру. Мороз с ветром резал без ножа. Уже за два километра до буровой снег был покрыт конденсатом. Фонтан газа бил вверх, доставая кран-блок. На всю округу стоял такой гул, что не слышно было собственного голоса. Ситуация была такой, что чуть где искра — и не миновать пожара. Они бились там больше суток: не могли добраться до скважины и завернуть гайку. Удалось одному Мамедову. Надел маску и, задыхаясь, теряя сознание, в сплошной тьме, совсем оглохший, завернул-таки проклятую гайку. (Позже, уже когда летели в вертолете, мне рассказал эту историю его друг секретарь парткома экспедиции Газизулин).

А потом они вернулись домой. И был праздник. А Мамедов сидел, как в немом кино: он оглох. Через неделю глухота прошла.

...Мамедов позвонил, справился о вертолете, сообщил:

— Минут через двадцать будет, — и возвращаясь к прерванной мысли, продолжал. — Но все-таки настоящий Север он не у нас в Усинске. Здесь, можно сказать, столица. Север — он там, в тундре, на буровой.

И я отправился за Полярный круг, в тундру на буровую к Володе Безруку.

Мы сидели на жестких холодных скамейках по стенкам, а посреди кабины вертолета в одну кучу были свалены мешки с капустой, ящики, чемоданы, рюкзаки, буровые трубы, чей-то плоский портфель, детский велосипед с привязанным надувным шаром, авоська с апельсинами. Соседом моим оказался лохматый парень в кедах, которому так и не удалось взять штурмом предыдущий вертолет. Полушубка на нем не было и он жался в одной тельняшке.

— А где полушубок-то?

— Так в порту оставил. Без него удобнее было вертолет пробираться.

Тяжеленные детали, нанизанные на проволоку, он, однако, прихватил. Они лежали тут же и на остановках, когда начинали выгружать свои вещи сходившие с вертолета бурильщики, он все время придерживал их ногами. Озябшие руки держал в карманах.

— Кто их возьмет, — кивнул я на детали.

Он смутился:

— Уж больно хлопцы ждут на буровой.

Сверху, с вертолета увиделась буровая на берегу речки. От дощатых домиков к вертолетной площадке шел человек, поглядывая на нас снизу вверх, за ним осторожно, стараясь не попасть в грязь, ступая в следы, которые оставлял человек, ступал кот, вытянув хвост трубой.

— Во дает! — закричал мой сосед в кедах, показывая в иллюминатор. — Володя Безрук со своим Бимом.

— Вы его знаете?

— Еще бы — Север... — ответил парень.

Мы с Безруком стояли на площадке, придерживая шапки от воздушной струи, шедшей из-под винта вертолета. В открытый люк было видно, как махал рукой мой попутчик. Другой рукой он придерживал нанизанную на проволоку гирлянду деталей. Он летел дальше...

Когда вертолет поднялся в воздух и вода в лужах успокоилась, Безрук сделал шутливый жест рукой:

— Добро пожаловать к нам на Харьягу. Мы тут, можно сказать, на краю света. Дальше ничего нет: тундра и море.

Он кивнул на бескрайнюю равнину всю в блестках болот, теряющуюся за туманным горизонтом. Мы двинулись к дощатым домикам. Кот Бим не спеша, чинно следовал за нами, брезгливо отряхивая лапы, если не попадал точно в наши следы...

По-настоящему Безрук болел в своей жизни два раза. Это он так считает. Один раз — это болел небом: мечтал попасть в космонавты. Вторая «болезнь» подкралась неприметно. На родине у себя под Полтавой увидел он в степи буровую вышку. Ехал мимо, заглянул воды попить. Увидел: ребята в куртках с эмблемой на рукаве, обветренные, веселые. А главное — уверенные в себе. Вот эта уверенность, надежность больше всего покорила: таким многое по плечу. Такой вот, думалось, в жизни не потеряется.

После института Безрука направили в Ухту. (У них с Мамедовым судьба, да и характеры тоже, пожалуй, схожи). Приехал в Ухту. Отсюда его направили в экспедицию в Усинск. Тогда здесь полным ходом бурили скважины под нефть на Возейском месторождении. Поработал немного помощником мастера на буровой, и его взяли в производственный отдел. Если иметь в виду, что для буровиков Усинск — это почти столица —то оно вроде бы и хорошо, а Безрука тянет в тундру, не лежит душа до бумажек, не тот характер. Бывало, сидит по делам на какой-нибудь буровой день-два, вникает в дела, помогает ребятам, а соберется уезжать, они просят:

— Бросай свою контору, айда к нам.

Что-то их привлекало в нем самом, в его характере. Да и самого тянуло в тундру. Тут как-то позвонил начальник участка бурения:

— Володя, просился на буровую? Собирай вещички. Летим на 67-ю. В вертолете поговорим.

На 67-й сняли с работы мастера: распустил бригаду, развел прогулы, выпивки. Назначили Безрука. Ну а дальше было, как в кино: приходит в разваленное хозяйство новый руководитель и наводит порядок. Только в кино это довольно несложно, и всего за один сеанс. А в жизни, да еще на Севере, все значительно труднее.

Они еще не перевелись на Севере, эти северные волки. Этакие лихачи, бегающие из одной экспедиции в другую. Когда надо, они умеют работать и этим собственно и «давят» на начальство. «Не нравится — увольняй. В другом месте с руками возьмут». И мастер терпит и идет у такого на поводу: что поделать, рабочих не хватает. А тот дело-то делает, да воду мутит. Был такой и на 67-й. Начальник участка, когда летели еще в вертолете, предупредил:

— Там есть такой Кулинчик. Ты с ним того, поосторожней. Он — «волк», но дело знает здорово.

Дела на буровой из рук вон плохи. План не выполнялся, заработки снизились. Кулинчик забастовал:

— Это что ж за мастер, — открыто говорил он про Безрука. — По одной фамилии уже судить можно. Что он понимает, конторская крыса?

Безрук без лишних рассуждений сказал ему:

— Ты, Кулинчик, с первым вертолетом улетаешь, я тебя от работы отстраняю.

— Да ты что, — опешил тот. — Я ж профессор бурения. Да без меня...

— На профессора ведь учатся? Научимся и мы. Вон Володю Молокова подучу, хотя он и дизелист.

Были еще два «волка», которые решили: что нам надрываться? План восемьдесят процентов имеем? Нам и на тарифе хорошо. И в самом деле: пить, есть дают. Тепло, светло. Телевизор в красном уголке. В свободное время — рыбалка в двух шагах. Но и этих Безрук отправил с первым вертолетом. Эти были тоже опытными бурильщиками и тут уж пахло партизанщиной. Но пока все это, так сказать, прокручивалось, Безрук собрал ребят:

— Будем работать?

— А с кем?

— Напрасно ты их отправил...

Дизелист Маломушев, человек степенный, рассудил:

— Надо было их воспитывать.

Безрук решительно поднялся:

— Все. Будем работать.

Стал к тормозу. Расставил всех по местам. Он сам не отдыхал и никому не давал передыху. И неизвестно, чем бы это кончилось, честно говоря, Безрук над этим не задумывался — главное, что буровая работала — но вдруг, как назло, задула метель и еще связь с экспедицией прервалась. Но и на этом их несчастья не кончились. Началось проявление нефти на грани выброса. Вот где пригодился Безруку опыт работы в производственном отделе, когда он ездил по таким случаям на буровые. Нужно было утяжелить раствор, чтоб задавить пласт. Что делать? Вот эта-то необходимость принять срочные меры сгрудила их всех. Вспомнили, что есть за пятнадцать километров необходимый в этих случаях барит. Снарядили трактор, в метель света белого не видно — отыскали, стали возить. Сутками не спали...

Когда, наконец, прибыл первый вертолет и вахта собиралась меняться, Безрук попросил ребят:

— Пока прибудет вахта — прошу, если кто может — останьтесь. — Помолчал и добавил: — Кто не может — не оставайтесь, честное слово, не обижусь.

Остались почти все. И еще Безрук сказал:

— А я полечу. Меня вызывают в экспедицию. «Волки» нажаловались.

— Неужели снимут с работы? — предположил все тот же степенный Маломушев.

Когда вертолет уже был в воздухе и Безрук увидел огни на буровой, подумалось: «Хорошо, что она все-таки работает».

Его не сняли и не наказали. Вернувшись, он, закатав рукава, взялся за работу. В следующем месяце, спустя некоторое время, им дали «нулевку»: люди намучились и им предоставили дело полегче и возможность хорошо заработать...

Все это было на южном Возее. А сегодня они вон уже как далеко от Возея, за Полярным кругом. Высокий, голубоглазый, Безрук несуетлив. Выдержан. Он сидит за столиком лицом к окну. Там впереди — буровая, как на ладони. Кот Бим тянется, стучит лапой в окно, просит впустить в дом. Открывая форточку, Безрук с напускной строгостью выговаривает:

— Опять на Колву шастал? Ребята рыбу ловят, а он канючит у них.

Кот сел на подоконник и уставился на буровую. У него была виноватая спина.

— Труднее ли тут на Харьяге, чем на Возее? — переспросил Безрук. —Как сказать. Конечно, здесь самая классическая тундра. Сидим в болоте. Дорог нет. Труб вон не хватает, дизельного топлива. Все — вертолетом. А каждый вылет обходится в копеечку... Зато люди. Один Геннадий Уфимцев чего стоит? А еще Вячеслав Кубанцев, Борис Жунусов, Сергей Дергунов и Сергей Семин. А вон парень пошел, видите? Практикант из МГУ, Сергей Стрельников. Обязательно вернется на Север.

— Почему вы так думаете?

Безрук засмеялся и ответил вопросом на вопрос:

— А зачем люди едут на Север?

В Усинске, в кабинете Мамедова, мы в который уж раз продолжали давно начатый разговор о Севере, о его людях, о его проблемах:

— Проблем хоть отбавляй. — Мамедов стал загибать пальцы, перечисляя: — Мы, геологи, пришли в эти места первыми. Дел нам тут еще по самую макушку. — Он кивнул на карту. — До самого океана надо идти. Вся надежда на зимник. Нам по душе стужа. Зимой — дорога, в болоте не увязнешь. Зима нам мать родная...

Я слушал, и стояла перед глазами толпа, бравшая штурмом вертолет, парень в кедах и тельняшке, не выпускавший из рук низку с деталями, которые ждут на буровой, решительный Володя Безрук с его неизменным спутником Бимом. Никто из них не говорил мне, что ж его держит на Севере. Просто каждый из них живет тут, сознавая, что, может, он прожил бы где-то в другом месте без Севера. Но вот на Севере без него не обойтись.

1978 г.

Голубая линия

Где-то он теперь плывет неспешной белой птицей над амурской волной: добродушно пыхтит дизель, белье сушится на веревке, лениво тявкает общая любимица команды сибирская лайка по кличке Вахта, в рулевой рубке — уютный полушубок на жестком диване — ночи на реке становятся прохладнее.

К Хингану подошли в пятом часу вечера. Стиснутая скалистыми берегами река казалась еще у́же, чем днем. Тень от сопок скрывала фарватер. Капитан Бондаренко покосился на лоцию. Он знал ее наизусть. Там было сказано, что в этом месте на перекате наименьшая глубина у правого хода вдоль острова Сухой, от первого белого бакена до второго включительно.

Бондаренко застопорил машину и стал вызывать, по рации вспомогательное судно... Взял лежавшую на штурманском столике лоцию, стал читать дальше: «Имея направление на красный бакен, проверить величину левого вала путем створения бакена с отдельными кустами на правом островном берегу». Быстро темнело. Капитан ругнулся:

— Увидишь тут эти кусты...

Отозвалось судно-проводник.

— Я «Павел Постышев», — доложился Бондаренко, — как обстановка?

— Вода 205 сантиметров.

Бондаренко помолчал, переживая: у него осадка судна — 210. Старый знакомец капитан-наставник проводника РТ 672 Василий Панфилович Панюшев спросил:

— Ну, что, может, баржи оставишь? Сам-то пройдешь.

Бондаренко молчал, думал. Оставить баржи, значит потерять время в Пояркове, дожидаясь их под погрузку, а времени — позарез.

— Я подумаю, Панфилыч, — сказал он.

— Думай, только поскорее, —заворчал Панюшев. — А то и так мороки на всю ночь.

— Знаю...

Капитан думал. Накануне в Пояркове заместитель начальника пароходства вручал экипажу грамоту за первое место по итогам месяца. Команда сидела довольная. Весело ухмылялся черный кудрявый Станислав Федорчук, механик; смущенно улыбались два практиканта. Даже молчаливый обычно штурман высокий, горбоносый Саша Лескин и тот не мог сдержать улыбки. Первыми по Амурскому пароходству — это не шутка. Восемь теплоходов на угольной линии, а они первые. И всю прошлую навигацию они были первыми.

После вручения начальник пароходства сказал капитану:

— Ты уж не подводи. Так держать.

Коротко это сказал. Но Бондаренко и без того все понял. Они первые, на них равняется пароходство. Значит, надо показать — все так могут, если постараться.

Ночь пала на Хинган. Бондаренко передал на проводник:

— Панфилыч! Будем проходить с баржами.

— Добро, — приняли на проводнике.

Чтобы уменьшить осадку, надо было облегчить судно вместе с двумя баржами длиной в двести с лишним метров. Включили огни. Вся команда была на палубе. Выпустили воду из всех систем, сгрузили кормовой якорь весом с тонну. Долго возились с лебедочным буксиром. Трос вручную перетаскивали до самой полночи.

Вьюном вертелся среди всех живой, веселый Станислав Федорчук, у Лескина был отдых, после вахты, но он тоже не спал. Рулевые мотористы Сергей Гущин и Сергей Бондаренко управлялись и в трюме, и на палубе, не хотели отставать от других практиканты: Володя и Витя.

Капитан сам спускался из рубки, надевал брезентовые рукавицы, хватался за конец, заражался вместе со всеми:

— Ну, взяли! Пошла! Пошла!

Он тянул трос и как бы чувствовал какую-то вину свою за эту задержку. Не будь здесь такое сильное течение, каменистое ложе — он бы тут прошел, как рак пропахал бы песчаное дно...

Когда возвращались обратно из Поярково груженые, ведя перед собой две длиннющих баржи, доверху груженных углем, — две «мамы», как шутливо называл их механик — воды на перекате у Хингана было много — пришла из Буреи. И обидно стало оттого, что так намучились прошлой ночью. Ну да ничего, зато выиграли три тысячи тонн к плану. Да еще сэкономили семь часов. Недаром же вверх по Амуру суда на линии идут 137 часов, а «Павел Постышев» на двадцать часов меньше...

Команда отдыхает. Спят по каютам. Мирно полощется белье на веревке. Сморенная жарой забилась в конуру собака Вахта. Ровно постукивает дизель. Из камбуза, где хозяйничает кок Люба Якуб, пахнет чем-то очень вкусным. Проплывают мимо длинные песчаные отмели. Широкие протоки уходят в распадки между синеющих вдали сопок, с пустынных островов тянет густой запах трав. Капитан привычно вскидывает бинокль к глазам, оглядывает знакомые берега. Подошел сзади «Метеор», поравнялся, поприветствовал по рации.

— Как дела, Бондаренко?

— Живем. Видишь — грузы пятилетки.

— Ого-го. Сколько же?

— Шесть с лишним тысяч тонн.

— Это что ж — целый товарняк?

— Два железнодорожных состава.

На «Метеоре» уважительно помолчали. Потом опять:

— Механик мне требуется. Своего не отдал бы?

Бондаренко помолчал. После продолжительной паузы ответил:

— Нет. Самому нужен.

(Значительно позже, когда в полночь мы пришли и стали на рейде в Комсомольске-на-Амуре, Бондаренко, рассказывая мне свою историю, пояснил: «Кажется, я именно после разговора с «Метеором» задумался всерьез надо всем, что происходит»).

И дед, и отец Бондаренко водили суда по Амуру. Отец проводил первопроходцев в Комсомольск-на-Амуре на легендарном «Колумбе». Характера был серьезного. И сыну внушал: вода шуток не любит. И хотя Бондаренко человек, так сказать, вполне современный, он это отцовское воспринимал чуть ли не буквально. Был жестковат, неулыбчив, порой груб. Мастер он — непревзойденный. Амур наизусть знает, без лоцманской карты. Любую мель с баржей пройдет. И у него порядок в команде. Правда, часто излишне строгий. Он твердо убежден, что без этого нельзя. Десять человек на судне, на одном пятачке, нос к носу, а рейс туда и обратно — пятнадцать суток.

Еще до открытия навигации стояли в затоне на ремонте. Прислали нового механика. Невысокий, живой, скорый на ногу. Отрекомендовался:

— Федорчук Станислав Федорович. Для краткости просто Федорович.

Новый механик не то чтоб не понравился капитану — не в его характере. Вот Саша Лескин, штурман, тот всегда рядом: слушает, учится, молчит. Этот, судя по всему, молчать не станет. Веселый его нрав пришелся всем по душе. Механик крепко взялся за дело: работал весело, споро. При нем другие ожили. Расправил плечи Сергей Корниенко: при прежнем механике его-то и на палубе не было видно. В трудную минуту Федорчук поддержал тихоню матроса Александра Щеголева, и тот теперь глаз не сводит с нового механика. Перед самой навигацией Федорчук пришел к капитану:

— Просится к нам рулевым хороший парень с «Вострецова».

— Кто такой?

— Бондаренко.

— Однофамилец?

— Сын ваш, Сергей.

Капитан долго молчал: ему стало обидно, что сын ни слова не сказал ему о переходе.

— Не стоит. Скажут — родственные отношения.

Механик засмеялся:

— Я этот вопрос беру на себя.

Колебался капитан. Механик стал настойчиво убеждать. Порешили зачислить в команду. Дома капитан хмуро спросил сына:

— Что, сбегаешь с «Вострецова»?

(На «Вострецове» вторую навигацию дела не ладились).

— Ничего я не сбегаю. С Федоровичем хочу работать.

— Какой еще Федорович? — не понял капитан.

— Ну твой новый механик...

Что-то помаленьку меняется на теплоходе: становится как-то поживее, посветлее, поинтереснее. Раньше чуть что — сидят по каютам. Теперь все больше на палубе, и вокруг нового механика. Хотя, что в нем, недоумевает капитан. Но работа идет ходко. У механика любимая поговорка: «Машина любит ласку, чистоту да смазку». На других теплоходах поломки, остановки. Тут, как часы. Надо было менять клапаны, капитан уже с тоской думал, сколько времени на это уйдет, а механик сказал, как о давно решенном:

— Сделаем на ходу.

Подключили пожарный насос, сделали. На стоянках механическая служба не сходила на берег: еще и еще раз отлаживали дизель.

С сыном у капитана натянутые отношения. Сына вдруг потянуло на море. Бондаренко никак не мог с этим смириться. Как же так? Ведь еще дед по Амуру баржи водил! Он готов был винить во всем нового механика, к которому так тянулся Сергей...

Ночью шел дождь. Видимость была плохой. Штурман спросил:

— Может переждем, Тимофеич?

Другие суда по линии стояли. Капитан твердо распорядился:

— Включай локатор!

Впрочем, он прошел бы и без локатора. Он мог закрыть глаза и весь Амур, каждый бакен у него, как на ладони. На подходе к Хабаровску капитан, сдав вахту, отправился отдыхать. А ночью сошел в самоволку на берег Сергей Бондаренко. В рулевой рубке решали, докладывать ли об этом капитану. Кто-то бросил:

— Пропустит мимо ушей, — сын все-таки.

Механик покачал головой:

— Не думаю.

И пошел в капитанскую каюту. Бондаренко хмуро выслушал доклад.

— Твои штучки?

— Я-то при чем?

— Держать надо команду, а вы...

— Что мы?

— Работать надо.

— Мы работаем.

Разговора не получилось. Принесли «Вахтенный журнал».

— Почему нет записи?

Механик пожал плечами. Бондаренко взял ручку, размашисто написал: «Самовольно отлучился на берег рулевой моторист Бондаренко С. Б.». Отдавая журнал, коротко бросил:

— Разбирать будем.

Сергей догнал судно на «Метеоре». Матрос-практикант, подавая руку, округлил глаза:

— Ну, влетит тебе.

— И пусть, — Сергей покосился на капитанский мостик.

Накануне на судно передали телеграмму из пароходства, благодарили за хорошую работу. Капитан о телеграмме никому не сказал — чего баловать до конца рейса. Но про добрую весть стало известно. Пришел механик.

— Тимофеич, мы тут решили вроде воскресника, что ли, помочь на разгрузке.

Бондаренко, по привычке, не глядя на собеседника, молчал, думал: что за малый этот Федорчук?

Опять же — дело делает. Гляди — ни одной аварии, скорость лучше, чем у всех, вишь, на подмогу докерам хлопцев поднял... Да, а вот сына сбивает, Пересиливая себя, сказал:

— Я не возражаю.

Вот оно как все скрутилось в один тугой узел: сын, работа, взаимоотношения с новым механиком. Черт его знает, а может, он прав, этот молодой механик, что вот так попросту с командой. Конечно, их судно идет сегодня первым в пароходстве оттого, что четкость, дисциплина, что, наконец, он, капитан, крепко держит команду. Впрочем, опять же ни одной поломки, ни одного нарушения. Да, вот Серега в самоволку... Нет, строгость нужна все-таки — на воде работа особая. Вон на «Вострякове» не ладится второй год — твердой руки нету. Хотя вот Федорчук человек, видать по всему, не жесткий, а в хозяйстве его полный порядок. Выходит, строгость строгости рознь. И только ли от его капитанской твердой руки успехи на судне? Да, что-то такое происходит, с чем нельзя не считаться.

Подходили к Комсомольску-на-Амуре. Бондаренко поднялся в рулевую рубку — ночную вахту он никому не доверял. Нагнув голову у низкой притолоки, краем глаза схватил: сидят на полубаке рядышком механик с сыном Сергеем, говорят о чем-то. Заныло сердце: «Собьет малого с панталыку. На море уведет».

А механик, между тем, теребя кудрявую шевелюру, выспрашивал у Сергея:

— Что тебя понесло на берег?

— Дружок у меня в Хабаровске — вместе с ним на море собираемся.

— Но почему в самоволку?

Сергей кивнул на мостик:

— Не пустил бы.

— Дисциплина, брат, везде одна, что на реке, что на море. — Федорчук вздохнул. — Вообще, на счет бати, ты это напрасно: характер у него, конечно, не сахар. Но гляди, кто из амурских капитанов лучше знает фарватер? А когда баржа «играет», цепляет за дно — только он ведь может провести ее. Сколько раз первое место берем, думаешь, случайно? Нет, батя у тебя что надо. На море такого еще поискать надо. Я б лично не пошел на море.

Вглядываясь в прибрежные огни, капитан изредка косится на тех двух на полубаке, опять с тоской думает: «Собьет мне парня...» Вспоминает дневной разговор с капитаном «Метеора» — не отдашь ли, мол, механика. Отдать?

Судовой кок Люба Якуб уговаривает практикантов Витю и Володю:

— Мойте руки, садитесь есть.

Бондаренко, проходя, кинул:

— Ты с ними прямо, как в детсаду.

Остановился за спиной у одного:

— Ты что это?

Парнишка, привыкший видеть капитана неприступно хмурым, смущенно подал листок:

— Вот за навигацию мы перевезем сто тысяч тонн угля. Считаю — сколько же это будет железнодорожных составов. Интересно...

Капитан постоял, посмотрел, повторил задумчиво:

— Интересно.

И пошел дальше...

Это только с берега кажется, что там, на белом пароходе, спокойная, вольная и легкая жизнь.

Жизнь есть жизнь.

1979 г.

За что дают Героя?

Спорили вот о чем:

— Нет, вы мне скажите — какая она, Героиня?

— Ну, раз Золотая Звезда…

— А за что?

— Так две пятилетки.

— И у Савицкой тоже.

— Савицкой машину дали.

— Машину же, а не Героя.

— Тоже награда, да еще какая!

— И все-таки...

Спорили аппаратчицы в сквере против заводской проходной, перед сменой. Завод был старый. Еще в тридцатом году первую шелковую нить дали.

— Герой. Ну я понимаю, когда там космонавты, или что выдающееся. А эта всю жизнь, можно сказать, не сходя с места у станка простояла. Да мало ли таких?

— И все-таки. Помнишь, когда они начинали с Савицкой, что делалось на заводе? Не каждый бы вынес.

— И за это Героя?

Так они спорили о своей подружке Зинаиде Бондаренко, перебирая всю ее жизнь, судьбу и работу. Золотую Звезду вручали ей перед майскими праздниками, страсти вокруг этого события еще не улеглись, и потому сейчас все так увлеклись, что не заметили проходившей мимо Зинаиды. Конечно же, дошел до нее разговор. Но как бы удивились все они, если б узнали, что не раз, не два вот так же строго спрашивала она саму себя: «Так за что ж тебе, Зинаида, дали Героя?»

С будущим своим мужем они познакомились на танцах. Михаил работал столяром на заводе, и до того пару раз они виделись. Парень он был спокойный, хозяйственный, немногословный. Сейчас, вспоминая то давнее время, Зинаида Васильевна смущенно смеется: «Может, это и была любовь с первого взгляда, потому что я сразу же про себя все ему рассказала». А рассказывать, собственно, было нечего. Отец ушел на фронт чуть ли не в первый день войны и вскоре погиб. Остались они бедовать вдвоем с матерью. Вся надежда была на коровенку. А немцы пришли, корову угнали. Только она ухитрилась, и через неделю сбежала.

...Михаил провожал Зину до дома. Она училась в ФЗО при заводе и жила на частной квартире с подружкой. Дом стоял на самом Днепре, далеко от танцплощадки. Зина боялась, что парню расхочется идти далеко, и она развлекала его россказнями о корове:

— Умная была. Немцам ни за что не хотела давать молока, а у нас доилась хорошо, хоть и корм ни бог весть какой был, Ой, да что это я про корову-то?

— Говори, говори, — попросил ее Михаил. — Мне все интересно, что ты говоришь.

Сейчас у них уже взрослые дети и внуки, а им обоим, как и в тот далекий первый вечер, все интересно друг о друге. На том семья держится...

В первый заход Зину в ФЗО не приняли — молода, мол, гуляй. Еще год отмучились в деревне. Холодно, голодно, из мужиков с войны всего один вернулся. В колхозе помогала, а учиться в соседнюю деревню ходила. После, как восьмой класс окончила, — опять в ФЗО. Второго февраля пятьдесят пятого года зачислили ее прядильщицей вот в этот самый цех. Сюда она приходила на практику, здесь же стала работать. И вот двадцать лет, изо дня в день, или из ночи в ночь.

Она часто думает: отчего-так в жизни выходит? Вот была она молодая, пришла в цех с охотой, и все ей было интересно, за все она бралась, все у нее и у ее подружек горело в руках, все получалось, и им не хватало времени только что на себя. Михаил ворчал: «Сруб купили, давай уж будем браться дом строить». А она рукой махала: «Да ладно, успеется. У нас вон новый станок устанавливается, знаешь, столько дел». «У меня тоже дел полно в столярной». «Да проживем». И жили... Она сегодня присматривается: что ж происходит? Вот подружки ее, кто постарше, кто уже на пенсии, но продолжают работать. Привычка, из-за денег. Может, то и другое.

Но и третье, что тревожит — не идут молодые к станку. И живут ведь лучше, и грамотные, и все им условия: и клуб, и профилакторий, и разные поездки. Молодежь не та пошла? Да вроде бы нет. Вон своих двое сыновей, оба работают, оба учатся заочно. А может, мы не той меркой молодежь нынешнюю меряем? Ну вот я двадцать лет простояла у станка, работала на совесть, привыкла, ни на что не жаловалась. Встать ли полночь за полночь на смену, рейсового автобуса нет — так пешком ночью через глухие пустыри на смену.

А цех, эта духота, эти старые стены, этот гул станков и теснота меж ними. У тебя с напарницей восемнадцать машин, каждая двадцать метров длиной. И ты всю смену на ногах — с часу ночи до семи утра с крючком для заливки в руках, а руки все время на весу, и ноги дрожат от напряжения. А напротив тебя по другую сторону станка напарница с «куличом» в руках. Это сейчас рационализаторы сделали специальное приспособление, а раньше была кружка с крышкой, с резиновым замком. Сколько мороки, пока снимешь тяжелый «кулич» вручную. И ты вся в поту, и напарница твоя с ног валится...

Да, ты привыкла. А что в том хорошего? Не виной тому привычка наша к устоявшемуся, что до сих пор тянется вопрос с реконструкцией завода? Но это уже разговор другой. Хотя, почему же другой? Вот ушли другие, уйду я на пенсию, кто станет на наше место? Выходит, вопрос реконструкции — наипервейший.

Конечно, мы начинали труднее. А интереснее было оттого, что молоды были. Заливку нити, съём «куличей» она освоила тогда, в самом начале работы в цехе, очень скоро. Вместе с ней тогда пришли Раиса Шендрикова, Лидия Дроздовская. В одной смене работали. Вдвоем обслуживали три машины. Она многое переняла тогда у Раисы Ивановны Савицкой. Та была постарше, поопытнее, к тому времени ее наградили орденом Ленина.

— Ивановна, как это ты нить держишь, что она у тебя сама идет куда надо?

— А ты погляди.

— Ага, вот так и так.

Они с Савицкой подружились. И выдастся свободное время, все вдвоем. На этом-то «свободном времени» они и сошлись. «А что, — предложила Зинаида, — ежели, скажем, взяться и три станка, а то и больше обслуживать». Одни говорили: «А зачем?» Другие посмеивались: «Ишь, стахановка нашлась». Третьи советовали: «Чего тебе неймется: зарплату платят? Отдыхай».

А Ивановна согласилась: «Давай-ка попробуем». Сначала попробовали на пяти — получилось. Тут как раз рационализаторы подоспели со своими новшествами, это позволило экономить время на съеме «куличей»...

Есть у Зинаиды Васильевны такая очень хорошая черта: ей все интересно. Ей многое хочется знать и уметь. Если к чему-то интерес кончился, ей уже хуже живется. Каждый день, открывая поутру глаза, она должна знать: ее что-то сегодня ждет. Эта редкая в общем-то детскость восприятия окружающего мира спасает ее от рутины, замшелости, зазнайства при всей ее нынешней обремененности разными регалиями и званиями.

Вдруг восемь лет назад она закончила десятилетку. Ей говорили: «Зачем это тебе — в инженеры, что ли, метишь?» — «А хотя бы!» «Не поздно? Со своими, что ли, за парту сядешь?» (Сыновья ее уже школьники). «Ну и сяду». Муж тоже спросил: «Стоит ли? Ночные смены, работа трудная. Зачем?» — «А интересно, Миша». «Правильно», — согласился Михаил Макарович и тоже записался в вечернюю школу. Так и ходили они три зимы и три лета: дети в дневную школу, а они — в вечернюю. На хозяйстве сидела бабушка, Зинина мать. Соберутся вместе, все ворчит: «Одна я, выходит, неученая». Грозилась тоже в школу записаться, но до этого не дошло...

Всем в семье трудно было. Зинаиде Васильевне вдвойне. «Скажем, в ночь работаю, значит, с часу до семи утра. Домой приду, матери помогу, по хозяйству тоже дел полно: дом-то свой постройли, к тому времени живность всякая. А к девяти на уроки — четыре раза в неделю. Ну, бывало, прикорнешь на уроке...» Это сейчас она смеется, а тогда было не до смеха. Зато — интересно, особенно когда по вечерам, собравшись все вместе, они обсуждали успеваемость, и бабушка шутливо грозилась поставить в угол вспотевшего от позора папу, получившего двойку по алгебре.

Она как бы открывала себя заново: выходит, что я могу больше, чем делаю. Это ж здорово. А другие? Но вот с другими было сложнее. Когда они с Савицкой решили работать вдвоем уже на восьми машинах, пошли к технологу цеха.

Та рассчитала маршруты, подготовила расписание переходов. И все у них ладилось с самого начала и на восьми станках. Но в цехе пошли разговоры:

— Чего они высовываются?

— Из-за этого нормы поднимут.

— А заработок?

— Ну да, они будут на восьми деньгу вышибать, а мы на чем станем работать?

— А главное — кто их просил, все ж было спокойно...

Начальник цеха предупредил:

— Я в общем-то «за», но вот народ, видите, что говорит.

— Так в интересах же дела.

— Верно, но народ...

Савицкая, женщина спокойная, выдержанная, посоветовала Зине:

— Не обращай внимания.

Но скоро и она стала выходить из себя. Работать становилось просто невмоготу. Тут было и непонимание нового, и самая простая зависть. Вопрос стоял так: эти двое противопоставили себя всему коллективу. До того доходило, что уже на работу шли только вдвоем с Савицкой: их дома недалеко один от другого.

Зинаида долго говорила с Титовым Александром Андреевичем. Она его запомнила еще с ФЗО. Он учился на курс позже и был на практике у них в цехе. Теперь — главный инженер на заводе.

Титов раздумчиво сказал:

— Дело вы задумали отличное. И ход ему надо дать. Но, Зина, ты ж умный человек и должна понимать психологический момент. В цехе привыкли к старому. Было легче, проще, больше свободного времени... Думаю, что надо вам по этому поводу в партком пойти.

Но пойти в партком — это, выходит, жаловаться на своих товарок, на администрацию. И зажав себя в кулак, они шли на смену, выслушивая открытые упреки и худое слово исподтишка. Но гнули свою линию: говорили со всеми и по отдельности про новое дело. Ну кому ж это плохо? Да, времени будет свободного оставаться меньше, но ведь и зарабатывать будем больше. «Ну хорошо, ты вот собираешься, говорят, восемнадцать машин обслуживать одна. А их у нас в цехе всего восемьдесят. На чем же другим работать? Куда мне, к примеру, деваться, переучиваться в сорок лет?» «Ну, а что тут позорного? Я ж вон училась в вечерней». «Ну, ты у нас особая». И смешок эдакий, от которого холод по коже.

Вот уж никогда она не думала, что доброе дело, задуманное тобою, против тебя же обернется. Муж дома говорил, видя, как она мучается: «Может, в самом деле, угомониться». Она на него так глянула, что он тут же понял: не туда погрёб.

Дело дошло до парткома. Послали в цех людей, специалистов. Начинание это изучили, рассмотрели в дирекции, на парткоме всячески одобрили и поддержали.

На обслуживание восемнадцати машин они переходили полегче, хотя разговоров и по сию пору предостаточно...

У матери Зинаиды, старой белорусской женщины, всю жизнь прожившей в селе, такая натура — она ни секунды не может без дела. Теперь она живет в городе, у Зинаиды, но даже уснув после многотрудного дня — хозяйство по дому — она не может успокоиться. И во сне шевелятся узловатые ее пальцы, лежащие поверх одеяла. «Это она корову во сне доит, — рассказывала Зинаида Васильевна. — А коровы-то давно нет». Еще и тогда, когда все учились, а она одна дома сидела, переживала, думаете, отчего. От совестливости. Как же так? Другие вон чем-то важным заняты, а я нет. И Зинаида Васильевна такая же. Почему же не сделать дело, если его можно сделать. Почему же не вмешаться там, где ты можешь. И если не ты, то кто же?

Мы сидели в парткоме. Главный инженер завода жаловался на поставщиков каустической соды.

— У нас ведь непрерывное производство. Вы представляете, что такое для нас остановка?

— А моральный урон? — вмешалась Зинаида Васильевна. — В газету надо написать!

Сидевший рядом главный технолог покривился:

— К чему это? Не поможет.

— Выходит, так и оставить?

— Сколько телеграмм посылали.

— И как теперь?

— Да никак.

Она прямо задохнулась от возмущения.

— Ничего себе. — И повернувшись ко мне, горячо стала говорить: — Поставщики, они такие же люди, как и мы!

Она безмерно верит в людей, в их порядочность, их совестливость, честное, как у нее самой, отношение к делу. А без этой веры как же? Никак нельзя.

У нее такая черта: говорит о чем-то, рассказывает, и вдруг без перехода — о другом. И это другое, хоть и не имеющее никакого отношения к теме разговора, как правило, — важная мысль, которую, судя по всему, она вынашивала где-то глубоко в себе, но сочла нужным высказать ее именно сейчас. Когда мы вышли из парткома и, дожидаясь машины, собрались ехать в город, она сказала:

— Я вот о чем. Мы ведь были когда-то сами по себе: завод имени Куйбышева. Звучало. Своя история, свои традиции. И всегда мы шли первыми и этим гордились. Но время идет, новое создается. — Она улыбнулась, глядя на проходивших мимо девушек. — Вот, люди меняются... На объединения мода пришла. Нас вот тоже кинули в объединение «Химволокно». Говорят, совершенствуем систему управления. Насчет моды я пошутила. Конечно, объединения — проблема назревшая. Но, глядите, что получилось? Мы потонули в этом объединении. Мы у них просто цех. Надеялись на реконструкцию. Сами видели — она нам во как нужна! Для нас — это проблема номер один. Но где там руководству объединения до нас?

Пока мы держимся. В прошлом году единственными в отрасли выполнили план. Но это осталось незамеченным. Вот вам моральный фактор. Люди, они ведь все видят. Хочу я этот вопрос поставить в Минске. Я ведь член ЦК Компартии Белоруссии.

Она сказала это просто, между прочим, как бы говоря: вот это-то обстоятельство поможет поставить и, может быть, даже решить эти очень важные для людей, живущих рядом со мной, вопросы. И если она этого не сделает, она будет очень переживать, как в свое время ее мать, когда из всей семьи она одна только не ходила в школу...

1981 г.

Золото

...И встал из океанской пучины, как в сказке, белый город, весь в пальмах, с громадой старинного собора на берегу, с бухтой, тесно забитой белопарусными яхтами, с розовыми от цветущей магнолии улицами, с древней крепостью на фоне ослепительно синего неба.

— Пальма, — сказал кто-то будничным голосом.

По судовому радио скомандовали: «Палубной команде занять места по швартовому расписанию». Старший рулевой глубже надвинул берет на лоб. Капитан Дробот, русоголовый, сероглазый, прошел на мостик, спросив на ходу:

— Лоцман на борту?

— Поднимается, — доложил старпом.

Не в открытом океане, где не за что уцепиться глазу, а здесь, когда видимы были и маяк, и мол, и суда в порту, особенно ощущалась скорость теплохода: он как на крыльях летел в гавань, и требовалось немалое мастерство, чтобы в этой тесноте среди судов и яхт развернуть эту громаду и точно поставить к причальной стенке.

На мостике стало тихо. Теплоход «Белоруссия» с западно-германскими туристами на борту прибывал на остров Мальорку.

И рубка на теплоходе, и эта непередаваемая сторожкая тишина на капитанском мостике вдруг напомнили другие берега, виденные недавно на далекой Колыме, другое судно в речной заводи: на драге, моющей золото, вот так же нависала напряженная тишина, когда драга «перешагивала» на новый забой. До темноты обветренный драгер Камшилов шутил:

— Двадцать лет плыву на этом корабле, и все на месте. А ведь есть другие края...

Этот теплоход и ту драгу разделяли тысячи морских миль. Такие неодинаковые тут и там люди, с разными характерами, с несхожими судьбами, делали они разное дело, но была у них как бы одна жизнь.

Остров Мальорка

Салон сиял огнями. Мужчины были одеты с иголочки. Выбирали «Мисс Круиз». Ею оказалась миловидная розовощекая старушка. По традиции капитан должен был открывать бал с «Мисс Круиз».

Капитан Дробот, молодой, красивый, в белом мундире с золотым шитьем, вразвалку (морская привычка) приглашал даму. Говорили по-английски.

— Мадам первый раз на нашем теплоходе?

— О, нет. Я знакома даже с прежними капитанами «Белоруссии». Я и в следующий круиз пойду с вами.

— Что же вас привлекает больше всего: цены, сервис, комфорт?

— Все. Но больше всего — душевность. Чисто русская. За свою жизнь я плавала на судах многих фирм. Лучше «Белоруссии» не нашла. У меня здесь масса друзей...

Она стала называть фамилии, которых Дробот не знал. Он тут недавно, подменяет ушедшего в отпуск капитана.

Салон сиял. Капитан открывал первый бал...

Поселок Холодный

Весна на Колыме выдалась затяжная. Большой воды в Берелехе ждали долго, и потому промывочный сезон затянулся. На пуск приехали «соперники» с 178-й драги. Говорили хорошие слова. Потом был концерт. А уже после подали команду: «Смене занять свои места». Кормовой пошел к себе, драгер встал у пульта. Запустили механизмы, вся многотонная громада драги наполнилась грохотом и лязгом, вгрызались в дно реки отполированные до блеска зубья, и вот уже первые ковши, наполненные породой, потянулись в нутро драги.

Камшилов на пуске не был. У него прихватило почки, и он лежал в больнице в Сусумане. И оттого, что вот за столько лет работы на этой самой драге случилось так, что не он открывал сезон, было ему горько и обидно. А выписавшись из больницы, он все еще чувствовал некое подобие вины перед всеми: вроде бы сработал меньше, чем другие, и теперь на смену старался приходить раньше обычного.

По крутой железной лесенке поднялся в рубку к пульту управления. Старый его приятель Черкашин, тоже драгер, спросил:

— И чего тебе дома не сидится? Грибы, говорят, вон, пошли.

— Вспомнил, что на главном приводе кожух не в порядке.

— Приварили уже.

Внизу на открытой площадке, на ветру — опробщица Оля Меркулова — миловидная, изящная даже в своей робе, с зульфом в руках для промывки пробы.

— Ну что у тебя там? — знаками показал Камшилов.

Девушка отрицательно покачала головой.

Повернулся к Черкашину:

— А ты говоришь — порядок. Так, глядишь, и план завалим.

Настроенный добродушно Черкашин ответил:

— А когда это мы заваливали, скажи? Ну вот за все эти годы?..

Что верно то верно. Не было такого. Недаром же вот на стене чугунная плита: им первым на Колыме присвоили звание коллектива коммунистического труда.

Он присел к пульту. Ровно гудели механизмы, ненасытно вгрызались ковши в породу, перед глазами Камшилова был песчаный берег, выше — сопки, поросшие чахлым кустарником, а над ними блеклое небо. Сколько же лет он видит это изо дня в день?

Марсель

В тот день «мистраль» дул с такой силой, что огромный теплоход прямо-таки не держался на месте; он выходил из гавани, его же, как гигантский парус, относило к судам, стоявшим у причала. А в чистом небе сияло чистое солнце, и видны были вдали и замок Иф, и статуя Нотр-Дам, благословляющая моряков, уходящих в море. Только сейчас на «Белоруссии» никто этого не замечал.

Бледный от волнения лоцман — высокий, красивый француз, не решается давать советы капитану. У второго помощника побелели пальцы на ручках телеграфа. Капитан спокоен.

— Двойку, — командует Дробот.

— Есть двойка, — эхом повторяет помощник.

— Как на руле?

— На руле нормально, — это голос старшего рулевого. Он по привычке еще глубже надвигает берет на взмокший лоб.

— Еще тройку.

— Есть тройку, капитан.

Теплоход неудержимо несет к причалу, а на судне — двести туристов и экипаж.

Берег реки Берелех

На драге объявляют «аврал».

— Это что ж за «аврал»? — забеспокоился Камшилов.

— Я объявил, — отзывается старший помощник. — Иди в раздевалку, узнаешь.

Недоумевая, Камшилов спустился по лесенке в раздевалку. Там уже все, кто свободен от смены, сбросили жесткую робу, прихорашиваются у зеркала. Сам «адмирал» пожаловал. Это они так уважительно зовут начальника дражного карьера. Был он сам тут когда-то драгером.

— Ты что ж, Лексеич? — это он Камшилову. — Забыл про свой юбилей? Пятьдесят ведь.

Они трогательно и торжественно поздравили его. «Адмирал» вручил Почетную грамоту, от экипажа — «Спидолу».

А Камшилов не то, чтоб забыл — не ждал такого. Думал, ну что: позову друзей вечерком, скромно посидим. Но гляди ты — выходит, не стоит на месте корабль его жизни. Сделано Камшиловым что-то доброе для дела, для людей, которые сейчас с ним рядом.

Касабланка

В Касабланке ездили в эвкалиптовую рощу вязать веники для сауны. Тут вспомнилось почему-то, как трудно выходили из гавани в Марселе, как потом лоцман-француз, восхищаясь мастерством капитана, восторженно прищелкивал пальцами.

— Волновался? — спросил я Дробота.

— Еще бы. А ты, небось, как увидел меня в белом мундире, да еще с «Мисс Круиз» в салоне, подумал, наверное: «Во жизнь!»

Валерий Иванович Дробот вырос в Таганроге с мечтой о море. В Одессу поехал поступать в мореходку, ночевать негде. Пошел с приятелями на вокзал — попросила милиция. Выспались на привозе. Еще тогда подумалось: ну если и дальше так будет...

Дальше бывало потруднее. Но человек он характера крепкого, сносил все стоически. Он на всю жизнь запомнил, как старая мать одного из его друзей обронила как-то:

— Вы, моряки, люди неземные: все на воде и на воде. А вы про землю не забывайте: тут иной раз труднее бывает.

Его распределили на Дальний Восток. Плавал на Курилы, на Камчатку. Работал на китобойце. Посудина 39 метров в длину, высота мостика шесть метров. Это тебе не «Белоруссия». А в море шторм и ледяной ветер. Через десять минут мокрый с головы до ног. Кожа на лице дубленая, пальцы на руках не гнутся. И так четыре часа. Придешь в каюту, и как сноп на койку, а через восемь часов — опять на вахту.

Много потом еще было. Плавал на сухогрузах. Во Вьетнам ходил под бомбежкой. 15 июля 1972 года назначили капитаном на сухогруз «Приднепровск». Было ему в тот день ровно тридцать три года. И опять — море, иные рейсы — по полгода без дома.

Ему везло на хороших людей. На всю жизнь запомнился помполит Пусан Александр Филиппович. Душевный человек. От него он перенял простоту в обращении с людьми, отвращение ко лжи, совестливость, а главное — бесконечную доброту. Идеал настоящего капитана? Пожалуй, нынешний постоянный капитан «Белоруссии», которого он, Дробот, подменяет в этом рейсе. «Погляди на теплоход! Игрушка! — восторгается Дробот. — Команда — монолит. А сервис? А чистота и порядок? Нет, недаром вон иные туристы по нескольку лет кряду ходят в круизы на «Белоруссии»!

Остров Крит

Стояли как-то на корме, и Дробот сказал:

— У всех, наверное, с детства: белый пароход в море — это как сказка. Но там на нем у экипажа своя, нелегкая жизнь. Вы приглядитесь... Вчера стармех на «Максиме Горьком» (в порту рядом стояли, тоже туристов возит) встретил приятеля своего, помполита. Так тот восемнадцать месяцев дома не был. А наш капитан посадил елочку в кадке, в салоне. Думаете, прихоть? Это ж тоска по родной земле.

Поселок Центральный

Однажды Андрея Алексеевича Камшилова потянуло-таки в дальние края. Хотя тут, на Колыме, вроде бы и прижился. Своему другу и учителю драгеру Николаю Хану сказал:

— Хватит, двадцать лет тут оттрубил. Всего нахлебался: и шестидесятиградусных морозов, и комарья. Ну и деньжат поднакопил. Поеду, где потеплее.

— Меня, значит, бросаешь?

— Я тебе письма буду писать, — успокоил его Камшилов.

Писем не писал: не умел, да и не любил. О чем писать? Слесарем работал. Придет в цех, а перед глазами — драга. Как наваждение. Думал, пройдет. А тут дочка техникум кончает, распределяют на восток. Он за это ухватился, сказал жене:

— Вместе поедем: что она без нас.

— Так ты же все льготы и надбавки потерял... На Колыме первым делом пришел к «адмиралу». Тот уже был теперь начальником карьера. Он ему тоже про льготы.

— Да знаю, — отмахнулся Камшилов. — Со нуля начну.

— Тогда на любую драгу.

— Нет, я только на свою, родную.

Шел в тот день к дому, увидел у порога пять березок. Их когда-то выходил на вечной мерзлоте один хороший человек. Его уже нет тут давно, а по березкам помнят. Подумалось: «Хорошо бы и меня вспоминали».

Нет, не забыли тут Камшилова и долго еще не забудут за все, что он делает. Драга его одна из передовых на Колыме.

Он очень дружен с Ханом, хотя по характеру они разные. Тот спокоен, сдержан, молчалив. Шахматист, а Кашмилов в шахматы не умеет играть. У Хана скрипка. Придет к нему Камшилов, попросит:

— Сыграй-ка мне, Коля, что-нибудь классическое.

Сидит слушает, думает. Мне как-то признался:

— Я в классике не разбираюсь. А слушаю, и так на душе хорошо. И задумаюсь: ну куда это меня несло отсюда в другие края? Где же еще есть такие люди, как Хан, «адмирал» да и все другие, что на драге со мной?

Барселона

А на «Белоруссии» жизнь идет своим чередом. И, право, не такая уж безмятежная, если глядеть на белоснежный лайнер со стороны.

К старпому пришел матрос Николай Жуков, просит:

— Вернемся в Одессу, похлопочи за меня насчет отпуска, старпом.

— Так не по графику же?

— Я всю жизнь, почитай, в море, без жилья. Хату прошлым летом поставил, зима на носу, а крыши нет. Живут же люди: сейчас там на земле у иного свои домик, и сад при нем, и огород, а тут?..

Я предложил матросу Алексею Жосану:

— Может, сходим в город? Барселона, говорят, красавица.

Махнул рукой:

— Бывал я тут не раз... Да и некогда мне. Я же слесарь, на мне вон какое хозяйство: там умывальник поправь, там ручку прикрути, там кофеварка барахлит. Целый день, как белка в колесе. Нет, не пойду.

Когда он ушел, припомнил его рассказ, как ходил он на «Башкирии» в Антарктиду. «Вот это был рейс! Страх один, как мы вертолет однажды выручали. Тут вроде бы полегче, вот только работы много».

Минут через десять вернулся:

— Передумал. Сходим в город. Меня тут один турист просил дужку к очкам достать. Он, конечно, капиталист. Но турист. Что потом про нас, русских, скажет?

Неаполь

У первого помощника капитана Эдуарда Васильевича Назарова дверь каюты всегда настежь.

— Думаешь, привычка? Просто — без конца люди. И с чем только не идут. Увольнение на берег — я. Подготовка концерта — тоже я. А личные дела? Тут в своих не разберешься, а надо другому советовать. Только ли это? Две девчонки приходят недавно, у них отпуск, хотят в Ялту, а путевок нет. Пришлось жене записку писать. Она у меня в Ялте: пристрой, мол, наших где-нибудь. .

...Это Жосан вместе с Назаровым ходил на «Башкирии» в 23-ю антарктическую экспедицию. «Вы не глядите, что помполит наш росту небольшого — душа у него великая. На «Башкирии» вам и сейчас всякий это скажет. Между прочим — рассказы сочиняет...»

Поселок холодный

Камшилов с Ханом спорили:

— Надо писать письмо на комбинат.

— Может, тут с начальством поговорить?

— Говорил уже: дело ни с места.

На драге перешли работать на подряд. У экскаваторного участка, который готовит для драги фронт работ, — свои отдельные объемы. На драге предлагают: давайте работать в комплексе. Те не хотят: им невыгодно. Но дело-то общее. Хан убеждает Камшилова:

— Начальство пусть решает. Ему виднее.

Они расходятся, разругавшись вконец. Вечером Камшилов появляется в доме у Хана. И опять:

— Сыграл бы, Коля, что-нибудь классическое.

Посидел, послушал, уходя сказал:

— Я письмо все же написал.

— Отправил?

— Нет еще.

— Принеси, я тоже подпишусь...

* * *

И там, на теплоходе, в далеких морях, и тут, на драге, в холодном колымском краю эти люди добывают золото для страны. Здесь его моют в студеной речке Берелех. А в море добывают по-своему. Но самой высокой пробы золото — они сами.

1983 г.

Брусчатка

Побродив по горам, я поднялся к метро. Заканчивались последние приготовления к открытию нового монумента героям Пресни.

— Какие тут горы? — усомнился прораб Кузьмин, когда мы с ним остановились, разговаривая, у цоколя.

— Выходит, Василь Никитич, не знаешь ты Пресни, — вмешался в разговор гранильщик Абрамов. Он драил мягкой тряпкой гранит, и в нем, как в зеркале, отражались мельтешение людей у входа в вестибюль станции, и дома напротив, и небо с облаками, и весь этот московский февральский день, похожий на весенний, но с легким зимним снежком, кружившим в воздухе.

— Ты-то рязанский, откуда знаешь, — смутился прораб.

— Когда улицу Девятьсот пятого года ремонтировали — я тут все облазил...

А самый молодой из рабочих, с длинными волосами, вылезавшими из-под каски, прислушиваясь разговору, вдруг сказал, вроде бы ни к кому конкретно не обращаясь:

— А я бы эту улицу вовсе и не переделывал. Так бы всю и оставил в брусчатке.

Кто-то вспомнил:

— У кинотеатра «Баррикады» оставили же.

—Я б каждый камешек оставил, — упрямо повторил молодой. Потом уже узнал, что звали его Володя Пономарев. Он родом из-под Тулы...

С самого детства она по-разному вошла в нашу жизнь. Помню, в седой от ковыля тургайской степи наш колхоз когда-то назвали именем Красной Пресни. Мы, мальчишки, толком еще не знавшие, что означают эти слова, бегали за разъяснением к деду Кохану Считалось, что он, прожив на свете восемьдесят лет, знает все. Дед степенно гладил позеленевшую от старости бороду и, как я теперь по истечении многих лет понимаю, стараясь не уронить достоинства, многозначительно говорил нам:

— Красная Пресня — это цитадель революции.

— А как же Ленинград? — допытывались мы. — В учебнике написано тоже цитадель.

Дед видать по всему и сам толком не знал, что такое цитадель, но стоял на своем. И остались в памяти рассказы о баррикадах, о мужестве, стойкости и самоотверженности героев девятьсот пятого года, умиравших за революцию. И Красная Пресня уже звучала для нас, мальчишек, как Чапаев, Щорс,крейсер «Аврора».

А потом Красная Пресня непосредственно вошла в жизнь казахской степи. В те наполненные высокой комсомольской романтикой дни целинной эпопеи вырос в степи совхоз «Краснопресненский». Как сейчас вижу — какие же чистые, верные и веселые парни и девчата строили этот совхоз. И теперь уже не мы, другие мальчишки, ходили за ними по пятам и, вглядываясь в них, пытались понять их непередаваемо высокий дух не просто москвичей, но парней с Красной Пресни.

По-разному вошла в жизнь каждого из нас легендарная «Красная Пресня»...

Богомолов родился на Красной Пресне, и я с высоты моих детских лет, протекших в далекой заброшенности седой казахской степи, когда Пресня и Чапаев звучали для нас одинаково, по-мальчишески отчаянно завидую ему. Дед его, Василий Ионович, был знаменитый котельщик Брестских мастерских, тех самых, где в девятьсот пятом набатом взмыл в небо призывный гудок к восстанию. Дед знал слесаря Георгия Николаевича Николаева, того самого, который дал сигнал своим гудком московскому пролетариату о начале вооруженного восстания. «Этот гудок гудел целых десять минут», — говаривал дед, как бы подчеркивая этим всю значимость события. И эта подробность на первый взгляд вроде бы не существенная, которую знал дед от Николаева, делала и самого внука как бы причастным к тем легендарным дням. И еще запомнилось дедовское: «Главное в паровозе — котел. Это как сердце, понял». По малости лет внук толком не уразумел тогда значения этих слов. Но спустя три десятилетия, когда мастерские станут электромашиностроительным заводом, Богомолов скажет своим сыновьям: «В электродвигателе главное — якорь. Он, как сердце. А мы по якорю работаем».

А пока босоногим пацаном носился он по многолюдному шумному краснопресненскому двору. Жили тесно, скромно, но дружно. На всю жизнь вынес он из этого двора чувство неистребимого человеколюбия. Было все, что случается в человеческой жизни. И неурядицы, и бедность, и стычки, но не было зла. В том жили и росли дети. Сейчас вспоминается: была как бы одна большая семья. Звенели пятилетки, каждый день только и разговор о перекрытых нормах, о новых именах ударников. И вдруг обнаруживалось, что дядя Петя Сапрыкин, хороший друг отца, знаменитый на заводе ударник. И Богомолов-младший приглядывается: что ж в нем такого, что про него все говорят, и портрет его на заводской Доске почета? А завтра дядя Петя Косарев, тоже отцовский друг, уже догнал и превысил слесаря Сапрыкина. А тот хоть бы хны, совсем не огорчился, и его сын, теперь уже дружок Богомолова-младшего, похвалялся во дворе при всех:

— Ничо, мой тятька еще даст, вот увидите.

Мы сидели с Анатолием Павловичем Богомоловым в его огромной квартире на шестом этаже в самом центре Москвы. Он приболел, показывая на грудь, пояснил: «Сердчишко прихватило. От переживаний все. Мастер это ведь такая должность...»

Возвращаясь к прерванному разговору, продолжал:

— Вот так нынче живем. В апартаментах, можно сказать. Но в те годы о тесноте не думали. В том маленьком дворе все были свои. Отец мой дружил с дядей Петей Сапрыкиным. Я с его сыном работал. А мои сыновья с Сережкой Сапрыкиным друзья. Во как...

Легендарная пора первых пятилеток прошумела над головой, как все в детстве — будто в один день. Потом жизнь Богомоловых круто повернулась. Не стало деда, умер отец, неистовый коммунист, начавший слесарем еще в начале двадцатых. Хоронили его всем заводом... И остались два брата Богомоловых вдвоем с дядями и тетями в шумном московском дворе. А тут война... Старший брат Виктор на заводе работал в том же цехе, что и отец — делали мины. Младшего Анатолия в суматохе не успели эвакуировать. Остался. Пару раз пытался убежать на фронт, но был вовремя задержан. В сорок втором Виктор привел младшего к мастеру Рассадину:

— Вот, будет работать.

— Сколько годков-то?

— Двенадцать, — честно признался Анатолий.

Мастер махнул рукой:

— Бери себе в ученики, Виктор.

Не до рассусоливаний было.

И будто не уходил он с тесного московского двора: те же дяди Пети, правда, теперь поседевшие, стояли у станков. И все та же жизнь среди своих на заводе и во дворе. Скоро, очень скоро въелся в ладони металл, никогда теперь уже не отмываемый.

Он быстро освоился в цехе. И в сорок девятом не случайно совсем обратила на него внимание веселая дивчина, стоявшая за токарным станком неподалеку. В ту пору братья Богомоловы гремели на весь завод. Токари-универсалы, они были зачинателями интересных дел.

Рекомендацию в партию Богомолову давал Александр Калинович Марков, начальник цеха, С его отцом Калиной Марковым — это Анатолий Павлович крепко запомнил — дружил давно, когда-то еще в девятьсот пятом дед Василий Ионович. Помахивая исписанной страничкой, чтоб быстрее просохли чернила, Калиныч сказал:

— Не переводятся, значит, Богомоловы в мастерских, — он по-старому называл завод мастерскими. — Слышал, прибавление в семье.

— Двойня, — смутился отчего-то Богомолов. Он при Калиныче всегда робел, чувствовал себя учеником, хотя тот натаскивал его когда-то еще в воину. — Два сына: Алешка да Сашка.

— Тоже на завод пойдут?

— Это когда еще...

Калиныч в задумчивости сказал:

— Теперь трудно гадать. Теперь всем подай институт.

— Ну, может, инженерами станут, — отшутился Богомолов.

Калиныч, щурясь, глядел за окно, как бы перекидывая мост между выпавшей на его долю возможностью рекомендовать в партию Богомолова — младшего и тем самым Ионой Васильевичем, который рассказывал ему когда-то про баррикады Красной Пресни. Отдавая рекомендацию, сказал:

— Дед ваш котельщиком был, работал на главном месте. Помнишь про сердце?

— А как же.

Богатство характера настоящего, цельного, заключено всегда в том, что человек, обладающий этим характером, не только влечет к себе других. Сердечный, знающий человеческие незадачи, необыкновенно располагающий к себе, с доброй улыбкой и умными глазами, широкий и великодушный, Богомолов вот таким вот и врос в завод свой, в цех, где начинал еще отец, в пропитанную мазутом и стружкой землю, по которой ходил еще дед. Он теперь мастер и не просто по сердцу, но уже и по долгу отвечает за работу всего участка. И свои уже ученики. Их много. Вот сейчас, когда он болен, — вместо него Сергей Лишанков на участке.

Он к нему пришел пришел абсолютно сырым из армии. Богомолов поставил на тяжелую монотонную работу — на обточку валов. Знал, что тяжело, но дело горело, некому работать. И потому сам большую часть времени стоял у станка, а Сергей постигал науку рядом. Потом уже пошло у него дело на обточке втулок, колец, нарезке резьбы. Тут-то он и стал токарем-универсалом. Нескоро, конечно. Но все время под рукой Богомолова. Надо было осваивать новые станки-полуавтоматы на обточке валов. Дело непростое и невыгодное. Сам взялся мастер и первым уговорил Лишанкова. Но научить, натаскать мало. Пришел Сергей:

— Дядя Толя, ухожу.

— Да ты что?

— Невыгодно на полуавтомате. Да и с жильем, знаете.

Богомолов не стал говорить высоких слов. Он начал с жилья. Ходил в партком, уламывал профсоюзы — с жильем всегда было туго.

В парткоме ему говорили:

— Слабо работа воспитателей поставлена в цехе — вот и рвется народ.

А мастер стоял на своем: дать надо жилье. Он пробил-таки свое дело. И Лишанков остался...

В одну из наших встреч, когда я спросил Богомолова: почему тот горой стоял за Лишанкова, он стал размышлять:

—...Прицепимся иной раз: вот учеба, вот образовательный уровень. Верно, конечно, это. Но, ей-богу, главное сегодня — это совестливость в человеке. Ей-богу, это больше надо ценить. А вы как думаете?

Богомолов смотрит на меня добрыми серыми глазами.

Но мы забежали вперед...

Пришла пора Богомолову прощаться со старым многолюдным двором. Дали квартиру буквально в соседнем с заводом доме. Тут оба сына выросли — Сашка и Алешка. А так как отец на заводе, мать тоже — вся жизнь с заводом. После восьмилетки захотели на завод. «Вот те и инженеры», — вспомнил Богомолов давний разговор с Калинычем. Правда, открытого разговора о том, кто кем будет, как-то раньше не случалось.

— Может, учиться надоело? — забеспокоился отец.

— Учиться в вечернюю пойдем.

— Работа на заводе, сами видели, — осторожно предупредил отец.

— Не хуже других, — сказал Саша. Он был построптивее.

А первого сентября сел с ними за соседнюю парту в одном и том же восьмом классе отец. Сидел весь красный от смущения и волнения. Жене так объяснил это дело:

— Подучиться не мешает малость. Ребята сейчас на участок приходят ведь с образованием, а я старший мастер. Да и за своими догляд будет.

Так они жили. Сидели за одной партой. Отец — рядом. В цехе станки братьев стояли рядом. По соседству — мастерская конторка отца. В один и тот же день их принимали в партию. Я спросил Богомолова:

— Вы им посоветовали в партию вступить?

— Нет, зачем же. Это очень личное дело... Так же, как, скажем, шумят иной раз не в меру: династия, традиции. Не надо шума. От этого хорошие слова стираются. Надо, чтоб дух жил, а вот это уже дело долгое и трудное...

С каким подчас обостренным интересом вглядываемся мы в потомков великого человека. Что они переняли, что передалось им от него — только ли черточки внешнего облика, а дух, а характер, привычки, увлечения сердца? Я не видел деда Богомоловых даже на фотографии — ее не сохранилось — я знал о нем только по рассказам людей. Он живет в памяти, в рассказах, в летописи завода, как знаменитый котельщик. Так что же переняли его потомки, что в них осталось от того далекого девятьсот пятого? А так надо, чтоб осталось.

Опять, как четверть века назад, зазвенела в цехе фамилия Богомоловых. Теперь это тоже были братья. Вот как судьба повернулась. Они соревновались, и за их состязанием следили с вниманием. Было тут и чисто человеческое любопытство: братья-близнецы — как же в них уживается соперничество? Ничего, уживалось. До седьмого пота работали. Плохим вообще нельзя было выглядеть: рядом отец, старший мастер, по соседству мать — одна из лучших работниц на сборке.

Саша вырвался вперед, пошел дальше. Сразу после армии он работал рядом с опытным Владимиром Петровичем Поляковым (кстати, одним из отцовских учеников). Поляков сделает за смену, скажем, сто втулок, а Саша подналяжет и даст все сто десять. И мастерство, и упорство сыновья переняли у отца. Саша в то время был комсомольским активистом, членом горкома комсомола. Уж очень хотелось, откровенно говоря, отличиться, показать себя, оправдать доверие. Он тогда выступил с почином: «Норма передового рабочего — норма каждого комсомольца». И почин этот подхватили на заводе, и много было от него пользы производству.

— Рад был небось за тебя отец? — спрашивал я Сашу.

— Наверное. Но поблажки не давал. Это ж он послал меня на самый горячий участок. Я, можно сказать, и передовиком стал по необходимости.

Это было так. На участке фрезеровки выгнали двух забулдыг, а работать некому. Один Поляков остался. Тогда-то и послал Богомолов на подмогу ему сына Сашку. А работа черная, невыгодная. Поляков всячески поддерживал: то и дело подскажет, какую оправу взять, какую фрезу поставить. Тогда-то он, уже освоившись, стал сразу на двух станках работать, тогда-то превзошел самого Полякова. Богомолов-старший только головой качал от восхищения:

— Алешка, тянись, — говорил второму сыну. Алешка тоже показывал класс, будь здоров...

Да, опять гремели на заводе братья Богомоловы. А они были хорошими, простыми современными ребятами, как и все: носили джинсы, увлекались спортом, играли на электрогитарах в эстрадном ансамбле, ходили на свидания и уже народили детей. Пятилетний Димка, это Алексея сын, сказал мне:

— Я буду дедом.

Не знаю, что он имел в виду...

Стоим с Анатолием Павловичем у окна. Отсюда видны краны, улицы, скверы.

— Вот той улицей на завод идем: я, жена, Сашка, Алешка на старой квартире остался, возле завода, — немножко помолчал и стал рассказывать: — Переживаю я за завод. Сейчас с планом вроде бы хорошо идем. Но глядеть вперед надо. Вот оклемаюсь малость, надо на парткоме ставить вопрос о реконструкции. Просто во как надо...

В передней зазвонил телефон. Слышно было, как Богомолов сказал:

— Приходи, Валечка, поскорее...

Вернулся, пояснил:

— Жена звонила. Смену закончила. Сейчас вместе с Сашкой вернутся. Он теперь шофером там же на заводе. Понравилась новая профессия…

Из окна виделось высотное здание на площади Восстания. До Пресни было недалеко.

* * *

Я искал музей Красной Пресни. На улице Большевистской, стоя у одноэтажного выкрашенного в бордовый цвет домика, спросил проходившего мимо пожилого человека:

— А это что за дом?

— Это? — человек дотронулся рукой до стены. — Это дом еще с тех пор. Крепкий дом. Долго стоять будет...

1981 г.

Дорога

С дипломатического приема в болгарском консульстве в Сыктывкаре Бунов очень торопился. Хотелось сделать лишнюю ездку. Рейсов все меньше и меньше.

Весна шумела, оседал снег — ледянка пропадала...

Мы мчались сквозь тайгу с уклона на уклон по ровной и твердой дороге. Только иной раз на взгорке Бунов притормаживал: там припекало солнышко, снег оседал, и уже проглядывала колдобина. В одном месте дорога круто пошла вниз.

— Сапун-гора, — пояснил Бунов. — Это так ребята прозвали. Подъем видите какой? Груженым с разгона надо брать. Тут сноровка нужна, умение.

Таежные эти места непролазны ни летом, ни тем более весной или осенью; болотные хляби, трясины. А лес с делянок надо вывозить, Леса тут — море великое. И тогда сооружают сквозь тайгу через топкие болота ледянку. С первыми гулкими морозами выходит на трассу бульдозерист Алексей Паршуков. Пропашет, а следом за ним — поливальные машины. Километр за километром наливают дорогу до самой дальней делянки. Постепенно образуется толстая, сантиметров до двадцати пяти, наледь. Это и есть ледянка. Потом всю зиму — едут ли порожняком или обратным рейсом тяжело груженные, все поглядывают — нет ли Паршукова поблизости со своим «утюгом». Это такое приспособление, смонтированное на бульдозере для чистки дороги от снега. Паршуков у них тут как ангел-хранитель. Забуксовал ли, попал в аварию или занесло машину на обочине — ищут Паршукова. Необходимый человек. Сколько раз ему говорили:

— Шел бы в экипаж. Там по пятьсот рублей зарабатывают.

Паршуков одно в ответ:

— А тут кто останется?

Да, ледянка... Это не просто дорога, по которой возят лес. Тут человек проверяется на прочность.

Примерно в ста километрах от Максаковки, где живет сейчас Виталий Степанович Бунов, несколько лет назад стоял поселок Черный Яр и при нем сплавная контора на реке Вычегде. Был там Бунов на разных работах — сплавщиком и трактористом, лес валил, возил на нижний склад. Потом массив вокруг Черного Яра вырубили, делать стало нечего. Поселок снесли, и Буновы переехали в Максаковку. Места вроде бы те же — река, леса, комарье. Люди — другие. Но у Бунова в этом плане своя философия: как будешь трудиться, так и люди станут относиться. Это у него от отца, рабочего человека.

Летом Бунов работал на сплотке. Сплотка, собственно, начиналась с весны. Половодьем затопляло окрестные луга и низины, насколько глаз хватало. Молевой лес подавался в запань, его надо было тщательно сортировать. Бунов эти дни любил. Вставал чуть свет, легко шагал по бесконечным мосткам к запани. Вода холодно блестела, деревья в ней казались большими темными рыбинами, идущими густым косяком. Пока собиралась бригада, Бунов наводил порядок в сортировочном дворике, чтоб все было под рукой. Хозяйская жилка Бунова была замечена. Начальник сплавного рейда как-то предложил:

— В бригадиры тебя, Бунов, надо.

Бунов честно признался:

— Я б не против, да умения маловато.

— Ну, набирайся.

Ближе к осени про сплотку, про большую воду забывалось. Тут новые заботы: надо было готовить «МАЗ» к вывозке леса. А ремонт машины — дело крайне хлопотное: запчастей не хватает, ремонтной службы нет, все самим приходится. Но ничего, сезон машина ходила без поломок. Бунов прикидывал: выдержит и больше. Работали они экипажем: Бунов, Белявский и Вилков Павел. Экипажный метод позволял лучше смотреть за машиной, вырабатывал четкость. В семьдесят четвертом году перешли на трехсменку. То есть машина работала без роздыху. Скажем, Бунов кончал смену, заправлялся и — прямо к дому Белявского. Тот выходил уже в полной готовности — в ватнике, в сумке — обед.

— Порядок?

Бунов, уступая баранку, отзывался:

— Порядок. За Сапун-горой гляди повнимательней. Снег снесло ветром, дорога, как стекло.

Они были асами — Бунов и Белявский. Ездили на трассе лихо. Но лихость эта была оправданна: понимали, как нужен был лес на нижнем складе, и потому дорожили каждой минутой. Порожняком по ровной, как полотно, дороге машина неслась с мощным ревом и гулом. Это была опасная езда. Но не для них двоих: они знали на этой трассе каждую выбоину, каждый поворот:

— А как же ГАИ? — спросил я.

— По-моему, они тут просто боятся ездить, — шутит Бунов. — А если серьезно, я вот вам что скажу. Иные у нас говорят: вот, мол, лесовозы помногу зарабатывают. Точно, немало. А как нелегко это дается? Особенно ночные ездки. Шоферы у нас разные. Иной ослепит фарами, врежешься в обочину и загораешь. Хорошо еще, если не развернет поперек дороги, — а то затор. Объезда ведь на ледянке нет, кругом — снега. И опасная, конечно, дорога. К нам ведь в Максаковку с других мест лес везут. Неопытных много. Того и гляди заденет. Но и тут от твоего мастерства все зависит. Что и говорить, быстро ездим. Но грамотно. А с лихачеством сами боремся, молодых обучаем... Конечно, можно было бы и потише. Но вот поглядите — садится ледянка...

Бунов, не сводя внимательного взгляда с дороги, повел свободной рукой кругом.

— Тут каждая минута на счету. Надо спешить: это ж лишние кубометры леса. Летом его отсюда не достанешь...

Впереди на трассе стояла машина, и две девушки сбрасывали лопатами опилки на подъеме в гору. Притормозив, Бунов помахал им рукой, по-доброму улыбнулся:

— Спасительницы наши. У нас за трассой крепко смотрят, потому и ездим смело. Каждый хочет больше рейсов сделать. Ну, и, как пишут в газетах, совершенствуем мастерство. Вот в семьдесят шестом мы вывезли своим экипажем четырнадцать тысяч кубометров, а в прошлом — уже семнадцать с половиной. А машина, заметьте, та же.

— И экипаж?

— Экипаж другой. Белявский вот ушел.

Сейчас и вспомнить смешно, из-за чего все началось: по мелочи — кто-то что-то кому-то сказал. Ну, например, такое: «Бунов, ты чего это вчера недозаправился». Или: «Ты, Белявский, мотор не поглядел — сальник протекает». И раньше обменивались подобными репликами. А теперь «завелись». И стало трудно работать. А уж если между троими в экипаже нет сплотки, это не дело. Правда, у них хватило ума не копаться, не разбираться что к чему. Просто Белявский сколотил свой экипаж. А Бунов с Вилковым взяли к себе другого парня. Бунов глядел со стороны за Белявским: у того поначалу не клеилось, неопытный экипаж. В душе Бунов где-то чуть подсмеивался, но тут же сказал себе: не дело это. Сегодня экипаж Белявского наседает ему на пятки, но Бунов только радуется и думает про себя: «Какой же я дурак был, что обиделся, когда Белявский ушел от меня. Просто он вырос, ему тесно стало в одной кабине со мной, а главное — он сейчас обучит делу ребят».

Подъехали к делянке. Погрузчик захватил мощными челюстями пачку хлыстов, перекинул через кабину и точно положил на лесовоз. Бунов сидел наверху у козел, подавая знаки машинисту:

— Давай еще!

Машинист заглушил мотор.

— Двадцать пять кубов! Хватит! Осина, она, черт, тяжелая!

Выехали на трассу, и Бунов заговорил:

— Я вам про прием в консульстве не рассказывал? Это было по случаю национального праздника Болгарии. У нас тут болгарские товарищи на заготовке леса работают. Так вот, на приеме интересный разговор у меня был с одним из работников Совета Министров нашей республики. Ошеломляюще много у нас леса, потому не всегда его бережно расходуем. На нижнем складе разгружаешься, толкач как двинет всю пачку с лесовоза, глядишь — два-три хлыста пополам. Станешь говорить, только ухмыляются: подумаешь, бревно. А оно ведь где-то позарез необходимо. Или вот ценные хвойные породы на бумагу пускают. А у нас вон осины, березы сколько? На комбинате, в Сыктывкаре половину лиственных пород используют, а на других бумагоделательных предприятиях хвойные породы потребляют нещадно. Разве это по-хозяйски?

— Что ж надо сделать, на ваш взгляд?

— Штрафовать руководителей. Так же, как, скажем, за загрязнение рек.

— Ну, с древесиной тут непросто.

Бунов нахмурился:

— Конечно, непросто. А что-то делать надо.

— Требуется производство переналаживать.

— Раз требуется — надо делать. Я видел, как щепу для целлюлозы приготовляют из отходов, коротья, просто бросового леса. Какая еще бумага получается! Значит, можно. Надо целлюлозное производство переводить на лиственное сырье, и баста. А то глянешь, как на щепу строевой лес изводят, — сердце кровью обливается. Да что это мы все о делах, да о делах. Давайте я вам расскажу, как прошлым летом на юге на меня затмение нашло...

Поехал Бунов отдыхать к родственнику в Симферополь. Солнце, море. Зелени, фруктов разных — завались. Ну после севера Бунов и разомлел. Родственник говорит — оставайтесь, чего там в вашей тайге еще: денег поднакопили, приобрели машину, приоделись. Там у вас — снега, морозы. А тут — теплынь, можно сказать, круглый год, домик построите. Жена Бунова тоже свое слово: «Трое детишек, им же к теплу надо». Бунов махнул рукой. Ладно, везде надо работать. Трудом его не испугаешь. Пошли на стройку, дело вроде сладилось. А отпуск между тем на исходе, и чем дальше, тем чаще вспоминает Бунов про свою Максаковку и не просто там — дом, лес, запань. А все по делу. «Приеду, — думает, — и так дело поставлю в гараже: вывозку кончили, пусть механик запишет, кому какие запчасти нужны. И как только на ремонт — что б все было под рукой. Завгару так и скажу...» И тут Бунов спохватывается: как же это я теперь скажу?

Прямо затмение какое-то нашло на Бунова. Проснется утром, а солнце не радует: очень жаркое солнце. А тут еще случай. Пошли к начальнику стройки для окончательного уговора. Толковали о том, о сем, Бунов ему: «У меня, между прочим, четырнадцать благодарностей в трудовой книжке». Тот в ответ: «На благодарности мне начихать. Главное, чтоб ты вкалывал как надо!» Тут Бунов взвился, сыграла в нем рабочая гордость. Как это начихать, если за каждой столько сделанных хороших дел! Вернулся к жене, говорит: «Собирайся, домой едем», «А море!» «Черт с ним, с морем, жили без него и дальше проживем. Не в нем суть». «А в чем?» — спрашивает жена. Бунов смотрит на нее и не знает, что ответить. Не скажет же он, что дело в рабочей гордости. Очень слова уж высокие, как на торжественном собрании. Только — нет-нет да и вспомнится ему Алексей Паршуков с его неизменным: «А тут кто останется?».

— Ну и потом вот что еще, — продолжает рассказывать Бунов. — Назначили меня бригадиром на сплотке. Это уже, когда вывозка древесины кончилась. В бригаде не то, что в экипаже: тут до ста человек, народ все разный. Ну, первый год, честно говоря, «не приняли» меня. Хотя старался, выкладывался. Ну, не приняли понятно почему: молодой, неопытный, а от бригадира, как дело поставит, зависит заработок. Ладно, работаю, присматриваюсь. Первый год дали мы двести тридцать девять тысяч кубометров, а на другой год триста с лишним. Улавливаете? И потянулись ко мне те, кто раньше ушел. До сплава еще далеко, а они уже договариваются. Обещал взять... Они же на меня надеются...

У деревянного некрашеного дома Бунов останавливает машину. Сменщик выходит с маленьким чемоданчиком в руке.

— Порядок? — спрашивает. Бунов отвечает:

— У Сапун-горы будь поосторожней: садится ледянка.

...В тот день было партийное собрание, на котором обсуждался вопрос о предстоящем весеннем сплаве древесины. Бунов выступал на этом собрании. Ожидалась большая вода.

1981 г.

«Байга»

Он потерся небритой щекой о жесткий воротник негнущейся робы, переспросил еще раз:

— Абдрахманову, значит, присудили первое место?

— Первое.

— Так...

— У него ж почти две тысячи тонн нефти сверх плана.

— У нас тоже сверх плана.

— И все же меньше.

— Но сверх плана, — стоял на своем Искандер. Саин махнул рукой:

— При чем тут это? Илхасова надо было вызывать на соревнование, и тогда б мы были первыми.

— Первая премия — хорошо. Портрет опять же.

Не замечая иронии, Саин продолжал:

— Абдрахманова в область вызывают, говорят, за границу куда-то пошлют с делегацией.

Искандер вдруг зло спросил:

— Ты чего-приехал? Сегодня же не твоя смена?

— Я-то? — Саин засуетился. —Мне, понимаешь, предлагают старшим оператором во вторую бригаду. Посоветоваться хочу.

— А чего советоваться? Иди, — отрезал Искандер. Он встал и шагнул за порог. Дула моряна. Остро пахло нефтью и морем. Серая пелена песчаной метели окутывала промысел. В туманной мгле смутно угадывались безостановочно клюющие землю качалки. Занималось невеселое утро.

Мы с Искандером Даулетовым — в той же комнате, оклеенной старыми плакатами, призывавшими соблюдать безопасность труда, где у них был разговор с Саиным.

— И он ушел?

— Ушел.

— А ты остался побежденный?

...За пятилетку Искандера, оператора промысла, наградили орденом Ленина. О такой чести он и не мечтал. Стоял с газетой, рвавшейся на ветру, и глазам своим не верил: ему такой орден... Третий день дула моряна. Каспий рвался на промысел. Все, кто не был занят в смене, работали на укреплении заградительного вала.

— Искандер, давай! — кричали ему. А он сел прямо на землю у одной из качалок и от радости не мог перевести дух. В тот же год, давая ему рекомендацию в партию, начальник инженерно-технической службы Калау Сейтказиев посоветовал:

— Тебе бы вызвать на соревнование Абдрахманова.

— А зачем? Разве я плохо сработал?

— У него поучиться многому можно.

«Что такое соревнование, — рассуждает Искандер, — сработать лучше, вырваться вперед и стать первым. Ну что ж, давайте Абдрахманова!»

Он очень дружен был с Амиром Карашевым. Вместе служили в армии и здесь на Тереньузяке опять вместе. Амир всегда понимал Искандера с полуслова. А в тот раз не понял. Абдрахманов поджимал их по добыче, а Искандер тем временем всех поставил на оборудование новой линии, которая пройдет к сверхглубокой скважине на Пустынной. Устанавливали запасные флянцы.

— Горит тебе, что ли, эта скважина, — хмурится Амир, — а тут Абдрахманова упустим.

— А ну как на Пустынной фонтан ударит, и нам нитку потянут?

На Пустынной был выброс. Вечером, сидя дома у Искандера, Амир сетовал:

— С флянцами провозились, а Абдрахманов тем временем ушел вперед.

Это всегда бесило Искандера:

— Что вы заладили? Первый — последний!

Старые промыслы знаменитой «Эмбанефти» не оскудели: бурятся сверхглубокие скважины на подсолевую нефть. Это будущая новь Прикаспия. Но тут на промыслах Эмбы — рачительные хозяева. Они, как тот старый деревенский дед, бережно сметающий крошки со стола, нарезав краюху хлеба. Эти «крохи» — весьма весомы. Конечно же, это не знаменитая тюменская нефть, но это нефть, которая рядом, под рукой. В Искандере Даулетове привлекательно умение смотреть и видеть значительно дальше и шире своего участка. Он думает о будущем «Эмбанефти» и потому в самую решающую минуту трудового соперничества со знаменитым Героем Социалистического Труда Абдрахмановым «бросает» людей на флянцы. И он же заставил всех у себя на участке овладевать смежными профессиями. Нечего ждать ремонтников, если поломка несложная.

Год назад он победил Абдрахманова, дал сверх задания почти три тысячи тонн нефти. Когда ему вручали вымпел победителя, он испытал те же чувства, что волновали его когда-то в детстве, когда он выиграл байгу — конные соревнования в родном ауле. Но тогда было чувство радости и все. Теперь еще и зрелая озабоченность: «А что же дальше?»

Но дальше было смутное, пыльное утро, «ожидалка» с замызганными скамейками, пропахшая нефтью, и Саин, сообщавший о том, что на этот раз байгу выиграл Абдрахманов. Но между этими двумя событиями были два года. Как он прожил их, побежденный, что в нем переменилось, что он приобрел и потерял, чему научился?

Конечно же, соревнование предполагает победителя. Оно дает возможность познать самого себя: на что способен, почувствовать и увериться в своих силах. А уж если ты вырвался вперед и победил, — ты и дерзок, и силен. Ум твой острее, и глаз точнее. Но только ли в том суть соревнования?

Победили моего героя, славного Искандера Даулетова, упорного парня с узкими, неожиданно серыми глазами. Добро бы в детстве, в байге на лошади обошли, — поплакал бы в сухом ковыле — детские слезы скоро высыхают. А что тут делать, когда вон верный друг ушел в другую бригаду?

Так победили Искандера Даулетова? Об этом у нас разговор в пропахщей нефтью комнате, где распределяются наряды, где в ожидании вахтенного автобуса нефтяники делятся новостями, перемывают косточки начальству.

Он уставал, как черт. Пятьдесят скважин в его смене и все разбросаны: побегай от одной до другой, а поломки часты. Ветер сбивает с ног, песок въелся в кожу, на взмокшей спине какая-нибудь деталь на замену. И, ругая на чем свет стоит ремонтников, он бредет от качалки к качалке. То и дело выходили из строя канатные подвески. Кто-то подсказал:

— У Абдрахманова есть специальное приспособление для смены канатной подвески.

И он поехал в Кульсары к Абдрахманову. Были они разные, эти два соревнующихся. Роста, правда, одного, но Искандер помоложе, покряжистей. А Абдрахманов черный, худой, жилистый, глаза хитрые. Водил по участку. Искандер подмечал: скважины поухоженней, чему него, почти у каждой — рабочая площадка.

— Да, у нас культура, — не без довольства показывал Абдрахманов.

— А вот с потерями не того...

Абдрахманов сразу осекся:

— Где?

... — Ты ему сказал, где? — спросил я Искандера.

— А как же! Тут же, как говорят, показал на пальцах. Зачем же ездил.

— Ты ездил за приспособлениями для крепления подвесок.

— И за ними тоже. Мы с ним там же сели у скважины и я ему — то-то, мол, и то-то.

О победителях соревнования мы говорим много и охотно. Им слава, и почет, и ордена. А побежденный? Тот, кто занял второе или там четвертое место? Разве он не старался? Разве он иной раз вот так же, как Искандер, не сидел и не толковал по-дружески с соперником, делясь с ним «секретом»? И потом, когда чествовали победителя— не забыли ли мы, что его капля труда есть тоже в той победе. А главное — в общем деле, которое мы делаем сегодня.

Искандер вернулся в Тереньузяк меньше всего озабоченный тем, что вот у Абдрахманова и показатели выше, и условия куда лучше. Голова у него болела об одном — надо внедрить все увиденное в Кульсарах у себя на участке. Он наседал на начальника промысла:

— Оборудуйте площадки на скважинах.

— Это же целое строительство!

— Вы обязаны.

Он немножко прямолинеен, этот Искандер Даулетов. Но разве это такая уж беда, тем более, если от этого делу польза?

Они только что приехали автобусом на промысел. День открывался серенький, с утра моросил дождь. Наследив по полу мокрыми сапогами, Искандер, снимая дождевик, искоса глянул в «Вахтовый журнал». Там стояло: «Сменить нижнюю головку шатуна на 251-й скважине». «А, чтоб тебя, — ругнулся про себя Искандер. — Опять эта 251-я». Ожидая мастера участка, он все больше мрачнел: раздражала погода, выводила из себя поломка, а тут еще кто-то по дороге из дома кинул: «Абдрахманову премию за квартал дали!» Он сидел в автобусе, насупившись, а про себя думал: «Ну что за народ? Премия! А то, что мы из отстающих за это время вырвались в передовые во всем управлении? А то, что за прошлый год целую тысячу тонн нефти сверх плана дали!» Сейчас, уставившись в «Вахтовый журнал», думал: «Ну, что я завожусь, — от этого людям плохо». Он взял себя в руки. Пришел мастер.

— Поздравляю, Даулетов.

— С чем?

— Тебе же сегодня аттестат зрелости вручают!

Искандер хлопнул ладонью по колену:

— Ах ты, я ж и забыл.

Какое это было событие! Он вышел из школы и увидел — стоит его верная жена Хадиша с маленьким Сериком на руках, а рядом — остальные четверо. У всех по скромному цветочку в руках. Как же они все выросли, старший вон уже восьмиклассник. А он, их отец, за беготней в вечернюю школу, за руганью с ремонтниками, за переживаниями по поводу дефицитных запчастей и не заметил этого. Он стоял и молчал. Есетов, его теперь уже бывший сосед по парте, толкнул плечом:

— Иди, тут ты точно перегнал Абдрахманова.

— В чем?

— У него ж и среднего образования нет, а у тебя аттестат зрелости.

— То-то, вот тебе и соревнование.

— Поздравляю, — вразнобой кричали детишки. А Хадиша, передавая Серика на руки, торопила:

— Держи, мне на смену.

Дула моряна. Пахло соленым ветром и нефтью.

— Обманул меня Есетов, — Искандер мотнул головой, глядя посветлевшими узкими глазами. — Правду сказал Саин: Абдрахманов меня перегнал и ему за прошлый год первое место дали...

Так побежден ли все-таки мой герой Искандер Даулетов?

По пути в Гурьев в вертолет к нам подсел Абдрахманов, горячий, нетерпеливый. Пока еще не запустили двигатели, мы начали говорить о его сопернике Искандере. Абдрахманов оживился еще больше, путая казахские и русские слова. Но тут взвыли двигатели, вертолет оторвался от земли и косо рванул в сторону. Я только руками развел и взялся за карандаш. Вот запись из блокнота:

Я: — Что вы скажете об Искандере Даулетове?

Он: — (Показывая большой палец). Он мне, как младший брат.

Я: — Вы довольны, что соревнуетесь именно с ним?

Он: —Я наставник — других учу, а у Даулетова многому сам научился.

Я: — Тем не менее вы заняли первое место.

Он (замахав руками): — Это ничего не значит. Вы не знаете Даулетова. Он серьезный, умный и упорный.

Я: — Как в этом году?

Он: — Я сильно стараюсь, но с Даулетовым трудно,

И поставил в блокноте три больших восклицательных знака.

Мы шли с Искандером к одной из качалок. Он остановился, потрогал трубу, хорошо улыбнулся:

— Идет нефть. Живая нефть бьется...

1975 г.

Нексикан

Зачем кинул он свои горы с их нетронутой белизной вершин, переступил порог родного Уруха, оставил мать и братьев, и любимую девушку? Что ему тут, в этом хмуром холодном краю, с одуряющей комариной звенью у костра, в нескончаемых днях, когда ждешь-ждешь ночи, чтобы на час смежить глаза, а она не идет: один только белый свет струится над туманом безмолвно и беспредельно.

Зачем ему все это? А из-за золота все, из-за золота...

«Течет речечка по песочку...»

— Спишь, Ируслан?

— Сплю. А что?

— А вот сам ты лично золото в глаза видел?

— Как это?

— Ну в руках держал?

— Нет.

— Это уже неинтересно, — спрашивающий громко вздохнул, заворочался в другом конце палатки. — Вот найти бы самородок килограмм этак на пять. В газете бы про нас напечатали.

— Фамилию кто нашел — не пишут.

— Да? Жалко. А то там на материке прочитал бы кто-нибудь.

— Эх, дядя, — рассмеялся в темноте Ируслан. — Нам же не один самородок нужен, а целое месторождение. Мы, брат, геологи. — И уже засыпая, подумал — какие там они геологи? Так, ребята из приготовительного класса. Эти четверо, что по палаткам — студенты-практиканты из политехнического, а он их начальник — сам без году неделя на Колыме.

Как этот его сосед по палатке, сам Ируслан Фидаров мечтал когда-то еще в школе что-то найти и открыть. Старший брат его был геологом. Давно замечено, наверное, и ни у кого больше, как у геологов, сильна романтическая притягательность профессии, и оттого многие идут по стопам отцов. В политехнический Ируслан не попал. Поработал на заводе и уже после армии кончал институт. На первой практике был у себя в Осетии, а в другой раз — в Охотской экспедиции, рабочим в поисковом отряде. И потому, когда распределили после института в Магадан, он не очень и удивился. Брат намекнул — может, здесь, мол, зацепится.

— Ты что? Там же Колыма: золотой край, романтика.

Ехали они вместе с однокурсником Юрием Караевым. В Магадане, когда туда прилетели в декабре, был минус двадцать. В Сусумане — это уже недалеко от Нексикана, куда их направили — под пятьдесят. Ируслан бодро заявил на робкие сетования друга:

— Сами же мечтали — чем хуже, тем лучше.

Нексикан — старый, добротный поселок геологов у знаменитой колымской трассы. Они осматривали его основательно (жить-то тут собирались долго). Ну жилье ничего, клуб, школа-десятилетка, детский сад.

По первости был Ируслан техником на бурении. А в Мальдякском поисковом отряде не хватало рабочих канавы копать: кайлом надо колотить. Они не отказывались — надо так надо. Тут их разделили — у Юрия свой участок. А Ируслану рабочих дали, ребят-практикантов, палатки, и начался первый его геологический сезон.

Копали канавы, брали пробы. А надо вам сказать, что проходка канавы — это целое искусство. Старые канавщики на Колыме нынче перевелись, и до всего приходилось доходить своим умом: как готовить инструмент, как проходить шурф. Когда в первую канаву врезались, Ируслан просто растерялся. Вечером ребята по палаткам, а он сидит у канавы — что делать дальше: глыбы тяжеленные, склон ползет.

По часам ночь на земле, а тут светло, как днем. И он берет кирку и врубается в грунт до темени в глазах, до изнеможения. Ребята придут:

— Хватит, ты что. Пойдем ужинать.

— Я еще чуть-чуть...

Они не выдержат, приходят помочь. Теперь уж Ируслану неловко: чего же это они будут из-за него.

Приезжал главный геолог Потапенко.

— Ничего мы не сделаем, — прямо говорил ему Ируслан.

Тот ходил, глядел, советовал.

— Все сделаете. Все получается. Ты только не надрывайся. Ладно?

— Тяжко, — Ируслан показывал руки.

— А золото, оно, брат, тяжелое.

Утром Ируслан вставал чуть свет и хоть был крепкий и жилистый, чуял — еще немного и не выдержит. Но, пересиливая себя, начинал готовить завтрак, жалея будить ребят, а спустя час все начиналось сначала: желтая в тяжкой глине стена траншеи, неподъемные глыбы и тупые удары кирки.

Он проснулся оттого, что кто-то пел рядом. В палатке никого не было. Ируслан выглянул наружу. Паренек, тот, что ночью мечтал о самородке, худой, в майке, драил кастрюлю в ручье и напевал: «Течет речечка по песочку, золотишко моет...»

Ируслан высунулся из палатки, сказал:

— Поешь ты, дядя, черт знает какую муру.

— А чего? Песня ласковая: про речку.

Глядя на сваленные в кучу затупленные кайла, ломы, лопаты, Ируслан подумал: «Ах, если б речка копала еще за нас и канавы». И еще мелькнуло на миг, как и ночью: зачем ему все это — остался бы в родных горах.

Быть или не быть?

В октябре уже по снегу они завершали полевой сезон. Сделали, конечно, маловато. У Юрия Караева дела шли лучше, Он как-то не так и устал. У Ируслана же — одни глаза на худом лице.

— Так как насчет «чем хуже, тем лучше»? — пошутил Юрий.

Ируслан на это ничего не ответил, только сказал:

— Ничего. Зимой камеральные работы — полегче будет, отойду.

А оно и зимой маята до глубокой ночи: обработка материалов, отчеты, планы.

Жили втроем в одной комнате в общежитии: они с Юрием и еще главный геолог экспедиции Потапенко Геннадий Иванович. Этот был постарше, поопытнее, человек судьбы нелегкой. Как-то обмолвился: «Все было: много хорошего, но и спотыкался, делал ошибки, а Север все на место поставил. Такие тут люди». Долгими колымскими ночами рассказывал им про Колыму. Про знаменитых геологов. Первым среди них называл Азиза Алескерова, их земляка. Теперь на Чукотке прииск его имени. И вообще, о чем бы ни начинал говорить Потапенко — все про людей. Ируслан, подметив эту его манеру, спросил про причину.

— Причина? — переспросил Потапенко. —А мне кажется, что все они, с кем доводилось работать, о ком наслышан, по чьим маршрутам прошел — что-то вложили в меня.

Слушая рассказы Потапенко и переживая свой минувший не очень удачный полевой сезон, Ируслан все пытался вникнуть в самую суть того главного, ради чего жили и живут тут люди: подолгу, а то и постоянно.

И настал второй полевой сезон.

На этот раз послали Ируслана на дайку Новую, что на правом берегу Берелеха. В этот раз на одного рабочего было меньше: зато один стоит четверых прошлогодних — старый шурфовщик Головинский. Он был на пенсии, а приехал на сезон.

— Подзаработать? — интересовались ребята. Головинский ответил:

— Север, ребята, не отпускает, вот что.

— Дед, что надо, — уважительно заключили ребята.

Опять потянулись тяжкие до изнеможения будни. С Головинским было полегче и то только потому, что он поднимался раньше всех и готовил инструмент, и кипятил чай, и жалел их, на себя иной раз брал больше. Он был посноровистее, навыка и опыта с лихвой. Но дед больше действовал на всех них своим спокойствием, обстоятельностью, простой житейской мудростью.

— Главное не ныть, — говорил он. А за этим стояло: не мельтеши, делай все крепко и добротно.

Ируслан, вспоминая прошлогодние свои бдения, когда вставал чуть свет, да еще вечерами оставался один в траншее, теперь заметил, что нынче стал спокойнее, уравновешеннее... А может это все, что было кругом, на него действовало: и эта дремучая тайга на сопках, и величавые белые ночи, и то, что дела у них шли неплохо, и они с перевыполнением закончили полевой сезон.

В отпуск он улетал с грустью: что там ни говори — попривык он тут за два года. Потапенко расценил невеселое настроение по-своему:

— Думать будешь?

— О чем?

— Как дальше?

Он хорошо разбирался в молодых нексиканцах, главный геолог.

— Буду, — не стал скрывать Ируслан.

Круг

Его уже заждались в Нексикане, и вдруг — телеграмма: «Прошу продлить отпуск. Женюсь. Фидаров». Начальник экспедиции, прочитав телеграмму, помрачнел:

— Останется. Жалко — железный парень.

Главный геолог успокоил:

— Не останется.

— Почему ты решил?

— Он мужик основательный.

Свадьба была двадцатого февраля, а двадцать шестого Ируслан прилетел на Колыму. Нексикан он узнавал и не узнавал. Дома вроде бы новые, и вон теплица, и детский комбинат: тут тебе и детсад, и ясли, и музыкальная школа. А еще библиотека, Дом быта, спортивный зал. Стоп! Да ведь это все было и до отъезда в отпуск! Просто он не замечал всего, занятый работой. Просто он смотрел тогда на все другими глазами. Так что же все таки случилось в его жизни?

Дали ему квартиру: комнату с кухней. Он ее отремонтировал к приезду жены Зары. Она только приехала и тут же пошла работать воспитательницей в пионерском лагере.

Полмедового месяца пробыл Ируслан с женой в Нексикане и опять — в маршрут на свою дайку Новую на берег нешумного Берелеха, заросшего ивняком. Заехали они туда тридцатого июня. Он и двое практикантов из Томского политехнического — Виктор Кравцов и Коля Дроздов. Ируслан их не понукал. Присматривался, как возьмутся за дело. Себе палатку ставил сам и не успел оглянуться — они две поставили.

— Небось в армии научили?

— Не только.

— А что еще?

Коля Дроздов пояснил:

— Ребята из института, ну те, что с вами работали в прошлом сезоне, сказали, будто у вас такая поговорка: «Если встал в круг — надо танцевать».

— Ну-ну, — усмехнулся в рыжую бороду Ируслан и долго потом вспоминал, когда же это он так говорил про круг?

Обустраивались по-хозяйски. Ждали сезонных рабочих. Те задерживались. Утром, ни свет ни заря, ребята схватились. Приготовили завтрак. Делать больше было нечего.

— Может, на объект?

— Можно и на объект, — согласился Ируслан.

Узенькая тропка долго вьется самым берегом реки, потом вдруг взвивается круто вверх, и там далеко вверху, на крутом склоне они бьют траншею: ищут золото.

Письмо от главного геолога Берелехской экспедиции. «Год мы закончили успешно. Из других событий что же: ездил я в места своей юности в Киргизию на помощь разведчикам рассыпного золота, интересно было и их опыт посмотреть. Юра Караев на курсах в Москве, прислал телеграмму — едет с женой, нужно жильем. А с жильем у нас, сами знаете, — нелегко. В общем, все, как у Ируслана. Ируслан летом ждет прибавления семейства. Сам он корпит над новым проектом работ. Запасы на дайке Новой его не устраивают. Говорит: у нас страна вон какая и нам нужно очень много золота...»

* * *

В отпуске у Ируслана один из бывших его сокурсников, оставшийся при родственниках после института, спросил:

— Много золота привез с Колымы?

— Много.

— А все-таки?

— Хватит на всю мою жизнь.

Ну как ему объяснить, что там, на Колыме, он приобрел ценности дороже золота. Стал на ноги, обрел характер. Вот зачем ему в жизни этот далекий северный поселок со звучным названием Нексикан.

1983 г.

Белый конь на белом снегу

Прости-прощай, тихий мой Емецк: старые тополя за окнами обветшалых домов, неслышная Емца с темной рябью на мелководье, луг за ней и дальше — густая гряда леса за Северной Двиной. Прощай и низкий тебе поклон за все тут прожитое.

Журавлев глубже натянул кепку на седеющие волосы и, садясь в машину, вдруг почувствовал что-то твердое в нагрудном кармане. Вспомнил: вчера, укладывая вещи, жена достала из ящика стола коробки с наградами — их, правда, было немного — и спросила:

— А это в чемодан?

Журавлев протянул руку:

— Дай-ка сюда, — и положил в карман пиджака.

Дорога в город шла лесом. По обочине стояли буйные в рост человека заросли цветущего Иван-чая, и казалось Журавлеву, что бредет он по бескрайнему сиреневому ковру, разделенному ровной дорожкой посередине. И от этого, а может оттого, что светило теплое летнее солнышко, паутина блестела на ветвях, в небе висели легкие облака — ушла из груди горечь расставания с Емецком. Он наклонился вперед, чтобы еще раз почувствовать твердость коробки в кармане, и вдруг неожиданно подумалось: «Так был ведь белый конь. Был...»

В тот далекий двадцатилетней давности морозный декабрьский день он прилетел в Емецк из Архангельска на самолете. Сели в безлюдном поле на окраине занесенного снегом по самые окна поселка. Встречал его веселый мужик в тулупе до пят, в стоптанных валенках:

— Новый директор леспромхоза? — сказал, протягивая руку.

— А ты откуда узнал?

— А я все знаю, — засмеялся встречающий. — Фамилия моя, знаете, какая? Доставалов Сергей Федорович. В леспромхозе я по хозяйству. Так что положено все знать...

И повел его от самолета. Прямо в поле на белом снегу стоял белый красавец конь, впряженный в розвальни.

— Ваш, товарищ директор, персональный... Лучше всякой «Волги», особливо по нашим местам, — представил Доставалов.

Он продолжал еще что-то говорить, подавая тулуп Журавлеву, начинало пуржить, поправлял сено в розвальнях, но Журавлев не слушал его, он думал: ах, рано ты мне подаешь белого коня, Доставалов. Но все равно наступит такой день, когда я сам въеду на нем в Емецк... Обязательно наступит...

По дороге в поселок Доставалов много рассказывал Журавлеву про леспромхоз кроме того, что ему было уже известно. И вообще, в этом Журавлев убедился позже, Сергей Федорович оказался человеком не только глубоко порядочным, но и беззаветно преданным делу.

Сколько они потом за время совместной работы изъездили тут лесосек и делянок, сколько бед пережили, и всякий раз, когда знамя ли присудили, наградили кого, или там премия, Журавлев непременно вспомнит тот зимний день, Доставалова в неуклюжем тулупе до пят и скажет себе: «Так как же насчет белого коня?»

Но и до этого было еще далеко...

Ночью в полунатопленной комнате для приезжих при леспромхозовской конторе Журавлев листал старые документы... В двадцать девятом году начинался Емецкий леспромхоз. В нехоженой тайге работали сезонно. На осиновых лодках-долбленках летом и весной завозили по мелким рекам в тайгу продукты, пилы, топоры, лопаты. Прямо на корню клеймили лес, подлежащий рубке. Лес был первосортный, на экспорт: стране нужна была валюта. Осенью, чуть только заморозки, сезонники пешими по тропам шли к тем местам, рубили лес. А уже зимой по промерзшим болотам и речкам вывозили из тайги.

С наступлением весны рубка прекращалась. Заготовленная древесина по молевым речкам сплавлялась к главной артерии — матушке Северной Двине. И все это вручную с помощью топора, пилы, багра.

В бумагах Журавлев нашел старую районную газету «Штурм» за тридцать первый год, в которой говорилось, что Постановлением Севкрайкома ВКП (б) отмечены «выдающиеся темпы роста лесозаготовок Емецкого леспромхоза». В той же газете за тридцать пятый год Журавлев прочитал: «Емецкий леспромхоз — кандидат на первую премию. Премия — десять тысяч рублей и знамя французских коммунистов».

Журавлев сидел до утра. За стеной гудела вьюга, в белые окна бил белый снег, выдувал последнее тепло из комнаты. Но Журавлев будто и не слышал ничего этого, зарывшись в бумаги. И чем больше читал, тем более утверждался в мысли: он не может, не должен тут плохо работать.

Утром Журавлев пил чай с парторгом. Михаил Иванович Каричевский с первого раза, что называется, показался ему. О себе поведал коротко: служил на фронте, после демобилизации работал в райкоме, направили сюда заместителем директора, а тут избрали секретарем парткома.

Может оттого, что Каричевский был старше на целый десяток лет, опытнее, умудреннее, Журавлеву захотелось открыться ему, и он подробно рассказал про родную деревню Кут, что под городом Лугой, про военное детство в оккупации, про отца, которого он запомнил верхом на коне с винтовкой, когда тот уходил в лес с партизанским отрядом. Но особенно он нажимал на свое не совсем, как бы сказать, нелесное образование. Да, всю жизнь в лесу— то заведующим ремонтной мастерской, то на узкоколейке, главным механиком, последние полтора года — главным инженером в соседнем леспромхозе.

— Я чего тебе об этом говорю? Лес-то, выходит, я не очень знаю...

— Ну, знание это, как говорится, дело наживное, — успокоил его секретарь. — Нам в хозяйстве требуется крепкая рука и умная голова. Особенно последнее. — Каричевский показал за окно. — Тут вокруг Емецка, знаешь, какие леса боровые были? Загляденье. Вырубили их.

— Так надо было.

— А я что говорю...

Журавлев, вспомнив ночное чтение, добавил:

— Валюта нужна была. На стройки первых пятилеток лес шел.

— Все верно. Но и рубить с умом надо.

— А план?

— Между прочим, твой предшественник только про это и говорил: план, план. А люди?

— Перевыполнение плана — это ведь и заработки.

Каричевский разозлился:

— Но сидим-то мы на лесе. Срубить дерево, сам знаешь, минута. А сколько оно растет?

— По-твоему, что ж, выходит не рубить лес?

— Рубить. Но с умом. Лесоруб лесом живет.

Вот такой у Журавлева состоялся разговор с Каричевским. Он крепко запал ему в душу, может быть, даже потому, что был первым в то первое его утро в новой должности.

Шло время. И год, и другой. С самого начала директор и секретарь сработались и по-мужски сдружились. В те годы еще много было леса окрест и дороги шли на 10 — 15 километров от участков в глубь тайги. Можно было лес выбирать, маневрировать. Они верно выработали стратегию и маневрировали. Леспромхоз успешно из года в год справлялся с заданиями.

Один год помнится особенно хорошо Журавлеву. Звездный год... Леспромхоз завоевал переходящее Красное знамя Министерства и премию в четырнадцать тысяч рублей. А Журавлеву вручили орден «Знак Почета».

Как раз тогда он встретил на улице старого своего знакомца Сергея Федоровича Доставалова и сказал ему:

— Сейчас бы нам белого коня, Федорыч.

— Что, с ветерком прокатиться? — не понял Доставалов. — Так я заложу.

— Ладно уж, — махнул рукой Журавлев и пошел своей дорогой.

Да, тогда еще жив был тот белый конь... И потом позже были за лес премии и награды. Но все чаще приходили на ум слова Каричевского: надо, мол, с умом лес рубить. Лесоруб, он лесом живет.

Сегодня, попрощавшись с Емецком, сидя в машине, которая мчит его к месту новой работы в Архангельск, Журавлев мысленно представляет себе разговоры в леспромхозе после его отъезда:

— Небось, сняли Журавлева.

— Да нет, на повышение.

— Какое повышение? Заместителем.

— Но Архангельск же — не наш Емецк.

— Зато в Емецке он был сам себе голова.

— Сняли, сняли нашего Петра Федоровича. Старый стал...

— Не может быть, опыт...

— Что опыт? Начальству не угодил — и по шапке.

— Жаль.

Впрочем, последнее, насчет сожаления, Журавлев, как и весь этот разговор, сам нафантазировал.

Поглядывая по сторонам, он вдруг по каким-то неуловимым приметам — легкости и прозрачности воздуха, синеве неба, прожелти в траве замечает, что вот уже и лето на излете и скоро осень.

И еще он думает про то, что же и кого оставляет в Емецке... Да, леса они тут вырубили много. Это ж сколько извели леса за то время, пока стоял у «руля» он сам! Впрочем, почему же извели?

Журавлев беспокойно заворочался на сиденье. Вот чертова работа. В былые годы лесоруб — это ж романтика. Сегодня он чуть ли не личный враг любого и каждого: изводит лес. Ну а куда же без дерева?

Ах, если б только эта забота человека в лесу. Двадцать лет рубил Журавлев лес на берегах Двины. Этот лес шел на экспорт, на стройки страны, в народное хозяйство. Люди получали награды за свой труд. Но лес тот срубили и свезли, награды вот как у него: в ящиках столов, в шкафах. А люди? Что с людьми, которые остались в тех старых поселках лесопунктов, о которых гремела когда-то слава, где каждый из тех стахановцев и ударников пятилеток, как и он, Журавлев, может, так же мысленно въезжал в лесной поселок на своем белом коне? У каждого из нас был в жизни белый конь...

А ведь они с парторгом давно думали о том, как людям жить дальше. Вон еще когда заложили новый лесопункт Двинский на правом берегу реки.

Мы были в Двинском с Журавлевым в гостях у тети Насти. Семидесятилетняя Анастасия Васильевна Старицына всю жизнь проработала в лесу. Пятеро ее сыновей и внуков работают шоферами на лесовозах. Еще четверо правнуков мечтают об этой профессии. Правда, по малолетству они пока вынуждены или изнывать за партой, или посещать детские сады.

Поселок лесопункта Двинский — это добротные кирпичные здания клуба, школы-десятилетки, столовой, светлые дома, общежития, больницы.

— А помнишь, тетя Настя, как уговаривали тебя сюда ехать? — спросил Журавлев. — Хорошо ведь!

— Хорошо-то хорошо. Ладно я родом из других мест. А как другие: деды ведь их по тем деревням родились и померли, родной угор. Это как же его с кровью-то отрывать.

Журавлев стал ей говорить про то, что жить-то в новом поселке лучше: тут тебе и газ, и свет, и культура. Выходит, правильно поступили, что вот перевезли ее из старой деревни в новый современный поселок?

Старая женщина подумала и ответила:

— Со мной, может, правильно. А с другими? Как им быть? Ну, да бог вам судья.

Сноха, собиравшая на стол, сказала:

— Мама, при чем тут бог?

— Так это я к слову... Вот лес вырубят, куда человеку деваться?

Не первый это был разговор. И не последний у Журавлева с людьми.

В Калажме вот лесоучастку конец, надо уходить на новые места. Все глядели на вальщика Максимова. Он тут человек уважаемый. Родом отсюда. Всю жизнь в лесу. Ему за пятьдесят пять, а на пенсию еще не хочет. Но и то сказать, одиннадцать детей, да и родное подворье. Как его оставишь? Уговорили, перебрался на новый лесопункт. За ним потянулись другие. Многие приехали в Двинский.

Но сколько еще таких лесопунктов, выработанных ими там, где лес уже на исходе? Как там жить людям, где никакой жизни, кроме леса?

Незадолго до отъезда Журавлева из Емецка пришел к нему Ермолин Андрей — знаменитый бригадир с лесопункта Почтовое, положил кепку рядом с собой на стул, крепко потер затылок:

— Вот посоветоваться хочу, — начал, откашлявшись. — На пенсию думаю подавать.

— Что так? Максимову вроде поболе твоего — не собирается еще.

— Максимов, он жилистый. Мы вырубились, считай, дочиста, лет на пять запасов осталось. Рыскаем: в одном месте кусок тайги остался, в другом. А двадцать тысяч кубов в год дай. Сейчас вот вахту на Мехреньгу возим часа два-три в одну сторону, а с радикулитом в лесу сам знаешь как. В моем возрасте тем более.

Журавлев слушал бригадира и вспоминал, как гремел когда-то лесоучасток Почтовое, один из старейших в леспромхозе. Помнится, когда вручали тому же Ермолину орден — чуть не заплакал. В Почтовом весь род Ермолинских. Брат на лесовозе, сын механиком. Кто еще там? Да еще четверо братьев Осмолковских: знатные шоферы. У них там добротные дома. В поселке клуб, комбинат бытового обслуживания, школа-восьмилетка.

Ермолин снова откашлялся, напомнил о себе:

— Ну, уйду я на пенсию, скажем. Лес кончается, молодежь из поселка разбежится кто куда. А мы, значит, как?

— Так, может, тебе переехать сейчас в Двинский, — посоветовал Журавлев. — Новый, перспективный лесопункт.

— В Почтовом все наши корни. В Почтовом останусь.

Поднялся и стал прощаться.

Журавлев спросил:

— Так ты чего все-таки приходил-то, Андрей Миронович?

— Узнать хотел: какие мне документы на пенсию собирать...

Нет, думает сейчас по дороге из Емецка Журавлев: не за тем приходил к нему Ермолин, за другое у него душа болела: за судьбу родимого Почтового.

* * *

Давно и долго рубим лес на Севере. Да без этого и нельзя. Правда, есть золотое правило: срубил дерево — посади новое. И это делается, в том числе и в архангельских местах. Но это же не юг, где дерево растет и зреет все-таки скорее.

Лес нам нужен позарез, и он тут близко от главных центров страны. Но, как и все в природе, лесные кладовые не бездонны. Вырабатываются леса, фронт добычи леса продвигается дальше, на Север. По этому поводу много разговоров. Одни говорят: хватит, испокон веков лес на Севере рубим, может, дадим отдохнуть маленько? Может, перекинуться больше в Сибирь, на Восток? Опять же беда — за морем телушка полушка, да перевоз рубль. С перевозом-то туго. Порожняка не хватает. Так, может, в порожняк тот больше средств вложить, глядишь, а северный лес-то и передохнет...

В тот последний свой приезд в Двинский Журавлев по этому поводу услышал от тети Насти Старицыной: бог, мол, вам судья, что сорвали с родного места. Бог-то шут с ним, тем более, что его и нету вовсе. А не лучше было бы, скажем, в Почтовом поставить подсобное хозяйство, а в Павлово — пахотные земли рядом. Тоже будет чем занять людей. А в других местах — поделки разные из дерева, как на Украине, — все занятие для пенсионеров. И опять те же мысли. Да, Журавлев, много ты леса дал стране, погуляли тут твои леспромхозовские с бензопилами по тайге; оставляя за собой голые места.

А много ли ты сделал для тех, что остаются теперь здесь, на вырубках, в опустевших леспромхозовских поселках?

Разве мало? Ну вот, опять же поселок Двинский поставили, в других местах, вокруг которых лесные запасы истощились, — где мог, добивался, чтоб совхоз рядом создать, в Козельшино вон промысел какой-никакой наладили, в Пункшеньге — животноводческая ферма. И все-таки, все-таки...

Так был ли белый конь?

...Когда они прощались в Двинском с тетей Настей, в ее светлой и по-русски уютной современной квартире, она сказала:

— Я ведь, Петр Федорович, всю войну в лесу проработала: без мужа, с четырьмя маленькими — на газочурке, на валке, сучкорезом.

— А я знаю, — ответил Журавлев.

Тетя Настя зорко глянула на него:

— То-то хорошо, что знаешь. Ты мне еще тогда медаль вручал.

— Помню.

— За память — спасибо, — просто сказала тетя Настя.

Нет, он и на новом месте не забудет их: тетю Настю, Максимова, Ермолина и всех-всех, с которыми прожил эти нелегкие годы.

1983 г.

Длинный ветер

— А что было потом?

— Потом меня сняли с работы, исключили из партии. Вот он предложил исключить...

Мирзоев жестом показал на стоявшего поблизости Мустафаева. Когда мы с секретарем райкома партии Мустафаевым поехали дальше по Кюдринской долине в сторону гор и я спросил его о Мирзоеве, тот ответил:

— Да, была с ним история...

Иной раз случится в жизни эпизод мелкий на первый взгляд, но западет тебе в душу, и ты часто именно его почему-то вспоминаешь... В то августовское утро семьдесят седьмого года райкомовский шофер подкатил к дому секретаря и, когда Мустафаев сел в машину, привычно спросил:

— Куда?

— В Шемаху.

Шофер машинально тронул машину и вдруг затормозил от неожиданности:

— Значит, все это верно?

— Верно, рекомендуют меня туда секретарем.

Мустафаев видел в зеркале огорченные глаза водителя. Как только выехали за околицу Ханлара, вдруг влетел камешек в переднее стекло и на мелкие осколки. Притормозив, шофер мрачно сказал:

— Плохая примета. Может, вернемся?

Даже теперь, спустя несколько лет, как часто вспоминается Мустафаеву во всех подробностях то утро: подсиненный рассветный туман в долинах, осколки стекла на мокром от росы капоте машины, озабоченное лицо шофера и его: «Плохая примета». Только на миг мелькнуло: «Может, к вечеру выехать?» Но мгновенно, как бывало когда-то в армии, когда очень что-то нужно — взял себя в руки, спокойно сказал:

— Ладно тебе, Армо. Трогай.

Так и приехали в Шемаху с битым стеклом.

Район новый секретарь принимал трудный. Его предшественник, мягко выражаясь, сильно тут проштрафился. А еще хуже было другое: он посеял недобрые семена в душах многих людей. Безнаказанно процветали приписки. Секретарями парткомов во многих хозяйствах рекомендовались те, кто устраивал руководителей этих хозяйств. Район шел так себе — ни шатко, ни валко. И с этим свыклись. «Можно лучше. А зачем?»

Целых полмесяца Мустафаев ездил с членами бюро по хозяйствам, смотрел, изучал, приглядывался к людям, и они приглядывались к этому решительному, плотному человеку с крепким лицом, седыми висками. Сразу его понять было нелегко. Он мгновенно мог стать и добрым, и жестким, и веселым. Одни про него говорили так:

— Увидите, не лучше старого будет.

Другие вообще ничего не говорили.

Уже имея за плечами большой опыт партийной работы, он понимал — чтоб повернуть и повести за собой людей, нужен крепкий актив партийцев. Тут-то, пожалуй, начиналось самое главное.

Пришел как-то Кидаят Исмаилов, Главный зоотехник сельхозуправления.

— Да, Фейруз Раджабович, нелегко тебе, вижу. Я попытался было прижать кое-кого, не вышло при прежнем секретаре. Не давал мне развернуться. Ну да не в этом дело: надо район поднимать. Готов взять любой совхоз.

Посидели, поговорили: деловой, знающий человек. Дня через два Мустафаев спрашивает председателя райисполкома:

— Что за человек Исмаилов?

Жмется председатель: как сказать, не то чтобы, но и... Мустафаев на заседании бюро райкома предложил назначить Исмаилова председателем откормочного объединения. Члены бюро — против. Мустафаев начинает их уговаривать. Долго убеждал, до полночи заседали. Утвердили.

Исмаилов провалил-таки дело, оказался просто демагогом.

Мустафаев, пересилив себя, сказал второму секретарю Лазимову:

— Наверное, осуждаете меня? Ошибся я с Исмаиловым.

— Нет, почему же? Сами знаете, сколько надо соли съесть с человеком, пока узнаешь его до конца.

Мустафаев сумел оценить деликатность Лазимова.

И все-таки, ожегшись на молоке, не хотелось дуть на воду. А это было так непросто...

Вглядываясь в жизнь, в то, что происходило в районе, Мустафаев все больше убеждался, как не просто переубедить людей, что нельзя жить по-старому. Сколько они возились с одним опытным председателем колхоза. Привыкнув работать по старинке, никак не мог усвоить элементарные азы хозяйственной демократии и дисциплины. «Поймите, товарищ Мустафаев, у нас колхоз, — спорил он с секретарем, — а значит, я в нем хозяин». «Но есть Устав, есть мнение собрания». «Какое мнение, если хозяин в колхозе председатель?» Не прижился. Ушел. Работает пчеловодом. Как-то заезжал Мустафаев к нему на пасеку, спросил:

— Что, доволен жизнью?

— Да как сказать? Ты вон как район повернул, сейчас бы интересно с тобой поработать. Да, видать, поздно...

Как нелегко давался этот новый поворот в жизни района. Мустафаев понимал: что бы ни говорил, что бы ни обещал, к чему бы ни призывал — надо, чтобы люди увидели конкретную цель, дело, которое было бы им очень необходимо.

Однажды рано-рано, на зорьке, он поехал на виноградники по соседству с Шемахой. Глядит — человек возится у шпалер. Подъехал, поздоровался. Мужик, видать, крепкий, в кепке-аэродроме, в резиновых сапогах. Орудует лопатой: делает смесь навоза с суперфосфатом. Искоса глянул на Мустафаева:

— Бери лопату, помогай.

Взялись вместе. А уже потом познакомились и поговорили. Агамамед Ахмедов сказал, что сам он работал в долине, теперь вот тут виноградарем, в совхозе. Десять гектаров у него на не поливном участке.

— Как же управляешься? — удивился Мустафаев.

— А у меня десять детей: пять сыновей и пять дочерей. И жена Фанара. Вчера вот вернулась из Шемахи — мешок ботинок привезла — всем сразу. Жена у меня молодец. Все дети в комсомоле. Еще один зять. У нас тут как второй дом. В прошлом году по двести с лишним центнеров винограда с гектара получили. Спасибо тебе — это ты нас с водой надоумил.

— А больше бы дал?

— Триста дам.

— Ну да?

Забегая вперед, скажем, что спустя четыре года на этом самом месте, где они сейчас сидят, друг Фейруза Мустафаева — Агамамед Ахмедов получил рекордный урожай: по 367 центнеров винограда с каждого из десяти гектаров.

А дальше Мустафаев, которого попросту тронула веселая и доверчивая открытость этого человека, рассказал о себе. Отец у него чабаном был в Ханларе, и тоже у него было десять детей. Сам Мустафаев окончил школу, работал чабаном. Потом девять лет бухгалтером в совхозе.

Они сидели на солнышке, перед ними виднелись дома Шемахи в кружеве зелени и виноградников, к горизонту тянулась долина. В то утро они не знали, что подружатся надолго, и Мустафаев часто будет приходить к нему просто так и за советом.

Идея поднять воду на холмы и оттуда поливать виноградники на склонах зародилась у него давно, еще когда он был секретарем парткома в совхозе «Красный Самух» Ханларского района. Правда, там шла речь просто об обводнении пастбищ в засушливой степи. Но как ни бился — не удалось ему убедить директора в полезности нового дела. А когда самого назначили директором — тут все взял в свои руки. Они построили насосную станцию, протянули семикилометровый водопровод. Именно это позволило им решить кормовую проблему.

В районе не только хлеб и пастбища, но и виноградники на склонах. А если поднять воду на холмы и оттуда поливать виноградники на склонах? Советовался с опытными специалистами. За короткое время они многое там сделали. Опять обводняли пастбища, на этот раз в Карасакальской степи. А главное, подняли воду на склоны. За короткое время урожай винограда увеличился с девятнадцати тысяч тонн до шестидесяти шести тысяч. Вода на глазах делала чудеса.

Он с этим приехал и сюда, в сухую Шемаху. Говорил про это на заседаниях бюро райкома и разных совещаниях, агитировал специалистов, уговаривал хозяйственников. Ему в один голос твердили:

— Нет и нет. У нас испокон веку богара. Потом дело это колготное. Где вода? Речка Пырсагат, летом воробью ниже колена. Где электроэнергия для насосной станции?

Он доказывал: ирригаторы говорят — есть у нас подводные ключи, есть вода. Электролинию протянем своими силами.

— Какие там силы, — возражали ему — у нас хилые хозяйства.

— А если навалиться всем миром?

— Это что ж — межколхозная стройка?

Понимая крестьянскую психологию, он убеждал: для каждого хозяйства строить будем сообща, всем миром. Для каждого.

Не убедил.

Он и в отдельности говорил со многими руководителями хозяйств: трудные это были разговоры. Приехал как-то в колхоз. Поднялись они с председателем по склону, по увалам на вершину холма. Отсюда окрест — будто с самолета.

— Вот сюда воду подымем, и на склонах будут тебе и люцерна, и свекла, и виноградники. И пастбища будут, — сказал Мустафаев. Он знал, на что «бить», колхоз этот исконно животноводческий, для них корма — первое дело.

Председатель глаза округлил:

— Виноградники куда ни шло. А свекла — да о ней люди понятия не имеют. Я тут с малых лет. Никогда воды не было, сушь одна. Какая ж тут свекла?

Возвращаясь в тот день в Шемаху, Мустафаев раздумывал: ну что он им тут рассказывает, нужен пример. Правду ведь говорят: лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. И наутро собрал руководителей хозяйств, специалистов, усадил в автобусы и повез их в Ханлар.

Они увидели там живую воду и все, что она дала.

Мустафаев после этой поездки еще не раз собирал специалистов. Изучали дело. Составляли расчеты. Созвали партийный актив. Опять о строительстве насосных станций, обводнении. По тому, как говорили, как выступали, Мустафаев чувствовал, что дело двинулось.

Сейчас в районе сотни километров оросительной сети. Она пролегла по горным склонам. Тридцать насосных станций поднимают воду на высоту от пятидесяти до семисот метров, и оттуда она самотеком спускается по склонам на виноградники, посевы люцерны и свеклы, поливает пастбища. Это за пять лет сделали. Тогда на собрании партактива он понимал, что за ним, первым секретарем, остается решающее слово. Ошибиться же он не имеет права. И он твердо сказал:

— Будем строиться.

Первая стройка начиналась в самой засушливой зоне — в Ширванской степи. Решено было протянуть от канала восьмикилометровый водопровод, соорудить водоем на три миллиона кубометров. Это в совхозе имени Азизбекова. Вот тогда во второй раз столкнулись они с Мирзоевым — тем самым, о котором говорилось в начале очерка. Исключенный из партии за приписки, он считал себя несправедливо обиженным, работал виноградарем. А человек опытный, знающий дело.

Мустафаев предложил:

— Пойдешь на стройку? Нужен нам дозарезу знающий человек.

— Кем же?

— Помощником бригадира.

— Вы что? Я всю жизнь на руководящей работе.

— Ну гляди. Без тебя люди обойдутся, а вот ты без них...

А народ и правда обойдется без одного человека, и даже без сотни, если поверит в нужное и справедливое дело. Они навалились всем миром: собрали людей и технику со всех хозяйств. На рытье траншей для водовода ставили красный флаг тому, кто сегодня впереди. Сам Мустафаев месил грязь, ругал себя на чем свет стоит — не дело это первого секретаря. Но захваченный общим настроением не мог удержаться. И с других требовал иногда очень жестоко. После ругал себя, а остановиться не мог — это ж для них. Когда пришла первая вода, старый-престарый колхозник сказал о нем при всех:

— А ведь мы бы тут засохли в степи без нашего секретаря. Гонял он тут хозяйственников? Ругал? И правильно делал. Вот она, вода, все смоет, а на этом месте вырастет дерево. И будет стоять долго.

Так имел ли он, секретарь райкома, право на эту жесткость?

Мы поехали с Мустафаевым в тот самый колхоз, где года три назад председатель округлял глаза, когда секретарь райкома говорил ему про то, что сюда придет вода и будут они тут выращивать свеклу. На песчаном бережке загорали ребятишки. В воде деловито плескались утки. Пруд был чистый, свежий, От него вверх по склону тянулось ухоженное свекловичное поле. Председатель вспомнил, как уже пала осень и шли дожди с ранним снегом, а они рыли траншеи, тянули электролинию, в душе поругивая райком за эту бесперспективную на их взгляд затею и попросту не веря в нее. А по весне, когда стали сеять свеклу, старый мудрый дед Костромин спрашивает:

— Это что вы свеклу, что ли, сеете?

— Свеклу.

— Кто же это придумал-то?

— Мустафаев.

Дед пожевал губами, подумал. Он только что вернулся из Кюдринской долины.

— Мустафаев? Это верный мужик. Сейте.

В районе теперь уже шесть каскадов из тридцати озер. И воду для них «ловят» в родниках, в мелких речушках, весной в горных распадках. Все это создавалось опять же «всем миром», общими усилиями всех хозяйств. Своим напором, волей и энергией секретарь райкома вселял в людей уверенность. И когда по весне, а еще больше по осени, в самый разгар сбора даров земли, люди увидели своими глазами, что сделали их руки, они готовы были простить ему даже излишнюю иной раз горячность, жестковатость. Они видели, что он хочет понять каждого из них.

В Кюдринской долине, где я разговаривал с виноградарем Мирзоевым про то, как его исключили из партии, я понял это лучше всего.

— Чем же все-таки кончилась история Мирзоева? — спросил я Мустафаева.

Он стал рассказывать:

— Уже после того, как пришла сюда в степь вода и люди увидели, как переменилась степь, мы тут создавали общерайонную кормодобывающую базу. Строили откормочный комплекс, тянули сюда железнодорожную ветку. Все кипело. Свой БАМ, своя великая малая стройка. Люди позарез были нужны. Мирзоев сам пришел в партком, попросил — пошлите на любую работу. И как работал! Я же и предложил восстановить его в партии.

Мы ехали долиной в сторону гор. Там за ними была Шемаха...

Из разговоров с Мустафаевым в дороге

«Люблю, чтоб людей было много рядом, терпеть не могу одиночества».

«Ценю в человеке собранность, дисциплину».

«Завидую, что другой знает больше моего. Но это белая зависть».

«Не люблю, когда неправду говорят».

«Народные песни нравятся. Сам немного пою».

Фейруз Раджабович Мустафаев — Герой Социалистического Труда, у него два ордена Трудового Красного Знамени и другие награды. Он член Президиума Верховного Совета Азербайджанской ССР.

Накануне того дня, когда я уезжал из Шемахи, ночью, стояла невыносимая духота. А утром вдруг задул ураганный ветер, да такой, что кое-где запутал виноградную лозу. Ветер дышал острой свежестью, будто вырвался откуда-то из океанских просторов. Друг Мустафаева — Агамамед Ахмедов, к которому я заехал попрощаться, сказал:

— Длинный ветер.

— Почему длинный? — не понял я.

— Вдоль района дует. А наш район — сто двадцать километров в длину. Большой у нас район.

1983 г.

Сталь

Как глубоко живет в каждом из нас детство... Мы стоим с Климом ночную смену на прокатном стане. Клим в немнущейся брезентовой куртке, в больших рукавицах. Из-под желтой каски весело блестят глаза. Рядом с нами — вальцовщик на клети, в раздуваемой сильной струей воздуха ковбойке, на ногах валенки. На левом — квадратный металлический башмак. Он «подрывает» заготовки: наступает башмаком на раскаленные до малинового цвета листы, разлепляет их длинными клещами и подает дальше на ролики. Вот так в детстве когда-то мать положит на тарелку горку блинов, а ты потом отделяешь их один от другого...

— У меня иное, — говорит Клим, когда мы присаживаемся на скамеечке в клети отдохнуть и заговариваем о детстве, — если вижу огонь, у меня перед глазами костер на Амуре. Все двадцать лет.

— Ты на заводе двадцать лет?

— Да, в этом самом цехе.

— И каждый раз — костер?

— Верите, каждый раз.

Я верю, потому что Клим Самар нанаец. Он родился и вырос в двадцати километрах отсюда на берегу Амура в селении Бельго. Его дед и прадед были рыбаками-охотниками. И еще до того, как в начале тридцатых годов заложили здесь знаменитый нынче Комсомольск-на-Амуре, огонь костра, разведенного на прибрежном ли песке или на снегу в тайге, был для нанайца олицетворением дома. Тут можно было согреться, приготовить пищу. Но вот как извечно жив в человеке корень жизни. Огонь «Амурстали» Климу Самару тоже сродни.

В полночь весь озаренный блеском зарниц, молниями движущегося по роликам раскаленного металла гремит и грохочет огромный прокатный цех. Над головой со звонами несется кран. Чье-то женское лицо виднеется в кабине высоко над пролетом. Не жена ли Клима? Она тоже здесь, крановщицей.

А первым пришел сюда Геннадий Иванович Самар, двоюродный брат Клима. Это было еще тогда, когда цех только поставили и шел монтаж оборудования. Геннадий Иванович приезжал на выходные в Бельго в модной форме фэзэушника. Старый и мудрый Кузьма Сорголь говорил:

— Были у нанайцев великие рыбаки и охотники, а вот сталевар первый — Самар.

Геннадий Иванович хотя прямого отношения к стали не имел, но с гордостью называл себя в родном селе сталеваром. И Клим захотел пойти по его стопам. Тем более, что Кузьма Федорович Сорголь теперь даже всеми уважаемого директора школы Владимира Ивановича ставил на второе место после Геннадия Самара. А старого Сорголя Клим уважал. Когда-то давно они вместе с отцом Клима создавали в селении первый колхоз. Как война началась — отец первым в селении добровольцем ушел на фронт. Он погиб под Смоленском. И теперь Сорголь был для Клима вроде бы как за отца. То есть, когда говорил Сорголь, Клим считал, что так бы говорил ему отец, будь он жив. Собираясь в училище, Клим пошел к Сорголю:

— На сталевара поеду учиться.

Кузьма Федорович внимательно посмотрел из-под бровей, ничего не сказал.

— Город есть город... — опять начал Клим.

— Ты правильно решил, — отозвался наконец Сорголь. — Что рыба? Что зверь? Нынче вон главное — машина, пароход, самолет. А они все из металла.

(Теперь старый нанаец говорит другое. Теперь он все чаще вспоминает великих рыбаков и охотников потому, что все меньше рыбы в Амуре и переводится зверь в тайге).

На сталевара Клим не выучился. Он опоздал к набору, в училище при «Амурстали» принимали только на вальцовщика. Геннадий Иванович Самар утешал:

— Вальцовщик это тоже хорошо. Будешь в прокатном работать. Я там оборудование монтировал — кругом механизация: последнее слово техники.

Было еще одно обстоятельство, отчего Климу хотелось именно в сталевары. Очень ему пришелся по душе среди тех, кто поступал туда, веселый разбитной парень, невысокий, голубоглазый, с крутым подбородком. Он все знал, все умел, а главное был очень надёжным человеком. Скажет — сделает. Звали его Саша Кружаев.

Шло время. Они учились в разных группах и не так, чтоб и дружили, но знали один другого и в комсомольских ли делах, где Кружаев был заводилой, на практике, или просто где-нибудь просто так, в общежитии, Клим Самар исподволь приглядывался к Кружаеву, невольно подражал ему, по-хорошему завидовал, даже перенимал какие-то черточки характера.

Потом была работа непосредственно в цехе. И так и идут рядом, он и Кружаев. Десять лет назад Кружаев уже был сталеваром, и смена его заняла первое место в отрасли. Клим Самар, когда узнал об этом, даже не расстроился. Просто он решил, что не должен отставать от Кружаева. Родной брат Клима, работавший в электроплавильном цехе, только плечами пожимал:

— Что он тебе: вы же не соревнуетесь, цеха у вас разные.

— Сравняться охота, — упрямо твердил Клим.

К тому времени в прокатном на стане «900» он испробовал все: был подручным нагревальщика, нагревальщиком, вальцовщиком, оператором. Хотелось в бригадиры. Не должность привлекала, а возможность что-то сделать самостоятельно, самому так сказать повести производство на клети. Начальник цеха Леонид Степанович Рожко (он теперь директор «Амурстали») понял стремление молодого вальцовщика: человек творческий, инициативный, он охотно поддерживал эти качества в других.

Хорошая у них собралась бригада. Надежная. Владимир Лапчук, старший нагревальщик, балагур и заводила, председатель профбюро смены, пришел в бригаду из армии. Гулевич Владимир, первый подручный вальцовщика, этот поопытней. Чуть где горячее дело — берут старшим в другую смену.

— Боюсь: уведут совсем, — вздыхает Клим Самар и добавляет: — Они у меня не держатся долго.

Но это же конечно притворное сожаление. Не держатся потому, кто под крылом у Самара они выросли, выучились, приобрели черты характера, без которых нельзя на прокатном стане: трудолюбие, железную дисциплину, великое чувство товарищества. Так вот ушел в другую смену Александр Карелин. Теперь он там старший вальцовщик и уже учителю своему на пятки наступает. В других сменах работают люди, выпестованные Самаром.

Бригада его соревнуется с бригадой Гирича Александра Ивановича. На этом же стане, только клеть другая. Клеть у того в хорошем месте: воздуха побольше. И когда Клим говорит Гиричу о том, что де условия у тебя получше, потому и дал за полугодие на двадцать тонн металла больше, тот ворчит:

— Зато народ у тебя в бригаде покрепче. Ты ведь все одно к концу года обойдешь.

Вечерами дома, закрывшись в комнате, он погасит свет и подолгу смотрит за окно. Отсюда виден ему завод и зарево, и дымы над прокатным цехом. И уже по дыму он знает, если запарка на стане или, наоборот, легкая дымка вьется, значит все в порядке. «Что главное для вальцовщика? — думает он. — Все-таки главное — душа. Без души металл горбастый пойдет».

Младшая дочка Оксана скребется в дверь:

— Папа, ужинать.

Садясь за стол, он думает: бригада отличная, даже «противник» Гирич признает. Отчего же мы не можем его сегодня обойти? В чем загвоздка? Он хочет и должен разобраться во всем до конца.

Раньше у них в смене работал вальцовщиком Владимир Иванович Разумов, добродушнейший человек. Он сейчас парторг цеха. Пошел к нему Клим. Вместе стали кумекать что и как. И родилась в общем не новая, но важная мысль — плохо заботимся о техническом прогрессе. А надо настойчиво двигать дело, так успешно начатое с легкой руки Леонида Степановича Рожко. Постепенно разработали и внедрили ряд технических новшеств. Оснастили автоматикой черновую клеть. Установили роликовые дублеры. И теперь тут ручного труда нет (раньше тут пятеро стояло). Народу в бригаде почти наполовину сократилось.

Теперь, проходя мимо диспетчерской на смену, Клим Самар смотрит на табло: как там у Кружаева? Опять он первый в мартеновском? Ах, черт...

Но прежде чем достичь успеха и в цехе, и на заводе, Климу придется пережить еще немало испытаний.

Все в тот день началось, как обычно. Прокатчики перед сменой, дожидаясь пока придет мастер, забивали «козла» на столе в красном уголке. Мастер Николай Пивовар, большерукий, немногословный, в очках, поздоровался, спросил:

— Ну, как отдохнули?

Он это всегда спрашивал. Ему в самом деле хотелось, чтоб на смену приходили хорошо отдохнувшими: ночь выстоять на клети непросто. Он сказал о задании, расставил людей, и они пошли на стан. И смена началась, как обычно. А под утро случилась авария: недогрели металл, и сломался вал, развалился на две половины, а он весом в шесть тонн. Менять надо, вытаскивать тросами. Все взялись, и только один встал на дыбы — Саша Панов. Лучший друг Клима Самара:

— Я не ломал. В конце концов ремонтники для чего?

— Так простоим же больше.

— Я с ног валюсь.

— И другие устали.

Гулевич не выдержал:

— В конце концов бригадир тебе приказывает! — он кивнул на Самара.

— Не хочу и все. Не мое это дело.

Тогда Клим скупо сказал:

— Иди к мастеру. Я отстраняю тебя от работы.

И все. Они управились часа за полтора. А утром Клим пришел со смены и целый день не мог сомкнуть глаз. Он думал о человеке, о своем друге, о его поступке. Он расценивал его, как предательство. Я спросил его:

— Не слишком ли жестоко?

— Нет, — ответил Самар.

Далекие эти места поражают громадой расстояний, буйством природы, грандиозностью каждодневных свершений. Но больше всего — цельностью человеческих характеров. На Дальнем Востоке, как мне кажется, свои мерки. Мне потом приходилось встречаться с лесорубами и речниками, партийными работниками и учителями, и я видел, как ценятся здесь в человеке надежность, твердая верность убеждениям, данному слову. И — обязательность. Раз сказал — сделает. Обязательность ли в работе, в отношении к другу, к слову, сказанному сынишке. И если вникнуть глубже: какой это великий дар для окружающих — твоя обязательность...

А что же Александр Никитович Кружаев? Как он поживает, пока Клим Самар завоевывает свое место в жизни, втайне равняясь на него. Кружаев сегодня знатный сталевар. У него дома пьем чай с необыкновенно вкусным вареньем, сваренным из вишни, которая растет прямо у дома, где живет Кружаев, говорим о Климе Самаре.

— Упорный чертяка, — одобрительно отозвался о нем Кружаев. — Хочет многого добиться. И добьется: умный, напористый, твердая рука, людей может повести за собой.

Я сказал, что многое он перенял у Кружаева. Тот рассмеялся:

— А я, думаете, у него нет? Мы же одногодки, учились вместе. И хоть видимся нечасто и работаем в разных цехах, а как-то так повелось, неприметно по-хорошему следим друг за другом.

С веранды дома, где живет Александр Никитович Кружаев, как из окна квартиры Клима Самара, тоже виден завод. Они оба на виду у огня. Принято считать, что сталь без шлака не бывает. А может, бывает?..

1976 г.

День-деньской

— ...Ну приезжаю я, значит, вот на этот самый рудник, куда сейчас едем, у них там ЧП — авария. Стали разбираться... А потом партийное собрание, бюро горкома. Главного инженера сурово наказали. Трудный был разговор — мужик-то толковый, честный. Давно его знаю: я сам на Талнахе и взрывником, и бурильщиком работал. Я тоже настаивал на наказании: работа есть работа.

Перегудов, секретарь горкома, повернулся в машине: очень белым днем, у которого не было ночи, ехали мы из Норильска в Талнах.

— Да, вот оно как в жизни бывает. Позже наказание сняли, и человек сейчас — директор этого же рудника, а мой сын теперь у него на практике.

Дальше ехали молча. Но что-то до конца недосказанное, какая-то незаконченность мысли была в словах Перегудова, и я спросил:

— Вас тревожат их взаимоотношения?

Александр Иванович немного подумал:

— Нет, совсем другое. Вот мы все — работа, работа. А ведь она же не только, так сказать, ради хлеба единого...

Не знаю, отчего, но запал в душу тот случайный дорожный разговор и вспоминался еще не раз во время других таймырских встреч.

1. Григорьев

Все было просто, как в сказке. Приехал на завод министр. Пошел по цехам. Узнал Григорьева.

— Ты, помнится, на медеплавильном был?

— Катодчиком начинал.

— И тут вот орден Ленина получил.

— Заработал, Петр Фаддеевич.

— Вижу, работаешь отменно. А какие беды, какие просьбы?

— Да машину бы, — сказал Григорьев. — Вон сколько холодного металла набирается, а нечем. Машины нужны для уборки цеха.

— Ну, а лично тебе?

— Лично ничего не надо.

Когда министр уехал, кто-то из ребят сказал:

— Эх, промазал ты, Анатолий Дмитриевич: для себя бы «жигуленка» попросил.

— А зачем он мне?

— Аль уж и сберкнижки нет?

— Книжка у меня есть.

Имеется у него книжка, которой он очень дорожит. Она досталась ему от матери в наследство. Это «Книжка ударника», и в ней значится, что Дмитрий Осипович Григорьев, бригадир кузнецов, 1910 г. рождения, беспартийный, вступил в ударную хозрасчетную бригаду в 1932 году.

Там, на Магнитке, его отец познакомился с матерью. Свое отработал: пускали первую домну. Потом строил колхоз. Кузнецом был, а Анатолий молотобойцем.

После школы и армии — мастером на автозаводе, заодно десятилетку закончил. И хотя уже жена и двое детей и вроде бы уже осели, прижились, прослышал про Норильск и сказал жене:

— Пусть дети дальний свет увидят...

В Норильске, как только увидел трубы, сразу:

— Что это?

— Медеплавильный завод.

Григорьев без разговоров — в партком. Ему говорят:

— Люди нужны: но работа нелегкая.

— А где у вас прорыв?

— При чем тут прорыв?

— Так у меня ж отец с Магнитки. А там было так — где труднее, — туда и просились...

Был Григорьев катодчиком в электролизном цехе. А жизнь шла, катилась под горку. Да незаметно как-то. Дети подросли. И то жили в скромной квартирке, а тут Григорьеву предоставляют директорскую на улице Ленина. Сын спрашивает:

— Это что ж тебе, батя, за хорошую работу?

— Не только за это.

— За что ж еще?

Вот хочет Григорьев объяснить, за что еще, и не может, слов не находит. Он часто думает: приезжают люди в трудные эти края. Многие, конечно, для того, чтобы заработать. Но разве работа — это только деньги? И сколько их надо человеку? Ну купил дачу, машину, на книжку положил. Но в работе еще и другое. В работе человек должен становиться Человеком. А так — что? Ну вот у них теперь хорошая квартира, но нет, скажем, машины, дачи тоже нет. Но есть, наверное, самое главное — хорошее жизненное спокойствие, уважение людей. А все это не только одной механической работой дается. И если человек проникнется этой мыслью и будет этому правилу в жизни следовать, тут его счастье. Так по себе думается Григорьеву. Не философ же он, а простой, так сказать, работяга.

Три года назад в связи с производственной необходимостью перевели Григорьева сюда, на Надеждинский завод. Опять новое осваивать — никель. Здесь уже работал его старый дружок — Игорь Константинович Петушков. Он плавильный цех начинал монтировать. Григорьев спросил:

— Как тут?

— Так же, как на медном, только труднее. Но если с медного надежные мужики к нам пойдут, вытянем.

Собирал Григорьев надежных. Просился Тимченко. Ребята не советовали: зашибает, мол, мужик. Но конвертерщик-то он опытный, хороший специалист. Настаивая, чтоб его взять, вспомнил Григорьев о разговоре с сыном, о том, что такое работа в нашей жизни. И это решило дело. Взял тогда к себе Тимченко.

Оттого-то теперь, когда Тимченко ушел из бригады, постоянно гложет Григорьева вина, что ж он недоделал, что не удалось Тимченко направить на путь истинный...

Тимченко — мужик с гонором: «Я плавку всегда дам». И давал. Но случались и выбросы, и потеря фурм на конвертере. Ребята ему: «Не заносись»... Сколько с ним Григорьев переговорил: «Женька, одумайся». Собрали совет бригады. Саша Палий, из молодых, в горячности все твердил свое: «Что ж ты делаешь?» Тот на него только рукой махнул. Степанов Владимир Николаевич, этот уже старый рабочий: «Ну уйдешь на другой завод, а жить-то надо дальше».

Тимченко попросился в отпуск. Решили — пусть едет, может, одумается. Вернулся — и опять за старое. Начальник смены, на что уж добрый человек, не удержался: уволить. А Григорьеву все равно жалко Тимченко — в самом деле, Степанов в прошлый раз верно подметил: работу найдет, а жить как будет дальше.

М-да, одно дело на словах объяснить родному сыну, что труд, так сказать, делает человека Человеком, и другое — вот он, живой человек, дядя Женя Тимченко...

Но есть, как считает Григорьев, в его жизни и маленькие победы. Разговорился тут со старым своим другом Николаем Муковозчиком о его сыновьях, а тот ему:

— Спасибо, брат, за моих ребят: пошли в гору, у них уже свой почерк.

Несколько лет назад Григорьев воспитывал их у себя в бригаде, об этом уж и подзабылось. А вишь ты...

Он возвращается со смены в переполненном автобусе сильно недовольный. Опять с Талнаха прибыл недоброкачественный концентрат. Дочь Григорьева Светлана работает на Талнахской обогатительной фабрике. Надо будет поговорить — чего они там. Хотя при чем тут она — всего-то флотатор... «Все равно надо поговорить», — решает про себя Григорьев.

2. Мирошников

Иной из его старых друзей встретит и спросит:

— Эдик, ты где?

— Там все, на проходке.

— Сколько же это годков?

— Двадцать шестой.

— Ну ты даешь. Как крот под землей.

Скажет, глянет на Мирошникова, на эту человеческую красивую громаду, на его тяжеленные руки, окинет глазом всю его спокойную, уверенную фигуру и осечется. А Мирошников только подумает про себя: «Да я под землей-то света, может, больше тебя вижу». Подумает и ничего не ответит...

Они еще в армии всей батареей собрались вместе ехать в Норильск. И именно на рудник. По молодости, по неопытности решили: под землей — оно теплее. Начинал он на Кайеркане проходчиком. Был у него хороший дружок, работали в паре, держались друг друга. Как-то позвал их приятель на свадьбу. Хорошая была свадьба — шумная, веселая. Но Мирошникову она больше всего запомнилась тем, что встретил он там красивую дивчину, да и сам женился.

Стали они жить-поживать да добра наживать. Получили хорошую квартиру, жена, работавшая воспитательницей, закончила заочно университет; сам Мирошников — человек работящий, рассудительный — теперь уже и не Эдик, а Эдуард Алексеевич, потому как и поднабрался опыта, заслужил авторитет одного из лучших проходчиков. Да и время летит незаметно. Его-то часто только по детям и замечаем. Не успели, как говорится, оглянуться они с женой, а старшему Сашке уже двадцать второй год. Вот приехал на каникулы. В Москве учится, в архитектурном. Всем бы хорошо, да специальность у него не горняцкая — сельское строительство...

Бригадир очень надеялся на Мирошникова. Когда начало было лихорадить одну из смен, попросил Мирошникова:

— Придется тебя туда перебросить. Молодые, понимаешь, еще в курс не вошли, а некоторые из наших стариков подраспустились.

Потихоньку-полегоньку сколачивал Мирошников смену. Начали вводить коэффициент трудового участия. Старики было заартачились: это что ж, мол, мы будем горбатиться на желторотых? Напарник Мирошникова, добрый, честный парень, им в ответ:

— Сами-то с чего начинали?

— Так когда это было.

— Мало вам Мирошников помогал.

Двое вообще ушли из бригады. В начале месяца смена простояла: одно не ладится, другое не клеится. Сейчас все пошло по-другому: Мирошников наводил дисциплину в смене. Забурили забой, свободная минута, Мирошников: «А ну, ребята, пойдем помогать взрывникам заряжать забой». Или сам станет на лебедку. А то присядут ребята, кончив дело, он попросит: «Давайте на очистке пошуруем: все скорее дело пойдет».

Облачившись в робу, заправив лампу, прихватив «тормозок» с обедом, он вместе со всеми спускается в шахту. Потом они едут в тесном вагончике электропоезда, еще пять — семь минут — и на месте. Начинают настраивать забой. Подтягивают вентиляционные рукава, ломиками отбирают заколы.

Рядом кто-то спросил:

— Что, Алексеич, сын приехал?

— Прибыл.

— Ну, значит, будет кому батю сменить.

Мирошников чуть не охнул: это ж прямо как на больную мозоль, ответил односложно:

— Он на каникулы. И потом — специальность не наша.

И чуть позже в гуле перфораторов, в пыли и сутолоке работы стал думать. А чего это, собственно, я переживаю? Парень на ногах, хорошая специальность будет. Ну не пойдет по моим следам, что ж? Может, из него архитектор выйдет лучше, чем из меня проходчик.

Возвращается со смены и опять начинает думать про то, что вот все у него есть — и квартира в Норильске, и кооперативная на материке, и «Жигули», а Сашке это все вроде бы «до лампочки», он все про то, каким должен быть дом на селе. Одно слово — архитектор. Да оно и хорошо.

А все-таки, все-таки хотелось бы, чтоб династия была горняцкая — Мирошниковых. Впрочем, стоп, а Лешка в третий класс перешел. Есть ведь еще и Алексей Мирошников.

* * *

...Что ж это я, все о детях и о детях. А может, и верно: для чего колготимся день-деньской, страдаем, радуемся, переживаем на работе? Чтобы жизнь была лучше. Вот год прошел, и пришел новый. Этот новый уже для них, для детей. И потому, наверно, переживает секретарь горкома Перегудов за своего, и Григорьев о своих печется, чтоб выросли порядочными люлдьми, чтоб не надломились, как Тимченко. И Мирошников о том же: есть, мол, еще младший, Алексей. Так это и хорошо: дети должны быть счастливее нас.

1985 г.

Парус

В Карауле по зыбкой лесенке в самолет взобрался мужичок в легком пальто, в летних ботинках (на улице был мороз под пятьдесят), сел на жесткую скамейку, подобрал под сиденье ноги и, казалось, задремал. Когда самолет поднялся и поплыла под крылом занесенная глубокими снегами тундра, а гул мотора стал потише, Барсуков спросил новенького:

— Не иначе, сессия райсовета закончилась, Василий Иванович?

Мужичок односложно отозвался:

— Ага, закончилась.

— Домой, значит, в совхоз.

— Ну да, — новенький открыл один глаз.

— Сколько рыбы-то взял нынче?

— Так что семь тонн.

— Ай да ловко врешь?

— Так мы с женой вдвоем промышляем.

— И то много.

Мужичок открыл оба глаза, сел попрямее:

— И всё-то ты знаешь, секретарь.

— Если бы все? — вздохнул Барсуков. Новенький помолчал. Он думал. Он был рыбаком и охотником. А Барсуков — секретарем окружкома партии, которого он знал много лет и не узнал сегодня, в самолете. Им предстоял очень важный разговор. Тот самый, которому оба в душе придавали важное значение. Василий Иванович Яр начал:

— Неладно выходит, Владимир Иванович. Сам видишь: рыба не идет, на песца всего два вездехода в совхозе. Дела нет. — Василий Иванович выпростал из пальто и показал задубленные от воды и мороза руки: — «Дикаря» надо промышлять. И себе польза, и государству. Я хотел на сессии выступить, а мне говорят, что, мол, Москва и то знает.

— Василий Иванович, это ведь дело не простое. Это государственное дело.

Василий Иванович спросил:

— А я на кого работаю, не на государство, что ли?

— Но и на себя тоже.

— Вот то-то, — подхватил Яр.

Давно идут разговоры в совхозах о промысле «дикаря», дикого оленя. Но при всей очевидности выгоды дело это и в самом деле не простое. Еще и еще раз обдумывают его в окружкоме, и сегодня, направляясь в тундру, долго и обстоятельно говорит о нем Барсуков со старым охотником.

О Василии Ивановиче Яре я знал от Барсукова раньше. Накануне поездки в совхоз мы сидели у секретаря дома. За окном по твердому, как железо, насту мела тягучая поземка. Говорили о нелегких условиях Таймыра. Жена секретаря, Надежда Дмитриевна, учительница местной школы, не очень прислушивалась к нашему разговору. Но раз как-то вставила:

— Какие теперь трудности? Вспомни Лескино — воду изо льда таяли.

Лескино — далекий северный поселок, они потом вспоминали, я заметил, часто. Там молодой полярник москвич Барсуков впервые увидел юную учительницу, там прошла их трудная, но прекрасная молодость. В Лескино же познакомились и с Василием Ивановичем Яром, тем самым, которого Барсуков встретил в самолете...

Надежда Ивановна готовилась к урокам: к занятиям по труду надо парусник сделать. Парус не получался. Владимир Иванович взялся помочь. Сделал лодку из пластилина, стал мастерить парус. Делал он все основательно, серьезно. Подумалось: «Как и все в жизни».

Посмотрите на карту страны, на ее Крайний Север, на Таймыр — этот гигантский полуостров, выходящий на самый край земли — к побережью Карского моря. Внизу — Норильск, жемчужина Заполярья. Рядом — порт Дудинка, ворота Таймыра. Еще выше — знаменитый Диксон. А все что правее — это тундра.

Вторую неделю гудела метель. Мощные снежные заряды остервенело крутились в тесных улочках совхозного поселка. Стены деревянных домов, окна сплошь были облеплены толстым слоем снега. Мороз стоял под пятьдесят. Директор совхоза Ноздряков позвонил секретарю партбюро Валентине Васильевне Коротченко:

— Ничего нового.

Директор подышал в трубку, коротко сказал:

— Я поеду. Да и по делам поговорить надо.

Давно не было вестей из бригады оленеводов Бориса Малюевича Яра. Вернулся с летовки с побережья, побывал на совхозном слете передовиков, забрал продукты и пропал. Приезжавший как-то в поселок по делам его соперник по соревнованию Хансут Харнович Яптунэ сообщил:

— Видел у Янадора, кажется, его стойбище.

— Что же не заехал?

Яптунэ простодушно ответил:

— Мы с ним в споре. Соревнуемся.

— А вдруг что случилось? Рация отказала?

— В тундре не затеряется, — невозмутимо дымил папиросой Яптунэ.

Директор ничего ему не сказал, только выругался про себя: «Как дети! Не затеряется. Это на территории-то совхоза в четыре миллиона гектаров?» Привыкший к этой цифре, он как ни старался, не мог схватить мысленным взором совхозные угодья, раскинувшиеся до самого Карского моря. Директор спросил однажды Бориса Яра:

— Ты как дорогу в тундре находишь?

— А олешки ведут.

— Так они тебя знаешь куда могут завести?

Яр серьезно ответил:

— Ничего, я их подправлю...

Директор шел вторым. На первых нартах был опытный каюр. В тундру они всегда так выходят — только парой. Ветер чуть стих, но мороз все так же обжигал лицо. На директоре были надеты две парки. Одна мехом вовнутрь, другая — наружу. Пиджак не хотел надевать под парку, но пришлось: в кармане лежал партбилет. На ногах до самого пояса — теплые чулки из оленьего меха. На рукавицах, которые в парке служили продолжением рукавов — по одному пальцу — для ружейного курка. Ружье было под рукой. Шли ходко. Пурга мела ровно, все кругом было непроницаемо бело, ездка убаюкивала.

Коренастый, плотный директор Ноздряков прямо создан для работы в шахте. Силы у него хоть отбавляй. Четырнадцать лет он был забойщиком на Шпицбергене. Оттуда попал в Хатангу. Трудился в совхозе «Хетский». Там его избрали секретарем партбюро. Приехал секретарь окружкома Владимир Иванович Барсуков, поглядел, поговорил о работе и предложил:

— А что если мы направим тебя в Высшую партийную школу?

— Да что вы, я же работяга.

Барсуков улыбнулся:

— А вот люди в совхозе говорят, что ты парторг.

После учебы Ноздряков года два был заведующим отделом в райкоме партии. А тут нужен директор в «Зарю Таймыра». Предложили ему. Он отказался наотрез:

— Наработался я на Севере. На материк хочу...

В тот день, когда Барсуков прилетел в Хатангу уговаривать его на директорство, Ноздряков взял лодку и попросту спрятался на озере. Тут его и разыскал секретарь окружкома с вертолета.

Два дня Ноздряков с каюром петляли по тундре. Спали на снегу. А снег был, как железо, и от мороза хоть пропадай. Меховая парка только и спасала: Бориса Яра они нашли в стойбище у Янадора.

— Ты что же, черт, чуть не замерз из-за тебя.

— Извини, Ноздряков, далеко уходил. «Дикари» поблизости все пастбища выбили. Хоть к самому морю подавайся.

— Олешек из стада увели?

— Олешек уберег, — сказал Яр.

Ноздряков объяснил:

— А я ведь зачем приехал к тебе: окружком просит еще раз посоветоваться — как промысел «дикарей» наладить. Собирай людей. Я вам тут, кстати, продукты привез, свежие газеты.

Про это и говорит с коммунистами директор совхоза в затерянном в бескрайней тундре тепло прогретом чуме. Охота на «дикаря» — это хорошо, промысловый сезон на два-три месяца продлится, заработок опять же.

— Это-то верно, — раздумывает вместе с ними Ноздряков. — Дело-то оно несложное — с ружьем на «дикаря». А за домашним стадом смотреть не так уж будешь — тут потруднее. Вот в совхозе «Северный» пять лет назад было две с половиной тысячи оленей, а сейчас ни одного.

Старый оленевод спрашивает:

— А почему? Знаешь? — И сам же отвечает: — Пастбища выбили. В том числе, «дикарь» выбил.

— Так-то оно так.

— Но где гарантия, что мы не только сохраним, но и увеличим свои стада? — спрашивает директор.

Борис Яр говорит:

— А наша сознательность?

Необычное это было собрание. Сидят люди кружком в чуме на оленьих шкурах, покуривают, пьют чай, неторопливо разговаривают... Когда прилетели в совхоз, Барсуков, узнав, что директор без него ездил в тундру, хмуро сказал:

— Мог бы подождать.

— За Бориса Яра беспокоился, потому без вас уехал. И опять здесь, в совхозной конторе, как и там, в чуме, те же разговоры: о пастбищах, о «дикаре», о том, что рыба идет и нужно налаживать дополнительный промысел. Барсуков рассказывает:

— Мы ведь много раз этот вопрос ставили перед Госпланом о «дикарях».

Директор спросил:

— Что говорят?

— Суть возражений в двух словах: если, де, мол, мы разрешим вашим хозяйствам вести отстрел «дикаря» на тех же условиях, что и госпромхозам, запустят в совхозах домашнее оленеводство.

— Как же это неверно, — возмутился Ноздряков. — Тот же Борис Яр — он ведь своих олешек чуть ли не к морю готов вести, чтоб только прокормить. А то, что «дикарь» пастбища вытаптывает, а они восстанавливаются только через пятнадцать лет? Это они там, в Госплане, понимают?

— Знают, конечно. Трудный вопрос.

— Нелегкий, Владимир Иванович, но вот оленеводы настаивают — надо его решать.

— Ну что же, будем решать.

Мы вышли из совхозной конторы. Был вечер. Сильно мело. В морозном воздухе тускло желтели огни. Навстречу шли двое. Это был Василий Иванович Яр с женой. Теперь он одет уже в парку и теплые чулки из оленьего меха.

— Уезжаешь, Владимир Иванович?

— Пора.

— А то зашел бы в гости, как в Лескино когда-то.

— Спасибо. Поздновато уже. Завтра вот в Москву улетаю.

— По тому вопросу, об олешках? — спросил охотник и значительно поглядел на жену.

— Об олешках, Василий Иванович.

Они пожали друг другу руки. А ночью Барсукову приснился сон. Будто летит он на самолете очень высоко над землей и виден ему оттуда занесенный метелями весь полуостров Таймыр, белоснежным парусом двинувшийся к океану. Плывут под этим парусом хорошие и добрые люди, с которыми он сроднился на этой суровой земле: Ноздряков с квадратными плечами забойщика, Василий Иванович Яр с женой, знаменитый оленевод Яптунэ и многие другие. Владимир Иванович сам рассказал мне про этот сон.

— Я накануне, помните, помогал жене кораблики для школьников мастерить. Потому, наверное, и приснился парус, — признался он.

1976 г.

Докеры

Отчего же эта палуба ходуном ходит под ногами? Ведь судно стоит у причала. Стропы портального крана свесились в трюм и, заглядывая туда, он различает испуганные глаза Владаса Лукаса под заиндевевшими кустиками бровей; из-под шапки-ушанки дымится пар. — Вира! — подает команду Антанас. Пакет с ящиками раскачивается над трюмом. Оглядываясь, он видит, что кабина крана пуста...

— Вира!

Водитель треплет его по плечу:

— Э, парень, задремал, гляди опять проедешь.

Спохватившись, Антанас устремляется к открытой двери автобуса. Водитель добродушно улыбается вслед: на утреннем рейсе двадцатого маршрута уже знают этого человека — из ночной возвращается, и поэтому шофер притормаживает у нужной остановки...

Рассказывая о своей работе, Антанас Закраускас размышляет:

— Домой иду — приободряюсь. Не хочется, чтобы сын заметил усталость. Я все ему внушаю: хорошая работа докера — на воздухе, у моря. Нелегкая, конечно, но кто-то должен ее делать...

Я спросил:

— Столько же лет сыну?

— Тринадцать. Тоже Антанасом зовут, как и меня.

— Ну и как, хочет он в докеры?

— Пока нет...

Клайпедский морской рыбный порт — один из крупнейших в стране. Его начальник Василий Матвеевич Силаев пришел сюда, когда тут голо было. Сейчас — махина с башнями-кранами, громадами судов у причалов. В ту давнюю пору, принимая Антанаса на работу, Силаев начал с уговора:

— Соглашайся: люди позарез нужны. Конечно, нелегко придется, но зато у моря, на воздухе.

Антанас молодой, крепкий, жилистый, только рукой махнул:

— Сделаю!

Это «надо» подкупило Силаева, запомнилось. Всвоей работе руководителя он давно взял за правило держать на примете человека, на которого он мог бы всегда опереться — неважно, был ли то инженер, бухгалтер или просто грузчик. Антанае Закраускас оправдал его надежды...

В конце года, узнав, что коллективу порта вручается Красное знамя, начальник порта как был в кителе, без фуражки, пошел по причалам искать Антанаса. Бригада только что кончила разгружать «Остров Литке». Моросил дождь. Докеры стояли в валенках. От ватников и ушанок валил пар (в трюмах — двадцать градусов ниже нуля).

Силаев поделился радостью, поздравил. Закраускас ответил за всех:

— И тебя поздравляем, Василий Матвеевич!

Силаев, сам бывший астраханский грузчик, сказал в задумчивости:

— Я тут подсчитал, что в пятьдесят третьем году объем грузовых работ был у нас восемьдесят тысяч тонн, а сейчас — девятьсот тысяч с лишним. Сколько же ты перетаскал на своих плечах, Антанас?!

— У каждого своя ноша.

Начинал Антанас трудно — работать приходилось вручную. Но были традиции, чувство долга и еще — крепкие и верные товарищи рядом. И сейчас помнится Людас Симанускас. У него было правило — первым подставь плечо. И других учил тому же.

Когда Закраускас стал бригадиром, самую трудную ношу брал на себя. Приходил на смену раньше всех. И пока ребята переодеваются, он уже на причале торопит крановщиков, воюет с начальником района за порожняк.

— Будут вагоны, — успокаивает тот.

— Вы мне сейчас их покажите.

— Ну и настырный же человек.

Антанас не сдается. Когда его бригада на смене — ни минуты простоя. Если же случается такое из-за недостатка порожних вагонов — идет к Силаеву, в партком. Приходит — не просит, требует:

— Звоните в Москву, прямо самому министру.

Жена ему иной раз скажет в сердцах:

— Живешь, не как все — ночи напролет в порту, в автобусе засыпаешь.

Он промолчит, а про себя подумает: «А может, это хорошо, что не так как все живу, что хочу взять на себя больше». Ведь он отвечает не только за самого себя, но и за товарищей, которые на него надеются, за суда, стоящие под разгрузкой, и за те, что с полными трюмами спешат в порт.

Теперь он знаменит. Награжден орденами и медалями. Бригада — лучшая в порту. Антанас член парткома, человек уважаемый, авторитетный. Всего этого добился своими руками, своим разумом, волей. И когда, зажав валенки под мышкой, в толстом ватнике спешит на разгрузку, а в трюме таскает к поддону вместе со всеми тяжелые ящики с мороженой рыбой — его не отличишь от других.

Но случилось, что жизнь сыграла с ним злую шутку — захотелось отличиться. А было это так. Он ходил в партком, профком, требовал для бригады особых условий. Ему шли навстречу: люди трудятся отлично, могут добиться большего. Но неожиданно в бригаде произошло «ЧП». Несколько раз прогулял без причины Зигмас Краускас. И хотя он не был коммунистом — решили пригласить его, в партком, поговорить: так авторитетнее. Мнения разделились. Альбинас Гвоздас, ветеран, уважаемый человек, сказал твердо:

— Уволить его, весь коллектив позорит.

Антанас — того же мнения. А все другие — за то, чтобы оставить. И тут пришел Силаев, послушал, послушал и сказал:

— А мое мнение такое — Зигмаса оставить и наказать лишением тринадцатой зарплаты. А бригадиру — выговор за слабую воспитательную работу.

Зигмаса оставили. Утром после смены Антанас с возмущением жаловался Силаеву: как же так, с мнением руководителей лучшей бригады не считаются. Силаев выслушал и сказал:

— Антанас, я сам старый грузчик. И есть у нас, как известно, две команды: «Вира» и «Майна». Что ж только одна запала тебе в душу! Выходит, твоя бригада вверх, а остальные пусть майнают?

Было и еще одно отрезвление. Летом поехали в Калининград на конкурс — лучших бригад портовых рабочих Западного бассейна. Ехали уверенные в успехе, а заняли только второе место. Думали взять силой, а там техника, погрузочные механизмы, которыми они пренебрегали: возьмешь, мол, их и только успевай ремонтировать.

Антанас вернулся в Клайпеду почерневший: слава-то, выходит, непрочная. А тут еще Альбинас Гвоздас — взял и ушел в бригаду соперника по соревнованию Пранаса Моцкуса:

— Вы, конечно, передовики, — сказал он, — а у Пранаса полегче: стол какой-то придумали.

— Какой стол?

— Погрузочный. Своей конструкции. Для облегчения работы...

И начался в жизни Антанаса новый период. Сейчас он подшучивает над собой, говорит:

— Научно-техническая революция свершилась.

Первым стал ходить вечерами на курсы крановщиков. Дома сестра Вера говорила в укор:

— Ты бригадир, ты и учись, а Васе моему это к чему?

Вася Петров, работающий в его бригаде, после этого разговора только крякал — Антанас спрашивал с него втрое больше, чем с других. Теперь все в бригаде имели по несколько профессий. Даже старого Владаса Лукаса заставили учиться.

...У каждого из нас со словом грузчик связан образ человека с тяжелой ношей на плечах, с вспотевшим лбом, мокрой спиной. Груз ведь кому-то надо нести. Но теперь его все больше перекладывают на плечи машин. Теперь реже засыпает Антанас в автобусе по дороге из порта домой, меньше стало мозолей на ладонях, потому что руки ложатся на рычаги машин.

Глядя, как погрузчик, ловко захватив лапами пачку ящиков с рыбой, везет их по трюму к просвету, откуда свисают стропы подъемного крана, бригадир думает: «А ведь раньше на руках таскали. Выходит, легче будет моему сыну работать...»

Летом он был в отпуске в родной деревне, сено косил. Там узнал, что бригада досрочно пятилетку выполнила. Душа прямо-таки зашлась: как же без него? Помчался в Клайпеду, к Лукасу домой — тот оставался за него на время отпуска. Весь вечер проговорили, радовались, обсуждали, как дальше работать.

— Не хватает погрузчиков, — жаловался Лукас. — Из-за этого простои. Батареи не успевают подзаряжать. Только в трюм опустили, две ходки сделали — зарядка кончилась. Опять перекур...

Закраускас выслушал Лукаса и посоветовал:

— На парткоме вопрос надо ставить о механизации.

— Ты про бригаду? — спрашивает Лукас.

— Нет, я про весь порт.

* * *

Антанас Закраускас в брезентовой робе крепко стоит на палубе, щурится на солнце, отрывисто подает команды «Вира!», «Майна!». Соленый ветер с моря дует в лицо. Я гляжу на него с люка и думается мне: наверное, сын Антанаса поверит, что профессия докера по-настоящему интересная и важная, и пойдет по стопам отца. Очень хочется, чтоб поверил. Ведь сам Антанас Закраускас думает не только о нем, но и о тех, кто придет вместе с его сыном в порт, которому он посвятил всю свою жизнь.

1971 г.

Василь с Попигая

— Ну, а машина у тебя есть?

— Нет.

— Может, мотоцикл с коляской: мечта тундровика?

— Тоже не имею.

— Тогда уж точно дача или кооператив?

— Кооператив вообще-то маячит.

— А на книжке, если не секрет, что-то поднакопил?

— Да так что-то около тыщи.

— И все?

— Все.

— Что же на Севере-то сидишь?

— А кто его знает...

И задумался Чупилко.

На Попигае рано утром пришел к геологам председатель сельсовета:

— Так что выручайте. Песцы в совхозе голодные сидят из-за пурги — мясо из тундры не на чем вывезти.

Начальник партии, грея руки о кружку с горячим чаем, поморщился: в тот день не работали, на дворе мороз под пятьдесят. Повернулся к Чупилко:

— Может, рискнешь, Василь Маркович?

— Пойду... — Чупилко стал натягивать валенки. Валенки были неразношенные, тесные в подъеме. Председатель подсел рядом:

— Сам с тобой пойду. Старика возьмем, дорогу покажет.

— Что еще за старик?

— Тундровый старик. Все знает.

Василь как только шагнул за порог, выдохнул полной грудью и, услышав, как шуршало дыхание, застывающее на морозе, даже споткнулся. Великая застоявшаяся тишина стояла над тундрой. К настывшему железу невозможно было притронуться. Неуклюже взбирались в кабину вездехода: председатель и еще двое оленеводов. Первым подсадили сухонького старика в парке. Лица не было: видно — одни щелки.

— В чем только душа держится, — сказал о нем Василь, он ворчал: очень не хотелось ехать.

— Не скажи, — примирительно отозвался председатель.

— Ладно, куда править?

До стойбища добрались после обеда без всяких приключений: наст был прочный, да и лед на болотах встал, казалось, крепкий. Пока грузили твердые раскоряки оленьих туш, Василь тоже помогал — вроде и мороз отпустил. Двинулись обратно тем же путем. И тут Василь не рассчитал: отъехали километров десять, и вездеход, теперь уже тяжело нагруженный, рухнул под лед. Пошли на плаву, у берега лед толще, и как он ни старался, не мог одолеть кромку.

— Что будем делать? — засуетился председатель.

— Высаживаться надо, — решил Василь.

— А мясо?

— Мясо на лед надо, — проронил старик.

Теперь эти туши-раскоряки они из вездехода таскали на лед. Еле управились. Уже кабину заливало. Вышли сами на лед.

— Что же теперь? — опять спросил председатель.

— Что теперь, что теперь... — разозлился Василь. Нестерпимо жали валенки. — Костер жечь будем. Ждать будем своих.

Тут опять подал голос старик:

— Ждать нельзя. Идти надо. Метель когда кончится. Никто не знает.

Только сейчас они заметили, что мороз спал и ветер крепчает, и снег уже зловеще змеится сквозь мелколесье, и все вокруг быстро темнеет.

— Это же сколько нам идти? — ужаснулся Василь. И без того тесные валенки промокли и стали как каменные.

— А так что километров тридцать, — прикинул старик и сказал Василю: — Обувку-то сними. Эх, парень, разве в такой обувке в тундру ходят? — Он достал из-под парки новые чулки на оленьем меху. — Надевай.

И они пошли. Ветер то стихал, то принимался дуть с новой силой. Снежным зарядам, казалось, не будет конца.

Прежний путь они потеряли. И теперь шли целиной, и надо было ступать след в след. Одним только ему ведомым чутьем старик вел их пустынными местами. И тем же чутьем определял интервалы привалов. Нестерпимо клонило ко сну, а старик твердил:

— Только пять минут.

Ровно через пять минут поднимал голову:

— Пошли.

Страха не было. Была какая-то отрешенность. Василь все делал как во сне. Один раз только он испугался. Они остановились поесть. Председатель настрогал рыбы. Из наколотого льда натопили воды. Надо было идти дальше, а старик вдруг сказал:

— Поднимите меня, не могу встать.

Василь весь в снегу с ног до головы — не было сил даже отряхнуться — встал, и все в нем сжалось: «Куда же мы без него? Он один дорогу знает». И сразу вдруг все прояснилось: прошли они километров пятнадцать, кругом глухомань, ночь по часам.

Старику помогли встать на ноги. Он отряхнул снег с парки, и сухой, молчаливый, с бесстрастным лицом пошел вперед.

Так они шли целые сутки. Пять минут пути, потом голос старика: «Поднимите меня». И опять — след в след. Василь уже ни о чем не думал. В голове стучало одно: «Неужели это кончится когда-нибудь?» Он шел последним. Они его так поставили, чтобы легче по следу идти. После одного из привалов председатель поставил его впереди себя. Сам пошел последним.

— Чего ты? — выдохнул Василь.

— Старик советовал: «Последний упадешь, совсем потеряешься».

И сам встал последним.

Шли... Василь передвигал ноги уже машинально, слыша только голос старика: «Вставайте, помогите мне подняться». Он вывел их прямо на Попигай.

С того времени прошло уже несколько лет, но всякий раз неотвратно просыпается в его памяти сухонький старичок, лица которого он и не запомнил, но врезалось его: «Вставайте». Где же брались в нем «силы?

Но эти мысли были уже позже. В тот же день, или чуть позже, уже придя в себя окончательно, он сказал начальнику партии:

— Слушай, на кой черт послал ты меня из-за каких-то задрипанных песцов. Мы же геологи!

Начальник только руками развел. Надо было помочь людям. Василь промолчал, но что-то в нем перевернулось. Он думал о том, что нельзя однозначно относиться к делу, и к человеку в первую голову: это черное, а это белое. Вот сколько встречал он за время работы в тундре таких стариков — долган и эвенков. И все они казались ему на одно лицо — сухие, узкоглазые; молчаливые. Не так ли и рядом с ним люди. Все вроде бы одинаковые. Ну один, может, добрее, другой ленивее, третий пооткрытее. А сколько там в нем самом, внутри у каждого:

Вон Володька Садырин, бурильщик. Тоже на Попигае вместе работали. Все у него вроде бы наружу: великан, саженные плечи, красавец, душа открытая. А как загудит, закрутит, расшумится. Дело дошло до того, что чуть из бурильщиков не вышибли. Но углядел в нем душу нераскрытую Вячеслав Васильевич Макеров, профсоюзный их руководитель.

— Не трогайте Володьку. Это богом данный бурильщик. Потерпимее к нему.

Володька в полярной экспедиции начинал грузчиком с Макеровым. С первого колышка, в палатке вместе мерзли. Был помощником бурильщика долго. Старший мастер Тарасов, он моложе Володьки, бывало скажет:

— Володя, на бурильщика надо бы тебе. У тебя же голова.

— Да ну его! — тряхнет бородой Володька и поиграет плечами.

А тут жена Лариса, хорошая попалась, сдерживает его от всяких выходок. Он нашумит с ребятами, а она:

— Володя, не надо...

Но больше всего Макеров:

— Володька, голову оторву, если что...

Володька и призадумается. Это отчего же сам Макеров за меня? А Макеров оттого, что видит в нем нерастраченную силу. И уже к Макерову сам он идет зачем-нибудь и все:

— Батя, как ты считаешь?

Теперь Владимир Садырин на Магане. Один из лучших бурильщиков в экспедиции.

У него сейчас свой подопечный Саша Чулков (ох, и намучился с ним!). Но теперь сам Володька открывает в нем то, что приметил и развил в нем самом седой профсоюзный бог Макеров.

На том, верно, и свет наш стоит, что однажды поняв истинный смысл быстротекущей жизни, ты захочешь передать это другому, который рядом с тобой... С Володькой Садыриным они разъехались. Тот на Магане, а Василь третий год на Майоро, в Эвенкии.

Мы когда на Майору в геологическую партию прилетели, заместитель начальника экспедиции Бобылев Геннадий Николаевич сказал геологу Ефимову, спеша порадовать:

— Свежие огурцы вот привезли, журналы.

— На кой ляд они, — мрачно бросил Ефимов. — Форсунки для насоса привезли?

— Привезли, не гони волну.

— Слава богу.

— Василь Чупилко на месте?

— Здесь пока. Баню вон с Генкой Холкиным рубят.

Веселый, русоголовый, голубоглазый Василь с силой вогнал топор в свежеошкуренное бревно и, послушав про мою встречу с Володей Садыриным, обрадованно сказал:

— Молодец Володька, нутро у него хорошее. Теперь он на Магане. А у меня с Маганом все! Прошлой зимой перетаскивали вышку тракторами, я своим вездеходом дорогу бил, пятнадцать суток шли. Теперь вот тут.

Без таких людей как Василь Макарович Чупилко, я думаю, наша жизнь стояла бы на месте, не то, что вся геология. Он всегда всем нужен, всем поможет и все делает тихо, спокойно, без слов, без лишнего трепа. Но только тут, так сказать, сторонний взгляд. Самому Василю думается, что он мало в жизни значит и главное — мало делает. Это чувство укрепилось в нем с большей силой с той запомнившейся истории, когда старый долганин-тундровик вел их в пургу на Попигай. Вот вроде бы и отжил старик свое, а пошел с ними в тундру и их вывел и, наверное, совсем не думал о песцах, которых Василь назвал тогда задрипанными. Что-то его вело. А что?

Василь раньше в Норильске жил и работал. И все устраивалось неплохо. А тут сказали: новая экспедиция создается в Хатанге. Спросил жену Лену:

— Поедем?

— Тут квартира.

— Да поедем, новая же экспедиция.

— Поедем.

Обосновались в Хатанге. А ему тут тоже: на Попигае по полгода, да на Магане, теперь вот на Майоро. Жена одна дома с двумя детьми. Терпит. Хорошие все-таки жены у геологов, терпеливые...

На Майоро Василь тоже хлебнул по самые ноздри. Летом солнце незакатное, жарища, комары, как здесь говорят, четырехмоторные, размером с небольшого воробья. Садится сразу на хобот, а потом уже на все четыре. Зимой темень, морозы за сорок. Но работа. Дали Василю старый вездеход, он его «подшаманил», привел в порядок. Пять тысяч километров ему положено, а Василь на нем восьмую тысячу добивает. Тут недавно списали старый вездеход, а корпус еще крепкий. Василь насел на начальника экспедиции Молодченко:

— Тимофеич, давай двигатель, новый вездеход спроворю.

Двигатель дали. У Василя отгулы, домой тянет, хоть умри, детей месяц не видел, а тут сварщик ненароком подвернулся, кузов надо подварить. Поскрежетал зубами, пропустил вертолет, новый вездеход отлаживает.

Зимой тут тяжело. Одно хорошо — ездки на дальние буровые по зимнику. Опять же зимник кто прокладывает? Вездеходчики. А проложить его тоже надо с умом. Жалко тундру утюжить вдоль и поперек. Иной раз глянет Василь с вертолета, когда на Майоро из Хатанги летит. Боже ты мой, что ж с землей-то делаем — вся в шрамах. Потом скажут: геологи, мол, прошли. А ведь один раз по тундре пройди — десять лет ничего не растет. Вот и приходится как ни трудно, в один след, чтобы не поранить землю.

Они живут с Геннадием Холкиным в уютном балке. Этот балок Холкин еще с Есея привез. Дружно живут. Жили еще лучше. Зимой как-то Василь подобрал трех волчат. Из соски выкормили. Так и ездили с ним в вездеходе.

Привыкли. Двух подарил друзьям, а Малыш остался. На привязи держал. Потом так ходил, все Василя из рейса встречал. Недавно матерый волк, все в округе ошивался, увел Малыша в тундру. И чего ему, Малышу, недоставало среди людей?

Может, того же, что и самому Василю, когда он уезжает в отпуск к родным, на юг. Отпуск-то северный, он длинный. Погуляет Василь, повидается с друзьями и тянет его в тундру. Черт знает что — южный же он родом-то человек.

Иной раз сидит там у себя на юге и вспомнит: мороз, метель, а надо выезжать на буровую. А тут еще нелады с гусеницей. Он долбает кувалдой из последних сил. Выходит начальник экспедиции Молодченко, Георгий Тимофеевич:

— Дай-ка я.

— Ладно вам.

— Дай, тебе говорю.

И сам начинает махать. Ему-то что, Молодченко — начальник все же. Его-то что, чистого, так сказать, геолога, заставляет тут уродоваться? Наверное, то же, что и того запомнившегося сухонького старика — долганина, голос которого так и стоит до сих пор в ушах: «Вставайте!»

Тут еще вспомнит Василь, как выходит на порог столовой их повар Володя Безруких, и стараясь перекричать пургу, приглашает в который раз:

— Мужики, завтрак стынет. Я ж вам блинов испек.

И так защемит сердце, так потянет на Майоро.

А потом они с Молодченко в теплой столовой едят блины, и начальник экспедиции делится с Василем своими мыслями. Мысли эти важными кажутся Василю оттого, что вот Молодченко посвящает в них его, простого вездеходчика Василя Чупилко. На Таймыре, в этом неоглядном регионе, несколько разрозненных геологических экспедиций. У каждой свое хозяйство, свое направление: одни ищут нефть, другие газ. Не лучше ли создать здесь какое-то управление, которое бы координировало их усилия, и отдача, и польза была бы большей.

Так они сидят и говорят — два геолога. За окном стужа, метель. Впереди трудный тридцатикилометровый путь по тундре. И так не хочется уходить от жаркой печки, от блинов, от разговора с интересным человеком.

А надо. Геологу надо идти вперед.

1984 г.

Просто жизнь

Великий жар стоит в цехе. Из пышущего жгучим пламенем, раскаленного добела жерла камеры вываливается живая, огнедышащая масса кокса.

Леонтий Мацков — коренастый, в спецовке, в распахнутой на груди рубашке, в оранжевой каске, моложавый и веселый, щурится на огонь из-под очков в темной оправе и говорит стоящему рядом монтажнику из его же бригады Юрию Смирнову:

— Видал, брат, как новенькая!

— Еще бы — год целый вкалывали!

Юрий только что вручал эксплуатационникам символический ключ от четвертой батареи, вот этой самой, которую они реконструировали досрочно. Таких темпов Южный Урал еще не знал. Понаехало журналистов, телевизионщиков. Юрий, еще не остывший от всеобщего внимания, спросил Мацкова:

— Леонтий Васильевич, а какая же следующая?

— Следующая? — переспросил Мацков и вдруг задумался. Следующая? Значит, опять дальняя многомесячная командировка в Липецк, Череповец или там Темир-Тау. Ну если не командировка, так здесь, в Челябе. И тут все одно — денно и нощно до седьмого пота. А когда же жить-то?

1. На работе

Прошлым летом присвоили Леонтию Мацкову Героя. За выдающиеся успехи. Да, прямо так и было сказано в Указе: «За выдающиеся успехи при строительстве и реконструкции коксовых батарей». Как водится, много было душевных поздравлений. Начальство из Москвы поздравляло. А больше — свои: из бригады, из управления. Ну еще писали коллеги-монтажники, с которыми судьба сводила на разных стройках.

Но одно нежданное письмо прямо-таки разбередило душу. «Дорогой Леша! Прочитал Указ, что тебе дали Героя. Поздравляю. Помнишь меня? В 1953 году жили в одной комнате, в общежитии. Нагим Аглямов я. Сейчас работаю на КамАЗе, в тресте Гидромонтаж. Стал заслуженным строителем РСФСР. Звание Героя Соцтруда присвоили. Посылаю старую фотографию. Первый слева в первом ряду — я, второй слева во втором ряду — это ты. Узнаешь?»

Показал письмо жене:

— Ты Аглямова помнишь? В общежитии когда еще я жил в пятьдесят третьем?

— Аглямов? Он еще песни пел жалобные?

— Ну да. И брат твой с нами жил. Ты к нему приходила. Там я и встретил тебя...

— Колей мы его звали?

— Ну да, он вообще-то Нагим. Приударял за тобой.

— Так уж и приударял.

— Ухаживал, чего там. Сейчас вон пишет — Героем стал.

— Да что ты! — обрадованно удивилась жена и тут же добавила: — Я не прогадала. Ты-то ведь тоже. Герой... Да, кто бы мог подумать тогда!

Леонтий Мацков после семилетки махнул в индустриальный техникум. А знания в ту пору какие там в глухой сельской школе. Не выдержал вступительные экзамены. Домой вернулся — что делать? Устроился счетоводом в колхозной бухгалтерии. Парнишка он был сообразительный, добросовестный. Выбился в бухгалтеры. Дома полегче стало. Семья-то большая, вся у матери на руках. А мать, как ни тяжело, все свое: «Учиться, Леня, надо. Еще отец наказывал, чтоб вывела я вас в люди»...

Леонтий вроде бы в конторе и прижился и, если честно, учиться его не очень тянуло. Но раз мать сказала — он будет учиться.

В июле пятьдесят третьего поступил он в ремесленное училище. Осваивал профессию каменщика огнеупорной кладки. Вот тогда-то и свела судьба с Нагимом Аглямовым. Пятеро их было в одной комнате. Хорошо жили. Дружно. И оттого, что подобрались ребята веселые и глубоко порядочные, учились с охотой. Мечтали ли о будущем?

— Пацаны были. О чем мечтали? Работу хорошую, квартиру чтоб. Ну там приодеться! А что еще? Насчет Героя — это, как говорится, и в мечтах не было. Но вот что больше всего запомнилось с того общежития: душевность человеческая. Мы за все время, что жили вместе в общежитии, ни разу друг другу грубого слова не сказали. Может, случайное стечение обстоятельств, что такие ребята подобрались. Но вот оттуда у меня пошло: главный настрой в жизни ли, в работе ли — от человека. Ты ему доброе слово скажи, и он откликнется. Смотря какой человек? Верно. И все-таки ты скажи ему доброе слово. Это я-то непротивленец злу? Ну да! Еще какой. Но человека только добром можно взять.

В Темир-Тау они должны были монтировать оборудование в доменном цехе. Дело срочное, а у него люди, как на грех, заняты по другим объектам. Из Темир-Тау требуют: «Нам нужен Мацков и никто другой». Ну, собрали — сколотили наспех бригаду с бору по сосенке. Все молодые ребята, неопытные. Прибыл с ними Мацков на место, а их в общежитие не поселяют. Комендант говорит: «Что это за волосатики?» А у них и правда — по моде волосы до плеч. Уговорил Мацков коменданта. Но ребята оскорбились. Мацков им до полночи разные байки рассказывал, пока обида не улеглась.

Утром кто причесался получше, кто постригся. Зато как же они работали! Мацков потом, когда они до срока закончили монтаж и собрались уезжать из Темир-Тау, прощаясь с комендантом, не выдержал и сказал при всех:

— А ты, брат, сам-то волосатик.

— Не понял? — поднял брови старый служака-комендант.

— Дикий ты человек. Невоспитанный, — пояснил Мацков. — Ты вот по первой обидел моих ребят. А они ведь герои. Монтаж на месяц раньше срока закончили. Вот так.

У него, у Леонтия Мацкова, этакий дар — умение поддержать человека. И человек ему благодарен.

На Магнитке они монтировали коксовую батарею 8-ю «бис». Дело было спешное. Работали по двенадцать часов. Последние полтора суток просто не выходили с объекта. Закончили. Едут домой, клюют носами в троллейбусе. Только б скорее до места добраться. Приехали, а тут звонок:

— Леонтий Васильевич! Выручай! Завтра батарею загружать, а дверь не отрегулирована.

Пошел к ребятам:

— Хлопцы, надо. Никто кроме нас не сделает. Иначе Магнитка встанет.

Он так и сказал: «Никто кроме нас!» А насчет Магнитки — это уж от себя.

Умылись. Поужинали. Пошли. Всю ночь работали, как проклятые. К утру все сделали, как раз к приходу первой смены.

Это откуда ж такие ребята в бригаде у Мацкова? А от него самого. От его характера. От его личного, примера. Из-под его руки.

Давно когда-то проходил у него практику паренек — Фарит Кадыров. Бойкий, толковый, очень добросовестный. Мацков его приветил, всячески поддерживал. Из училища тот сам попросился к нему в бригаду. Взял. Хорошо работает. А тут — в армию. Мацков, провожая, будто ненароком спросил:

— Не вернешься небось? Морская служба — она соблазнительная. Сам я тоже когда-то морем бредил.

— Может, и не вернусь, — сказал Фарит. — А что? Может, до адмирала дослужусь.

Пошутил. А Мацков расстроился. Не хотелось терять хорошего монтажника. Раздобыл адрес, письмо написал. Фарит ответил. Стали переписываться. Мацков тому про бригаду, Фарит — про морскую службу...

Вернулся Кадыров в бригаду.

— А как же насчет адмирала? — спрашивали его ребята.

— Я думаю тут в генералы выбиться, — отшучивался Фарит.

В генералы он не выбился, но стал настоящим монтажником. Он и стропальщик, и газорезчик. Мастер на все руки. У них в бригаде такое правило — каждый должен иметь несколько профессий. А как же иначе? Бывает, затор в работе иной бригады. «В чем дело?» «А нам сварщика не прислали». У Мацкова этого нет. Вон Олег Шишкин тоже мастер отменный — слесарь-монтажник. Этот пришел в бригаду после десятилетки. Поступил на вечернее отделение политехнического. Потом — армия. Тоже на флоте служил, как и Фарит. Демобилизовался и на прежнее место, в бригаду к Мацкову. И снова учится в политехническом.

Вот Кадырова, как ни бьется Мацков, не может уговорить учиться. Но уговорит. Обязательно уговорит. Потому что нельзя сегодня без учебы.

Хотя, как подумаешь, вот ты их учишь профессии, натаскиваешь, заставляешь учиться. А он институт кончил и ушел из бригады. Но как же иначе? Вон Юрий Смирнов — это ему и Шишкину Мацков давал рекомендацию в партию — пришел недавно:

— Леонтий Васильевич, я к вам за советом. Предлагают мне мастером в училище.

— Это как же?

— Учить буду ребят.

— Это монтажников, что ли?

— Монтажников тоже.

Мацков вздохнул:

— Что ж, дело доброе. Хотя лишаюсь я хороших кадров.

— На мое место лучшие придут.

— Вот это уж от тебя зависит. Так что дерзай! — засмеялся Мацков и отчего-то легко стало у него на душе. Он потом понял от чего. Смирнов, работавший у него, набрался тут и опыта, и знаний, и теперь он будет их передавать молодым — тем, что придут на смену ему и самому Манкову. Живем-то для этого.

Хотя живем не так просто. На Челябинском металлургическом бригаде предстояло монтировать нагнетатели в машинном зале. Сам нагнетатель тринадцать тонн, да электродвигатель — тонн десять. Мацков, заботясь о том, выдержит ли фундамент, простучал его кувалдой. А там пустоты. Мацков — к начальнику строительного управления.

— Вы что это? Ведь вся махина рухнет.

— Не морочь голову! Все рассчитано!

— Пока не переделаете, не начну монтаж.

— Да тебе-то что?

— А то, что это мой завод такой же, как и твой. Понял?

Они переругались насмерть. Но была создана комиссия, и фундамент заново переделали.

И теперь, встречаясь с тем начальником и пожимая протянутую им руку, Мацков думает: «Сколько же я из-за тебя, черта, нервов порвал? Неужели же нельзя по-другому жить?»

Так, наверное, нельзя.

2. Дома

На отдых люди куда едут? Ну на курорт, к морю. В разные там Сочи, Кисловодски, Карпаты. Или, скажем, на родину куда-то, в далекую деревеньку. Мацков едет на этот раз в город Рудный. Едет он проведать старого своего учителя, который тяжело болен. Отправляется Леонтий Мацков в свое далекое детство.

...Отца своего Леонтий запомнил в лихой буденовке. Это когда тот вернулся с финской войны. Потом Великая Отечественная. В сорок втором получили похоронку. И осталась мать с двумя малолетками на руках.

До четвертого класса учил Леонтия Иван Иванович Беспалов — человек добрейшего сердца. С его сыном Виктором Леонтий, как говорится, шел ноздря в ноздрю. Закончил Леонтий четвертый класс. В пятый надо за десять километров ходить, а с обувкой-одежкой худо. Учитель говорит: «Давай-ка, Леня, еще год в четвертый класс походи, чтоб год не терять». А сам тем временем понемногу на пятый класс его натаскивает.

Главное же — в другом. Ну что они, дети еще, а учитель с ними обо всем, как со взрослыми: «Дети, не потеряйте душу».

Уже когда они стали ходить в школу в соседнее село, заблудились как-то с Виктором в степи. А несли с пионерского сбора к себе в школу знамя отряда. Совсем выбились из сил. Но помогали друг другу и выбрались к селу. Леонтий тогда пальцы на ногах приморозил. Утром учителю с годостью сказал: «Знамя-то мы вынесли, Иван Иванович». А он, слушая рассказ, как они помогали друг другу, поддерживали, выволакивали из сугробов, не давали останавливаться, заключил: «Главное, ребятки, душу не потеряли».

Леонтий те слова запомнил...

Виктор теперь работал начальником участка в Рудном. Он поводил Леонтия по городу, показал карьеры, но главное — было дома. Они говорили и не могли наговориться со старым учителем.

— Значит, и депутат ты?

— Депутат горсовета, Иван Иванович.

— Ну расскажи-ка, как же ты людям-то служишь.

Мацков свою депутатскую деятельность расценивал весьма скромно и все отнекивался. Но учитель был настойчив, говоря: «А зачем же я вас учил? Чтоб людям служили, а не просто так для себя жили».

И Мацков рассказывал.

Признаться, когда Мацкова депутатом избрали, он отнесся к этому довольно спокойно. Ну, вроде бы так положено — передовой бригадир, два ордена, член райкома. Ну вот и депутат.

Но чем больше он вникал в дела, приходил к выводу, что работа его и другого такого же, как он, депутата связана с делом, которое он делает непосредственно на производстве. Вот сидит он на заседании постоянной комиссии по быту. Слушает. Говорят, что, мол, плохо химчистки работают. А он-то при чем? И тут ему поручают проверить работу химчистки «Прогресс».

— Чем же я помогу им?

— А вы проверьте. Посмотрите, что и как. После посоветуемся, — предложил ему председатель комиссии.

Пошел он в один приемный пункт. Плохо работает. Одеждой завален. Клиенты нервничают. «Вот, черт, — подумалось, — и я иной раз так же тут нервы мотаю. Как же после этого на работу-то?..»

Заглянул к механику. «У тебя что?» «Стоит машина. Запчастей нет». «А что в машине-то?» «Двигатель перемотать — проволоки не разживешься». В другом пункте тоже машина стоит. «А у тебя чего?» «Да вот пустяк — болт выточить — проблема». «Ремонтируют где?» «В объединении своя служба». «Ходил?» «Ходил. У них там два токарных станка, да и те развалюхи».

Мацков — в объединение. А ему там говорят: «Все правда, станки нам дают старые. Подумаешь, мол, быт...»

Ну и всыпал же жару Мацков на заседании комиссии! Это как же старые им станки? Быт! А от него, может, настроение каждого моего монтажника зависит и каждого металлурга, и каждого токаря!

— Механик с пункта химчистки идет на соседний завод, просит болт выточить. А он что, для себя лично? (Это Мацков на комиссии ставит вопрос). — А такое возьмите дело: горы белья лежат — нет машин, чтоб на фабрику отвезти. Говорят, экономия горючего. На быте, мол, можно экономить. Нельзя так! Потому что это на человеке отзывается. На нашем рабочем горбу это отзывается!

Мацкова перебили:

— Ну ты это уж загнул...

А Мацков на своем стоит:

— Ничего не загнул. Сколько времени в очередях по прачечным, по химчисткам, по мастерским теряем. А время-то это для отдыха нужно. Потому что — не отдохнешь, какой же из тебя работник!?

И еще посмотрите — где у нас все эти прачечные, мастерские, химчистки? Как правило, в подвальных помещениях. Вроде быт — дело второстепенное. А оно вон как выходит!

Сегодня в Челябинске двинулось новое дело — создание комплексных приемных пунктов, приближение их к производству. Как хочется ему, Мацкову, чтоб пошло это дело шире и глубже.

— ...Вот так живу и работаю, — заключил свой рассказ Мацков. Старый учитель сказал:

— Выходит, недаром тебе звание Героя дали. Я ведь грешным делом думал: Героя только за производственные успехи дают. Выходит, за добрую душу тоже. И депутатом Верховного Совета РСФСР тебя тоже, значит, недаром избрали...

Он еще долго гостил у Ивана Ивановича Беспалова и его сына. И о многом было говорено.

А дома его ждали новые дела, новые многотрудные заботы. С ходу отправился в очередную командировку на реконструкцию доменной печи, и все там было бы хорошо. Да вот беда — бригада опять с бору по сосенке, своих мало. Свои, старики, в Челябинске остались — там тоже дел по горло. Но домой вернулся, и новые хлопоты — то сессия горсовета, то опять же депутатские заботы по быту, а еще — заседание бюро райкома. Пришел как-то с одного такого заседания, а кто-то из старых его коллег мимоходом так, без зла, правда, бросил:

— Леонтий, чегой-то не того твоя бригада. Мужики опытные и надежные, а не того...

И вдруг грустно стало Мацкову. Вдруг он представил, что говорят о нем мужики, ежели он по восемь — десять заседаний в месяц высиживает. Что ж еще они могут сказать о таком бригадире? Сам был монтажником, знает... Да, задумаешься...

Тут еще дела домашние. Но здесь ему уж грех обижаться. Старшему своему сыну Владимиру он еще после девятого класса сказал:

— Хватит бить баклуши на каникулах. Пойдешь на лето монтажником.

— К тебе?

— Еще чего? В бригаду Лозенского Владимира Васильевича.

Пошел. Поработал. Армию отслужил, отец ему говорит:

— Ну что, в политехнический?

— Туда. На вечерний.

— А чего не на дневной?

— Ты что? Я не дождусь, когда в свою бригаду вернусь.

Порадовался про себя Мацков. Выходит, по сердцу пришлась профессия монтажника. Сейчас Владимир — мастером. Сын Максим родился. Внук, значит, Мацкова. И конечно же, мечтает Мацков, что он тоже будет монтажником. Пока же Максим ходит пешком под стол, и что он там монтирует, бог его знает.

Вот так живет Леонтий Мацков. Просто живет, и все. А никакой другой жизни ему и не надо.

1985 г.

Притча об одержимом

«Орда»

Человек из Москвы стоял на своем, и это выводило Мирзаханова из себя. Убежденный в том, что он на верном пути, что залежи газа именно в этом месте Даулетабада, он каждого, кто с ним не соглашался, готов был встречать в штыки. Хотя в глубине души понимал: тот, другой, тоже имеет право на свое мнение. Но вот как ему самому утвердиться в своей правоте?

— Не может там быть газа. Даже студенту известно, что подобных месторождений с газом в так называемой моноклинальной зоне всего две в мире.

— А если третья здесь? — спросил Мирзаханов.

Собеседник то ли шутя, то ли серьезно сказал:

— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда...

Дарвазинская вольница

Они все родом из молодости, прошумевшей в самом пекле Каракумов — Дарвазе: насквозь русский Филипп Беленький со своей женой туркменкой, «железный» буровой мастер обстоятельный Бутта Батыров, спокойный Мирзахан Мирзаханов (хотя он был уже главным геологом управления в Ашхабаде, они единодушно считали его своим, дарвазинцем), рассудительный бурильщик Аннадурды Куванчев, высокий, интеллигентный, умеющий все Ростислав Смирнов, он тогда, как и Беленький, был начальником одной из геологических партий; соперничавшие между собой горячие буровые мастера Василий Шумский и Сергей Улановский, по-восточному немногословные Ильмурад Мухамедмурадов и Дурды Колатов.

В ту пору, в начале шестидесятых, о Даулетабаде не помышляли. Веселой, шумной ордой они жили в самом центре Каракумов, в Дарвазе: поисковики, геофизики, буровики. У каждого — отдельное хозяйство. Но в общем-то это была как бы одна молодая дружная семья геологов со своими неписаными законами и традициями, откровенным презрением к невзгодам и быту, неистребимой верой в человека рядом, в особенности если он геолог, и той особой бесшабашностью, которая свойственна только молодости и о которой потом помнится всю жизнь...

Так они сегодня часто вспоминают про «геологическую» свадьбу Ростислава Смирнова и гидрогеолога Риммы. Их не расписывали: у Риммы прописка ташаузская, у Ростислава — московская. Отыграли шумную свадьбу в общежитии, а уже потом подались в Ашхабад расписываться. Но и там неудача... Тогда они наняли такси и поехали в свадебное путешествие в Фирюзу, на подземное озеро, в Бизмеин. Там, нажимая на бродяжническую свою профессию, уговорил, наконец, Смирнов работников загса: поженили.

Они выдержали в путешествии только три дня: тянуло в Дарвазу, домой. Дом — это койка у каждого в общежитии. «Отдельная квартира» — комната в общежитии — эта роскошь была уже значительно позже. Но разве тогда думалось об этом? Мечтали об одном — сделать открытие: найти нефть, газ, воду.

О том, что в недрах этих огромных равнинных пространств есть газ, думалось давно. Геологи начали развивать глубокое бурение на газ, но силенок у них было маловато, и их оттеснили нефтяники. Но то ли оттого, что главная цель последних была нефть, то ли еще отчего — сделали они не так много и в поисках нефти решили подаваться севернее.

В управлении геологии, тщательно изучив все материалы, накопленные за время поисков в Каракумах геологами и нефтяниками, пришли к выводу: газа в юго-восточных Каракумах много. Были заложены скважины. Когда ударил первый фонтан, — это заинтересовало Москву.

Но бывает же так? В самый разгар весны вдруг грянет нежданный снег. И здесь произошло нечто похожее. Было открыто Карабельское газовое месторождение, еще позже — Шатлыкское, а потом вдруг кое-кто в Ашхабаде и в Москве заговорил:

— Юг исчерпал себя. Шатлык — это все, что он мог дать. Надо идти на север, вслед за нефтяниками.

Мирзаханов и Суюнов, тогдашний начальник республиканского управления геологии, настаивали:

— Разрешите нам бурение, и мы получим газ на Даулетабаде.

Им в министерстве резонно отвечали:

— Там же ничего нет. «Туркменнефть» уже бурила.

— Там есть газ, — настаивал Мирзаханов.

— Надо доказать.

— Дайте деньги на бурение, и мы докажем!..

Им разрешили, наконец, бурение. Шумная дарвазинская вольница будто только и ждала команды главного геолога, и к тому времени подтянулась к Даулетабаду: в Аннау начальником экспедиции стал Филипп Беленький, Дурды Колатов — главным инженером на участке в Иммам-бабе. Там, у железной дороги Ашхабад — Кушка, формировалась база. Сам Мирзаханов закладывал буровые в Даулетабаде, Донмезе, в Восточном Даулетабаде. Там уже забуривались Улановский, Батыров, Шумский.

Аннадурды Куванчеву выпало бурить первую скважину на Восточном Даулетабаде. Он и теперь еще помнит тот чистый апрельский день, когда подлетал на вертолете к буровой. Меж редких барханов зеленела трава, чернел прошлогодний кустарник. Буровая стояла на склоне холма, и это обрадовало Куванчева. Сам он был родом из горного селения и пески, признаться, не любил. Холм не гора, конечно, но все же выше, чем в песках.

Со времен «дарвазинской вольницы» прошло уже с десяток лет, но тот молодой дух остался: найти, открыть. Потому так радовались они, так сияли, когда поммастера Володя Атаев, путая русские и туркменские слова, разбудил однажды всех их глубокой ночью:

— Кажется, газ, мужики!

Прошли ожидаемый горизонт. Спустили эксплуатационную колонну. Но при установке цементного моста неожиданно «прихватило» насосно-компрессорную трубу. Это грозило аварией.

На холме у буровой — тишина. Срочно приехал встревоженный Дурды Колатов.

— Что будем делать?

Те несколько ночей не забудутся. По три раза в сутки выходили на связь с Беленьким. Опытный геолог, он подавал советы, будто сквозь землю все видел. Было холодно, слякотно, неуютно. Ждали снег. Вечером теснились в теплом месте на самой буровой, разговаривали:

— Не дай бог буровой инструмент не достанем.

— Почти два года псу под хвост.

Они не спали ночей, до ломоты в костях орудовали лопатами, сгружая под холодным дождем баррит, которого сейчас требовалось особенно много для того, чтобы подготовить тяжелый раствор в случае, если появится открытый фонтан. Они достали-таки ту треклятую трубу, и она до сих пор, как память о первой скважине на Даулетабаде, служит на вагончике у Куванчева вместо флагштока.

В декабре, опять в холод и дождь со снегом, ожидали — вот-вот должен появиться газ. В пятидесяти километрах, на Донмезской площади, ждал у себя газ Бутта Батыров. Фонтанной арматуры — всего один комплект на две буровые. Батыров великодушно сказал:

— Ладно, берите себе! У вас, судя по всему, скважина первой будет фонтанировать.

Но все потом так закрутилось, что они эту арматуру раз пять перебрасывали друг другу. Ночью Куванчева разбудили:

— Смотри — зарево в песках.

С вершины холма Куванчев увидел далекое пламя в стороне Донмеза и все понял — у Бутты ударил фонтан.

«Хорошо, — подумал он, — что вчера ему отвезли арматуру». И еще подумалось, что если есть газ на Донмезе, должен быть и здесь.

Из Аннау прибыл начальник группы опробования. Ждали день, другой: газа на Восточном Даулетабаде не было. На третий день начальник заявил:

— Если завтра скважина не заработает, я сообщу в Аннау, что она пустая.

Они всполошились всей бригадой:

— Да ты что? Два года копали!

— Мы ж сами видели, как проба горела, значит, есть газ.

Куванчев спросил:

— А если понизить уровень воды в скважине? Это ведь ускорит проявление газа.

— Дело рискованное, — сказал начальник. — Я лично снимаю с себя ответственность.

— Ну и черт с тобой, — рассердился Куванчев.

Он сам привез компрессор с соседней буровой. Закачали воздух в скважину. Поздним вечером усталые сидели в вагончике, пили зеленый чай. Ждали.

— Напрасно ты это, а? — осторожничал начальник. — Закачивать воздух в скважину — это знаешь ли?

— Я должен получить газ, — упрямо твердил Куванчев.

— Если завтра газа не будет...

Куванчев взял пиалу с чаем и вышел на улицу. И тут у него на глазах с грохотом заработала скважина. Гамзат Ляметов, стоявший вахту, сообразил первым, и выключил свет на буровой, чтоб не вспыхнул пожар. Кромешная темнота пала на пустыню.

— Все фары на буровую! — закричал Куванчев.

Побежали, включили свет в машинах, тракторах, направляя фары на буровую.

Как был в рубашке, по холоду Куванчев бежал к буровой.

Ах, какие они все-таки молодцы, эти все дарвазинские мечтатели: и Беленький, и Куванчев с Шумским, и Улановский с Батыровым. Два года безвылазно просидели в песках, не потеряли веры, не изменили своей дарвазинской мечте — найти и открыть. Это же миллиарды кубометров газа. Так говорил Мирзаханов Суюнову.

— Но и это еще не все, — добавил Мирзаханов. — Мне кажется, что Даулетабадская, Донмезская и Восточно-Даулетабадская площади — это единая, мощная газовая залежь.

— Выходит, что это месторождение за триллион? — спросил Суюнов.

— Выходит так.

— Но это тоже надо доказать.

— А как?

Бессонная ночь

Василий Васильевич с самого утра был зол, как сатана. В твердой, стоящей колом брезентовой робе, в оранжевой каске, сползающей на глаза, он с самой рани мотался по буровой, и все его выводило из себя: малолюдье на площадке, криво висящий плакат на вагончике, хмурое небо, ветер, гнавший тучи песка. Чего-то на буровой не ладилось: не подвезли с вечера воду, в песках затерялись два трактора с лесом.

У старого полузаброшенного чабанского колодца он увидел двоих из бригады.

— Вы чего это?

— Да вот хотим бассейн соорудить. Цемент имеется. В жару, знаете, как пригодится.

Шумский отошел в сторонку и вдруг успокоился. Подумалось: а что же, здорово, что сами взялись за это дело, сами надумали. Это хорошо, когда каждый из нас, открывая утром дверь на улицу, находит и делает какое-то дело.

Пусть маленькое, но обязательно полезное...

Для того, чтобы доказать, что все три открытых залежи — и Даулетабадская, и Донмезская, и Восточно-Даулетабадская —это одно богатейшее месторождение, хотя тут так называемая моноклинальная структура, в которой, как правило, не бывает газа, туркменские геологи решили пробурить в ней соединительные, или, как они называются, параметрические скважины. Они-то и показали бы, что здесь есть газ. Но бурить скважины в таком бесперспективном месте — дело накладное.

И в Ашхабаде, и в Москве отдавали себе отчет в том, что, конечно, структура непривычная, более того — уникальная, и тут требуется нестандартный подход, нестандартное мышление. Как быть? Проводить заново геофизические исследования долго. Разрешить же бурить параметрические скважины без предварительной работы геофизиков — никто не брал на себя ответственность.

— Мы не можем бросать на ветер государственные деньги, — говорили в министерстве.

— Просим только две скважины.

— Ни одной. Вот если геофизики докажут...

— Но это же отбросит нас на несколько лет назад.

И тогда они на свой страх и риск заложили несколько скважин. Одну из них бурил Шумский. Зная, что бурение это чуть ли не полунелегальное, что геологов обвинят в партизанщине, Шумский понимал, насколько важно было быстрее получить положительный результат.

Василий Васильевич не знал, что точно так же, беспокоясь за дело, носится по пескам вездесущий Ильмурад Мухамедмурадов, разыскивая затерявшиеся в пустыне тракторы с лесом, спешит к нему с Имам-баба Смирнов Ростислав Сергеевич, а начальник участка

Дурды Колатов изводит своего зама Сумбара Халдыева:

— Ты все забросил Шумскому? А зеленый чай какой? Девяносто шестой номер? Не годится. Достань хоть из-под земли девяносто пятый. Они ж вот-вот должны факел зажигать.

А в Ашхабаде на втором этаже стоящего торцом на улицу здания управления сидел в своем кабинете главный геолог — Мирзаханов — весь сгусток воли и нервов — и переживал, может быть, больше всех.

Много позже мы не раз вели с ним долгие разговоры об этих днях. Я все пытался понять — что же все-таки заставляло его, несмотря ни на что, добиваться своего, идти на риск, поступать против всяких общепринятых правил.

— Если бы скважины не дали нужных результатов, вас бы наказали?

— Сняли б с работы за самоуправство, — ответил он.

— Что б тогда?

— Стал бы опять доказывать.

— Но ведь в этом случае вы уже не были бы главным геологом, а значит, возможностей меньше.

Он сказал на это спокойно:

— Все равно бы доказывал.

...Итак, час настал. Смирнов, как только приехал на буровую к Шумскому, сразу же — к каротажникам:

— Покажите пробу.

Еще не веря в близкую удачу, осторожно сказал:

— Кажется, что-то есть.

В ту надолго запомнившуюся им бессонную ночь ожидания они говорили о многом. Вспоминали добрым словом Дарвазу и всех тех, кто там был и кого судьба свела здесь, на Даулетабаде. Уже бледнел рассвет в песках, как они разошлись по вагончикам, не подозревая о том, что завтрашний день для них станет в некотором роде историческим. Они шли к нему все эти годы со времени дарвазинской вольницы, они жили для этого дня. Вместе с огромным оранжевым солнцем, встававшим над Каракумами, наутро ударил газовый фонтан. Он подтвердил, что здесь в центре пустыни — богатейшая залежь газа, которая зовется сегодня Даулетабад-Донмезским месторождением, и за открытие которого многие из них — Мирзаханов, Шумский, Куванчев, Смирнов получили Государственную премию СССР.

В ясный октябрьский день, полный золотого света от осенней листвы, в Ашхабаде состоялось выездное заседание государственного комитета по запасам полезных ископаемых, утвердившее запасы Даулетабад-Донмезского месторождения.

Те два десятка шагов, которые сделал Мирзаханов от своего кабинета до зала заседаний, где его сообщение ждала комиссия, наверное, показались ему очень долгими. Я спросил:

— Не вспомните, о чем тогда думали?

— Почему же? Помню. Как раз по радио передали, что на трассе газопровода «Сияние Севера», не дожидаясь окончания геологических работ, началось освоение нового месторождения газа. И тут я подумал о нашем, Даулетабад-Донмезском: быстрее надо осваивать.

Когда в свое время выявилась уникальность Дау летабад-Донмезской зоны, сомневающиеся говорили: «Так не бывает, потому что так не бывает никогда». Бывает.

1981 г.

Вахтовый поселок

Кинули в глухую тайгу за много километров от жилья горсть дощатых вагончиков, срубили столовую, пекарню, баню, по зимнику доставили технику. Называется все это вахтовым поселком. Раз в двенадцать дней вертолетом доставляют сюда лесорубов. Они валят здесь лес, а зимой, когда станет твердой снежно-ледяная дорога, заготовленную древесину вывезут к местам доставки.

Вахтовый поселок — это не просто жилье в тайге, аванпост лесозаготовителей, это средоточие всех рожденных новым методом проблем: производственных, моральных, психологических, порой трудных, крайне острых, присущих только этой специфической обстановке. Здесь сфокусировано все: быт, характеры, работа, взаимоотношения.

Две комплексных укрупненных бригады в вахтовом оселке «Кедр» — Николая Кленова и Ивана Дронова — людей уважаемых, знатных, Их портреты — рядом на районной Доске почета. Живут в далеком вахтовом поселке, соседствуют: двенадцать дней подряд с перерывом на выходной. А там опять — вертолет в небо и курс на вахтовый поселок у речки Картаньи.

1. Сгибаясь в три погибели, Иван шагнул в вертолет и почувствовал, как резко ударило в поясницу. Пожалел: «Может, не надо было лететь». Врач не хотел выписывать из больницы, но Иван настоял:

— Надо мне в вахтовый позарез.

Косо мелькнули за иллюминатором последние дома райцентра, а дальше пошла тайга. Ровной ниткой протянулась дорога — среди ржавых болот. По ней зимой вывозят лес из тайги. Иван глядел вниз и думал о том, как много нового, неожиданного вошло в его жизнь с вахтовым поселком. Иван больше беспокоился собственно не о самом поселке, а о том, как они там будут жить. Раньше тоже была вахта. Утром машина доставит на лесосеку, вечером — домой. А тут двенадцать дней и ночей на одном пятачке. Это ведь не все просто.

Бригаду сколотил хорошую. Старый товарищ Алексей Иванович Гришин, вальщик. Коренастый, немногословный. Навалит хлыстов, а видит, что сучкоруб не управляется, берет топор и пошел помогать без лишних разговоров. На трелевке — Ярослав Иванович Рожко. Этот сам пришел, сказал: «Возьми, Иван Григорьевич, в вахтовый. Больше не подведу». Был такой случай — прошлой зимой не вышел на работу, а дело горело. Иван сам сел на трактор. Через три дня заявляется Рожко:

— Это кто ж за меня?

— Бригадир.

— А мне ничего не сказал.

Гришин, работавший поблизости, хмуро бросил:

— Просто он думает, что у тебя есть совесть.

Рожко потом не разгибал спины. Гришин посетовал бригадиру:

— Ну, и методы у тебя.

— А что надо было делать?

— Гнать из бригады.

— Не уверен.

Теперь, сидя в вертолете и припоминая прошлогодние перипетии, когда собиралась бригада на летнюю вахту, Дронов думает, как все это непросто: сколотить бригаду и потом суметь сплотить ее. Вон Кленову — тому легче. Он старше Ивана, многоопытнее. И авторитет опять же у него, и слава на всю область, достиг своим трудом высших почестей. Слово скажет в бригаде — закон. Жестковат, правда, побаиваются его. Зимой, бывало, едут на вахту в машине — место бригадирское никто не займет. Мелочь, конечно... Иван попроще, тот и постоит.

Но и мастер своего дела Кленов отличный. Сколько раз наблюдал Иван, как тот работает на трелевке: ни одного лишнего переезда, движения точные. В прошлом году бригада Ивана поотстала от него. Не намного, правда, но все-таки. Может, оттого, что крепко держал своих в руках Кленов, сам вкалывал до седьмого пота и всю бригаду гнал к рекорду. Хотел всех обойти... Да, есть чему у него поучиться — хозяйской хватке, уменью поставить себя. Не хочется Ивану признаться самому себе, но порой завидно, что все говорят про бригаду «кленовцы». А про его, Ивановых друзей, просто «Бригада Дронова».

Но ничего, зато как потеплели голубые Ивановы глаза, как не знал куда девать руки — от смущения, когда два дня назад секретарь парткома леспромхоза втащил к нему в больничную палату тяжелый рюкзак:

— Вот хлопцы передали из вахтового поселка.

Иван глянул — полный рюкзак апельсин.

— Вот черти полосатые, — только и нашелся что сказать.

Два дня назад, узнав, что Кленов, вернувшись из поездки в Канаду (его туда посылали с делегацией лесорубов), тут же улетел на вахту, заторопился и Иван. Сердце заныло. Хоть и все вроде бы отлажено и мастер записку прислал — все, мол, в порядке, а приписка испортила настроение. «Кленовцы» на две тысячи кубов вперед идут, — писал мастер, — а у нас техника стоит, трактора тонут». Иван отдавал себе отчет в том, в каких неимоверно трудных условиях работает бригада: грунт отходит, жара дикая, гнус и комары поедом едят. Тем не менее ворчал: «Не иначе расстроили делянку. Зарубились, а до ума не могут довести. Нет чтоб второй челюстник взять, поднять штабеля, грунт просушить. Эх, Мезенцева нет!»

При воспоминании о Константине Мезенцеве Иван прямо-таки затосковал. И теперь в вертолете мысль о нем не давала покоя. С Мезенцевым они были старые дружки, а тут разошлись. Когда зашла речь о вахтовом поселке, о работе в три смены, Мезенцев сказал:

— Я на вахту не ездок.

— Да ты что, — поразился Иван. —Я на тебя так надеялся, ты у меня лучший тракторист. Мы столько лет вместе.

— Не ездок, — повторил Мезенцев. Они стояли на улице как раз против иванового дома. Свет горел в окнах. Иван предложил:

— Может, зайдешь?

Не двигаясь с места, Мезенцев продолжал:

— Работа там, сам знаешь, — труднее не бывает. Тебе-то что: ты Кленова хочешь догнать. Правильно. Надо сравняться. Вам вон и дом один на двоих ставят.

— При чем тут дом? Я о деле. Значит, бросаешь меня?

— Не бросаю, а не хочу надрываться. Ты поясницу сорвал. А зачем? — И опять повторил: — Кленовская слава не дает тебе покоя. А ты приглядись-ка к этой славе...

Так они расстались полгода назад. Но кроме горького чувства обиды на друга, оставившего в трудную минуту, было еще что-то, что не давало покоя Ивану, когда он вспоминал этот последний разговор с Мезенцевым. Иван видел, как рвется вперед Кленов и то, что был важен конечный результат, достигнутый любыми путями, не по душе было Ивану. В стремлении сравняться с другой бригадой Иван хотел видеть хорошую состязательность, какое-то моральное взаимообогащение. Но было ли все это в бригаде Кленова? Рекорд любым способом. А правильно ли это? Стоп, Иван, над этим надо подумать.

Конечно, Николай Кленов заслуженный, опытный мастер своего дела, крепкий бригадир. А если посмотреть внимательнее? Разве прав он был в истории с Васей Паниным? Парень, конечно, с характером, острый на язык. Но вальщик, которому цены нет. И человек добросовестнейший, когда дело касается работы. Кленов же однажды зимой по дороге на вахту взял и высадил его из машины за то, что тот курил (сам Кленов некурящий). Вася вернулся в поселок пешком.

У Кленова работать отказался, попросился к Ивану. Но каких трудов стоило перейти к нему в бригаду, потому что против был Кленов. А почему против?..

Вот как оно, выходит, все завязалось, в непростой и крепкий узелок...

Вышел из кабины знакомый вертолетчик, кивнул Ивану:

— Подлетаем? — присел рядом на скамейку, спросил: — Слушай, Иван Григорьевич, весь поселок говорит— как дом-то этот, что вам с Кленовым строят? Когда переходите?

Иван чуть не крякнул от досады — пропадите вы пропадом с этим домом. О нем еще и с Кленовым предстоит разговор. Что ж он скажет Кленову?

Мелькнула внизу по-летнему узенькая лента Картаньи, по лесосеке полз трелевочный трактор. Подлетали к вахтовому поселку.

2. Двое суток провел Иван на Картанье и теперь возвращался в райцентр. Вахтовый поселок был пустынен. Одни работали на лесосеке, другие, отработав смену, отдыхали в душных вагончиках, забравшись под москитные сетки. Ивана провожала повариха тетя Оля, да еще Вася Панин, скуластый черноволосый парень. Вася теперь оставался за Ивана в бригаде... Да, вот как все сложилось, как сошлись пути-дорожки бригадира Кленова и вальщика Панина. Еще не так давно Кленов, можно сказать, выставил Васю из бригады, а теперь Панин сам бригадир. И вышло это не случайно. Просто за те немногие полгода, что Панин работает у Ивана, он сумел завоевать уважение у людей: работящий, хорошо знающий дело, по-настоящему искренне болеющий за него. Чтоб иной раз его не заносило, Иван наказывал партгрупоргу Шлокову:

— Ты, Александр Иванович, приглядывай за ним.

Но вообще-то это он так, для порядка сказал при всех, на утренней разнарядке. У него в бригаде вообще железное правило: никаких разговоров «в курилке» — все в открытую, честно, даже самое обидное.

Василий весь в делах, в заботах. Еле поспевая за высоким Дроновым, вслух размышляет:

— Штабеля подымем, не беспокойся. Завтра же возьмем пилы, бревна под челюстники будем класть.

— Ну вот, а вчера говорил — не наше дело.

— Так оно ведь в самом деле не наше; а операторов.

— Вася, — строго сказал Иван — нам фронт работ нужен.

— Ну ладно, ладно. Ты только не волнуйся. Ты отдыхай там, в отпуске, два года ведь не был. Рыбу лови, загорай. К твоему приезду 170 тысяч кубов дадим. Я все продумал.

И ни слова о Кленове. «Что ж, молодец, — отметил про себя Иван, — перешагнул через обиду». И уже сидя в вертолете, еще и еще раз подумал Иван — правильно, что остался за него Василий — при всей ершистости есть у него дар ладить с людьми.

Кто б мог подумать — ведь вот кажется — вахтовый поселок, пятьдесят человек, можно сказать, под одной крышей все двенадцать суток подряд и каждый со своим, порой нелегким, характером, привычками, вкусами, а поди ты — полмесяца Ивана не было в бригаде — а заметно как сжились, сработались. И Вася тут не без помощи немногословного Алексея Гришина сыграл немалую роль: еще больше сплотилась бригада.

В самом начале мая первым вертолетом забросили в вахтовый поселок Виктора Клименко и еще четверых ребят. Иван поначалу не брал Виктора. Очень уж тихий, стихи пишет. А он тут сразу вошел в силу — вагончики устанавливал, отмерял делянки. Был Виктор сучкорубом, чокеровщиком. Потом Иван обучил его профессии вальщика. И вот в вахтовом поселке, где человек на виду у всех, Виктор Клименко быстро обрел уверенность, потому что здесь, скорее чем где-либо, умеют оценить человека, увидеть и развить в нем хорошее или осудить плохое, потому что, когда варишься день и ночь в одном котле, и то и другое лучше видно.

И еще одно обстоятельство несказанно обрадовало Ивана, когда два дня назад он вышел из вертолета. На тропинке, ведущей к лесосеке, он увидел Константина Мезенцева, вернувшегося в бригаду. Он ничего не сказал Ивану, только помахал издали рукой. Может, прошлого устыдился, когда оставил Ивана в трудную минуту. Хотя, что об этом поминать? Главное, что Мезенцев вернулся.

...Два дня Иван разбирался с делами в бригаде. Впрочем, как разбирался?

Набивали волок — прорубали просеку в тайге, по которой потом будут трелевать лес и складывать в штабеля. Иван пошел на волок. По пути заглянул на лесосеку к Кленову. Коротко стриженный, кряжистый, тот выглядел бодрым, даже помолодевшим.

— Как там, в Канаде? — поинтересовался Иван.

— Потом расскажу. Запарка, — откликнулся Кленов. Наблюдая, как ловко и умело тот маневрирует трактором, Иван в который раз подумал с восхищением: «Все-таки великий мастер он в своем деле». И еще подумалось с тревогой: «Обгонят нас кленовцы, как пить дать. Может, не ехать в отпуск?»

В одном месте волок делал заметную петлю.

— Это что?

Вася пояснил:

— Там гнездо глухаркино, так Лешка Гришин обошел это место. После вырубим.

Бригадир ничего не сказал. Когда пришли на лесосеку, он взял у Васи электропилу, прицепил на пояс стартер, через плечо перекинул гидроклин и начал валить столетние сосны, да так быстро и точно, что сучкорез не успевал следом, и Вася, взяв топор, пошел ему помогать. А Иван орудовал пилой, не замечая жары, комаров, гнуса, лезших в рот и уши. Пот лил градом, а ему было легко, потому что за время болезни он соскучился по работе. Подумалось: зимой оно легче — дерево сухое, сучья от мороза сами отлетают. Хотя с другой стороны тоже морока, если снег глубокий, а хуже того — корка на снегу. Доберись до дерева, да огреби его под валку: наползаешься на коленях.

Потом они с Васей долго ходили по площадке.

— Зарубились, зарубились, — недоволен был Иван, — лесом забили площадки.

— Поправим.

— Так кленовцы на пятки наступают.

— Будут наступать — им тут бригадир такой разгон дает.

— Выходит, я тоже должен давать?

— Да нет, у нас ведь по-другому. Вон Витька Клименко — ему разве кто разгон дает? А он в час ночи поднимается и вместе с сучкорезом валят лес до утра. Ночи сейчас светлые, гнус спит.

Иван наклонился, потрогал рукой восково-белую россыпь расцветшей брусники, сказал, думая о чем-то своем:

— Ягод нынче много будет.

Вечером допоздна Кленов рассказывал ребятам своим и ивановым о поездке в Канаду. И опять Иван подумал: умный мужик Кленов, наблюдательный — ты гляди, сколько впитал в себя в поездке, сколько полезного заметил.

3. В ту белую-пребелую ночь, накануне отъезда в отпуск, Иван с Василием почти не спали, до самого утра проговорили. Еще и еще раз обсуждали, как расставлены люди в бригаде, что и где не ладится, вместе думали над тем, что предпринять, если вдруг случится, как у Кленова в середине июня — не дали вовремя лесофонда, и бригада просидела без работы четыре дня.

— В этом случае отправляй тут же два звена на зимние недорубы, — советовал Иван. — Помолчал немного, отгоняя веткой назойливого гнуса, продолжал: — Тебе, я понимаю, как и всем нашим, хочется кленовцев обогнать. Но все-таки не это для нас главное. Главное дать двести тысяч кубов, чтоб другие люди еще больше поверили в вахтовый метод.

— Я это очень даже хорошо понимаю, — убежденно ответил Панин.

Потом они долго молчали. Наверное, думали о том, как неимоверно трудно жить в вахтовом поселке, сколько сил, физических и душевных, требуется, чтобы в этих условиях не только жить, но и работать. Работать, когда палит солнце и безжалостно лютует гнус, когда руки уже не в силах переносить от дерева к дереву тяжелую пилу, когда топор падает из рук сучкоруба, а чокеровщик одеревеневшими пальцами набрасывает негнущиеся чокеры на хлысты, от которых у него рябит в глазах, и тракторист задыхается в перегревшейся от мотора кабине. Ночью мучительный отдых под немолчный гул комарья, а утром снова на вахту. Нет, не каждый выдерживает в вахтовом поселке, хотя тут тебе и удобный вагончик, и баня, и рыбалка в тихой Картанье, и телевизор в красном уголке. Не каждый...

Ранним утром, проходя мимо вагончиков Кленова, Иван увидел самого бригадира с блокнотиком в руках. Рядом стоял мастер. Тут же топтался парень с темными кругами под глазами.

— Вот мастер говорит, что ты работать не хочешь?

— Да, почки у меня прихватило. У врача спросите.

— Отправить с первым же вертолетом, двумя звеньями будем работать, — сухо распорядился Кленов и пометил что-то в блокноте.

Иван пошел в красный уголок. Там его бригада проводила планерку. Все еще размышляя над только что невольно услышанным разговором Кленова с рабочими, подумал: «Конечно, он заставит и два звена работать за три, и, может, они обойдут нас. Но всему ли нужно учиться у Кленова?..

Наверное, этот вопрос отложился и на последнем разговоре с Кленовым. Речь шла о том самом злосчастном доме. Объединение в порядке поощрения решило построить дом для двух лучших своих передовиков — Кленова и Дронова, хотя у того и другого неплохие квартиры. Дом уже почти готов. Кленов давно уже допытывался у Ивана, когда, мол, переезжать. Иван все тянул. А сейчас, перед самым приходом вертолета, сказал Кленову, прощаясь:

— Не поеду я в новый дом, Николай Александрович.

— С чего это?

— Перед людьми неудобно.

— Но мы заслужили.

— За заслуги мы свое получили.

— Ну гляди. Тогда я весь дом займу. Не обидишься?

— Два этажа? — переспросил Иван. — Там ведь больше ста квадратных метров.

— Оба займу, — не вдаваясь в подробности, сказал Кленов. — У меня ведь дочка с зятем.

Над глухой тайгой в желтых пятнах болот летит в вертолете бригадир Иван Дронов. Ждет его впереди долгожданный отпуск, но отчего-то он и не очень ему радуется. Всей душой и мыслями он в тайге, в вахтовом поселке.

1976 г.

Перевал Тюя-Ашу

Снег в горах в том году лег рано. Еще с вечера отчетливо виден был каждый камень и каждая ложбинка на рыжих склонах. А ночью задула, закружила метель. Она спустилась с перевала и бушевала до рассвета.

Утром Виктор Прощенко вышел из длинного темного коридора на крыльцо и будто ослеп от яркого солнца и белизны. Открыл глаза и ничего не узнал вокруг. Горы стали ниже, еще теснее сгрудились над поселком. Дома совсем вросли в снег.

Виктор постоял, потоптался, раздумывая, идти ли завтракать. Есть не хотелось. Махнул рукой — а, после поем. И пошел по направлению к Северному порталу.

Он шел целиной, потому что за ночь дороги занесло, а до портала было не так уж далеко. Снег был глубокий, Виктор все глядел, чтоб не зачерпнуть сапогом.

Что-то будто толкнуло его. Он поднял глаза и увидел Сашку Степакова. Они поравнялись, и Сашка сказал первым:

— Здорово!

— Привет! — отрывисто бросил Виктор.

И все. И если бы кто посмотрел издали на две цепочки в снегу, подумал бы — прошли два товарища. Потому что следы их на снегу остались рядом. А люди шли в разные стороны...

1

Это было в клубе. Главный инженер Ширяев сказал:

— Скоро сбойка, товарищи.

И хотя все знали об этом, но оттого, что это сказал сам главный, показалось, что день сбойки туннеля вроде бы стал еще ближе. А Ширяев, переждав, пока стихнет шум, добавил:

— Сбойку будет производить лучшая бригада проходчиков.

На стройке «сухой» закон. Ребята достали минералку. Разлили.

— Твое здоровье, Сашок!

— А я-то при чем?

— Да уж.

— Бригада, коллектив.

— Чего уж там! — отмахивается Сашка, но ему приятно.

У Сашки Степакова в войну погиб отец. Матери было не до сына. Сашка сам устраивал свою жизнь. С детства он избрал своим методом не защиту, а нападение. Мастеру на шахте в Донбассе, который «по привычке» намекнул ему, что неплохо бы обмыть первую получку, он собственноручно расквасил нос. Сашку обсуждали на комсомольском собрании. Но за него вступились. Видели — парень он добрый, справедливый. А что горяч, так с кем не бывает.

Понадобились люди для работы на завалах. Сашка вызвался первым. За ним пошел его лучший дружок и тезка Александр Зорька. Работа опасная. Нужно было каким-то шестым чувством угадывать все непредвиденное, что ждет тебя здесь. Это было сложное искусство. Степаков быстро овладел им.

Тем, кто работал на завалах, хорошо платили. Сашка до денег не был жаден, хотя и не отказывался заработать. Однако, когда стал жениться, оказалось, что денег негусто. Все на друзей: одному ботинки купил, другому дал взаймы без отдачи.

— Ничего, жинка, — сказал невесте, — живы будем, не помрем. А богатство наживем.

Так и жили. Три года назад поехали в отпуск к родителям жены. В Киргизию. Вот в эти самые места. Да тут и остались. Сашка было артачился:

— Шахтер я. Мне в Донбасс.

Но родня навалилась всем миром:

— Тут тоже проходчики нужны. Вот туннель бьют в горах. Оставайся.

Остался. Начал работать на туннеле. Сперва проходчиком. Смотрят все — разбитной парень, знает дело, умеет с людьми ладить. Молодой, напористый, комсомолец. Как-то выступил на собрании:

— А что мы, хуже других? Почему у нас нет бригады коммунистического труда?

Начальник стройки слушал Сашку, кивал одобрительно. Потом наклонился, что-то сказал главному инженеру. Тот тоже кивнул головой. А комсорг стройки, сидевший неподалеку от них, поднялся и горячо сказал:

— Отлично, Степаков! Даешь бригаду коммунистического труда! Предлагаю поручить Степакову создать такую бригаду.

2

Прошел год. В степаковской бригаде ребята подобрались отличные. Сашка учил их работать. Все, что знал, все до мелочи он передавал им. На проходке штрека у них никогда не было заминки. Бывало, они проходили до метра в день. И это в твердых, как сталь, скальных породах. Но главный их козырь был завалы. Только их бригада, благодаря таланту Сашки, ликвидировала завалы умело и быстро. И чуть что, звали Степакова.

Может, потому, что Сашка был опытнее всех и человек «солидный», женатый, ребята так и ходили за ним стайкой. Когда в поселке открывалась вечерняя школа, он первым записался в восьмой класс. Ребята пошли за ним. Жена говорила Сашке:

— К чему тебе это? Дом вон строить собираемся, время дорого.

А он махал рукой. И вечерами таращил глаза на классную доску и все боялся: «Неудобно, если увидит кто, что носом клюю».

Работать в его бригаде считалось за честь. Новичков бригадир брал без особого энтузиазма.

Однажды прислали в бригаду двоих. Широкоскулый парень по фамилии Адылов окончил техническое училище.

— В забое бывал? — спросил у него бригадир.

— На практике.

Второй паренек, высокий, большеглазый, стоял рядом.

— А ты? Приходилось на шахте работать?

— Нет. Я только что из армии.

— Ну вот что, — сказал бригадир, подумав. — Тебя я возьму, — он кивнул Адылову. — А тебя нет. — И, словно оправдываясь, добавил: — Не могу же я всех подряд брать в бригаду.

Высокий паренек, ни слова не говоря, повернулся и вышел.

Звали его Виктор Прощенко.

3

Было ли у Виктора в ту минуту хоть чувство досады или неприязни, вполне понятное в его положении? Сейчас, вспоминая тот день, когда он стоял перед Степаковым, он думает — ничего, мол, не было. Он тогда вышел и сказал себе: «Все правильно». Бригада коммунистического труда. Слаженный коллектив. А он кто? Отбойного молотка в руках не держал. И притом взял Степаков к себе Адылова. Не может же он, в самом деле, всех брать.

А вот позже, спустя год, когда Виктор сам уже был бригадиром и решено было вызвать на соревнование бригаду Степакова, он подумал про себя: «Ну держись, товарищ Степаков! Мы тебе покажем, на что способны»,

Но подумал об этом беззлобно. Скорее всего задорно, по-мальчишески. В нем вообще немало было мальчишеского. Они жили в комнате вдвоем с мастером смены Сашей Тарасюгиным. Саша сам из Ленинграда. Окончил институт. Считает, что это дает ему право поучать Виктора.

— Нету у тебя солидности, Витя, — говорил он. — Погляди на Степакова. Как он ходит? Вразвалку, будто на палубе. А как с начальством разговаривает? («У нас бригада комтруда. Положено — дай»). А ты? Малёк ты, Витя.

— Ничего, — добродушно отзывается Виктор. Он лежит на кровати. Книга затеняет его лицо, и Тарасюгину виден только его упрямый подбородок. — Ничего, — повторяет Виктор. — Мы все сами...

— То-то и оно, что сами. А товарищ Степаков — они и молоток отбойный в руки не берут. Вот так. Только руководят, значит. А ты все сам вкалываешь.

Да, Степаков...

Выйдя тогда от Степакова, Виктор не остался без дела. Его взяли в другую бригаду. Сообразительный с детства и работящий, Виктор довольно быстро освоил проходку. Начальник буровзрывных работ как-то в шутку сказал своим взрывникам:

— Ребята, попомните, мое слово. Если этот парень станет бригадиром, нам покоя не будет.

Тарасюгин решил создать бригаду из ленинградцев. Охотников нашлось много. Тут вообще много ребят из Ленинградского Метростроя. Бригадиром Тарасюгин предложил Виктора Прощенко. В бригаде были отличные ребята: Николай Титов, Сергей Рассказов, Иван Игнатов. Сильные, добрые, смелые. Не было у них только одного — умения работать в скальных породах.

— Ну что ж, будем начинать с самого начала, — сказал бригадир.

Это было в тот день, когда на стройку приехали снимать документальный фильм. Главным героем был бригадир Александр Степаков.

4

Глубокой ночью Степакова подняли с постели:

— Вставай! Завал!

— Что? Где? — вскочил Сашка с постели и ринулся к двери. На улице прохлада привела его в себя, и он уже спокойно выслушал сбивчивый рассказ проходчика Виктора Белорусса.

— Мы штроссы бурили на седьмом пикете. Вдруг слышим — как ухнет.

— Никого не придавило?

— Нет. Сейчас там начальник Павленко. Сказал: «Завал сложный. Надо поручить Степакову».

Сашка задержался, передохнул. Спросил еще раз:

— Так и сказал?

— Точно.

Пошли медленнее. В туннеле пахло сыростью. Хлюпала вода под ногами. Желтые огни смутно проглядывали впереди сквозь пелену пыли. Пулеметными очередями захлебывались перфораторы. Гулкое эхо наотмашь хлестало по каменным сводам.

Павленко стоял хмурый возле самосвала, не сводя сумрачного взгляда с завала. Он думал о том, что вот еще одно непредвиденное обстоятельство, которое отодвигает долгожданный день сбойки туннеля. А этого дня в управлении ждут не дождутся. И из Москвы названивают. Подошел Степаков. Поздоровался. Павленко пожал ему руку:

— Вот работенка, бригадир.

— Вижу.

— За сколько дней уберешь завал?

— А сколько это будет стоить?

Павленко бросил коротко:

— Семьсот.

Степаков еще раз, прищурившись, оглядел завал, сказал:

— С хлопцами надо посоветоваться.

Они все стояли рядом — все, кто был в ночной смене. В брезентовых робах, в перепачканных касках. И переживали так же, как Павленко, досадовали на задержку и думали о том, как хорошо было бы скорее пройти сбойку на полный профиль. Тогда не надо будет гонять машины через опасный перевал к Южному

порталу, не надо будет по понедельникам идти пешком из дома в рабочий поселок, через хребет в бурю, в метель...

Виктор тоже стоял среди других у завала. Рядом разговаривали:

— А что тут такого?

— Как на базаре...

— Не даром же работать.

— Завал — дело особое, опасное.

— Вот Степаков этим и пользуется.

Понемногу пыль улеглась. С потолка свисали покореженные металлические балки, голые прутья арматуры. Тонкой сверкающей струйкой звенела вода, просочившаяся откуда-то сквозь многометровую каменную толщу.

Виктор стоял в полном смятении.

Наряд

Восстановление завала на пикете 18+70. Начало 17 апреля. Окончание 19 апреля.

Выплачено бригаде тов. Степакова 700 (семьсот) рублей.

Начальник строительства Павленко.

6

Сначала дрогнула земля, и ящик, на котором они сидели, закачался и заскрипел. Потом взрыв глухо ухнул где-то в самой утробе горы. Капля росы с куста упала Виктору прямо на руку. Он поднес руку к глазам, рассматривая, как в капле отражаются и облака, и синее небо, и горы, сказал:

— Взорвали. Подождем, пока рассеется.

Далеко внизу в легком мареве раскинулась долина. Дорога чуть приметно петляла по ней. Деревья были окутаны невесомой зеленой дымкой. Маленькой букашкой ползла машина вдоль тонкой ленты речушки. В долину шла весна. А здесь еще лежат по склонам глубокие снега.

— Надоело мне тут, — признался Мащенко. Он снял каску, пригладил свалявшиеся волосы.

— Отчего же не уедешь? — спросил его Виктор.

— Отчего? Сначала думал: подзаработаю и тронусь. В Сибирь куда-нибудь. Мне мороз больше по душе. А тут бригадиром поставили. Неловко. Бригаду надо тянуть. Потом думал, сбойки дождусь, и махну.

Мащенко замолчал.

— Ну? — поторопил его Виктор.

— Что ну? Теперь чувствую, никуда не уеду и после сбойки, потому что хочется увидеть, как первая машина по туннелю пройдет. И первые люди, и отары.

Потом они шли туннелем на свои пикеты, и Мащенко спросил:

— Как ты думаешь, кому сбойку поручат?

— Не мне уж, это точно, — хмуро отозвался Виктор.

Мащенко, надвигая каску глубже на лоб, сказал зло:

— Рвачи они.

— Кто?

— Да все. Твой Степаков тоже. Вон — завал.

— А что с завалом? Во-первых, в этом деле у Сашки действительно талант. И потом — не даром же им работать.

— Но не торговаться же как на базаре. Я замечаю, Сашка вообще чего-то не туда тянет. Дом затеял строить. На кой черт он ему? Кончим туннель — уедет же. Он проходчик, а тут больше делать нечего. Школу бросил. Ребята начинают обижаться. Только командует, а сам ничего не хочет делать.

Виктор слушал молча. В словах Мащенко было много справедливого. Но ему по-прежнему многое нравилось в Степакове. И потому он сказал:

— Напрасно ты про Сашку. Парень он хороший! А если есть что, так прямо ему надо сказать. Открыто.

7

Вечером накануне сбойки туннеля Степакова видели в клубе. Был он трезв. Но все в нем так и ходило ходуном. Это был прежний Сашка, которого знали еще несколько лет назад — веселый, щедрый, добрый, душевный. Он ни от кого не скрывал своей радости:

— Моя сбойка! Это точно. Я все рассчитал. Завтра гуляем, ребята!

Степаков все рассчитал верно. Он учел, что слабосильная бригада Мащенко, в которой всего двое бурильщиков, не сумеет за ночь забурить и взорвать оставшийся целик. А утром придет Степаков, и к обеду сбойка будет готова. Начальство тоже все торжества назначило на полдень.

Ребята из бригады Прощенко, только что вернувшиеся со смены, ходили хмурые и злые.

— Вот так! Мы вкалывали, а сливки Степакову.

Ночью Виктора разбудил сменный мастер Саша Тарасюгин. Виктор спал чутко. Не до сна в такую ночь — предстоит пробиваться в каменной скале.

— Что тебе? — поднялся Виктор.

— Надо помочь Мащенко, — сказал Тарасюгин.

Виктор надел ватник, пошел к двери. С порога вернулся.

— А как же Степаков? Сбойка его. Неудобно.

— Слушай! — закричал Тарасюгин. — Иди ты к черту со своим Степаковым! Заладил: «Степаков, сбойка». Наша сбойка. Понял? Иди, буди ребят.

Желтые пятна фонарей раскачивались на коротких проводах. Огромные несуразные тени людей метались по мокрым стенам туннеля. Перфоратор натужно взвывал и дергался в руках у Виктора. «Руки слабеют. Устал», — подумал он и покосился на Гришку Архипова, работавшего рядом. У того пот ручьями лился из-под каски, но он даже не вытирал его. «Еще один шпур забурю и передохну», — подумал Виктор.

К утру все было кончено. Взрывники зарядили шпуры и произвели отпалку. Взрыв был несильный. И газа было немного, поэтому взрывники, нарушая технику безопасности, разрешили спустя несколько минут бежать к сбойке. Огромное отверстие с рваными краями зияло чуть ли не во весь диаметр туннеля. И где-то там, далеко впереди, чуть приметно угадывалось светлое пятно выхода туннеля на южный склон. Пятно светлело все больше и больше. Всходило солнце. Ребята орали как сумасшедшие и, забыв про всякую технику безопасности вообще, подбрасывали вверх свои метростроевские каски.

Виктор вышел из забоя и присел на солнцепеке. Радостное ощущение содеянного, еще минуту назад будоражившее его, прошло. Усталость и апатия навалились на него. Клонило ко сну. Он сидел, опустив голову. Ни о чем не хотелось думать.

Степаков подошел с серым, осунувшимся лицом.

— Что, — выдохнул он, — премии тебе захотелось? Выхватил у товарища кусок и радуешься. Слава моя тебе покоя не дает. Завидуешь, ставишь подножки. Ну нет! Меня голыми руками не возьмешь.

Он погрозил Виктору пальцем и пошел в туннель, коренастый, плотный.

— Слушай, Сашка! — сорвался с места Виктор. — Да ты что? Мы же не за деньги. Мы помогли Мащенко.

Степаков круто повернулся и, глядя в упор на Виктора побелевшими глазами, раздельно сказал:

— Просто так работают ослы. А у вас в бригаде все учатся.

Виктор стоял на дороге прямо в луже воды и внимательно рассматривал свои тяжелые руки.

8

Вот и в Тюя-ашу пришла весна — ясная, солнечная, цветистая от разнотравья. Горы раздвинулись, стали выше, и только снежные шапки так и остались на самых вершинах, да еще на перевале.

Все меньше машин теперь ходило на перевал. Сбойку выровняли, подправили дорогу в туннеле. Строители беспрепятственно ездили туда и обратно по всему туннелю. Понемногу стали пропускать машины с грузами, которые шли из Фрунзе в Ош и обратно. А уж первого пешехода, случайного парня, шедшего из одной долины в другую, качали чуть ли не до потери сознания и на память подарили метростроевскую каску. Теперь все чаще с гор спускались чабаны. Они рассказывали, как трудно перегонять овец через перевал, как гибнет скот. Они уже сейчас благодарили строителей за туннель, которого пока еще не было.

Главные работы в туннеле были закончены. Теперь нужно было бетонировать стены, свод, прокладывать дорогу в основании. Проходчикам тоже предстояло немало дел, надо было осваивать оставленные с зимы пикеты. Осваивать штроссы — нетронутые выступы скалы по бокам туннеля.

К Виктору пришел парень из бригады Степакова. Стал просить:

— Возьми к себе.

— Да ты чего? У вас же бригада.

— Разваливается наша бригада, Витя.

Бригадир Сашка Степаков в это время, закатав до колен рваные штаны, месил глину в яме. Бригадир строил дом. Он ходил по кругу, как слепая лошадь на чигире, с трудом вытаскивая ноги из чавкающего месива. Пот лил с него градом. Грязная рубашка, вся мокрая на спине, прилипла к телу. Степаков вытирал лоб рукавом и все ходил, ходил.

Два месяца назад ему дали отпуск. Он затеял ставить дом. Отпуска не хватило. Тогда он взял еще месяц за свой счет. Начальник участка сказал ему:

— Гляди, как бы бригада не развалилась.

— У меня хлопцы верные. Там Зорька.

Но Зорька ушел учиться. Адылов тоже. В институт. Витька Белорусс на экскаватор пошел. Однажды, когда все еще были вместе, собрал их Степаков, сказал:

— Гляди, хлопцы, заработки низкие стали, основные-то работы кончились. Так что если у кого что, не держу.

Ребята молчали. А Адылов плюнул в сердцах и, от волнения сильно путая русские и киргизские слова, сказал:

— Так мы разве из-за этого держимся?

Степаков не понял, что имел в виду Адылов. Но ребята молчали, и он не стал уточнять. Только повторил опять:

— В общем, глядите, хлопцы.

В тот день ему пообещал один человек в Кара-Балтах достать дверные косяки по дешевке, и Степаков был занят своими мыслями. И то, что сказал он ребятам, сказал для порядка. В душе он был уверен: никуда не уйдут. Что они без него? Любой завал — его позовут. Главный мастер по завалам он, Степаков.

...Да, вот так вышло. Бросили его. Ну ничего. Он достроит дом и вернется. Всех соберет. И, Зорьку вернет. И Адылова.

— Саня-я! — закричала высунувшаяся из окна жена. — Чего ты там топчешься, как неживой? Глина же нужна позарез.

Степаков поднял голову на голос жены. Опять промелькнул перед глазами Адылов. Сидели за одной партой — задачи по геометрии помогал решать... Витька Белорусс. На пятнадцатом пикете завал был. Витька двое суток не спал... Зорька припомнился. И еще какие-то добрые слова возникли в памяти. Степаков все силился их припомнить, чьи они и о чем. Что-то важное, очень важное уплывало из его сознания, и хотелось ему ухватиться за это важное.

— Ну чего глаза вылупил? — опять закричала жена. — Глина нужна! Не слышишь, что ли?

— Иду.

Он вернулся из отпуска бригадиром без бригады. Остался только один Сильченко. Предложили работать на штроссах. Он отказался.

— Нашли дурака! На штроссах копейки платят.

Он сидел дома еще полмесяца. Думал, позовут. Не звали. Тогда он явился сам. Начальник участка сказал:

— А я тебя давно отстранил от бригадирства.

Степаков скис. Но не сдался. На другой день он принес справку. Красил, мол, полы, обварил руки.

— Хорошо, — согласился начальник участка, — только с бригадирством не выйдет.

Сашка стучал кулаком по столу. Писал в Москву. Даже ходил к прокурору.

Он стучится до сих пор. Работает в туннеле и стучится.

9

Два человека прошли по снегу. Прошли и разошлись. И каждый думал о своем. Степаков думал: «Радуется Витька — свалил Степакова. Не может забыть, что я не взял его тогда в бригаду. Рано радуется».

Если б знал Степаков, о чем думает в эту минуту Виктор.

Странные чувства испытывает Виктор. Когда он не видит Степакова, в его памяти встает тот веселый, бесшабашный работяга-парень, которого он знал раньше, в первые дни, когда пришел на стройку. Только такому человеку он мог простить обиду. Что там говорить, была обида. Теперь он знает это точно. Еще бы — другого взяли, а его нет. Но теперь же, когда он видит узкие Сашкины глаза, его мелочность, жадность к деньгам и какую-то не вяжущуюся с его прежним обликом прижимистость, скаредность, в груди у Виктора поднимается глухое презрение. И презрение это к тому старому и чуждому, что носит в душе своей этот парень, против чего восстает все Витькино существо. Вся его жизнь.

Но и другая мысль приходит ему на ум: не его ли, Виктора Прощенко, вина в том, что проглядел он, как споткнулся в жизни Степаков?

1965 г.

Снег в июне

Вот человек, который однажды поставил перед собой отважную цель и шел к ней, несмотря ни на что. Еще когда мы добирались к нему в леспромхоз дремучей тайгой, через буреломы, по выбитой лесовозной дороге, кто-то из его начальства предупредил:

— Только, пожалуйста, поделикатней. У него, видите ли, была такая история...

Сам же Михаил Александрович Пенкин с ходу сообщал:

— Вы знаете, ведь я сидел в тюрьме...

В детстве Пенкин шлепнулся с лошади и не так, чтоб уж очень шибко, но что-то случилось с глазом, и его не взяли в армию. А сверстники все из деревни уходят в армию и домой не возвращаются. Пустеет деревня, одни старики со старухами. Пенкин из тех, кто куда пошлет — парень-то здоровый, кряжистый. И такая была обида на весь свет: злым становился. В пятьдесят втором поехал по оргнабору на реку Белую в леспромхоз. Народ там собрался тот еще, и Пенкин со своей невысказанной обидой попал, так сказать, в струю. Молодой был: все казалось легко. Работал грузчиком на верхнем складе — силу некуда девать. Зарабатывал хорошо. И деньги спускал легко. Потому и дружков разных много кругом налипло. Гуляли... Вечерами в барак к ним часто заглядывал один невидный такой молчаливый лесоруб. Война вон когда кончилась, а он все в старой гимнастерке. Говорили, будто был он на фронте тяжело ранен. Сам о себе не рассказывал. Садился в сторонке и больше слушал.

Сейчас трудно понять, чем именно привлекал бывшего танкиста шебутной Пенкин? Может, недюжинной силой, или угадал в нем старый солдат затаенную обиду на весь свет, которую парнишка носил в себе..

Один раз как-то подсел к Пенкину, сказал как бы между прочим:

— Сила у тебя есть, братец. А вот ума надо набираться...

Пенкин не понял. По привычке было обиделся.

Потом попал Пенкин в некрасивую историю. Нахулиганил. Дружки открутились, а ему дали три года. Перед отправкой в места не столь отдаленные мельком видел он того самого бывшего танкиста, что заходил к ним в барак. Следователь сказал:

— За тебя, дурака, приезжал хлопотать.

Уже в тюрьме Пенкин узнал, что лесоруб этот — Герой Советского Союза Петр Егорович Русских...

Эта, в общем-то случайная встреча, очень поддержала молодого парня, оказавшегося за решеткой. Все время в душе у него светилось: а вот, мол, знакомый у меня — Герой Советского Союза. В юности плечо старшего так дорого...

Через полтора года, когда Пенкина досрочно освободили из заключения, он вернулся на Белую речку. И первым делом поехал к танкисту. Было летнее утро. Лес стоял притихший, как перед грозой. Туман стелился над холодной водой. На делянке среди поваленных деревьев стоял в одиночестве танкист. Он, видно, только что перестал махать топором: обрубал сучья. Лицо у него было усталое и какое-то отрешенное. Танкист встретил Пенкина спокойно, как старого знакомого:

— Вернулся...

И слабо улыбнулся: он уже тогда был болен. Пенкин попросил:

— Поговорите с директором леспромхоза: может, возьмет к себе?

— Отчего же не возьмет?

— Ну, вы же знаете, что было.

Танкист сорвал пучок травы, вытер руки, сказал:

— Э, браток, в жизни не такое случается. Тебе сколько-лет?

— Двадцать один.

— Много. Я в танке горел, когда мне было восемнадцать...

И замолчал.

Директор леспромхоза принял Пенкина раскряжевщиком на верхний склад. И работалось всласть оттого, что сила молодая была, еще больше, может, оттого, что люди не отвернулись, как ожидалось. Вскоре женился Пенкин на хорошей девушке из местных, которую с первого дня звал не иначе, как Глафира Ивановна. Жили у нее в деревне. Один раз приехал на работу директор леспромхоза, подозвал Пенкина, коротко сказал:

— Пойдешь к коменданту, получишь ключи от квартиры.

Позже, рассказывая об этом, Пенкин заключил просто:

— Мы были с Глафирой Ивановной счастливые. — Чуточку помолчал и добавил: — Вот тогда-то я решил — буду Героем.

— Как это? — не понял я.

— Героем Социалистического Труда, — поправился Пенкин,

Теперь у него все чаще начинают побаливать ноги. Это — профессиональное: как-никак двадцать лет изо дня в день на ногах, с тяжелой пилой в руках. И все чаще вспоминает он знаменитого Кривцова, первого в их лесном краю еще до войны завоевавшего почетное звание стахановца. Был он человеком незаурядной физической силы. Самым внимательнейшим образом изучал Пенкин многолетний опыт Кривцова, не раз говаривал с ним самим. И вот какую уловил любопытную деталь: да, Кривцов брал силой, но было у него и другое, главное — он твердо верил в технику.

Петро Шепелин — верный товарищ, с которым Пенкин начинал когда-то тут, на Белой речке, бывший фронтовик не раз, бывало, говаривал:

— Ты, Михаил, напрасно в метод Кривцова вникаешь. Во-первых, ты раскряжевщик, а Кривцов вальщик. А потом ведь то время ушло...

Пенкин возражал:

— Видишь ли, за одним днем приходит другой и приносит новое. И это новое надо чуять. Кривцов это понимал. И я понять должен.

У себя на эстакаде Пенкин снова и снова экспериментировал, до секунд рассчитывал операции... Сидят и кумекают, что и как: он, разметчица Маргарита Григорьевна Лебедева, с другой эстакады подходит Зубарева Нина Петровна, тоже разметчица.

А солнце палит, а мошкара тучей вьется, и все в поту — тут не то, что думать, пальцем шевелить не хочется. Уже смена кончилась, а они сидят и просто так «проигрывают» всю операцию разделки кряжа и подачи его в «карманы». И кто-то потом удовлетворенно заметит по дороге домой:

— Гляди ты, а ведь и правда лучше получается.

— Черти такие, — добродушно улыбается бригадир.

О Пенкине заговорили в леспромхозе. По его технологии работали в других бригадах. К нему приезжали учиться. Один раз пришел на нижний склад Петр Егорович Русских. Это было летом. Теплое солнышко светило, пахло свежей древесиной. Пенкин, со своего места на эстакаде увидел Русских, сидящего на пеньке.

На лацкане пиджака светилась Золотая Звезда. «Чего это он?» — подумал Пенкин, зная, что по скромности тот редко носил награды. Спустился с эстакады. Посидели, поговорили о том, о сем. Прощаясь, Русских сказал:

— Читал про тебя в районной газете. Приходил вот посмотреть, как тут?

— Ну и как?

— Получается, — коротко ответил Петр Егорович и повторил, поднимаясь: — Получается, Миш... Ну я пойду. Что-то не можется.

Улыбнулся своей слабой улыбкой и ушел. Это была их последняя встреча. Русских умер в больнице от старых ран. В поселке есть теперь улица Петра Русских. По ней Пенкин ходит на работу...

Зимой полегче. Все подмерзает, кряж легче скользит, работать сподручнее. Они хорошо поработали. Наградили Пенкина орденом Трудового Красного Знамени. «Вот бы Петр Егорович был живой», — подумал Пенкин, — когда узнал о награде. В семьдесят первом ему вручили орден Ленина. И опять он вспомнил о своем танкисте...

За пятилетку бригада Пенкина сделала на одно звено по шестьдесят две тысячи кубометров, и Михаилу Александровичу Пенкину, раскряжевщику Залазнинского лесхоза, было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Здесь можно бы и поставить точку. Ведь мы обещали рассказать о человеке, который поставил перед собой отважную цель и шел к ней, несмотря ни на что. Но ведь идти было ой как трудно...

* * *

Он просыпается утром, как будто и не спал вовсе: все кряжи перед глазами. И сразу за телефон:

— Сколько на эстакаде сцепов?

— Семь, — отвечает диспетчер.

Пенкин мгновенно прикидывает: ой, мало леса, не с чем работать... Вечером Пенкин отправляется к соседу, бригадиру мастерского участка Николаю Ивановичу Никольскому, тот в лесу работает, на делянке.

— Без ножа режете: нет леса, простаиваем.

— А ты б приехал, посмотрел, что у нас.

— И поеду.

И поехал. И увидел технику на грани фантастики: машина сама лес валит, обрубает сучья, трелюет, грузит на лесовоз. Но это, так сказать, только теоретически. А на самом деле работа стоит. Из-за того ли, что запчастей нет, или тракторист напился, или дождь льет напропалую. Мать честная, что же это делается? Ну, дал там шороху Пенкин. Поднял на ноги все лесхозовское начальство. Потеребили вроде, навели порядок — не прошло недели, опять стали. Нет подвоза. А Пенкин новое дело задумал — освоить бригадный подряд, работать на нижнем складе по-злобински.

Пенкин ясно видел предстоящие трудности: лес последнее время поступает с делянок на нижний склад плохой. А при подряде первым делом потребуется увеличить процент деловых сортаментов. М-да, тут подумаешь.

— С другой стороны очень уж заманчивое дело, — уговаривал Пенкин бригаду. — Премия, вы знаете, какая устанавливается от среднего сдельного заработка? Сто процентов.

К работе по новому готовились основательно. Сначала, конечно, со скрипом, с неурядицами. Того нет, другого не хватает, лес с делянки то гонят сплошняком, весь склад завалят, а то — хоть шаром покати, и бригада стоит без дела. Пенкин опять вечером спешит к соседу Никольскому, выясняет отношения.

Мы о бригадном подряде много и хорошо говорим. И все-таки, нередко забываем главное, что суть тут, может, не в самой новизне метода, а в человеке, который им пользуется, в его психологии, в отношении к делу. В бригаде это скоро почувствовали.

Прогулял откатчик, не явился на работу. Раньше бы не пришел и бог с тобой, тебе же минус в зарплате; сейчас — всей бригаде. Надя Фатыхова, член совета бригады, отправилась к нему домой. «Повоевала», с женой поговорила. Но он и на второй день не вышел. А дело-то стопорится, бригада нервничает. Подсчитали — за две смены двести сорок рублей потеряли. Ничего себе прогульчик обошелся. Вызвали виновника на совет бригады опять же вместе с женой, всыпали как следует.

То лето выдалось удачливое: узкоколейку подправили, ритмичнее стал работать мастерский участок, и теперь уже Пенкин заходил к соседу Никольскому не ругаться, как раньше, а просто поговорить за жизнь. Бригада работала ритмично. Это, конечно, когда лесу было вдоволь. За лето ни одной рекламации не поступило. План из месяца в месяц перевыполняли. Получали награды и премии.

Были и другие радости, поменьше. Соне Фахрутдиновой, самой молодой в бригаде, разряд повысили, Пенкин купил себе машину — то-то было восторга, вернулся из армии сын Анны Тимофеевны Кочкиной — Михаил, пришел работать раскряжевщиком. Выходит, на эстакаде у них династия. Теперь тут мать с отцом, сын с женой, а недавно пришел грузчиком работать самый младший Лебедев Василий. Иной раз кто-то из приезжего начальства пошутит по этому поводу: «Семейственность разводишь, Пенкин». Тот только улыбается — больше бы, мол, такой семейственности. Матери трудно соврать дома, а тем более на работе, на людях, Он как-то сказал мне: «Я так думаю — надо понимать человеческую жизнь и самому быть человеком».

Пенкин ценит, хранит и оберегает вот эту самую семейственность, душевность в отношениях, простоту и доступность на работе, как дома. У них так и выходит — дом и работа. Это же рядом — двести метров от поселка. Ровно в 12 дня все смолкает. Идут домой обедать. А если какая запарка — тянутся из поселка детишки, еду несут. И все радости и беды тут вместе...

Потихоньку, полегоньку идет, идет новое дело. Душа радуется у бригадира Пенкина. И возвращаясь с рыбалки воскресным вечером, лесной, издавна много раз хоженной дорогой, забывает он неурядицы еще, может, и оттого, что вечер стоит ясный, тихий. Синеют дали за речкой Белой, далеко окрест слышны голоса детишек, играющих на поляне, коровы пылят на выгоне... Нет, ничего ты живешь, Михаил Александрович, говорит сам себе Пенкин. «А помнишь, как двадцать лет назад?..» Да, зачем его вспоминать. День вон какой, макушка лета... А утром Пенкин поднял голову и не поверил своим глазам: за окнами шел густой снег. Он вышел во двор. Неправдоподобно крупные хлопья валили на зелень деревьев, ветви гнулись и трещали под мокрыми снежными шапками. Это было бы просто любопытно, если бы не было так горько: вся эстакада на полметра завалена снегом. Часа четыре потеряли, пока расчистили. К обеду ветер стих, перестал идти снег. Прибежал не на шутку взволнованный учетчик:

— Михаил Александрович, что писать в наряде?

— Пиши: уборка снега.

— Не поверят ведь: снег в июне, — усомнился учетчик.

— И правда, не поверят, — сказал бригадир. И задумался.

Мы стояли с Пенкиным на эстакаде. Перед нами высились горы леса. Прекрасного, хорошо уложенного и упакованного. Бригадир пояснял — вот это лес на экспорт, березовое сырье, баланс лиственный, технологический. Склад рассчитан на одиннадцать тысяч кубометров, тут же леса — двадцать тысяч. Зимой здесь что делалось — уму непостижимо! Простаивали — из-за того только, что некуда было складывать разделанный лес. Неделями не давали вагонов под погрузку. Да и сейчас два-три в сутки дают. И лежит этот лес мертвым грузом.

— Вот там, в самом низу, — показывает Пенкин, — поверите, еще прошлогодний лес лежит. Кричим — нет бумаги, не хватает древесины. Ну скажите, а где же он, тот лес, который я и мои товарищи горьким потом поливали? Выходит, зазря мне Героя дали?

Ну что ж, в жизни бывает всякое. Даже снег в июне.

1977 г.

Соленая работа

— Выговор!

Начальник штаба положил тяжелые руки на стол. Лицо его было жестким. За окном деревянного вагончика застыла стройка. Вчера утром ударил необычный для этих мест мороз, людей на два дня отпустили по домам. Сегодня оттепель, такая же неожиданная, как мороз, а работать некому.

— Объявить выговор! — повторил начштаба. Он приехал на стройку неожиданно.

— За что? — выдохнул Сафаров, поднимаясь с места. — За что выговор?

Высокий, коротко стриженный, с упрямым мальчишеским лицом, он стоял перед членами штаба стройки в растерянности. На нем был неизменный пиджак с белыми разводами на спине, тот самый, который он не снимал, удивляя терпением, все адское лето...

* * *

Бухара задыхалась от маловодья. Пришел новый сухой год. В обкоме партии собрали строителей Аму-Бухарского канала:

— Подскажите, что можно сделать.

Тогда-то и родилась идея пустить по временной схеме хотя бы два агрегата насосной станции Хамза-II. Но идея — это еще не все. У нас нередко так бывает — недостатка в идеях нет, зато куда меньше тех, кто смело берется за их выполнение потому, что это еще и риск.

В тот день, вернувшись из обкома к себе в Алат, начальник седьмой передвижной механизированной колонны Абдурахман Сафаров, рассказывая друзьям об этой идее, сам не представлял, какие трудности ждут их. Но если бы все они даже догадывались об этом — что бы изменилось? Выросшим в этом песчаном пекле пустыни — им ли не знать, как ценна здесь даже капля воды. А Хамза-II, которую они должны пустить, — это спасение. Это сегодня их судьба. Абдурахман сына своего назвал Хамзой. Это еще когда

Хамзу-I строили. Теперь мальчишки во дворе, встретив, орут, что есть мочи: «Эй, Хамза-два!» Отец внушает: «Не обижайся. Это звучит как Космонавт-два». Они все тут молоды, на стройке — начальники и подчиненные. Они неутомимы и азартны. Одни зовут Сафарова уважительно Абдурахман-ака, другие просто Аликом. Но и в том, и другом случае признают его за старшего, потому что он тверже характером, опытнее, зрелее, хотя они и ровесники. С начальником участка Чоры Бабаевым за одной партой сидели, с Эркином Хайдаровым — друзья с детства.

Февральской ночью, вскоре после того, как Сафаров вернулся из Бухары, из вагончика вызвал его на улицу Эркин. В котловане надрывались экскаваторы. Огни слепили глаза. Холодный ветер сек песком лицо.

Говорили о делах.

— До июня два агрегата надо пустить.

— Пустим, — успокоил Эркин. — Говорят, начальником штаба стройки секретаря обкома партии утвердили. Значит, дело пойдет. Нам ведь главное — материалы, оборудование.

— А люди?

— Люди надежные. Один Лёха чего стоит.

Они говорили о крановщике Ковырялове. Лёха Ковырялов долго мотался по разным стройкам. Человек отчаянный, несговорчивый, нигде не мог усидеть подолгу. А тут прижился, говорит: «Отсюда только с Сафаровым уйду на другую стройку — крепкий человек». Сидя у себя в кабине крана на самой верхотуре, он замечает все. Как только подъезжает начштаба стройки, Лёха полушутя кричит в микрофон: «Товарищ начштаба, на стройке полный порядок!» Работает безотказно.

Помолчали. Потом Эркин сказал:

— Я ведь посоветоваться пришел.

— Выкладывай, — Сафаров поежился, ветер продувал ватник.

— Жена в партию заявление подала.

— Поздравь от меня.

— Спасибо. Но тут дело другое.

— Какое же?

— Ну, а я? Выходит, что она раньше, чем я. А у меня дед и бабушка старые коммунисты. Думал, кончим стройку — подам заявление, а она...

Сафаров улыбнулся в темноте:

— Ничего.

Он не успел договорить. Над котлованом взвился усиленный громкоговорителями крик:

— Прораба! Срочно прораба!

В том крике билась тревога. Не сговариваясь, они бросились в котлован. Был час ночи. Выл ветер в арматуре. Мороз жег лица. От бетонной кладки шел пар.

Начальник участка Чоры Бабаев стоял потерянный.

— Стенку повело, — коротко сказал он. Сафаров зло выругался.

— Кто тут работал? — спросил он.

— Фарид Мурадинов арматуру варил, недоглядел. Долбить придется.

Подняли на ноги всех. Всю ночь, до утра, с помощью бульдозеров, домкратов, кранов выправляли стену. Утром в вагончике, развешивая над железной печкой мокрый насквозь пиджак, Сафаров сказал Чоры Бабаеву:

— Твое счастье, что мороз не успел бетон схватить. А выговор тебе мы объявим.

— За что?

— За халатность.

Зачем нам дают выговоры? Только ли в наказание? Или в назидание, чтоб, став после этого лучше, мы стремились еще к лучшему?..

Через два дня Эркин попросил у Сафарова рекомендацию в партию. Тот отказал, объяснив, что в случае со стенкой и его, прораба, вина. Эркин обиделся...

Его самые близкие друзья Чоры и Эркин. Вместе строили другие станции, хлебнули песка по самые глаза на Хамзе-I. А вот приходится поступать так и только так. И, раздумывая над этим, Сафаров понял, что и волнения, и песчаные бури, и пекло — это и есть его настоящая жизнь. Иной она быть не может. Да он и не мыслит ее иначе. Завтра снова будут сомнения, неудачи, бессонные ночи, сложности взаимоотношений, ругань с прорабами, но он уже не может без этого. И случись: уйдет все это из его жизни — что он будет делать?

Ветер дул из пустыни, мельчайшая пыль плотно обволакивала, тонкой пленкой покрывала тело, скрипела на зубах, забивалась в волосы. Белое солнце висело в небе, похожее на стершуюся серебряную монету. Термометр показывал пятьдесят градусов жары. Ребята, ради интереса, пекли яйца в песке.

Всем им было трудно в те дни. Но, если они вышли с честью из испытаний, в этом немалая заслуга Виктора Григорьевича Духанина, который руководил работами.

Старый строитель, опытный инженер, человек немногословный, он умел без крика, без шума сдерживать горячего Сафарова, подбодрить неуверенного Эркина, дать добрый совет всякому, кто к нему придет. Потому в трудную минуту тянутся к нему люди. И Сафаров — больше всех. В твердости Духанина черпал он свои силы.

Ближе к пуску все жарче становилось. Сроки поджимали, из обкома звонили без конца. Сафаров дни и ночи мотался по стройке в своем просоленном пиджаке, с почерневшим, обожженным на солнце лицом. Да и кто в те дни был спокоен. Перед пуском, как на грех, — самое пекло и бешеный ветер. Блок надо кончать, а подавать раствор наверх нельзя. Под порывами ветра кран раскачивает стрелой, как верблюд головой. И глядя на него, с тоской сокрушается, шевеля потрескавшимися губами, Сафаров:

— Тянем дело.

Пришел в вагончик с гудящей от зноя головой, сел к столу, скрипнул зубами так, что песок захрустел. Что делать? Был бы крановщиком, сам бы полез в кабину. И тут зычный, на всю стройку, голос из громкоговорителя:

— На бетонном! Где раствор?

Это ж Лёха, отчаянный Лёха полез на кран в такой ветер. Сафаров схватил микрофон, хотел закричать: «Лёха, немедленно вниз». Хотел крикнуть, а голоса нет, во рту пересохло.

Уже позже, встретив Алексея в столовой, грубовато сказал:

— Чего полез на кран?

Лёха блеснул глазами:

— Боялся, что ты опередишь. — И уже серьезно добавил: — Кому-то надо было — потому и полез.

* * *

Даже сейчас, спустя время, сидя на заседании штаба стройки, переживая выговор и припоминая те адские дни, Сафаров не перестает удивляться тому поразительному состоянию, в котором они жили в те дни, когда спали по четыре-пять часов прямо здесь, на блоке. Когда довольствовались бутылкой кефира, чтобы не терять времени на обед. И было еще одно — каждый хотел быть первым, каждый хотел сделать больше другого.

Второй год приезжает на стройку искусный плотник Гаджибала Аббасов из Дагестана. Теперь привез целую бригаду. Дочку-девятиклассницу взял с собой. Кто-то сказал ему о дочке:

— Девчонку-то зачем в такое пекло?

— Пусть посмотрит, как люди умеют работать, — ответил плотник.

Но дочка не хотела просто смотреть. И ее захватила работа... Вслед приехала мать. Поговаривают, будто остается семья старого плотника здесь насовсем.

Земля задыхалась от пыли и зноя. Густая плотная пелена укутала стройку. Откуда-то сверху несся голос, усиленный динамиком:

— Товарищ начальник штаба, на стройке полный порядок!

После заседания штаба Сафаров собрал строителей.

— Надо еще сократить срок пуска, — сказал он.

— На сколько дней? — устало спросил кто-то.

— Надо, — только и сказал Сафаров и еще добавил: — Иначе погибнет хлопок.

Поднялся парень в вылинявшей майке:

—Я, товарищ Сафаров, решил до пуска вообще с блока не уходить.

Сафаров наклонился к начальнику участка Бабаеву:

— Твой?

— Мурадинов, сварщик. Помнишь, зимой стену повело? Так это по его вине.

За два дня до пуска почти никто не спал. Эркин отправился на дисковый затвор, прихватив с собой подушку и шахматы, которые так и не пригодились. Чоры Бабаев руководил работой из верхнего вагончика, откуда было видно всю насосную станцию, котлован, доверху заполненный водой.

Бесконечно сверкали огни, отражаясь в котловане. Гудели моторы. Люди не замечали усталости. Все было напряжено до предела. Вдруг замолк динамик, приносивший голос команды начальника участка.

— Что там у него? — нахмурился Сафаров. — Пойди, посмотри, — попросил он Эркина.

Когда Эркин вошел в вагончик, Чоры Бабаев спал, сидя у стола, крепко зажав микрофон в руке.

Насосная станция была пущена. Она давала каждую секунду тридцать кубометров воды. Эти два агрегата по существу спасли область от безводья, решили судьбу урожая.

...Если бы не этот проклятый мороз. Но ведь людям тоже надо отдохнуть. После заседания штаба, когда все уехали, Сафаров долго бродил по опустевшей стройке, снова и снова переживая выговор. Он думал о том, что, может, надо его понимать, как неизбежность, потому что невозможно работать и не ошибаться, идти вперед и не рисковать, делать первый шаг и не спотыкаться.

Кто-то неслышно подошел сзади, дружески хлопнул по спине. Сафаров оглянулся. Рядом стоял Ковырялов.

— У тебя спина, я вижу, как у работяги, вся в разводах, — улыбнулся он. — Да, соленая работа.

И оттого, что это сказал Алексей, знающий, что такое соленый пот работы, Сафарову стало легче и он подумал: «Черт с ним, с выговором. Его, конечно, могло и не быть. Но тогда не было бы и работы, дела, которое я делаю».

Из Алата на автобусах, на машинах и мотоциклах спешили на стройку люди. Они не знали ни о приезде начальства, ни о выговоре, который объявили Сафарову. Они только видели, что мороз отпустил и можно работать. Нужно работать, потому что земля жаждет воды.

1970 г.

Порт-отец

Двое нехотя подметали причал. Я спросил Прикню:

— Эти, что ли?

Бригадир вгляделся в лица:

— И эти тоже.

— Давно метут?

— А сколько их помню. С перерывами, конечно, пока порожняка нет.

Это были лучшие докеры порта.

В Рижском заливе штормило. Ветер дул с моря в устье Даугавы, как в гигантскую трубу, гнал белую волну. Длинные тела судов зябко жались боками к причальной стенке. Принимая смену у Яниса Додирса, Петр Прикня спросил:

— Как сегодня?

— Всего пятнадцать вагонов было. До утра в домино резались. А что делать?

В диспетчерской разговор еще короче:

— Десять вагонов на Рига — Краста.

— Кто сказал?

— Дежурный по станции Ковалев.

Прикня совсем приуныл. Этот службист и одного не даст — все на регулировку.

Он вышел на крыльцо диспетчерской. Под пустым небом смутно светились желтые огни сквозь встававший на дыбы шторм. Что сулит им сегодняшняя ночь? И к ребятам-то не хотелось идти.

Бригада, между тем, готовилась на смену. Переодевались в робу, хлопали брезентовыми рукавицами. Молдаванин Петя Златеско, молодой, веселый, он в бригаде после армии, все подначивал Диму Дмитриева (они живут в одном общежитии):

— Ты у нас новичок. Ты должен за десятерых работать, чтоб оправдать доверие.

— А я что, я готов!

— Мы, брат, знаменитая бригада Петра Прикни. К нам, брат, не каждого возьмут.

Златеско подмигнул шутливо Николаю Степанову, заместителю бригадира. Но тому было не до шуток. Судя по тому, что бригадир задерживался, он понимал — нет порожняка.

Позвонил диспетчер, Степанов послушал и мрачно сообщил:

— «Ивана Рябова» надо разгружать, а вагонов нет.

Дима Дмитриев вскинулся:

— Так вот же, у причала целый состав порожняка.

— Это на регулировку.

— На какую?

Златеско стал объяснять, что где-то, может, больше, чем им тут, в порту, нужен порожняк, ну там в Ленинграде или Одессе. Вот его и подают.

— Так загрузи его и подавай.

— А в Одессу, скажем, нет груза подходящего.

— Ну тогда в Ленинград.

— А это не по пути. И в Одессе он, может, нужнее.

Николай Степанов, который слышал эти разговоры множество раз и которому все это уже порядочно надоело, сказал:

— Хватит вам. Пошли.

И взял в руки метлу. Не «козла» же забивать всю смену.

Они вышли в ночь. Самый молодой из них Дима Дмитриев, еще ни к чему не привыкший, мел и недоумевал: «Ну хорошо, диспетчер, или там дежурный по станции? А чего же бригадир Прикня себе думает?»

Мимо молчаливых кранов, задравших высоко в небо тонкие шеи, Прикня пошел по путям на станцию Рига — Краста. Он в душе надеялся добыть порожняк. Поговорит с Ковалевым. Пусть службист, но человек все-таки. Конечно, Прикня понимает Ковалева — если тот не додаст порожняка по графику на регулировку — не будет премии. Ну и мы который день причал метем, тут не только премии — зарплату на копейки станешь считать. А люди, а слава и авторитет бригады? Ведь он, Петр Прикня, сколько лет в ней, рядом с этими людьми.

Он недавно был на Кубе — ездил обучать там молодых докеров. Как-то сидели с молодым парнем — кубинцем в кабине крана, весь порт оттуда как на ладони, и парень, показывая вниз, сказал: вот, мол, отца у меня нет, погиб при штурме Монкадо, так мне теперь порт этот, как родной отец.

Прикня неожиданно вспомнил и удивился совпадению. Когда в пятидесятые годы он стал работать в Рижском порту, его наставник Михаил Перец, человек неразговорчивый, грубоватый, в первый же день спросил:

— С отцом живешь?

— Нет, я в общежитии.

Михаил помолчал.

— Так. Ну вот тебе отец родной.

И показал глазами на порт. Поменьше он тогда был и поскромнее. Это нынче вон: семь миллионов тонн грузов за год переработали. Позже Прикня быстро прижился в бригаде докеров. Медленно, но верно они шли к успеху. По примеру других каждый освоил по несколько профессий, бригада стала комплексной. А главное — люди какие. Тот же Игнат Теленко — Прикня его позже заметил. Как-то знакомая девушка, узнав, что Петр работает на угольном причале, покривилась: черная работа. Петру так это обидно стало, хотел уйти из бригады, а Игнат Михайлович, выслушав, легко сказал: «Уголь, он не грязный. Он просто черный». Петро сам потом, раздумывая над этим, утвердился в мысли: «А куда же без угля-то? Это как без хлеба».

Когда в семьдесят шестом стал Прикня бригадиром, как его поддержали «старики», те, что с первого дня в бригаде: Анастас Беляев, солидный, основательный. А еще — Федор Лаврентик, Антон Шанис. Ну работали! За смену загружали шестьдесят пять вагонов с зерном. А подъездной путь короткий. Бывало, что забьют путь, звонят на Рига — Краста диспетчеру:

— Выбирайте товарняк!

— Что, уже загрузили? — не верят на станции.

И вроде бы порожняка в ту пору было больше, и бригада та же. Да, конечно же, разросся Рижский порт. Ему тесно, он шагнул уже дальше в залив, на острове Кундзиньсала сооружен глубоководный причал, на нем современный терминал. А железнодорожная веточка одна. Все та же, что и много лет назад.

Та самая, по которой идет ночью Петр Прикня «выбивать» порожняк для своей бригады. Ветер ударил с такой силой, что качавшаяся на столбе лампа лопнула с грохотом, и осколки посыпались на Прикню. Он приостановился, укрывшись за вагоном, подумал — может, вернуться, может, по-старому. «По-старому» это значит с составителем поговорить по душам... Да, дело прошлое, а бывало вот так сидят без вагонов, а судно под разгрузкой, и за простой, скажем, «иностранца» это ж золотом платить надо. И опять же, люди в бригаде живые. И работать хотят, и заработать тоже. Идет Прикня, или тот же солидный Лаврентик, ищет составителя:

— Подбрось десяток вагонов!

Если попадется Кабаков — был такой — пиши пропало. Наобещает и не сделает. «Негосударственный человек, — говорит о нем Златеско. — Мы ж не для себя лично, чтоб судно не простаивало под погрузкой». Ну, а другой — подбросит. Правда, пока разберутся и в порту, и на станции — вагоны уже загружены. Влетит, конечно, кому надо. Не начальнику станции, нет, составителю.

В порту тоже скандал. Тут как-то Прикня встретил в магазине секретаря парткома порта Нину Леонидовну Балабину. Они живут в одном доме.

— Петр Язепович, хватит партизанить! Опять железнодорожники жалуются.

Прикня притворно округляет глаза:

— Не может быть. У нас с ними, особенно последнее время, душа в душу.

Нина Леонидовна мило улыбнулась и сказала:

— Бросьте вы. Полувагоны самовольно берете? Берете.

— Но вы смотрите, что получается? Два десятка вагонов на смену, а у нас десять бригад.

— Но порядок есть порядок. Письмо они на нас написали куда надо. Разбой, говорят.

Прикня искренне удивляется:

— Какой разбой? Выгрузил вагон — тут же ставь его под погрузку. А они что? Они его цепляют и через всю страну — в Кемерово. Регулировка.

— Прикня, ты же член горкома.

Он при этом отшучивается:

— Сейчас добавите, что дочь моя, Ирина — депутат райсовета.

— И добавлю.

Нина Леонидовна всегда это повторяет, если хочет как-то повлиять на Прикню, зная его упрямый характер.

М-да, вот такие-то дела с секретарем парткома. Ну и что ж теперь делать? Что сказать ребятам в бригаде? Опять простой. «А авторитет, а слава», — горько думает Прикня, тщетно пытаясь заслонить от ветра гаснущую спичку. Вспомнилось, как однажды пришел на смену выпивший Степан Чирик. Прикня его домой отправил. Тот только рукой махнул — проживу. А отдел кадров его послал в знаменитую 39-ю. Это — по уборке территории. Чирик, видя, как в прежней бригаде, когда нет порожняка, тоже метут причал, все еще шутил:

— Мне слава не нужна.

Все же вернулся в бригаду.

— Я ж четыре года с вами был — не могу. Не такая все-таки бригада. Не такая, как все.

...Прикня пошел все-таки на станцию. Он тут и раньше бывал. Да, станция, конечно, хиленькая. Вспомнил, как отец в детстве рассказывал, что в первую мировую войну он служил санитаром на Рига — Краста. Вот здесь, значит. Стал приглядываться: стрелки переводят вручную, оборудование старое — не с тех ли пор?

Как раз терминал новейший заканчивали сооружать, и Прикня выступил тогда на пленуме горкома: так, мол, и так — терминал вон какой отгрохали, а подъезжать к нему как? На станцию поглядите. И рассказал про Рига — Краста.

С того дня ничего тут не изменилось. Да и лица все знакомые. Встретил двух знакомых составителей. Так и так, мол, выручайте с порожняком. Один спросил:

— Про письмо слыхал?

Это он про то, что Прикня знал от Нины Леонидовны. Другой добавил:

— Это ж все на наших показателях отражается. А мы тоже хотим премию.

— И потом, кому же хочется на выговор нарваться, — заключил первый.

Дежурный по станции Ковалев был краток:

— Я ж диспетчеру вашему сказал. Заявку выполнить можем только наполовину.

— Но есть же живые вагоны, — горячился Прикня.

— А регулировка?

— Да провалился бы ты со своей регулировкой.

— Ну, знаешь.

Ох, и ночка выдалась. Прикня возвращался той же дорогой в порт. Ветер крепчал, и лицо секла мелкая острая крупа. И так же, как Дима Дмитриев, выходя на смену, недоумевал, что, мол, там бригадир Прикня думает, так теперь сам бригадир вдруг подумал: ну что там наше начальство себе думает, наш начальник порта Евстигнеев Валентин Михайлович.

Накануне той ночи, о которой наш рассказ, мы с Евстигнеевым поехали смотреть новый терминал, и когда возвращались обратно, вдруг бросилась к машине женщина в штормовке, в каске.

— Чего это она?

Вышел, поздоровался, пояснил мне — заведующая складом.

— Ты чего, Варя?

— Валентин Михайлович, ну хоть десяток вагонов. Тут грузы для газопровода Уренгой — Ужгород под открытым небом. А утром «Нечипоренко» с новыми прибывает.

— Нету, Варя.

— Ну хоть пять вагонов.

У нее слезы в глазах.

— Пятьдесят вагонов насчитала на путях, когда на работу шла.

— Это на регулировку.

— Да что ж это такое — порожняк гонять попусту.

Евстигнеев развел руками. Наверное, как и Дима, и Прикня он подумал: что ж они там наверху, в министерстве...

Позже, приехав в Москву, я позвонил одному из заместителей министра: так, мол, и так — парадокс.

— Никакой не парадокс, — пояснил он, — такой порядок. — Порожняк не одной Риге нужен. Куда-куда порожняк погнали? В Ленинградский порт? Ну, батенька! У нас из Ленинграда вон в Кемерово гоняют.

Я слушал его и припоминал разговор с начальником порта Евстигнеевым в Риге после того, как он так ничего даже не пообещал заведующей складом, готовой на все, только чтоб дали вагоны, только б вовремя были отправлены грузы.

— Что ж это получается? — бушевал Евстигнеев. — Говорим о содружестве портовиков и железнодорожников. И все хорошо. Мы вот помогаем им ремонтировать вагоны, проложили дополнительные пути, премии им из своих денег платим, жилье строим. Вечера и встречи там разные. А вагонов все меньше и меньше. И что самое главное — мужики ведь друг друга в лицо знают, что докер, что составитель — одно дело делаем. Так в чем же соль?

...Шторм встал на дыбы, когда Прикня добрался в порт. Диспетчер радостно сообщил ему:

— Петр Язепович, есть порожняк! Только что Ковалев звонил с Рига — Краста. Целых шестьдесят полувагонов. Как раз «Ивана Рябова» разгрузить.

Ветер выл в снастях судов, стоявших у причала, свистел в стрелах портальных кранов. Не было ни луны, ни звезд. Лицо у Прикни было мокрым. Он слушал диспетчера, косился на дверь, где уже маячил Дима Дмитриев, показывая ему знаками — пошли, мол, за работу пора браться, и подумал: «Ночь-то на исходе. Ну, да не беда, главное, порожняк есть».

И еще вспомнил, как по дороге обратно со станции Рига — Краста в голову пришла вдруг шальная и горькая мысль: «Порт-отец? А не отчим ли?»

Нет-нет.

1983 г.

Столкновение

И все-таки жизнь трудная штука. Наверное, она и не может быть иной, потому что без борьбы не может быть жизни. Мы отстаиваем высокое и светлое в этом мире. А за него надо бороться. И обязательно побеждать...

Григорий долго бродил по полю, глубоко увязая в подтаявшей земле. Там, где лежали островки прошлогодней соломы, было потверже, потому что набившийся в них снег осел и образовавшаяся наледь крепко схватила землю. За перелеском Григорий присел прямо на берегу озерка, бездумно смотрел в воду. Оттуда в светлом блеске весеннего дня глянуло на него широкое лицо с крупными белесыми бровями. Григорий подмигнул своему отражению. в воде и невесело сказал:

— Вот так, товарищ Варченко. Придется подождать.

Он пошел не спеша к поселку. Поселок был маленький, всего в одну недлинную улицу. Сразу за околицей — полигон. Тракторы, уже готовые к предстоящему нелегкому бою, стояли, как на параде. И глядя на дома, на пустынную улицу, на сизые перелески и глубокое весеннее небо над головой, Григорий подумал, что теперь это все стало уже родным и близким. А раньше было тихое село под Киевом, затем — армия. Служил в Москве. Была возможность там остаться. Но поманила целина.

Кто-то окликнул Григория. Он поднял голову и увидел управляющего Околелова.

— Ну что? — спросил управляющий, парень года на два старше Григория.

— Ходил. Нельзя еще пахать.

Управляющий со злостью плюнул:

— Ах, черт. Что делать?! На других отделениях уже пашут.

— Там земля не то что у нас.

Околелов нахмурился:

— Дирекция не будет разбираться, где какие земли. Скажут: «Почему тянете с пахотой? У вас вон сколько весновспашки», — и надают по шее.

Григорий сказал:

— Не надают. Не то время.

Про себя подумал: «Кто ж тебе виноват, что не смог осенью с зябью управиться...»

— Ладно, — сказал, прощаясь, Околелов. — Сам поеду по полям...

Дня через два на центральной усадьбе, на совещании совхозных механизаторов. Григория ждал приятный сюрприз. Объявили во всеуслышание:

— Лучший наш механизатор Еригорий Варченко благодаря старательному уходу за комбайном сэкономил на ремонте за пять лет деньги еще на один комбайн.

Все стали аплодировать. Григория позвали на сцену. Он шел между рядами, смущаясь и волнуясь, коренастый, крепкий, как дуб, — скрипели и гнулись половицы под ногами. Вручили паспорт на новенький комбайн. Григорий стоял сияющий, и совсем детская ослепительная улыбка не сходила с его губ.

Вечером комитет комсомола давал Григорию рекомендацию в партию.

Они возвращались к себе в Чесноковку вдвоем с комсоргом отделения Николаем Филатовым, оба переполненные хорошей радостью, что все так хорошо складывалось этой весной. То ли оттого, что много было солнца, то ли от теплых слов, которые говорили Николаю (он прошлой осенью намолотил больше всех) и Григорию (этот паспорт, и вообще — лучший механизатор). И еще было одно, может быть, самое главное— то, что сказали на совещании. Ваша земля, вы за нее отвечаете. Не только директор или агроном, но и ты, и он, и все мы, кто на ней живет и работает.

Григорий предложил Николаю:

— Давай вместе будем работать в одну смену — твой и мой агрегат. Кто больше сделает.

— Да так просто — кто больше сделает.

— А качество?

— Когда же мы с тобой делали плохо?

— Это верно.

Утром, спозаранку ездивший по полям управляющий Околелов, вернувшись на отделение, собрал механизаторов:

— Будем начинать.

Кто-то из старых трактористов усомнился:

— Ой, не рано ли? Не готова земля.

Не глядя в сторону говорившего, Околелов твердо повторил:

— Будем пахать. Лошадь не тонет — значит можно пахать.

Григорий с Николаем вывели свои агрегаты на девятое поле. Григорий волновался. Он всегда волновался, когда на чистой, как бумажный лист, загонке возникала четкая первая борозда. Поминутно оглядываясь, он следил, чтоб плуг брал достаточно глубоко и борозда была ровной, как линейка. Вдруг он почувствовал, как трактор рвануло, будто он налетел на невидимое препятствие. Почуяв неладное, Григорий нажал на тормоз и, уже спрыгивая на землю, увидел, что плуг перекосило. Григорий понял, что врезавшись в наледь под прошлогодней копной соломы, сломался лемех. Григорий оглянулся. Николай был впереди. Заглубив плуг заново, Григорий, не теряя времени, пошел дальше. Оглянувшись, увидел неровность борозды. На душе стало еще хуже.

Через несколько минут остановил свой трактор Николай. Помахал Григорию. Сквозь гул мотора донеслось:

— Полетел лемех.

Они с трудом дотянули до конца поля. У Григория полетел еще один лемех. Плуг, вгрызаясь в мерзлую наледь под копнами, то и дело выворачивался из борозды. Остановились. Разминая грязными от мазута пальцами папиросу, Николай спросил:

— Что будем делать?

— Надо позвать Околелова.

— Говорили же ему.

— Пусть посмотрит:

Только было хотели отправиться за управляющим, но он подъехал сам.

— А, черт, — выругался он, увидев покореженные лемехи. — Сейчас привезу из мастерской новые.

Николай сказал:

— Погробим машины. Может, подождать?

— Чего ждать? — обозлился управляющий. — Соседи вон третий день пашут.

— Да что нам соседи? — взорвался Григорий. — Ты слышал, что на совещании механизаторов говорили? Самим думать надо.

— Вот я и думаю.

Николай примирительно заговорил:

— Бросьте ругаться... Слушай, Николай Александрович, может, в самом деле подождем. Сам же говорил: вот права теперь нам дали самим решать, что и как с землей.

Григорий перебил его:

— Так теми правами пользоваться с умом надо.

— Слушай, ты говори да не заговаривайся.

Так они стояли втроем и опять ругались и ненавидели в эту минуту друг друга. Светило солнце, шумел ветер в голых березах, и от земли веяло холодом. Потом управляющий уехал за лемехами. Григорий заглушил мотор и категорически заявил:

— Не буду пахать. Это же издевательство над землей.

— Кто его знает? — усомнился Николай. —Время-то идет...

Григорий молчал. Вернулся Околелов, привез новые лемехи. Глянул на насупившегося Григория и примирительно сказал:

— Пахать надо, Гриша. Сроки же уходят.

Григорий посмотрел на Николая. Тот молча возился у плуга. «Ладно, — подумал он. — В конце концов Околелов управляющий».

Пахали. Опять летели лемехи, гнулись рамы плугов. Вспахали еще гектаров пять и Григорий, наконец, не выдержал: «Шабаш, — сказал он себе, выключая мотор, — не пешка я, а живой человек».

Подошедшему Николаю крикнул:

— Ты как хочешь, а я не стану пахать.

Николай тоже заглушил трактор.

На другой день на всех отделениях появилась совхозная «Оса»: «Трактористы Чесноковского отделения Варченко Г. Н. и Филатов Н. Г. с первых дней полевых работ допустили брак. Пахали на глубину 8—10 см. Позор бракоделам».

Николай возмущался:

— Нас же заставили.

— А мы что, дети?

— Это ж несправедливо. Надо с управляющего спрашивать.

В тот же день запретили пахоту до первого мая по всему совхозу. В прескверном настроении позвонил Григорий в комитет комсомола.

— Слушай, Коля, — сказал он комсоргу глухим голосом, — ты там с рекомендацией повремени.

— Это ты из-за «Осы»? — спросил комсорг. — Не стоит.

— Повремени, — повторил Григорий. Он положил трубку и долго сидел в полутемной комнате один. Он думал не об «Осе». В конце концов брак есть брак, по чьей бы вине он не случился. Он думал о том, как же вышло, что у него не хватило мужества с самого начала настоять на своем. А ведь он не робкого десятка и никогда не кривил душой. Что ж тогда это такое? Что ж заставляет его слепо подчиняться указаниям человека, действующего явно неверно?

Это совсем не просто, оказывается, сломать в себе привычное и действовать так, чтоб не мучила потом совесть. А ломать нужно. И не только ему. Он теперь подумал, что нет у него зла и на Околелова, потому что то не вина, а беда его. Он заставлял их пахать потому, что боялся, чтоб не ругали по инстанции. Он думал и думал, и разные чувства обуревали его: недовольство собой и радость открытия чего-то нового в себе. Григорий взволновался и не мог уже унять эти чувства и эти мысли.

В ту минуту он не подумал о том, что есть люди, до которых даже теперь не дошла простая истина, о том, что жизнь в чем-то поворачивается другою стороною. Одним из таких людей был управляющий Околелов. Но хотя Григорий простил ему мысленно тот случай и как-то внутренне оправдал его, они еще столкнутся.

Сеяли пшеницу на буграх. Погода была сухая, знойная. Влага уходила из почвы. Торопились с севом. У Григория немели руки, но он не слезал с трактора. Сеяльщики молчали. Им было не легче, но все хотели кончить с этим быстрее и потому работали, сцепив зубы.

Приезжал в поле Околелов. Бестолково мотался от агрегата к агрегату, покрикивал на трактористов. От него пахло водкой.

— Слушай, Николай Александрович, — посоветовал ему Николай Филатов, — ты уж выпьешь, так хоть дома сиди. Неудобно перед рабочими.

— Знаешь что? — отрезал Околелов. — Не лезь не в свое дело!

Когда он уехал, Григорий шутливо спросил Николая:

— Ну, съел?

Тот только рукой махнул. Они сидели и говорили о том, как может такой человек руководить хозяйством. Он ведь и дела-то толком не знает, и не уважают его люди в поселке. Но поди же ты — держат. В дирекции говорят: «Парень молодой, учится заочно в техникуме».

Прошло два дня. После обеда, когда остановились в поле заправлять сеялки зерном, к агрегатам подкатил Околелов. Покачиваясь, полез в машину, с помощью которой заправляли сеялки, и никто не успел опомниться, как он дал задний ход, наезжая прямо на сеялки Григория. Тот соскочил с трактора:

— Да ты что, с ума сошел?

— Я сам заправлю сеялки. А ты, Варченко, ставь свой агрегат на полигон!

— Не дури, Александрыч!

— Поговорите мне!

Григорий стал перед машиной:

— Не пущу!

— Против управляющего народ настраиваешь?! — Околелов выскочил из кабины красный, как рак. — А ну сейчас же ставь агрегат на полигон.

Они все вместе пытались его урезонить. Говорили: «Если снимем агрегат Григория — сев затянется. А так мы через два дня кончим». Никакие уговоры не помогали.

— Марш на полигон! — кричал Околелов.

Григорий спросил Николая:

— Ну что — драться с ним?

Ребята стояли кругом, и смотрели на Николая. Это ведь был их комсорг. Он подумал и посоветовал Григорию:

— Хорошо. Езжай на полигон.

Вечером пришел домой к Григорию и сказал:

— Соберем комсомольское собрание. Будем просить снять управляющего с работы.

Григорий почесал затылок:

— Не крутовато ли?

— А что ж мы, даром топчем эту землю? — сказал свое неизменное комсорг.

...Мы отстаиваем высокое и светлое в этом мире. А для этого надо бороться. И обязательно побеждать.

1965 г.

Круговерть

Их трое, про которых пойдет речь. В тот день на остров пала жестокая метель. Сначала снег долго и густо валил на сопки и долы, скрывая их от всех на свете. Потом вздыбился ветер, и длинная волна, кроша лед в заливе Терпения, ударила в пологий берег. К утру замело дороги, машины пробирались по улицам словно ощупью, подслеповато светя желтыми фарами...

Но жизнь на Сахалине продолжалась, как ни в чем не бывало. Сахалинец ко многому привычен, и эти трое вышли поутру каждый своей дорогой. Королев отправился на смену, Чернов, несмотря на субботу, решил заглянуть в райком, а Обухов, которому вообще любая непогода нипочем, собрался на рыбалку: знал он тут неподалеку одно удачливое место. И хотя позже, рассказывая об этом дне, они говорили, что каждый шел по своему делу — забота у них была одна — шахта.

Вообще-то все закрутилось, да и сейчас еще продолжает крутиться вокруг комплекса: вся их судьба, вся жизнь. Очистной механизированный комплекс на их шахте, да и впервые на острове внедрили в семьдесят пятом. Первым его освоил Петр Обухов и он же тогда добыл тысячу тонн угля за смену. Так с того дня и шел «тысячником». А тут набался в бригаде Обухова досадный сбой. Но чтоб все до конца было понятно, давайте вернемся в прошлое...

Чернов из них первым приехал на Сахалин. Собственно, не сам приехал, привез его отец. О своем отце Чернов готов рассказывать часами. О том, как по заданию подпольной группы он взрывал завод в Донбассе, когда подходили фашисты, потом прятался от них. Немцы пытали мать, но она ничего не сказала, а отец пробрался сквозь тылы к линии фронта и потом воевал, форсировал Днепр, хотя не умел плавать, вернулся с орденом Славы. После войны долго бедовали. Отец выручал: мастер на все руки — шорник и печник, столяр и плотник. А главное — никогда не унывающий человек. Это его была идея — поехать на Сахалин.

— Жизнь все равно порушенная, — рассуждал он, — начинать все одно где. Но сюда-то в Донбасс люди вернутся, а на Сахалин, вишь, зовут. Выходит, там нужнее,

Чернов вырос на шахте Долинской. И все, что он помнит с детства, — связано с шахтой. Когда в первое лето под окном их барака выросли на грядке помидоры, огурцы и всякая зелень, отец сказал:

— Ты бы, Витька, снял все это на карточку, да в Донбасс послал.

Виктор с трудом нашел фотоаппарат, сделал фотографию. Отец поглядел и не одобрил:

— А шахта где? Шахту обязательно запечатлей. Пусть видят — хоть и край света, а все у нас тут как надо.

С самого детства образ взрослого у Виктора связывался с черным человеком на белом снегу. Шахтер поднимался из забоя в черной одежде, с обушком, лопатой, ножовкой, с неизменным «тормозком», в котором скромный обед — трудное было послевоенное время. Но на черном лице светились глаза. И работал в шахте народ все больше плечистый, крепкий, от него веяло силой, уверенностью. Приходил муж старшей сестры, забойщик, в зарплату высыпал на стол гору денег. Почетный шахтер дед Воякин, ездивший на материк в отпуск в новой шахтерской форме, гордился:

— Иду, понимаешь, по улице, полковник честь отдает.

— Что, с генералом путают?

— Да нет, — серьезно отвечал дед, — я так думаю — уважение к сахалинскому шахтеру.

И вот Чернов теперь уже сам с обушком, с ножовкой (это чтоб стойки пилить), а мать ему по утрам готовит «тормозок». Первый его учитель в забое — старый мастер дядя Коля Адиатуллин утешал, когда совсем было невмоготу, и отбойный молоток валился из рук:

— Потерпи, скоро техника придет, знаешь какая? Нажмешь кнопку, и сиди себе покуривай. Сама уголек рубает.

— И сама отгребает?

— Естественно.

Чернов вспоминал потом часто дядю Колю, когда монтировали они у себя на участке первый комбайн «Горняк-1». И потом, позже, когда на шахту пришла совсем новая техника и судьба свела его с Обуховым, с Королевым.

Армию Чернов отслужил тут же на Сахалине, и опять — на шахту. Получил права водителя электровоза, стал бригадиром. Тогда же, кажется, избрали его комсоргом. На комитете комсомола впервые он встретился с Петром Обуховым. Того принимали в комсомол. От других Петро отличался не только фигурой — был он хорошим спортсменом, занимался борьбой. Молодежь на шахте разная. Многие за длинным рублем приехали и больше их ничего не занимало. Обухов запомнился своей цепкостью. Он работал забойщиком на втором участке. Там начали монтировать новый комбайн, что-то неладилось, когда Чернов однажды туда наведался.

— Ничего, — сказал Обухов. — Вот вернусь, по другому сделаем. Есть у меня идея.

— А ты куда уезжаешь?

— В армию, — ответил Обухов. — Идея у меня, знаешь — по другому в лаве работу поставить.

Спустя какое-то время, когда Чернов уже учился заочно в политехническом институте — вернулся на свой пятый участок, где когда-то начинал, и — опять забойщиком. Шла новая техника, внедрялась самая современная технология, и ему захотелось пощупать все своими руками. Тут судьба свела его с Павлом Королевым. В отличие от Обухова этот был неплечист, немногословен. Но по тому, как все спокойно, обстоятельно он делал, виделось — этот если чего захочет, ну, например, гору штреком пройти один, с обушком — пройдет. Но тихо, незаметно, без слов. Сам он чувствовал, что не хватает грамотешки. Чернов: как-то посоветовал: «Пошел бы ты в вечернюю».

— Не потяну, знаний маловато.

— Надо будет — помогать стану.

Королев пошел учиться и как же был позже благодарен Чернову за совет. Когда стали внедрять новый очистной механизированный комплекс, поставлено было условие — народ нужен не меньше как с десятилеткой. А Королев к тому времени одолел все-таки школу...

Поначалу комплекс «не пошел». Просто его не приняли. На партийном собрании и то говаривали:

— Это — кот в мешке.

— Верно. Тут же Сахалин, а не Кузбасс.

— Прибавите людей в лавы, и мы будем лучше всякого комплекса рубать уголек.

Начальник шахты убеждал:

— Ручного труда ведь не будет.

— Шахтеры — народ привычный.

— Гляди, а то из-за этого комплекса еще и расценки срежут...

В парткоме предложили Обухову:

— Возьмешься?

— Мне терять нечего. Да и лопатой осточертело махать.

Первый комплекс монтировали в лаве двадцать девятого пласта. С материка из объединения «Интауголь» прислали специалиста на помощь. Тот предупредил:

— У нас три года осваивался комплекс.

— Нам это не подходит, — заявил Обухов. — Долго очень.

Мороки было много.

Приходил с пятого участка Чернов:

— Петро, помнишь, говорил когда-то — идея, мол, есть. Надо нам доказать. Ведь первый на Сахалине.

— Да понимаю, — отзывался Обухов, черный не то от угольной пыли, не то от отчаяния. Это уже когда начали запускать, а дело не клеилось.

Они все-таки пустили комплекс. Он пошел хорошо, и через месяц бригада Обухова добилась небывалой выработки. Петра Обухова наградили орденом, а шахта, впервые за долгое время, выполнила пятилетку. На одном из совещаний кто-то из областного начальства, адресуясь к руководству шахты, сказал, показывая на Обухова:

— Вот рабочий человек, вы ему в ноги должны поклониться.

Обухов чувствовал себя на седьмом небе. Начальство шахты пребывало в недоумении.

Впрочем, мы забежали вперед...

Виктор Егорович Чернов продолжал работать забойщиком, потом горным мастером, диспетчером. И за все это время особых событий в его жизни не было. Правда, сын родился, потом две дочери — близнецы. Но это, как он считает, жизнь как жизнь.

Мы едем с ним в машине берегом залива (это уже значительно позже той памятной метели, когда все кругом позамело), и Виктор Егорович, улыбаясь хорошей открытой улыбкой, говорит:

— Вам же случай, наверное, какой-то надо рассказать интересный. Вы секретаря парткома шахты видели? Так это мой брат. По крови. Случилась беда на шахте — придавило его вагонеткой, он тогда в забое работал. Объявили: «У кого первая группа крови?» Набралось сразу народу. Ну и я. Мужика с того света, можно сказать, вытащили. Я к чему? Все это как раз происходило в те самые звездные дни Петра Обухова.

Позже, уже будучи первым секретарем горкома партии, Чернов приехал как-то на шахту. Запускали второй комплекс, и на нем работала бригада Павла Королева. Он спустился в лаву, отыскал Королева:

— Говорят, восемьсот тонн дал за смену? — спросил он.

— Так надо тысячу.

— Достигнешь?

— Петра надо достигнуть.

Чернов промолчал, он уже почувствовал, что Обухова скоро можно будет легко достигнуть.

Конечно же, комплекс Петра Обухова не решал кардинально проблемы вывода всей шахты из долгого прорыва. Для этого были свои причины: затянувшаяся реконструкция фабрики, слабая мощность обогатительной шахты. Тем более огорчителен был сбой Петра Обухова. Может, с того памятного собрания, когда его расхвалили, а потом включили в очередную комиссию, послали еще, с одной-другой, делегацией, бригада покачнулась, задолжала угля. Зато Павел Королев вырвался вперед и вот уже который месяц устойчиво дает тысячу тонн в смену.

Сидя в тесном вагончике электровоза, одетый в негнущуюся робу, Чернов ехал в забой к Обухову. Ехать надо было не меньше часа. Шахтеры, молодые ребята, отправлявшиеся на смену, перешучивались, сидя рядом с Черновым, забивали козла, двое пристроили на коленях шахматы. Чернов думал о Петре Обухове. Он вспомнил, как однажды тот возился с пацанами, в спортивном зале, как он упорен в работе.

Как же это мы не углядели, что мужика повело? Что ж теперь делать?

Потом они сидели в забое и говорили. Разговор не получался.

— Шахта в прорыве, а у тебя только половина людей в бригаде.

— Болеют.

— Кто болеет?

Обухов назвал.

— Да я их только что видел — на рыбалку поехали.

Обухов молчал.

— Как же так, Петро?

— Видишь, какая у меня лава?

— А чем она хуже 26-й, где Павло Королев. Не в лаве дело...

Выйдя из шахты, Чернов нашел Королева, но он успел только поздороваться, как тот, всегда немногословный, стал говорить ему:

— Надо, Егорович, обуховцам помочь. Может, из нашей бригады людей послать, может, специалисты лаву посмотрят еще раз — что и как.

Он говорил и выжидательно смотрел на секретаря райкома. Это было на другой день после той сильной метели, что укрыла глубокими снегами все на свете.

Чернов возвращался в райком и думал, что вот прав, наверное, Павел, требуя помочь обуховцам, а не он, Чернов, решивший было, а не посоветовать ли вынести вопрос о Петре Обухове на партком? Ну, куда он, Обухов, денется от шахты, от самого себя, от своей совести, наконец? И еще подумалось — что ж, то, что случилось с Петром, как этот снег — он растает, но под ним живая земля, которая родит все.

1980 г.

«Как там, наверху?»

В Москве, на Ленинградском проспекте, в дальнем углу аэровокзала, где выставлены напоказ модели современных лайнеров, мы с Вячеславом Митрофановичем стали рассматривать галерею знаменитых авиаторов страны. Рядом кто-то сказал, кивнув на портрет знатного вертолетчика Андреева:

— Несолидный какой-то.

У героя и впрямь было совсем мальчишеское лицо. Вячеслав Митрофанович неожиданно обиделся:

— Это почему же — не солидный?

На снимке был изображен он сам…

Зимник, по которому доставляли грузы в Вуктыл, вышел из строя. Весна «раскрыла» болота. Ни пройти, ни проехать. В эту пору вся надежда на вертолетчиков. Ураганный ветер вторые сутки без передышки крутил над Печорой, не давая возможности взлететь.

К утру, наконец, стало потише. Поднимаясь в кабину вертолета, Андреев споткнулся. Чертыхнувшись про себя —в приметы не верил — еще раз оглядел небо: тяжелые тучи низко неслись над землей, набухший тяжелой моросью ветер упруго бил в лицо. Подумалось: может, задержаться? Но в Вуктыле люди ждут груз. Секунду поколебавшись, приказал Ивану Федорко: «Полетели».

Привычно садясь в пилотское кресло, успокоился. Всякий раз в такие минуты, особенно когда в руках штурвал — у него бывает ощущение, будто он срастается с машиной и все ее движения и усилия передаются ему.

Сегодня на командирском месте сидел молодой летчик Федорко. У Вячеслава Митрофановича Андреева, заместителя командира авиапредприятия, такая обязанность — готовить к полетам новеньких. Федорко был уже, можно сказать, на выходе, вот-вот на самостоятельные полеты. Андрееву Иван Федорко нравился. Парень энергичный, цепкий. Про таких в авиации говорят: «Этот штурвал из рук не выпустит!» Летал грамотно. Но Андреев все осторожничал, не давал «добро» на командира. Сегодня еще раз хотел посмотреть его в деле.

Андреев глянул перед собой. Видимость плохая. Может, самому повести вертолет? Но Федорко уже включил приборы. Взревели двигатели...

Взлетели хорошо. Мелькнула тайга за иллюминаторами, и вертолет ушел в густую облачность. Андреев держал весь экипаж в поле зрения. Ободряюще подмигнул молодому штурману. Федорко сидел за штурвалом, уверенный, ворот куртки расстегнут, глаз зоркий. «Хорошо идет», — отметил про себя Андреев.

...Если считать, что Ухта — столица нефтяников, то сколько же работы для вертолетчиков в провинции. Расстояния вон какие, тайга, бездорожье. С некоторых пор здесь стала расхожей острота: «Что было бы без вертолетов?» — «Ничего не было бы. Даже нефти». Конечно, это только шутка. Но доля правды в ней есть.

В редких просветах между туч видит Андреев клочья земли. Тайга, тайга. Ржавые пятна болот. И вдруг среди этой бурой ржавчины — крохотный зеленый островок и на нем — аккуратный переплет буровой вышки. «Не наша ли? Не мы ли ставили?» — припоминает Андреев. И мелькают у него в памяти трудные те дни, когда приходилось доставлять на буровые многие тонны труб, тяжелое оборудование, машины, трактора.

Бывает, что машина загружена до предела так, что едва слушается руля. И думаешь порой — хватит ли у нее сил оторваться от земли? Ты сидишь весь в горячем поту и, кажется, что поднимаешь тот груз сам, а стрелка высотомера так медленно ползет, будто кто ее держит на резиновом тросе. Внизу под тобой белая снежная круговерть, рули давно добраны до предела, но вертолет завис над землей и ни с места. После такого полета валишься на койку весь как выжатый. А на утро каторжная работа где-нибудь на промежуточном аэродроме — когда завалит вертолет снегом по самые лопасти. И новый полет.

Сколько сотен тонн грузов перевезли вертолетчики, вышедшие из-под крыла Андреева.

Где-то на полпути их встретила гроза. Еще раз Андрееву подумалось: может, пересесть на командирское место — обстановка сложная. Он не успел додумать мысль до конца: белый взрыв молнии ослепил всех в кабине. На миг все вокруг померкло, и было такое ощущение, что они стремительно падают. Мигом придя в себя, Андреев инстинктивно рванулся влево. Федорко сидел, как вкопанный в кресле. Сдвинув брови, он сосредоточенно смотрел на приборную доску.

— Что там? — выдохнул Андреев.

— Порядок! — не услышав, а по движению губ поняв вопрос, отозвался Федорко, и чуть позже натужно улыбнувшись, добавил: — Тряхнуло крепко...

Вышли на визуальный полет. Молчали. Подобные ситуации летчик переживает про себя. Тут слова и эмоции не приняты — закон неба суров. Андреев оглянулся. Штурман, украдкой вытиравший пот, заметив на себе его взгляд, быстро отвернулся... Вертолет продолжало болтать, но Федорко точно посадил его в Вуктыле. Две лопасти оказались повреждены молнией. Штурман только ахал:

— Ну и ну! Мне показалось, будто молния прямо в меня. А ты молодец, Иван, не растерялся.

Но не этот случай послужил основанием для окончательного решения Андреева досрочно аттестовать Федорко на командира экипажа...

Нравится Андрееву традиционное слово «летчик». В нем свой какой-то аромат, романтика тех давних лет, когда он был мальчишкой и не говорили еще «пилот», «космонавт», «вертолетчик». В детстве, в Ростове-на-Дону, сколько маленьких радостей пережил Андреев, когда на вопрос о старшем брате он отвечал: «Он летчик». И позже, когда кончал училище гражданской авиации, самого себя упорно именовал летчиком. Для него это не просто профессия, но весь человек. Однажды Андреев сказал так:

— Это правда, что сегодня, в век кибернетики, можно с закрытыми глазами и ушами вести самолет. Но все-таки главное в небе — сам человек.

Бывает, идут в полет, и за штурвалом не он, Андреев, а другой, его напарник. Но сам Андреев все равно живет полетом, слушает эфир, следит за приборами. Может, в полглаза, в пол-уха. Но ощущение это из него не уходит ни на миг. Сам он определяет подобное ощущение, как чувство неба, вкладывая в него глубокий смысл об особых человеческих качествах характера, необходимых для настоящего летчика. С улыбкой рассказывает:

— После полета жена иной раз спросит в шутку: «Как там наверху?» Я отвечаю: «Как и на земле, только строже».

Профессия летчика хороша тем, что в ней нельзя остановиться и сказать — ну вот, конец, все понял, всего достиг. В авиации тебя никогда не покидает ощущение новизны, постоянное ожидание нового, более совершенного. Нет полетов похожих, даже если ты летаешь ежедневно по одной и той же трассе. За одно только это стоит полюбить небо. Самого Андреева пестовал на первых порах Плавунов Николай Ильич, летчик, умудренный житейским и профессиональным опытом. Он «выводил» Андреева так же, как недавно сам Андреев — Ивана Федорко. Он же, Плавунов, заронил первым очень важную мысль Андрееву — уметь слушать небо. Значит, воспитывать в себе живую человеческую душу.

Случилась беда у того же Плавунова. Сняли его с должности комэска, перевели в рядовые. И хотя внешне вроде бы все осталось по-прежнему в личных его отношениях с товарищами, но там, где-то глубоко в душе прошла трещина. В холодке отношений все они, не сговариваясь, находили для себя оправдание. И поскольку их было много, а Плавунов один — оправдания казались всем неоспоримыми. «Но разве ж это справедливо!»— взрывался Андреев. На него поглядывали с недоумением. А он не оставил старого летчика одного, наедине со своими бедами. Плавунов летает, уважаемый человек в подразделении. Наградили его орденом Трудового Красного Знамени. Он Андрееву сказал:

— По правде говоря — пол-ордена твои.

— Это почему же?

— Потому, что всегда рядом был: В небе это, пожалуй, важнее даже, чем на земле.

Теперь вот уже Иван Федорко стал хорошим летчиком. Летая с ним не однажды по сложным маршрутам, с трудными заданиями, коротая непогоду на запасных аэродромах, приглядываясь к парню со стороны: кто и что он в работе, дома, в отношениях с товарищами, Андреев скоро понял — это летчик.

Раздумывая над судьбой Андреева, я много раз задавался вопросом: отчего люди, которых он учил летать, старше его по годам, тянутся к нему? В нем привлекает не только профессиональное мастерство. Людей притягивает его открытость. Нет, он не рубаха-парень, но есть в нем этакий стержень, из чего, собственно, и состоит характер Андреева. Он предельно, я бы даже сказал, беспощадно честен. И прежде всего с собой. А люди это очень чувствуют. Неприметное такое, на первый взгляд, качество привлекает нас всегда в человеке. Про такого вот говорят: с ним, мол, можно идти в разведку. Но это качество больше всего как раз привлекает тех, кто прошел жизненную школу, знает цену любви и ненависти. Так было в истории с Игнатом Сориным.

Пришел он в подразделение из военных летчиков. Свое отлетал, был уже на пенсии. А потом захотелось в вертолетчики. Начал вторым пилотом в подразделении Андреева. Ну, «возит» его Андреев справа, натаскивает. Сажает слева на командирское место. И тоже, кажется, все нормально, но Андреев недоволен: не так вертолет посадил, не так оторвался, не умеешь «висеть». А ученик его человек горячий, так и кипятится:

— Да у меня первый класс в армии был!

Андреев ему на это:

— Небо одно, а наука разная.

Ученик аж зубами скрипит. Но терпит. Все подразделение наблюдало за этим своеобразным поединком. Интересно, чем кончится. Дали «новичку» 3-й класс. Все гадали: что будет! Затаит, мол, новичок обиду на Андреева. Но ничего не было. Неожиданно для всех новичок попросился вторым пилотом к Андрееву. А товарищам сказал:

— С этим в любой полет можно.

Сколько раз, намаявшись за день в кабине вертолета, намерзшись, оглохнув от гула двигателей, Андреев спускается по трапу и чувствует, как земля ходит ходуном под ногами. Он идет по городу домой, постепенно привыкая к земной тверди, радуясь ей. Но вставая утром с постели, первым делом глянет за окно: как там погода?

Я как-то спросил его:

— Любите небо?

— Землю больше. На земле дом, люди.

Мы заговорили об Экзюпери.

— Если б Экзюпери не был летчиком, я все равно уважал его, как человека, — сказал Андреев. — Помолчал и добавил: — Как личность.

Я напомнил:

— Но вот вы рассказывали как-то о Лаврове. Тоже сказали о нем — личность?

Лавров пришел к ним после окончания Академии гражданской авиации. Андреев много раз летал с ним по сложным маршрутам. Парень способный, с ним было интересно поговорить, поспорить. Летал уверенно, без ошибок. Но Андреев все тянул с аттестацией на командира. Его останавливало, как он говорит, то, что «не умеет Лавров грамотно думать в полете». Последний разв Харасавэе проехался «пяткой» при посадке. Лаврова задержали с назначением на командирскую должность.

— А летчик из него выйдет достойный. Верит в это Андреев и тут же думает: «Может, я излишне строг к нему? Человек ведь способный, интересный». Говорят: сапер ошибается в жизни только раз. Так и летчик. Это же — небо. Правда, под крылом земля, но до нее так далеко... И выходит, что напрасно мучается и корит себя за строгость Андреев. Да так ли уж он и строг, этот невысокий, с мальчишеским лицом и седыми висками человек?

Мы сидим в номере аэрофлотской гостиницы. За окном уже ночь.

— Лавров хороший летчик. Просто как личность он еще не состоялся. Но небо многому учит, так же как и земля.

Удивительное чувство испытывает человек, поднявший машину ввысь. Небо теперь для него — самое дорогое. Оно зовет в неизведанное, неиспытанное и вместе с тем невыразимо желанное и притягательное. Как ничто другое, оно заставляет жить полнее и содержательнее, дает радость борьбы.

Ночью летели из Усинска в Ухту. Обстановка на трассе была сложной. Все трещали морозы, а тут вдруг — оттепель целую неделю. Андреев пилотировал машину сам. И надо ж было — как раз рядом сидело начальство. Инспектировали полет. На трассе в облаках началось сильное обледенение. При заходе на посадку лед отделился от корпуса и на мгновение перекрыл доступ воздуха в двигатель. Уже у самой земли Андреев каким-то внутренним чутьем мгновенно определил: еще секунда и вспыхнет пожар. Он тут же выключил двигатель, и на одном благополучно посадил вертолет на площадку.

И все-таки не этот профессиональный опыт удивляет и восхищает меня в Андрееве. Говорят, когда не вернулся из своего последнего полета Антуан де Сент-Экзюпери, наземные службы еще долго ждали от него вестей, припав к радиоприемникам. Как жаль, что не было среди ждавших Андреева. Уж он-то услышал бы Экзюпери, потому что у обоих — обостренное чувство земли, и неба, и людей.

1976 г.

«Я здесь, капитан!»

Получил телеграмму: «Заканчиваем ремонт. Выходим в море». И подпись: «Истурган».

Давно знаю Истургана Уразбаева. Человек он судьбы любопытной. Вырос на Каспии. Сирота. Родичи — рыбаки. Жил у них с малолетства. Поскольку сирота — берегли его, на тяжелую работу не брали. А тяжелая-то работа — она в море, на промысле. Старый рыбак Биймембетов сказал как-то:

— В море надо. Море из него человека сделает.

Первый же выход на промысел чуть не стоил жизни Истургану. Рыбницу их подняло на торос во время ледового сжатия. Снять никакой возможности. Решили ждать утра.

Легли спать, а на рассвете торос вдруг с грохотом стал оседать. Кто в чем был, рыбаки прыгали на лед. Вода хлынула в пробоины, и тонущую рыбницу понесло в открытое море. Замешкавшийся Истурган в отчаянии метался по палубе. Когда суденышко наполовину уже было в воде, он увидел, как кто-то коченеющими пальцами хватается за борт. Это был Биймембетов.

— Ака, ака! — кричал Истурган. — Это ты!

Они выбрались полуживые на припай, и старик, роняя слезы, сказал:

— Не меня благодари. Парторгу скажи спасибо: он первым кинулся в воду... Только ничего уже не скажешь — утонул парторг...

После того много лет прошло. Он, Истурган, уже не может вспомнить ни глаз, ни лица того, кто первым бросился спасать его. Запомнилось только — Парторгом звали.

Когда пять лет назад прислали нового матроса на сейнер, Истурган спросил:

— Рыбу-то знаешь?

— Нет. Но освою.

Уверенность подкупала. Матрос — это был Туре Сахиев — оказался трудолюбивым, разбитным. Полюбился рыбакам.

Они тогда ходили на «Муссоне». Кильку промышляли. Туре Сахиева избрали в ту пору партгрупоргом. С людьми он умел ладить. Впрочем, «ладить» не то слово. Он обладал удивительным даром видеть каждого в отдельности и всех вместе. И знал, когда в самую трудную минуту что кому сказать и как поддержать. Бывало, ошибался, порой был крут, но, взяв себя в руки, открыто признавался, если был неправ.

Случилось однажды — в жестокий шторм они были буквально на волосок от смерти. Один растерялся.

Гром и грохот заполнили все кругом. Они остались двое в каюте, и не было силы, которая могла заставить матроса выйти в этот ад на палубу. А выйти надо во что бы то ни стало, потому что бездействовал насос. Перекрывая грохот, Туре закричал:

— На палубу!

— Иди ты...

— Положи партбилет на стол!

— Партбилет? — матрос рванул рубаху и, показывая искалеченную ключицу, навалился на стол, к самому лицу Туре: — Да ты знаешь, как я его получал?

Туре вскочил весь белый, как прибой у берега:

— Марш!

Судно резко накренилось. Матрос, не удержавшись, полетел прямо под ноги Туре, сбив его на пол. Но тот схватился, как кошка, и рванулся из каюты, толкая впереди себя матроса. Налетевшая волна ударила Туре в грудь, он задохнулся и полетел в пропасть. И, скользя по палубе, хватаясь одной рукой за металлическую стойку, другой не выпускал барахтающегося матроса.

— К насосу! Слышишь, к насосу!

Утром, переживая происшедшее, Туре терзался: «Что ж это я нес вчера: из партии исключу, партбилет на стол. Ай-ай, нехорошо вышло». Матросу сказал:

— Ты извини, я погорячился. Но разговор запомни.

Вот такой характер у Туре Сахиева — горячий, прямой, непокладистый. А матросы любят его. Открытый, честный человек Сахиев. Когда идет рыба — он работает, как одержимый. И другие, глядя на него, не покидают рабочих мест — в стужу, в шторм, падая от усталости.

А рыба шла отлично. Но это не было везением. Это был результат трезвого расчета, неутомимости, опыта. Подчас — риска. Иной раз капитан не пошел бы на этот риск, но Туре «заводил» его:

— Истурган, надо рискнуть.

— Думать надо.

— Верно. Думать, но и рисковать тоже.

И они выходили в море. И возвращались с уловом.

Да, такой это человек. Капитану говорят: «Ну и Сахиев у тебя — он шторм в тихую погоду может устроить». Капитан только посмеивается: «Это же хорошо, что жить не дает спокойно. Иначе ракушками обрастем».

...В тот год они добыли много рыбы.

Они все еще ходили на старом «Муссоне», а Туре всю команду поставил на ноги: новую технику изучать, осваивать лов новым способом.

— Когда-то еще новый сейнер будет, — пожимали рыбаки плечами.

Туре созвал собрание партгруппы (их всего четверо, вместе с ним, коммунистов на сейнере). Постановили: изучать всем новую технику. Туре сам доставал учебники, водил команду по новым судам (Как им потом это помогло, когда они перешли на новый сейнер «Бекташ»!).

Он приносил разные книжки на судно. Заставлял читать. Старый рыбак Абдулла, человек шестидесяти лет, обремененный семьей, взмолился:

— Я тебя уважаю, Туре-ака, но зачем мне это на старости лет!

— Посмотри на себя: я хочу, чтоб ты был культурным человеком.

— Старый я, — твердил Абдулла.

— Да мы все будем жить по сто лет!

И совал книжку, требовал:

— Завтра расскажешь мне содержание.

И они учились, и читали книжки, листая страницы несгибающимися от соленой воды пальцами. Они знали, раз Туре Сахиев говорит — значит, так надо. Они верили ему, потому что видели — этот человек готов для них на все.

Они знали, что идет шторм. Он настиг их далеко в открытом море, у банки Ливанова. Темное небо слилось с темной, в белых клочьях пены, водой. Ветер остервенело бил в черные сигнальные конусы. Густой солоноватый на вкус воздух переполнял грудь. Истурган с трудом добрался до ходовой рубки. Туре Сахиев, в жестком брезентовом плаще, стоявшем колом, был в рубке. Капитан сказал:

— Придется возвращаться на базу.

— Жалко, — сказал Туре, — взяли-то всего центнеров тридцать, а эхолот вон какую рыбу показывает.

Посоветовавшись, решили забросить еще раз трал: уж очень хотелось взять улов побольше. Капитан дал сигнал команде подниматься на палубу. Небо быстро темнело. Волны росли на глазах. «Ах, черт, успеть бы до шторма», — подумал капитан.

Выметали трал. За борт полетели кухтыли. Двигатель заработал на полную мощность, сейнер заметно снизил ход, сдерживаемый тралом. Истурган почувствовал неладное, когда крутая волна, ударив в низкий борт, со стоном рухнула на палубу. А когда увидал, как бросился Туре из рубки на помощь рыбаку, сбитому волной, понял, что дело плохо, и сам стал за руль.

Они тщетно пытались выбрать трал. Вой ветра, визг лебедки, скрип мачт, гул моря и падающей на палубу воды — все это слилось в один тяжкий стон. Сейнер охал, касаясь бортом волны. То стопоря машину, то давая ход, без конца перекладывая руль, капитан пытался удержать судно в одном положении.

Только успели поднять трал, подцепить на стрелу куток, как новый удар обрушился на судно. Оборвав крепления, за борт, как спичечные коробки, посыпались смытые волной пустые ящики из-под рыбы. Круша все на пути, в воду полетела тяжелая бочка с мазутом, за ней бухта стального каната. Рыбаки, мокрые с головы до ног, с перепуганными лицами (такого шторма никому еще не приходилось видеть) втискивались в ходовую рубку.

Шторм набирал силу. Истурган с трудом удерживал штурвал, ставя судно на волну. По времени они уже должны были выйти на траверз бухты. Пора было разворачиваться под волну, но капитан знал, как опасен этот маневр в осатанело разбушевавшейся стихии, и все не решался делать разворот. А волна уже с силой била в смотровое стекло, рвалась в дверь. Все, кто был, в рубке, стояли молча, тесно прижавшись друг к другу, не спуская глаз с капитана. Каждый сейчас понимал, в какой опасности их судно.

«Пора делать разворот, пора», — стучало в голове у Истургана. А сейнер бросало, как соломинку в кипящем котле, и казалось, что уже ничего не сможет его удержать в волнах.

Капитан лихорадочно думал о том, что теперь только один человек может помочь ему, даже если он, этот человек, просто будет стоять у плеча. И он закричал:

— Туре-е!

— Здесь я, капитан! Пора делать разворот!

И оттого, что Туре был рядом, капитан стряхнул с себя оцепенение, на минуту завладевшее им, и налег грудью на штурвал. В тот же миг вода накрыла их с головой. Сплошная темная стена встала перед глазами, пол провалился, и судно полетело в бездонье.

— Держись, Истурган!

Руки Туре с силой вцепились в его руки, до предела сжимавшие штурвал.

Уже потом, в бухте, когда они пришли в себя и стали приводить судно в порядок, Истурган сказал Туре:

— Худо было бы нам, если б не ты.

Измотанный вконец Туре, борясь со сном, нехотя отозвался:

— Ну, заладил. На руле-то ты стоял.

Он лег на койку в мокрой негнущейся робе, в сапогах, полных, воды. Лицо его, заросшее жесткой седой щетиной, было бесконечно усталым.

1971 г.

Зависть

С самого детства они жили, как здесь говорилось, на слипе. Отсюда спускались на воду готовые суда. Дома их стояли по соседству, огород к огороду. Так вот, калитка у Левицких закрывалась на какой-то особый хитроумный запор. Левицкий-старший, человек солидный, основательный, с гордостью всем пояснял:

— Стаська придумал, сын. Головастый мужик растет...

На Анатолия Славина, жившего по соседству, Стас Левицкий посматривал снисходительно. Тот был младше него годами, а в детстве эта разница особенно ощутима. Анатолия тянуло к этому парню. У него в самом деле была золотая голова и такие же руки. Он приделывал какой-то необыкновенный свисток к чайнику. Свет в доме загорался, как только ты поворачивал ключ в двери. Книжки у него были только по радио и электричеству. Получив с большим трудом такую от Стаса, Анатолий просиживал над ней до петухов. «Погоди, я не то еще придумаю», — любил говорить Левицкий. Верхом всех достижений считал Анатолий запор на калитке, изобретенный Стасом...

Так они жили по соседству. Кончив семь классов, Анатолий устроился на завод электросварщиком. О Левицком тут уже говорили: «И впрямь золотая голова». Недюжинных способностей, он много делал как рационализатор.

Отслужив армию, вернулся Славин на завод опять электросварщиком. С Левицким встретились, как старые друзья. Он теперь работал в лаборатории электросварки наладчиком. Анатолий: пошел туда с охотой. Его, как и в детстве, привлекал острый ум Левицкого, умение докопаться в любой детали до конца и задуматься над тем, чтобы сделать ее лучше. Может, именно это чувство состязательности заставляло Славина тянуться за другими, за лучшими. Левицкий получил очередную премию за рационализаторское предложение, а Славин, глядя на него, взялся освоить новый труднейший вид сварки. Он завидовал Левицкому и ни в чем не хотел уступать ему.

Дверь из лаборатории открывалась прямо в цех. Там светились синие всполохи сварки. Оттуда врывался грохот металла. У Левицкого был свой стол, заваленный чертежами и книжками. Он часами сидел и колдовал над какой-то новой схемой. И, бывало, звонят из цеха, просят наладчика прислать. Непременно Левицкого. Этот, мол, мигом, неисправность найдет.

— Нет Левицкого, — отбивался начальник лаборатории. — Его вызвал главный инженер.

Славин прямо весь так и поджимался. Ну, дает Стас! Напрямую с главным. Поднимался Воробьев, тоже наладчик:

— Я пойду за Стаса.

— Так хотят Левицкого.

— Ладно-ладно, — добродушно улыбался Воробьев. У нас тут все Левицкие. Чего ж делу-то стоять?

Работало их в лаборатории шестеро, вместе с заведующим. Левицкий держался несколько особняком. Как-то так сложилось с самого начала: он, дескать, знает и умеет больше других. Сам Левицкий, не стесняясь, давал понять это всем. Но на него не обижались. Талант ведь всегда внушает невольное уважение. И потом — они тут все с первого дня на заводе, знают друг друга наизусть.

Левицкого попросили из конструкторского бюро:

— Что-то наша «Эра» барахлит. Пришел бы, посмотрел.

— Занят я. Обдумываю новую схему, — нехотя отвечает Левицкий. А ребятам потом говорит:

— Тоже мне, конструкторы. Сколько учились и все без толку. Котелок надо иметь на плечах.

Славину повысили разряд. Он сообщил об этом Левицкому. Тот порадовался:

— Молодец. Это хорошо. Выходит, сколько же ты теперь будешь получать? Впрочем, тут дело не в деньгах. Надо в любом деле свой талант оттачивать.

И продолжал поучать:

— Надо, чтоб свой шов был в жизни. Настоящий. Сейчас чуть что — все к Левицкому. Усек. То-то...

Славин считался одним из лучших сварщиков. Когда в лаборатории его шов испытывали на прочность, он оставался целым и ровным, хотя рвался металл. И все-таки не было у Славина такой славы человека с золотой головой, как у Левицкого. А так этого хотелось...

И опять позавидовал ему Славин. Великое дело иметь талант, дающий тебе право стоять уверенно на ногах. А у Левицкого все это было. Если требовалось на сборке судна решить какую-то сложную техническую задачу, главный инженер так и говорил:

— Тут без Левицкого не обойтись: голова, самородок. Он разберется.

Стас уходил из лаборатории в библиотеку, без роздыха копался в схемах и разбирался.

Но настал звездный час и Анатолия Славина. Заводу поручили строить суда типа «река-море». Но слип на заводе не был приспособлен для спуска на воду судна таких габаритов. Как быть? Было много вариантов. Применяли предложение главного технолога — судно спускать на воду по секциям, сварку корпуса производить на воде. Дело новое. Готовились полгода.

Славин, которого главный технолог считал богом данным сварщиком, пропадал на слипе дни и ночи. Впрочем, они там все сидели безвылазно: новое дело решалось и какое! Из НИИ приехали специалисты со своим сварщиком. Но присматриваясь к заводским сварщикам, изучая их работу, рассматривая швы, они неожиданно решили, что главный корневой шов будет варить Славин. А корневой шов, сами понимаете, корневой шов: на нем, по сути, все держится.

Ну, была работка! Славин спускался в трюм, как в кабину космического корабля. Все было необычно — герметезирующее устройство, осушка поверхности. Сварку производили, как правило, ночью и под утро, когда на реке меньше движения. Чтоб не было качки, проход судов приостанавливали. Все стихало. Один он, Анатолий Славин, собрав в кулак свою волю, талант и умение, колдовал в трюме, не разгибаясь по многу часов над своим корневым швом. Потом уже после него продолжали сварку другие. Левицкий, на обязанности которого было следить за качеством сварки с помощью рентгена, всякий раз расплывался в улыбке, показывал после смены усталому Славину большой палец: так, мол, держать! Как-то сказал:

— Помнишь, про шов я тебе когда-то говорил? Молодец! Никто бы так не сварил.

Отшумели те звонкие деньки. По новой технологии на воде состыковали еще двенадцать судов. Но первое запало Славину в душу больше всех — корневой шов сварен на совесть. Это был его праздник.

Главный технолог сказал как-то:

— Талант-талантом, а ты, Анатолий, подумай и об учебе.

Славин пошел посоветоваться к Левицкому. Тот сидел, как всегда, зарывшись в какие-то схемы.

— Вот учиться технолог советует.

— Дело хорошее.

— А ты как?

— Я? — Левицкий пожал плечами. — А к чему мне? Главным инженером начальник лаборатории предлагает, но мне-то зачем лишняя обуза. А учиться? Это ж пять лет, четыре раза в неделю. Ой-ей-ей. Я дом новый начал строить, где время взять?..

Он поворошил чертежи на столе и, загораясь, стал рассказывать:

—Я тут одно дело мозгую...

Так они жили. Сварка на плаву, дело, которым они все горели, стала забываться. После реконструкции заводского слипа в ней отпала необходимость. Но метод этот демонстрировался на ВДНХ. Он пошел по стране...

Вскоре другие события нахлынули. Славин поступил на вечернее отделение техникума. Тянул жилы из себя. Не думал, что так тяжело будет. За смену намотаешься, а вечером хочешь — не хочешь — за парту. Тут же назначили его начальником лаборатории. Это уже когда он второй курс закончил.

Левицкий со Славиным бились теперь над автоматом для вертикальной сварки. Но если Славин успевал там и тут — и с лабораторией, и с новым детищем, и с техникумом, у Левицкого — только свое. Надо ли было остаться после работы, сходить в рейд с дружинниками, да, может, просто куда-то на природу вместе со всеми поехать. Левицкий чуть оторвется от дела и баста:

— У меня, мужики, дом. Я дом себе строю.

Ну дом, так дом. Надо же человеку и для себя жить.

Автомат они довели до ума. Его тоже показывали на ВДНХ. И они получили медаль. Левицкий — золотую, Славин — серебряную.

Опять что-то шевельнулось у Славина в груди. Эх, чуть-чуть, мол, не достиг Левицкого.

В начале года Славина позвали в партком.

— Вот, — сказал секретарь, — ВДНХ награждает тебя Дипломом и премией. — И прочитал: «За освоение стыковки и сварки судов на плаву». Премия, знаешь, какая?

— Ну?

— Автомобиль «Москвич».

Славин даже похолодел. Сказал растерянно:

— Так я ж не один был.

— Мы тут все советовались: дирекция, профсоюзы. Тебя представили.

Ну и дела. Пришел в лабораторию, а там — шум.

— Что такое?

Токарь Комаров пояснил:

— Тут Стас такой трам-тарарам поднял! У меня, мол, больше заслуг в освоении новой техники, мне полагается эта премия.

— Но я-то при чем?

— Ты у него спроси.

Заглянул насупленный Левицкий. Славин — к нему:

— Стас, ты что? Вот документы!

Левицкий зыркнул в его сторону:

— Иди ты...

Когда позже Славин был в Москве, в Главке, ему показали телеграмму Левицкого. Он писал, что премию Славину присудили незаконно. У него, Левицкого, заслуг в рационализации больше. Славии стоял и молчал. Телеграмма дрожала у него в руках, в тех самых, которыми он варил свой знаменитый корневой шов.

Станислав Левицкий потерял покой. Дел по горло. Главный инженер лично поручил ему сконструировать тележку. И тут еще обида гложет — ну почему машину Славину, а не ему, Левицкому. Он ходил в партком, в райком. Там говорили — все верно, все справедливо. Он отыскал: ушедшего на пенсию главного технолога. Тот сказал:

— Это точно, что человек ты в технике талантливый и сделал много. Но в данном конкретном случае — премия за сварку на плаву.

Левицкий горячился:

— Но вы-то тоже вон сколько в это дело вложили?

— Правильно, — спокойно соглашался бывший главный технолог. — Но корневой-то шов его, Славина. Помнишь, как он работал? Загляденье. — Загорелое лицо его расправлялось от морщин, и он добавил: — Зря это ты, Стас, зря.

Левицкий уходил вроде бы умиротворенный, а утром вставал, шел на завод и ему казалось, что все думают только об одном: как же это Левицкого с премией обошли? Лучший друг его Юрий Новиков отговаривал:

— Плюнь ты. Конечно, «Москвич» — это премия дай бог каждому. Но, по-моему, верно ее Славину присудили.

— Ничего-то ты не понимаешь, — взрывался Левицкий.

— А что тут понимать? Я так думаю, когда премию присуждали, учитывали и общественную работу. А ты чуть что — я обдумываю новую схему, я дом ставлю. Все же ребята говорят...

На следующий день Левицкий принес в партком справку о том, что он является членом родительского комитета в школе. Секретарь парткома сказал ему:

— Не смеши людей, Станислав.

И тогда Левицкий подал заявление о переводе его в ремонтный цех.

Славин, несмотря на премию, ходил мрачный. Все пять автоматов вертикальной сварки, над которыми они с Левицким мудрили дни и ночи, отправленные на заводы, дали осечку. Выходит, что-то они просмотрели в конструкции. Один вернули на доработку. Он сиротливо высился посреди лаборатории, как немой укор. Славин посылал ребят к Левицкому в ремонтный цех:

— Пусть поможет. Вместе же задумывали, один я не дотяну, — честно признался он.

Левицкий снисходительно выслушивал гонцов, цедил через губу:

— Что, слабо без Левицкого? Нет уж, крутись без меня.

— Ну человек, — сказал на это кто-то из ребят.

* * *

Дом у Левицкого лучший из всех на этой улице. Добротный, светлый, окрашенный в веселые тона. На прощанье мы присели с хозяином во дворе на каких то досках. Разминая сигарету, Левицкий с тоской спросил:

— Мне что теперь — уходить с завода?

Так надо ли Анатолию Славину искать секрет того самого хитроумного замка, который давно когда-то в детстве придумал Станислав Левицкий?

1975 г.

Двое на стремнине

Три письма лежали на столе перед Алексеем. Три письма, написанные разным почерком. Председатель районного комитета народного контроля сказал:

— Вот — почитай...

Разговор их прервал телефонный звонок. И пока председатель что-то сердито кричал в трубку, Алексей сидел над письмами, думал, сдвинув белесые от солнца брови. Председатель оторвался наконец от телефона, повторил снова:

— Надо разобраться. Тебе, значит, как активисту, народному контролеру, так сказать, такое поручение... Ты ведь был в этом колхозе?

— Был…

— Год назад?

— Меньше года, — поправил Алексей.

* * *

Он приехал тогда в село жарким полднем. Даже пыль под ногами была горячей. От зноя и тишины звенело в ушах. В приземистых прохладных комнатах правления спросил:

— Где председатель?

Пожилая женщина, брызгавшая из ведра пол водой, исподлобья поглядела на него:

— Сам кто такой будешь?

— Ревизор.

— Нету председателя.

— Куда уехал?

— Не велено говорить, — ответила женщина и тут же поправилась: — Не принято у нас говорить.

Алексей стал ждать. Жара не спадала. В бухгалтерии за стеной стучали костяшками счетов, далеко где-то погромыхивал трактор. Алексей сидел, обливаясь потом. Думал о предстоящей здесь работе. Хотел представить, как все это будет, и ничего не получалось. Все перед глазами какие-то бумажки, ведомости.

Он вставал, пил теплую воду из ведра, справлялся в бухгалтерии:

— Скоро будет председатель?

— А вы откуда?

— Из комитета народного контроля.

— А-а... Будет председатель...

Отвечали без особого подъема.

Председатель колхоза приехал вечером. Алексея он ничем не удивил. Тучный, с мясистым лицом, коротко стриженный, затылок со складками. У Алексея облик председателя запечатлелся с детства — решительный, с властными глазами и манерами, в глухом кителе из синего габардина, в сапогах. Этот кителя не носил. Был он в светлой рубашке навыпуск, в босоножках. Но во всем облике его, в манерах было что-то, что Алексей определил словом — председательское.

Зашел в кабинет. Представился. Сказал о деле. Коротков зорко глянул на него, равнодушно сказал:

— Ну-ну, ревизуй. У меня без того дел по горло.

И поднялся решительно из-за стола. Алексей потоптался на месте: может, спросит, как устроился, жилье определит. Председатель, уже стоя, молча продолжал читать какую-то бумагу, сдвинув очки на самый кончик носа. Алексей повернулся и вышел.

Так они встретились первый раз...

С чем ехал Алексей Степаков в колхоз? Ни с чем. Был только короткий разговор в комитете народного контроля. На Короткова жаловались — зажал всех в колхозе, разбазаривает вино, продукты. И все. И ни одного конкретного факта. За что ухватиться? Наверное, надо было начинать с документов. Так учили Алексея в райфо, где он с недавних пор работал ревизором. Но он начнет с другого. Это он решил в ту первую свою ночь в колхозе, которую провел у случайного знакомого.

Он вставал на рассвете и шел вместе со всеми в поле, на виноградники, на фермы. Прислушивался к разговорам и сам заводил их о том, о сем. И, между прочим, о торговле вином.

— Льют рекой колхозное вино.

— Точно.

— Басс, сват Короткова, этим вертит.

Алексей доискивался:

— Ну, а когда, кто видел?

— Видели люди...

— Ну кто? Кто?

Однажды Алексей зашел в колхозный ларек купить яблок. К Алексею подсел парень в ковбойке, с запыленным лицом, слегка навеселе, предложил:

— Выпьешь?

— Только что выпил, — соврал Алексей. Разговорились. Опять о том же: спекулируют ли вином в колхозе.

— Видел своими глазами: подошла машина, Басс собственноручно бочки катал. Это ж недалеко от моего дома. Ночью дело было. Я как раз от тестя вернулся.

И стал рассказывать все подробно. Говорил зло, горячился.

— Так что ж ты молчал?

Парень быстро поднял голову, посмотрел на Алексея будто потрезвевшими глазами и сказал, поднимаясь:

— Э как? Ты уедешь, а с Коротковым шутки плохи.

И пересел к своему столу.

Ничего нового к тому, что знал Алексей до поездки в колхоз, эти первые дни ему не прибавили. Но они укрепили его в мысли о том, что написанное в письмах — не пустые разговоры. И он начал с ревизии бухгалтерии.

С самого утра он сидел над кипами бухгалтерских книг, актов. Все было в порядке. Но по настороженным взглядам работников бухгалтерии чувствовал — надо искать. И он искал.

Жил Алексей на квартире у Сергея Кононюка. Кононюк, тихий, неразговорчивый человек, работал возчиком на ферме. В первый же вечер Алексей от него самого узнал, что тот баптист. Алексею стало не по себе от такой откровенности. На другой день он решил было съехать с квартиры, но знакомый Нападов, который сюда его привел, признался:

— Это ж я нарочно тебя туда пристроил. Мне Кононюк ни сват, ни брат. Но жалко человека — задурили ему голову. Вот уже полгода вожусь с ним, теперь, думаю, вдвоем с тобой полегче будет...

— Да у меня от своих забот голова идет кругом.

— Что ж, так и бросить человека?

Они говорили это, сидя дома у Кононюка. Пришел хозяин с работы, стал рассказывать:

— Вчера председателя видели пьяным в ларьке. Похвалялся про тебя, Алексей — не такие, мол, ревизовали — ничего не нашли.

Алексей молчал.

— Все от бога, — вздохнул Конюнюк.

— Перестань, — прервал его Нападов, — богу твоему цена полушка.

Кононюк посмотрел на Алексея, хотел что-то сказать. Тот опередил его:

— Я, конечно, не бог. Но я своего добьюсь.

В документах бухгалтерии Алексей не обнаружил акта об инвентаризации и снятии остатков виноматериалов на конец года. Когда об этом сказали председателю, тот призадумался.

— Но вино после этого мы замеряли, как положено, через полтора-два месяца? — спросил он у Басса.

— Да.

— Акты имеются?

— В полном порядке.

— Вот и покажите их ревизору.

Алексей стал говорить с работниками винопункта. Выяснилось, что замеры были сделаны на глазок, в сторону явного уменьшения. Значит, были искусственно созданы излишки вина. Кто его продавал, куда шли деньги? Надо было действовать внезапно.

В тот же день Алексей на мотоцикле объехал все шесть ларьков, склад и опечатал их, изъял все документы, сказав: «Будем мерять заново все вино». Этого председатель не ожидал. Поначалу хотел было взять криком: «В райком буду звонить!» «Звоните. Ваше право», — спокойно ответил Алексей.

Обо всем этом узнало село. Говорили одобрительно: «Накрыл их ревизор мокрым одеялом». Тут уж люди, встречая Алексея на улице, были откровеннее. Рассказывали, что одного Коротков обругал ни за что, другого с работы неправильно снял. И нигде управы не найдешь. Все ж колхозное начальство его родственники. Председатель ревкомиссии — сват, заведующий винпунктом тоже сват, механик по автотранспорту — зять, сестра — заведующая винным ларьком.

Нападов вечером говорил Алексею:

— Трудно тебе придется.

— Ничего. Вон люди как посмелели…

— Это верно.

Комиссия перемеряла вино. Как и предполагал Алексей, излишки были внушительны — более десяти тонн. Алексей выяснял теперь, как продавали вино, куда шли деньги. Он подолгу говорил с продавцами. Клубок постепенно распутывался. Нитка тянулась к Бассу.

Степан Басс — маленький, круглый, в мешковатом кургузом пиджаке, глаза хитрющие.

— Мне оно нужно, это вино? У меня самого девать некуда.

Разговор был долгим. Очень долгим. Алексей выяснил, что накладные на вино, которое отпускалось со склада в ларьки, выписывались фиктивные. После их просто уничтожали. И потому в бухгалтерии нигде эти накладные не проходили по документам.

А председатель не сдается. Желая выгородить родственников, говорит:

— Это не излишки. Вино было мое.

— Какое вы имеете право продавать свое вино в колхозных ларьках?

— Самому некогда: у меня весь колхоз вон где.

И хлопает ладонью по затылку.

— Хорошо, пусть с этим делом прокуратура разбирается, — соглашается Алексей. — Но это не все.

— Что еще? — настораживается председатель.

— Сергей Иванович, ну а это как: все родственники ваши в руководителях ходят? У сына машина, у вас — тоже. Два дома построили.

— На свои деньги.

— Допустим. Но денег-то не слишком ли много?

— Рыба ищет, где глубже.

— Так то ж рыба... В общем, вот акт ревизии, подпишите, прокуратура займется.

Председатель поднялся над столом, приблизил гневное лицо к Алексею:

— Приговор себе подписать? Не шуткуй со мной, ревизор, не принуждай. Меня знают в районе!

А акт ревизии подписать надо. Без него Алексей не может вернуться в район. Он думает об этом ночью дома. Во что бы то ни стало надо подписать акт.

С раннего утра мотался Алексей за председателем по всему колхозу. Тот избегал встречи. Наконец к вечеру столкнулись в поле, у комбайнов. Подминая жесткую стерню тяжелыми босоножками, сказал Алексею:

— Хорошо. Поедем.

Приехали на винпункт. В большой комнате накрыт стол — еда горой, яблоки. Алексей приостановился на пороге. Председатель с усмешкой бросил:

— Не бойся, спаивать не буду. Для других гостей.

Сели за стол друг против друга. Председатель распорядился громко:

— Выйдите все. Дайте поговорить с человеком.

Подперев тяжелым кулаком подбородок, заговорил:

— Вот она, жизнь! Восемнадцать лет тяну лямку председательскую, думаешь, легко? А фронт? Окопы, бомбежки. Через все прошел. И тут не легче, чем на фронте. Не дал лодырю машину — плохой председатель. А люди сейчас вон какие стали: чуть что — в райком, в ЦК. Говорят, грубый председатель. Не грубый, а требовательный!

Алексей прервал его:

— Но давайте, Сергей Иванович, откровенно — вы ж тут, как хозяин, себя ведете. Кого хотите — жалуете; кого хотите — милуете.

— А что я, не хозяин? Вот вино, — он поднял запотелый стакан, —в нем моего больше пота и крови, чем виноградаря, потому что я за все в ответе в колхозе. Это ж понять надо на своей шкуре.

Алексею хотелось есть. Он не брал ничего в рот с самого утра, во рту пересохло. Он взял яблоко.

— Ешь, — усмехнулся председатель, — не бойся, я не скажу потом — ел, мол, ревизор, колхозные яблоки. Я не такой. Я к доброму добрый. Мне обидно только за неблагодарность человеческую.

Он замолчал, Алексей глядел за окно на белесое от зноя небо, на желтое жнивье. Обернулся к председателю и увидел, что тот плачет.

— Но ты, гляди! — председатель сжал кулак так, что побелели пальцы, грохнул по столу.

Алексей глядел на председателя и казалось ему, что не просто Сергей Иванович Коротков сидит против него. Глядит на Алексея прошлое, то, что чуждо ему, с чем он не может примириться никогда, чему он не поверит — ни этим слезам, ни угрозам. В этот миг будто двое они тут на земле, на самой стремнине жизни. И ему, Алексею, надо выдержать во что бы то ни стало.

Коротков вытер глаза рукавом, сказал:

— Какая тебе корысть, Алексей Тимофеевич? Брось к черту акт. Ревизоры, они ведь тоже разные, Тимофеич, бывают...

«Имя-отчество вспомнил», — подумал про себя Алексей, а вслух сказал:

— Нет, председатель.

Коротков стремительно встал, коротко бросил:

— Пошли!

Сели в машину. Кроме них, еще двое знакомых председателя. Ехали проселочной дорогой. Коротков опять стал уговаривать:

— Решим полюбовно...

Алексей молчал. Внезапно председатель обернул к Алексею искаженное яростью лицо, закричал: «Убью!». Алексей успел схватить его за руку, сжал что было силы. Остановились, и Алексей, ни слова ни говоря, вышел из машины...

Утром в колхозной конторе председатель, не глядя на него, сказал:

— Давай акт.

И, не читая, подписал.

Село притихло в ожидании. Что будет дальше?..

Из комитета народного контроля акт передали в прокуратуру. Шло время. Занимаясь непосредственно своими делами в райфо, Алексей не переставал думать о той поездке в колхоз. Несколько раз заходил в комитет народного контроля. Там отвечали:

— Прокуратура разбирается.

Наконец, ему стало известно, что поскольку недостача погашена, фактов хищения не установлено, к тому же Коротков строго наказан в партийном порядке — дело прекратить. Алексей сидел будто оглушенный. Как же так? Он сам убедился, как председатель разворовывал колхозное добро, видел акт, подписанный им самим. Вспомнилось: «Приговор себе подписать?»

Он пошел в райком партии и узнал, что действительно, Короткову объявили выговор, но это было еще до того, как приезжал в колхоз Алексей, и совсем по другому поводу. Выходит, зря все труды Алексеевы. Выходит, выкрутился председатель. А как же люди в селе? Что будут говорить они о нем, Алексее Степакове? А может, все так и оставить. В конце концов он ведь всего-навсего внештатный активист комитета народного контроля. Внештатный. Но как же это он всё так оставит? А совесть, его человеческая? А справедливость?

Он опять пошел в Комитет народного контроля. Это было кстати, потому что как раз из колхоза прислали еще три письма: председатель, мол, берется за старое.

— Что ж это, — недоумевает Алексей, — значит, прокуратура не разобралась до конца?

Председатель комитета долго, во всех подробностях расспрашивает Алексея о той, первой поездке его в колхоз. И приходят они к выводу, что в тот раз, по неопытности, Алексей сделал всех людей, с которыми встречался, только свидетелями, но не союзниками в поединке со злом и оттого потерпел неудачу. Теперь он должен поступить иначе...

* * *

Снова они сидят друг против друга — Алексей и Коротков.

— Все торгуете вином своим по колхозным ларькам, Сергей Иванович? Сколько там литров? Полторы тысячи? — листает блокнот Алексей.

Председатель на минуту теряется.

— Полторы тысячи литров, — машинально подтверждает он.

— Так...

Как и тогда, они опять друг против друга. За окном идет дождь. Первый за все длинное сухое лето. С ветром, с бурей, он остервенело бьет по запыленным деревьям, и зелень на них блестит свежо и молодо.

1968 г.

Притча

Накануне в городе прошел сильный дождь. И от этого на окраинах грязь была непролазная. По глубоким колеям, с заносом на поворотах черная «Волга» подкатила к неприметному дому. Из нее вышли трое: первый секретарь обкома партии Мукашев, председатель облисполкома Кушеков и его заместитель Еркинов, знакомый с человеком, к которому они ехали.

— Это здесь, — сказал Еркинов и показал на ветхий забор. На калитке сидел невозмутимый орел.

— Вы уверены?

Они подошли поближе и увидели подворье: два осла стояли, понурив головы, стайка собак резвилась на солнце, в луже плескались, опекаемые лебедем, с десяток гусей и уток.

— Откуда они?

— Бездомных подбирает.

— А сам хозяин?

— Да здесь где-то... Кирилл!

И вдруг вся живность во дворе молча кинулась к калитке. Даже орел, сидевший до этого, как каменное изваяние, с шипением повернул голову в их сторону. Еркинов спокойно сказал:

— Они не тронут.

...Он вышел к ним, улыбчивый, синеглазый, в стоптанных ботинках, в старом сером берете.

— Проходите, пожалуйста, грязно у нас. Ведь дождь...

Поздоровались. Познакомились. Секретарь обкома, улыбаясь, спросил:

— Так где эти, ваши?

— Да там они, дальше, — Кирилл стал пояснять: — Только там того... еще грязнее...

Мукашев поглядел на свои начищенные штиблеты, сдержанно пошутил:

— А мы не гордые, Кирилл Игнатьевич, ради такого дела где угодно пройдем.

— Ну что ж, — оживился Кирилл, — тогда идемте.

Он повел их за дом и показал то, ради чего они сюда приехали. Кирилл Шпак разводил кроликов. Великое множество кроликов топтало тесный двор. Он придумал на основе многих научных методов свой оригинальный способ разведения кроликов — разумный, экономный и быстрый. И когда показывал приехавшим свою схему расположения кормушек, разъяснял, что и как, секретарь обкома сказал председателю исполкома:

— А в этом что-то есть. Изучить надо.

— Надо изучить, — согласился председатель. — Но вы гляньте, ака, — и он показал на штабеля невыделанных кроличьих шкурок под навесом.

— А это что?

— Это шкурки, которые девать некуда.

— Так сдайте их, — сказал он Кириллу.

— Но надо ж их еще выделать.

— Да, выделать надо... Ну а мясо от этих кроликов где?

— Мясо? Сам ем, соседям... — Кирилл засмущался, — ну и продашь кому-то. Не без этого. А потом у меня вон какая орава зверья, ее тоже чем-то кормить надо...

Потом они сидели в доме у Кирилла и говорили о насущном деле. Собеседники оказались дотошными: возможно ли это перевести на индустриальный метод. Еркинов вставил:

— Он же в комитет изобретений обращался.

— Ну и что?

— Отвергли. Говорят, кустарщина.

— А ты что? Ты же его друг! — спросил секретарь у Еркинова.

— А я что? — развел руками Еркинов: чуял за собой вину, да и не все он мог...

Опять сидели и говорили долго: как кормить, а много ли надо материала на такое сооружение, если, скажем, не как у тебя — две тысячи, а полмиллиона. А уход? А ветеринарное обслуживание?

— Вы, говорят, работаете мастером на заводе? — поинтересовался секретарь.

— Да, в кирпичном цехе.

— А, вы тот самый — с кирпичом в портфеле... — Мукашев, подумав, сказал: — А если вам предложим хозяйство?

— Так я же работаю.

— Ну, скажем, если просто поможете: консультантом, так сказать.

— Это можно. Своих маток-крольчих отдам.

Мукашев отмахнулся:

— Да не о том разговор. Ну, вот могли бы вы помочь наладить в одном хозяйстве это дело, обосновать?

— Наверное, мог бы.

— Давайте подумаем...

Потом они вместе поехали на кирпичный завод. И Кирилл рассказывал им про свои «кирпичные» дела. Но это уже другая история...

А с кроликами решилось так. Скоро за Кириллом приехал «уазик». И замотался Кирилл между своими кирпичным цехом и совхозом. Ездил. Крутился. Помогал строить, внедрял, так сказать, свой метод. Наладил хозяйство...

Но дело-то главное свое, с кирпичом, тянуло к себе. Как ни говори, а то, с чего он начинал, — не отнимешь. А начинал он здесь, в Гурьеве, непросто.

Черный человек шел по белому снегу. Сажа въелась в кожу. Только зубы были белыми. И белки глаз. Он возвращался с работы протоптанной им в поле тропкой. По сторонам — вешки. Это чтоб не сбиться с дороги: человек читал книжку на ходу. Когда он подходил к дому, женщины говорили его жене:

— Он что у тебя?

— Он такой просто человек. Хороший, — отвечала она без смущения.

Люди пожимали плечами…

Непривычное в человеке порой вызывает у нас чувство удивления или восхищения, а у некоторых — внутреннего протеста: почему не так, как у всех. И вообще для чего это все, если есть давно устоявшееся, проверенное, привычное.

О нем говорили:

— Зимой лед на Урале, мороз, аж кожа дубеет, а он разденется и — бах в прорубь.

— Ну и что?

— Как что? Еще он говорит: всю область завалю самым крепким кирпичом, только дайте возможность...

...Мы сидели с Кириллом в столовой. Подошел паренек, сказал:

— Игнатьич, я ведь тебя помню... До сих пор стоит на Мангышлаке башня Шпака и под ней колодец. Люди спасибо говорят.

— За память спасибо тебе тоже.

Когда парень отошел, Кирилл сказал:

— Мангышлак — моя первая любовь.

Там, на Мангышлаке, про него рассказывали легенды. Разные. В том числе и про чудачества. Начальник геологической партии ходил с бородой до пояса, босиком и с кривым турецким ножом на боку. Принимал он у себя в землянке, где на полу была только трава — ни стола, ни стула.

Нашел воду там, где никто не думал ее найти, завел огород, люди тут выращивают овощи. Чабанов научил кукурузу растить. Сад посадил. Если пойти по следам этих легенд, можно найти на Мангышлаке и тот сад, и ту башню Шпака, про которую говорил нам парень-казах. Чабаны нарадоваться не могли: вода рядом. Кирилл сказал ребятам:

— Давайте на память над колодцем башню сложим. Чтобы чабанам приметней было воду искать.

Они тогда еще не знали, что пройдет несколько лет и здесь встанет город Шевченко.

Мангышлак. Первая любовь. Кто знает, может, порой и несчастливы мы оттого, что приходит разлука с нашей первой любовью... Так сложились семейные обстоятельства — перевели жену Зою в Гурьев, и Кирилл осел здесь. На комбинате строительных материалов, куда он пришел, вакантных инженерных должностей не было. Предложили — рабочим. Согласился. Изготовляли гипсоблоки. Он придумал свой, как он назвал его, печатный способ изготовления гипсоблоков. Теперь уже один человек выпускал в день четыреста штук.

Шли с Кириллом берегом Урала. Навстречу человек: нос с горбинкой, веселые глаза:

— Гамарджоба, Кирилле!

— Гамарджоба, дядя Сергей.

Говорили долго о чем-то по-грузински (Кирилл родился в Грузии). Прощаются, и дядя Сергей, кивая на портфель, с улыбкой, уже по-русски:

— Все носишь?

— Ношу.

Я спрашиваю Кирилла:

— О чем это он?

— Да про кирпич все. Новый кирпич я тут, понимаешь ли, придумал... Сверхпрочный...

— Ты в самом деле носишь его в портфеле?

— Представь себе, пробиваю этот метод в разных инстанциях, Еркинов вот мне помогает. — Помолчал и начал снова: — Ты знаешь, по-моему, каждый человек, кроме всего прочего, должен иметь в жизни что-то свое. Вот у меня — это кирпич. Наверное, у каждого должен быть в жизни свой кирпич. А иначе что это за жизнь?

Так какое же счастье Кириллу Шпаку в том кирпиче?

За внедрение способа печати гипсоблоков ему уплатили что-то около трехсот рублей. Так сказать, за эффективность («Вы не подумайте, что я так про деньги. Это я к тому, что заплатили, — значит признали»).

А он был полон новыми идеями. Отвергали одно предложение — приносил другое. Он так уж устроен. В нем живет, не угасая, завидное нетерпение — добиться своего во что бы то ни стало.

...Кирилла повысили. Он теперь — мастер на кирпичном заводе. Предложил бессарайный метод сушки кирпича. Кирпич по-особому укладывали в штабеля, сверху укрывали плитами (теми, что в свое время «печатал» Кирилл на алебастровом заводе), а с боков укрывали матами. Здорово выручал их этот способ.

...Матов не хватало. Случилось, что один штабель — тридцать тысяч штук кирпича — не успели укрыть. Ночью Кирилл проснулся от грохота. Молния рванула темноту на части. Он бежал на завод. Дождь лил густо. Кирилл в темноте хватал все, что попадалось под руку, и бросал на незакрытый штабель. Видел: не сладит... Сорвал с себя и в отчаянии бросил на кирпичи рубашку. Кто-то тронул за плечо. Стоял рядом старик сторож. И пока шли под навес, ворчал:

— Какой-то ты чумной, Игнатьич. Небо же ладонью не закрыть...

Сидели до рассвета. Сторож курил и говорил Кириллу:

— Хороший ты мужик, Игнатьич. И добрый, и головастый. Да вот все норовишь прыгнуть дальше всех. А не каждому это по нраву. Угомонился бы...

Кирилл молчал.

— Вот и лето скоро. Возьму отпуск. Засяду за чертежи. Все-таки добью я это дело с кирпичом...

Это уже он говорит в другой мой приезд в Гурьев. Стоим на берегу Урала. Пытаясь оттолкнуть синюю льдинку на чистую воду, Кирилл дробит и крошит лед каблуком:

— Разумеется, никакой революции по поводу бессарайного метода производства кирпича я не предлагаю. Но миллион штук, которые я обещаю, у меня есть. — Смеется, прищуриваясь на солнце. — Только не одной бумажкой и наличными, как хотят все, а в копейках.

...Я говорил тогда с управляющим трестом, которому подчинялся завод.

— Конечно, Кирилл Игнатьевич предлагает много разумного, — рассуждал он. — Это требует средств, может, даже реконструкции. И вообще, тут надо разобраться.

Да, разобраться надо было. Сесть, скажем, в машину с Кириллом, проехать по комбинату, все посмотреть, во все вникнуть, по-человечески выслушать...

Но, видно, в том-то и беда, что поехать с Кириллом — это не только посмотреть и выслушать. Надо что-то сказать, решить, — ну а в итоге потом и ответить, если понадобится. Значит, рисковать?.. А риск, как известно, не только благородное дело.

Прислал Кирилл письмо.

«Дорогой друг! Я жив. Как тот «Джон — ячменное зерно». 8 июня начальник второго цеха (того, в котором мы были) с работы снят, а я назначен вместо него. Бессарайный способ потихоньку внедряем... Словом, попал я в самое пекло. А ведь жил в свое удовольствие: конструировал, писал жалобы, получал свои 140 рэ. А теперь суета, заботы, бессонные ночи. Не то что писать, поесть забываю. Зоя моя в степи, в командировке. Теща домой укатила в Воронеж. Я один во всем доме. На дворе сейчас 4 утра. Возле ног трутся черепаха и кот Васька. Черепашка жрет уйму травы и на линолеуме чувствует себя не хуже, чем в пустыне.

P. S. Если попадется где, купи мне скрипичные струны. Кирилл».

И еще второе письмо — история с кирпичом тянулась долго.

«Дружище, из того, что тогда было лишь в голове и на бумаге, осуществлено следующее: один миллион штук кирпича сейчас уложен на улице по моему бессарайному методу. Это спасение стройкам области в зимнее время. Мои недоброжелатели молчат, хотя открытого восторга тоже пока нет».

А вслед — телеграмма: «Бессарайный метод производства кирпича не только утвержден. Принят как спасительная мера для покрытия кирпичного дефицита всей области тчк Разрешено обработать этим методом еще один миллион штук сырца Ура Кирилл»

В один из редких приездов Кирилла в Москву очень поздним летним вечером мы вышли с ним на Калининский проспект. Задрав голову, Кирилл долго вглядывался в темные громады высотных домов:

— Я жил в Грузии — там, конечно, горы выше вот этих домов, — заметил он. И без всякого перехода стал рассказывать:

— В детстве от одной старой грузинки я слышал притчу. На горном пастбище отец с сыновьями пас овец. Лето было сухое. Кончилась у чабанов вода. Отец послал первого сына к вершинам, чтоб тот принес оттуда снега. Сын ушел и не вернулся: он упал в ущелье и разбился. Отец послал второго сына, и тот тоже пропал. Сорвался в пропасть и последний сын.

Тогда к вершинам пошел отец и тоже не вернулся. Но там, где они пробирались, осталась тропинка, и люди, которые пришли вслед за ними, добрались до вершины. Понимаешь, тропинка-то осталась...

Приказ № 109 по Гурьевскому комбинату производственных предприятий. На основании решения техсовета начальнику кирпичного цеха № 2 т. Шпаку К. И. выплатить авторское вознаграждение в сумме 200 рублей за рационализаторское предложение «Электроподогрев высокопарафинистого мазута».

Но это тоже другая история.

Собственно, за одну из таких историй и отправили его на пенсию. Когда я спросил теперь уже бывшего его начальника, как это случилось, он, не вдаваясь в подробности, ответил:

— Да, понимаете, стал он тут новый метод обжига кирпича предлагать.

— Метод-то разумный?

— Не разобрался я. Не до этого было: план горел. Я ему так и сказал, Кириллу, значит. Он — на дыбы. Я ему — про план; а он — про новшество. Я сгоряча: давай, мол, на пенсию. Он — заявление на стол. Я подмахнул. Ну и все...

— А, может, надо было поговорить с ним, попросить остаться.

— Да, может...

— Что ж сам он?

— Не пришел. Гордый мужик.

Кирилл, правда, приходил потом на завод. Но совсем по другому поводу: там у него в конторке кошка жила, так он боялся, что ее некормленной оставят.

Великое это свойство нашего характера — чувство сострадания. Так почему же, почему, когда речь идет о человеческой судьбе, мы часто это не принимаем в расчет. Тут у нас разговор о человеке несколько необычном: ему же ничего не надо, кроме самой жизни для других людей. На таких, как говорят в народе, земля наша стоит,

Кирилл Игнатьевич Шпак живет сейчас в Гурьеве среди своих преданных друзей, у него полный двор живности, молча глядящей ему в глаза. Он по-прежнему весь в заботах, помогает, чем может, людям. Наведывается к нему часто его старинный друг Урынбасар Танатарович Еркинов, ныне председатель областного комитета народного контроля, с женой Таней. О многом говорят, о многом вспоминают. Урынбасар, добрая душа, утешает:

— Кирилл, ты ж так много делал для людей.

— Да что я. Я ведь мог больше…

Так почему же не смог?

1985 г.

Утро, которое начинается вечером

И настал час. Экипаж траулера укомплектован, и они отправляются в самый первый свой рейс. Поездом. Вчетвером. Когда в заводском доке они видят сработанный из неокрашенного металла черный корпус судна, у них вытягиваются лица.

— М-да, лайнер... — присвистнул один.

— Белоснежный, — вздохнул другой.

Только второй механик Сергей Есауленко, старший из них по возрасту, остается невозмутимым. Невезучий он человек — как пойдет в экспедицию, обязательно «пролетит»: не тот улов, не заработал как следует. А тут еще сердце стало пошаливать, решил: в последний раз попытаю счастья. Все-таки новое судно... Впрочем, это тоже не каждому по вкусу. Суда этой серии новые, и потому «старики» на них идут неохотно. В команде многие тоже были в сомнении.

Траулер принимали придирчиво. Особенно свирепствовал Есауленко. Уже когда судно было на плаву, сияло свежевыкрашенными бортами, и чуть ли не каждый механизм он прощупал собственноручно, глядя на разношерстную команду, которая теперь была в сборе. Есауленко так вдруг захотелось удачи. Ходит и бубнит про себя:

«Последний шанс, последний шанс».

А больше всех жаждал удачи капитан. Был он молодой, широколобый, улыбчивый, с серыми глазами. Когда спустя четыре месяца после описываемых событий мы шли с ним по заснеженному Невельску — в мохнатой дохе, в белом собачьем треухе, чуть косолапя, напоминал он собой большого доброго медведя. Олег Ходосов относится к категории тех людей, у которых, если они о чем мечтают — обязательно все сбудется. Вот мечтал он в детстве о море, дальних странах, о том, как он стоит на капитанском мостике— и все сбылось. Во время практики побывал в Лас-Пальмасе, Алжире, Дакаре, в Охотском море ходил на селедку. Распределили на Сахалин. Ходил матросом на промысел минтая, а последние лет шесть на траулере «Тихирка» — третьим, вторым штурманом, старпомом. Тяжелую и непростую рыболовецкую науку постигал он здесь под требовательным глазом главного своего учителя Оношко. Он-то его и рекомендовал капитаном.

Когда перед назначением был у него разговор с секретарем парткома Невельской базы, тот все дотошно расспрашивал, у кого и чему он учился. И рассказал такой случай.

— У меня старый капитан был, когда я матросом плавал. И вот бывало, если берег в пределах видимости, он говорит: «Ну-ка на верхний мостик смотайся, возьми пеленг». Бегу, пока спустился, споткнулся, забыл. Так несколько раз. Говорю ему: «Для чего это? Мы же по приборам можем определить местонахождение». Он поднимет палец, скажет: «В жизни надо уметь определиться!» Да, вот такой был у меня учитель...

Олег эти слова накрепко запомнил. Вот и теперь шел у него процесс определения — ведь много зависело от этого первого его рейса. Он и команде сказал, ничего не скрывая перед выходом в море: так и так мол — первый раз иду, судно новое, все от нас зависит. И многое — от этого первого рейса.

На «Тихирке» Оношко доверял Олегу не раз делать самостоятельные замёты, так что дело в общем-то знакомое. Но тут все по новой. У острова Монерон ловили иваси. Сделали три учебных замёта. Первые два самостоятельно, третий — под самолет, который наводил на косяк. Капитан Ходосов дрожмя дрожал глядя на невод, хотя было довольно жарко. Это — июль. Улов был жалким — четыре с половиной тонны. У капитана упало сердце и покатилось по палубе. Он третий день не брился, дал зарок до конца экспедиции не бриться — почернел на глазах. Близкий друг его стармех Корнеев, которого по традиции звали Дедом, сам ероша от волнения кудрявую шевелюру, успокаивал:

— Держись, Семеныч, это же только учеба.

По правде сказать, капитан упал было духом: раз с самого начала «коза» — плохо дело. Стали опять делать замёт, и он от волнения не успел отработать задний ход. — Порвали невод. Вернулись в Холмск. Сутки невод чинили. Второй раз вышли в море 29-го июля. Тут уже стало получаться, но опять же — то рыбу не могут удержать в кошельке, то мелочь всякая идет. Так они полмесяца проболтались — не складывается рыбалка: есть рыба, но не те уловы. Заместитель начальника базы по добыче подбадривает по радио:

— Держись, Алик! Привет тебе от секретаря парткома, велел передать одно слово «определяться». О чем это он?

— Секрет один...

— Ну раз его секрет — дело будет. Он сам знаешь какие замёты делал!

Где-то во время вот этих самых «коз» пришел к капитану третий штурман Бахмейстеров и без долгих разговоров попросил замену.

— Да ты что?

— Я не потому. Семейные обстоятельства, понимаешь.

В тот же черный день еще один пришел — Рябков.

— Прошу списать, капитан,

Всеобщая любимица Жучка провожала их звоним лаем, когда пересаживались на проходящее судно. Вместо них на борт прибыли Сергей Набока и Сергей Кочнев. А главное, знаменитый Теолан, опытейший капитан с другого траулера. Он Ходосова разу успокоил:

— Я ни с какой ревизией. Я просто так, посмотреть. Ну, может, помочь.

На траверзе Холмска они сделали замет и сдали на плавбазу 130 тонн иваси.

Ходосов не верил своим глазам, по-детски радуясь удаче. Он же молодой совсем парень.

— Это благодаря вам, Август Арнольдович, — говорил он Теолану.

— При чем тут я?

Он спал на диванчике в капитанской каюте. Ночи напролет говорили о жизни, о рыбалке. Теолан все пытался уверить Олега, что никаких особых секретов нет. Рассказывал, как важно умение слушать эфир и вести поиск. Знать, где находится рыба днем, а где ночует. Не просто бегать по морю, а глядеть, чтоб не оторваться от плавбазы. И видеть, и чувствовать косяк всем своим нутром.

Вот такие у них были разговоры до глубокой полуночи, а потом Теолан засыпал, а Олег брал матрац и шел на мостик. Он спал теперь прямо на полу постоянно, чтобы слышать эфир. Он так к этому привык, что уже после экспедиции, дома, просыпался от любого шороха.

Весь август и сентябрь стояла хорошая погода. Они делали по два замёта в сутки. Шел крупный улов. В кают-компании на видном месте висел график вылова всеми судами базы. Они все ревниво следили за этим графиком. Особенно за судном, с которым соревновались. Пока у соперников дела шли получше. На том судне плавал приятель Олега — Шушнаков. Это они оба дали зарок не бриться до конца экспедиции, и теперь оба ходят с пышными бородами.

А жизнь на судне, как говорится, шла своим чередом. Делали замёт. Акустик Саша Барыкин сообщил:

— Командир, косяк в неводе. — Уже по голосу Барыкина Ходосов определял — хорошо ли идет рыбалка. Потом они вызывали плавбазу. С нее спускали кунгасы, и из кошелька насосом качали рыбу. Но случалось часто так, что рыба в неводе, а у плавбазы очередь, и они вынуждены лежать с уловом в дрейфе, кусая кулаки от злости: сколько за это время можно было бы сделать замётов.

Однажды в эфире Олег услышал знакомый голос старого своего учителя с «Тихирки» Вячеслава Ивановича Оношко. Перекинулись добрыми словами. Потом уже не теряли друг друга. И бывало, Оношко позовет:

— Семеныч, давай к нам! Тут мой акустик добрый косяк надыбал!

Так они жили и работали. День за днем в открытом море. Без дома, без семьи, без твердой земли под ногами. Месяц, другой и третий. Одна и та же изнурительная работа во время замётов. Олег об этом односложно сказал: «Настоящая мужская работа — тяжелая». И хотя вышли они всей командой впервые вместе и характер у каждого свой и привычки — спокойно жили. Наверное, сплотили их первые неудачи. Уж больно переживали они за капитана: как-никак каждый за себя отвечает, а капитан за всё.

Но конечно же, они мечтали о рекордном улове. О таком, например, как взяли когда-то на «Горностае» — шестьсот центнеров. Правда, они ловили под самолет и замёт сделали на небольшой глубине. Больше всех почему-то бредил рекордом матрос Валерий Микумов. Он учится заочно в мореходке, и старпом Виктор Межерицкий, который помогает ему выполнять задания, недоумевает:

— Не понимаю, Микумов, зачем тебе рекорд? Ну, большой улов, большие деньги, а ты парень холостой — деньги тебя испортят.

— Не в деньгах счастье, — на полном серьезе отвечает Микумов. — Вот если рекорд дадим, о нас по радио сообщат, а где-то кто-то услышит.

— А где-то кто-то, — понимающе кивает Межерицкий. — Это другое дело. Но учиться все равно надо. Так давай-ка ты садись за чертежи.

Раз в десять дней — аврал по уборке судна. Уж очень хочется им, чтоб оно так и осталось новехоньким. Попривыкли к нему. Жучка и та по своим делам ходит в определенное место. Ну и, конечно, баня, потом чай в кают-компании. Иван Чигиринских бережно ставит на колени аккордеон, а уж гитаристы — каждый второй.

Во один из первых дней октября на судне шла обычная размеренная жизнь. Капитан ушел к себе пить чай. На ходовом мостике в рулевой рубке стоял на вахте штурман Сергей Набока. Акустик Саша Дарыкин спокойно сообщал, что, кажется, нащупал косяк. Олег не успел еще допить чай, как Набока взволнованно позвал:

— Просьба командира подняться на мостик.

Капитан, как был со стаканом в руке, вылетел наверх. Ему было достаточно глянуть на приборы, и он понял — очень большой косяк. Скомандовал аврал. Отдали невод. Рыба ходила по нему и, казалось, что вода кипела в кошельке. Неподалеку промышлял траулер «Ракитин». Капитан с ноткой зависти сообщил:

— На «Камышевске», у тебя полный невод рыбы.

На «Камышевске» не успели ответить. Было 16 часов пополудни. Вечерело, и морем шла тревожная волна. Они осторожно подбирали невод. Лебедка работала на пределе. Плохо было то, что под ними большая глубина. Они сообщили на плавбазу: улов не меньше пятисот центнеров. Их записали на очередь, и они стали ждать. К ночи ветер усилился. Никто не спал. Мечта сбывалась — рекордный улов.

Плавбаза подошла только в шесть утра. Волна била уже не шуточная. Стали посылать в кунгасы рыбу из кошелька. Удалось взять только пятьдесят тонн. Сливная часть невода лопнула, и рыба ушла.

Трое суток они «зализывали раны», приходили в себя, приводили в порядок снасти. Напряжение снял за обедом в кают-компании сам капитан:

— Ничего, братцы. Это же наш первый рейс. Сколько будет еще таких косяков? Ведь мы снова с вами пойдем.

Команда дружно загудела. Молчал один только второй механик Есауленко, но все знали — у него побаливало сердце.

...Они вернулись в порт при полном триумфе, пробыв в открытом море четыре месяца. Их встречали торжественно. Сам начальник базы, жены, детишки махали им с берега, а пионеры на встрече уже в кают-компании пели для них песни и читали стихи. В стихах этих капитана больше всего удивляло, как они умело рифмуют его скромную фамилию.

В предновогодней суете быстро промелькнуло время. Но они успели уже определиться, что и как. Кто списывается, кто остается. Оставались все. Еще бы: Микумов один за время экспедиции заработал почти четыре тысячи рублей.

— Куда ты будешь девать такие деньги? — спрашивал его Межерицкий.

— Как куда, — серьезно отвечал Микумов, — мне проще, я холостой, а вот вам всем как.

...Один только Есауленко списывался на берег.

Рано-рано утром капитан Ходосов в своей дохе и мохнатой шапке, похожий на большого доброго медведя, спеша на судно, решил забежать к жене в роддом. Они ждали ребенка. У пристани неожиданно столкнулся с Есауленко. Рядом стояла женщина.

— Это моя жена, — пояснил Есауленко. — Семеныч, я снова к тебе: не спишусь на берег. Вот посоветовался с женой.

— А сердце?

— Представь, за всю экспедицию ни разу не кольнуло. И потом, видишь, сколько мне не везло, а тут.

— Ну так я рад.

Капитан шел к роддому, удовлетворенно поглаживая большущую лопатой бороду, слушал, как по радио из Москвы передавали последние известия, и вдруг почему-то подумал: «Надо же, у них там еще вечер, а мы уже работаем...»

1981 г.

Несгибаемый

— Корреспондент «Правды»? Встретиться? Гм-гм... Не знаю, не знаю. У меня — ни минуты свободного времени. Все расписано. Сейчас? Нет, сейчас не могу: уезжаю останавливать Печорскую ГРЭС...

И положил трубку. Признаться, мне расхотелось видеться с этим человеком. Один крупный руководитель, когда я передал этот разговор, только вздохнул:

— Узнаю Терентьева. Ну что вы хотите? На меня он в Прокуратуру СССР писал.

— И что?

— Пришлось серьезно объясняться. Это еще не все: два раза штрафовал.

— На сколько?

— Сто пятьдесят рублей из зарплаты вычли. Не завидую я директору Печорской ГРЭС. — Мой собеседник совсем затосковал. — Это же Терентьев, и в мое хозяйство заглянет.

Но нашли как-то управу и на самого Терентьева...

Впрочем, здесь хотя бы коротко надо сообщить кое-что о личности Алексея Ивановича Терентьева. Лет ему за пятьдесят. По национальности — коми. Родился в старинном селе на речке Колве. У его матери было четырнадцать детей; и все они дожили или живут еще по восемьдесят лет. «Потому что на природе выросли», — значительно подчеркивает Терентьев. Он прошел войну. Окончил сельскохозяйственный техникум и вот уже много лет работает начальником Государственной химической лаборатории Беломорского бассейнового управления по использованию и охране водных ресурсов в Ухте.

Коренастый, голубоглазый, с короткой седой стрижкой, внешне это человек спокойный и добродушный. Но когда он появляется на заседании комиссии по приемке очередного крупного промышленного объекта (а на Севере нынче что ни день — то новая стройка) и спокойно усаживается за стол, раскладывая перед собой документы, руководители сдаваемого объекта начинают нервно ежиться: сейчас будет особое мнение Терентьева. И оно, как правило, появляется. Его выслушивают и начинают спорить, и горячиться, и ничего не могут возразить потому, что мнение это обоснованно и подтверждено убедительнейшими документами. Уже все подписали акт о приемке, кроме Терентьева. Иногда сообща его начинают «уламывать», выдвигая в качестве аргумента, что, во-первых, у него нет государственного подхода, во-вторых, что он не патриот республики. На самом деле все обстоит просто: одни хотят все быстрее сдать объект, другие — чтобы он скорее давал отдачу. А тут еще начальство сверху «давит» — надо рапортовать. Но Терентьев неумолим. Он верный страж природы, он не даст губить свой светлый северный край.

В тот раз, о котором будет рассказано (когда нашли на него «управу»), сложилась примерно такая же ситуация. Не были готовы очистные сооружения на дробильно-сортировочном заводе, и Терентьев отказывался подписать акт приемки. Председатель госкомиссии Василий Михайлович Сливкин, сам директор комбината стройматериалов и лицо, так сказать, заинтересованное — дело прошлое — умел хорошо говорить. Всех убедил: подписали. Все, кроме Терентьева.

— Пойми ты, — уговаривал Сливкин, — задыхаемся ведь без сырья.

— А то, что люди потом будут задыхаться, — это ничего.

— Не преувеличивай. Тут же государственное дело страдает.

— Я тоже не о своем кармане пекусь.

Каждый из них стоял на своем. А тут еще вот какая история: у сына Терентьева, студента, роман с дочкой Сливкина...

Почти три месяца шла тяжба между заказчиком и строителями о доделках, а завод стоял. Когда потом горком партии стал разбираться — по чьей вине убытки, неожиданно влетело вместе с другими и Терентьеву: объявили выговор, предложили снять с работы. Не обошлось без предвзятости на бюро тех, с кем приходилось ему не раз сталкиваться раньше по долгу службы.

Заместитель министра водного хозяйства утешил:

— Переведем-ка мы тебя в другую область. Работу дадим поспокойнее.

Терентьев только и сказал на это:

— Никуда я от Печоры не уеду.

В Ухте тогда много судачили:

— Ну, куда теперь Терентьев? Ведь куда ни ткнись — всем насолил своим «особым мнением».

А в это время Терентьев, взяв билет на свои «кровные», летел на Усу готовить материалы о приостановлении работы на нефтепроводе Уса — Ухта, который сдали в эксплуатацию практически не достроив. Начальник управления северными нефтепроводами Пелевин делал круглые глаза.

— Так вас же вроде бы с работы сняли.

Глядя на него чистейшими голубыми глазами, Терентьев требовал:

— Покажите-ка, что у вас с переходами через Печору и Сыню? Не доделали ведь?

Начальник покорно выкладывал документы на стол.

Говорится же, что свет не без добрых людей. Из Ленинграда приехала Кира Владимировна Ростиславина, так сказать, непосредственный начальник. Терентьевна. Женщина эта судьбы почти легендарной.

В войну водила транспорты с грузами в Англию, несколько раз тонула, числилась в списках погибших. В общем, характера закаленного. Вот она-то первой решительно вступилась за Терентьева. Его «дело» разбиралось партийной комиссией, комитетом народного контроля. На заседании бюро, когда снимали взыскание, секретарь обкома партии прямо сказал:

— Не дадим этого человека в обиду.

А сын Терентьева все-таки женился на дочери Сливкина. Вот так бывает в нашей жизни...

И опять стал появляться на заседаниях Госкомиссий седой коренастый, такой на вид добродушный, но такой неудобный Терентьев со своим «особым мнением». У него и на традиционные банкеты по случаю сдачи — тоже особое мнение. Он на них просто не ходит.

Ну а позже это была уже другая эпопея с нефтепроводом Уса — Ухта. Он тогда немало повоевал с Пелевиным. Тот клялся: «Все сделаем!» Терентьев ему — смотри, нефтепровод уже год эксплуатируете, а сколько недоделок. Недолго до беды. Составил акт, подготовил как всегда глубоко обоснованное особое мнение. Направил документы в министерство, в прокуратуру, написал заметку в газету. Требовал приостановить работу, устранить недоделки.

Собралось бюро обкома партии. Из Москвы приехал министр. Заседали... Министр упирал на государственную важность нефтепровода, на экономический урон, который будет нанесен, если его остановить. Пелевин опять клятвенно заверял начальство, что недоделки немедленно будут устранены.

И только один Терентьев сидел со своим особым мнением. Нефтепровод решено было не останавливать.

Через неделю после этих событий Терентьева разбудили глубокой ночью:

— Товарищ Терентьев? На переходе через Печору прорвало нефтепровод. Нефть пошла в реку!

— Кто это говорит?

— Секретарь обкома. — Помолчав, продолжал: — Вы были правы тогда на бюро.

Этот случай потом разбирали на комитете партийного контроля при ЦК КПСС. После заседания Терентьев спросил Пелевина:

— Ну, вы-то о чем думали? Я ж вас давно просил?

Пелевин грустно объяснил:

— Так нужен же нефтепровод. И потом — на меня вон как министр нажимал.

«Эх, — подумал про себя Терентьев, — знал бы ты, сколько на меня в жизни жали!»

Это уже потом, значительно позже Пелевин откровенно скажет Терентьеву: «Ты как зубной врач. Когда дергает — больно, а после — хорошо».

Перелистываю пухлые папки с документами. «Особое мнение по приемке объектов Усинского месторождения», письмо в обком партии о состоянии реки Колвы, постановление «О прекращении деятельности нефтепровода». А вот еще любопытный документ: «В Мингазпром. Всем! Всем! Решение президиума совета Ухтинского общества охраны природы о зачислении в черный список губителей природы следующих ваших работников...» И дальше перечисление руководителей крупных объединений и главков. Подпись: А. Терентьев.

Да, видать по всему, нелегкий человек этот А. И. Терентьев.

С родной Колвы пришло письмо — нефть попадает в реку. Терентьев послал телеграмму начальнику нефтедобывающего управления Усику о том, что вылетает по такому-то вопросу. Усик при встрече сказал:

— Я думал, вы тайком нагрянете. Обычно ведь так делается, чтобы, так сказать, застать врасплох.

— Это зачем же? — спросил Терентьев. — Я рассчитывал, что к приезду вы что-то уже предпримете.

— Да так кое-что делаем, — помялся Усик.

Терентьев был на Колве несколько дней, облазил промыслы, установил сорок случаев разлива нефти, составил акт. Усик его спокойно подписал:

— Ну что, штрафовать будете?

— Это зачем же? Давай, устраняй.

— У меня руки не доходят.

— Надо, чтоб дошли.

— А если я не сделаю?

— Напишу в министерство, в комитет народного контроля, в прокуратуру.

Усик молчал. Он уже понял: этот человек не отступится.

— В конце концов совесть у тебя есть? — спокойно спросил Терентьев. — Просто совесть? Люди вон воды не могут напиться. Это из Колвы-то?

Мы с Усиком летели вертолетом по промыслам. В одном месте на воде он увидел оранжевые разводы. Скомандовал пилоту:

— Ну-ка давай вверх по течению. — Долго всматривался: — Так и есть — это от геологов.

Тут же связался по рации с конторой управления, распорядился:

— Позвоните геологам. У них там разлив нефти по Колве. Да еще пошлите телеграмму Терентьеву в Ухту. Да, тому самому...

И стал показывать, что у них сделано для того, чтобы нефть не попадала в реку. Ну не без влияния, конечно, Терентьева. У каждого ручья на промысле — свой хозяин. Он за ним следит. По берегам построили специальные боковые ловушки. В общем, налажена хорошо отработанная система улавливания нефти.

Встретились с Терентьевым в скверике неподалеку от его конторы. Люди проходят мимо, и каждый второй-третий здоровается. Я говорю:

— Вот говорят о вас, крутой, мол, мужик. А вы, видать, людей любите?

— Не всех.

— То есть?

— Сегодня, например, очень не люблю Ивлева.

— Это кто же?

— Директор ГРЭС. Первый блок уже пущен, а очистных сооружений нет. Куда это годится?

И без перехода начинает рассказывать о своем крае. И в этом рассказе — не поймешь, что правда, что сказка. Передаю, как услышано:

— Вот, скажем, семга. А знаете ли вы, что в Печоре водится шестьдесят процентов всех ее запасов в стране, что ее тут восемьдесят тысяч экземпляров, а вес всего стада — шестьсот тонн. А еще у нас водится птица водолаз, которая подо льдом ныряет. Ну и так далее. Это я книгу такую пишу «Печора — чудо-река». Вот возьму отпуск, проплыву всю сверху до низу — какой матерьял!

На одном из больших совещаний в Сыктывкаре генеральный директор объединения «Коминефть» Анатолий Степанович Гуменюк говорил с трибуны добрые слова о Терентьеве, о его работе, о его личности. Гуменюк — это тот самый, на которого Терентьев писал письмо в Прокуратуру СССР, и который по его вине в свое время платил штрафы из своего кармана за разлив нефти.

— Хорошо, что живут на земле такие вот несгибаемые люди, как Терентьев. Побольше бы их...

1980 г.

Ожидание

Щепотку соли человек только и знает в повседневности своей. А тут ее горы. Везут соль по Каме снизу, от Астрахани. В Заостровке, под Пермью — перевалка. Голенастые краны руки-ноги поотмотают, таская ту соль из трюмов столпившихся у причалов барж. А на пирсе коротенькая гусеница вагонов приткнется к подножью белой громады, поскребется муравьем, и от горы убудет самая малость..

Потом падут дожди. Потом мороз заледенит те белые горы в стеклянный панцирь. И тогда начинают ходить по перевалке деловитые женщины. Белыми полосками бумаги заклеивают окна. Крест-накрест. Как в войну.

И все стихает. Ждут взрыва...

Володин пришел напиться воды. На грейферной площадке у краснобокого автомата одиноко сидел слесарь Шуйский, сухой, с темным морщинистым лицом.

— Ты чего это вроде бы не в себе? — приглядываясь к нему, спросил Володин.

— Нет, ты скажи мне, — встрепенулся Шуйский. — Что ж это выходит, соли вон горы, а ее, слышь, все прут и прут.

— Не знаю, Иван Иванович, не знаю.

— А я знаю, — загорячился Шуйский. — Главное начальство далеко, ему этих гор соляных не видно.

— Ну, а неглавное? — спросил Володин так, чтобы что-нибудь спросить.

— Неглавному это дело до лампочки. Лишь бы флот не простаивал. План перевозок выполняется, а там хоть трава не расти.

— Мне б твои заботы, — устало сказал Володин. Он уже седьмой год наблюдает эту картину. Летом соль валят с Камы, отгружать не успевают. А в зиму ее ничем не возьмешь — приходится рвать и потом грузить в вагоны...

Только этих забот Володину еще недостает. Работает он мастером в грейферной бригаде. Ремонтируют захватные приспособления, ковши к кранам. Бригада — девять мужиков. Трое коммунистов. Он, Володин, бригадир Потапов, деловитый степенный человек. И шестидесятилетний Иван Иванович Шуйский. Партгрупоргом он, Михаил Володин. Иногда думается — ну что такое: трое их всего. Но ведь это, как пальцы на руке — сами по себе. А сожмешь в кулак — сила.

Сегодня сидит он с хмурым лицом. Опять не вышел на работу сварщик Николай Абаев. Значит, опять запил. Значит, опять придется после работы домой к нему сходить. А дорогу ту на «Девятке» до остановки Школьной Володин как к себе домой знает. Сколько езжено-переезжено. Но человека не бросишь.

— Вот так-то, — сказал он вслух.

Шуйский обернулся, переспросил — не расслышал.

Шуйский туговат на ухо. Это с давнего. Молодость прошумела на Черниговщине, вся в славе первого человека в деревне. Начинал на «Фордзоне». Потом ЧТЗ. На том ЧТЗ и первый бой в сорок первом принял. Трудный был бой. Долго и далеко отходили. Уже в сорок втором по весне сдал с болью тот ЧТЗ, как коня с собственного двора, девчатам где-то в воронежском колхозе. А сам теперь двинулся уже на Запад. Опять в грохоте моторов. Там и слуха лишился. Все про него говорили: «Смелый мужик, снаряда не боится». А он просто не слышал взрывов.

В сорок четвертом вызывает начальник аэродромной службы.

— Ну что, отвоевал свое, Шуйский?

— Никак нет, товарищ майор.

— Говорят, со слухом у тебя того…

На что Шуйский рассудительно ответил:

— Мое главное дело — мотор. А я его нутром чую. Руку положу на карбюратор и все как ни на есть чую.

Он был тогда солдат что надо: при любом морозе рукоятку рвал с одного раза. Оставили. Как начал войну рядовым, так и кончил. Одного хотел — чтобы скорее война кончилась и дали бы ему трактор, или по крайности, свой ЧТЗ вернули.

Теперь вот тут он, слесарем.

— Петрович, слышал? — нарушает молчание Шуйский. — Гаврилов меня вызывал (Гаврилов — это начальник перевалочного района). Володин настораживается.

— Что говорил?

— Предлагал сторожем.

— Ну что ж — полегче.

В голосе старика затаенная обида:

— Выходит, меня в тираж?

Володин вертит в руках старую соломенную шляпу — с захватанными полями: видать, заботиться о человеке тоже надо с умом.

— Ну вот, обиделся, — говорит он, — я же сразу вижу, что-то у тебя на душе... А ты мне про соль. С этой солью вон сколько лет карусель.

Шуйский поднялся и, внимательно глядя на Володина, сказал:

— Это как же я в сторожа уйду, Петрович, ежели такая тут, слышь, карусель?

Ничего не ответил на это Володин. Ни слова не проронил. Только задумался.

В мае у них вышла промашка. Как всегда соль-лизунец прибывала в середине лета. Но тут вдруг бах — досрочно. А у них грейферы не готовы на пятитонный кран.

Бригадир схватился за голову. Но Володин спокойно сказал:

— Надо собрать коммунистов.

У Володина слабость к высоким словам. Собрались, решили: «Коммунисты останутся и будут работать, пока не подготовят грейфер». И тут поднялся сидевший неподалеку Николай Абаев и сказал:

— Я, конечно, понимаю — коммунисты и все прочее. А мне можно тоже остаться?

Это было так неожиданно, что Володин после минутной настороженности сказал:

— Кто, товарищи, «за»?

И первым поднял руку.

Они до самой полночи возились с грейфером. Потом помогли его навесить на кран. Домой шли в хорошем настроении. И Володин, что-то вдруг припоминая тот разговор с Шуйским, искоса поглядывая на Абаева, шагавшего рядом, подумал — вот тут человек поднимается, а ты мне, понимаешь, про соль...

Но на соли они работали и от нее никуда не деться. И ты хоть глаза закрой, но открывать-то надо. А откроешь — вон она, целые горы. Раньше в грейферной бригаде как было? Выйдет из строя ковш — приволокут его на площадку, тут возьмутся, отремонтируют и делу конец. Сидят, покуривают. Они решили по-другому: надо еще и следить за работой механизмов. И теперь глядишь — стоит Иван Иванович Шуйский, отчитывая кого-то за то, что тот грейфер гробит. Или бригадир на площадку припозднится, поясняет:

— Крановщик неопытный: ковш не раскрывался. Пришлось повозиться.

Теперь реже стали механизмы выходить из строя. Это был как раз тот случай, когда Володин подумал: удалось, значит, кое-что сделать. Это только на первый взгляд кажется — чего проще, партгруппа-то всего из трех членов. Но уверяю вас, это только кажется, что просто.

Как-то Володин увидел, что молодой крановщик выгружает гипс чистопольским грейфером. Он аж похолодел от ярости: ведь через два часа грейфер выйдет из строя.

— Ты что же это, сукин сын, делаешь? — закричал он, грозя кулаком.

— Судно давно стоит под разгрузкой — сколько же ждать еще? Я хотел как лучше, — оправдывался крановщик.

— Я тебе дам, лучше. А ну давай перецепляй грейфер для соли.

Врал молодой крановщик — не лучше он хотел: лень было грейфер менять. Володин, когда прошел гнев, подумал о другом. Вот как с техникой: один механизм для одного груза, другой... Вот так бы и в партийной работе — тут тебе готовый рецепт на один случай, тут на другой.

А вот как быть с человеком? Что вот делать с Абаевым? После того случая в мае, когда вызвался остаться вместе с коммунистами, взялся было за ум. Теперь опять выпивает. Как газосварщиков подтянуть? А тот разговор с Шуйским о соли? Володин тогда отмолчался. Может быть, напрасно? Иногда бригадир Вотинов скажет:

— Зачем нам еще морока эта с солью, Михаил Петрович? Наше дело — захватные приспособления, а про соль пусть думают те, кому положено по чину.

Но разве ему, Володину, это не положено? Пусть и нету у него чина.

Володин пришел в Заостровку еще в пятьдесят третьем. Работал мастером на земснаряде. На этом месте было болото, а они гнали сюда песок, намывали грунт. Не верилось, что будет тут порт. А он вон какой вымахал. Сейчас соль, проникая в почву, ослабляет грунт. Тот самый, который он, Володин, тут намывал. Сколько с этой Заостровкой связано. Ну что ж, партгрупорг Володин, не так уж плохи твои дела. Вот пресс для правки челюстей уже смонтировали. Кажется, налаживается жизнь у Николая Абаева. Бригада грейферная на хорошем счету. Только отчего же опять не спится тебе по ночам?

— Уходишь, значит?

— Ухожу, Петрович, — грустно подтвердил Шуйский. — Пенсию дают.

— Швах дело.

— Что? — не расслышал Шуйский.

— Плохо дело, — говорю, — в сердцах почти закричал Володин. — Мало нас остается коммунистов: бригадир да я.

— Так я с учета-то не снимусь, — сказал Шуйский. — Надо с солью-то кончать эту карусель.

Конечно же, ни Володин, ни тем более Иван Иванович Шуйский не имеют прямого отношения к той соли. Но почему-то мается по ночам Володин, бегает по начальству: надо что-то делать. Почему, даже уходя на пенсию, не снимается с партийного учета старый слесарь Шуйский?

— Нет, добить это дело с солью надо. Сто тысяч тонн соли осталось в зиму от прошлой навигации. Ее рвали, бурили, рыхлили. Так и не вывезли всю до конца. Под открытым небом осталось лежать девяносто тысяч тонн. Опять муравьем скреблась у подножья белой громады коротенькая гусеница вагонов. Но она забирала по две тысячи тонн в день, и на это место голенастые краны доставали из трюмов еще по тысяче тонн. А на столе у начальника порта — телеграмма: «Создалось крайне напряженное положение с солью на предприятиях Дальневосточного бассейна. Задерживается выход судов на промысел рыбы».

Так скажите — где еще, у кого из тех, кто отвечает за эту соль, вот так же за нее болит сердце? Так ли кто мается там, наверху в министерстве из тех, кому положено? Так ли мучается, как Володин, как Шуйский. А если кто мается, то что от этой маяты: ведь нужно-то всего сорок вагонов в день.

Заклеивают окна. Крест-накрест. Как в войну. И все стихает. Ждут взрыва.

Он был, этот взрыв. Володин поднял на ноги весь порт, слал телеграммы в главк, звонил в министерство. Ему говорили:

— Не ваше дело. Кому надо — займутся.

А он твердил:

— Мое дело.

Соль вывезли...

1967 г.

Не за морями синими

Как прожить две жизни

Однажды Веселов признался мне, что иной раз у него бывает такое ощущение, будто он уже прожил не одну, а целых три жизни.

— Нет, не в годах дело. Мне чуть больше пятидесяти, — пояснил Веселов. — Все от того, что я в жизни делал. И то обидно станет, что прожил вот три жизни, а сделал не так уж много...

Я на это возразил:

— Вы же знатный человек.

— Все это верно. Но у меня вот там, в душе, кажется, еще один человек есть, который говорит: «Мало сделал. Не для того тебе жизнь дадена, чтобы тратить ее понапрасну».

Веселов немножко помолчал. Мы пили чай. Из окна видны были далеко на горизонте трубы целлюлозно-бумажного комбината, на котором он работал, в соседней комнате тихо играла музыка, во дворе гомонили дети.

— Но это все, так сказать, философия, — сказал Веселов. — А вернемся-ка мы к нашим делам...

Веселов был в отпуске. Никуда не поехал, хотя предлагали путевку — дома сидел. Причина была проста — шла реконструкция бумагоделательной машины, и Веселов просто не мог оторваться от Коряжмы. Нет, он не бегал каждый день в цех, не названивал по телефону, но ему казалось, что если он даже на время отпуска останется тут, рядом с машиной, все будет в порядке.

— Привык к ней, как к хорошему человеку. Ей-богу, — Веселов несколько даже смутился от такого признания. — Тут как-то ездил в Болгарию, помогал осваивать новую машину. В Коряжму вернулся и, веришь, чемодан не успел раскрыть — стало невтерпеж — побежал на комбинат: как там машина... К ней привыкаешь, будто к живому существу — за эти годы каждый винтик перебрал, перещупал. Теперь вот расстаемся. Грустно это, брат...

Я слушал рассказ Веселова про машину, но мне не давало покоя сказанное им раньше про три жизни, и я напомнил ему про это. Думалось, что истоки, первооснова всего того, чего он добился сегодня — там, в этих его, как он говорит, трех прожитых жизнях. Я сказал ему об этом.

— В тех трех жизнях? — переспросил он. — Ну что ж, может быть...

И стал рассказывать...

1

— Родился я в глухих местах, на берегу речушки Усти, которая впадает в Ветлугу. Это в Горьковской области. В сорок первом отец ушел на фронт...

Тут началось, как и у всех его сверстников, трудное и долгое военное детство. И даже более тяжкое, чем у других. Мать умерла при родах, и он остался с братишкой на руках один, как перст. Может, именно это чувство ответственности за жизнь родного беспомощного существа, которое рядом, закалило его душу. Он не растерялся. Он был в детстве маленьким, сухоньким и очень молчаливым. Но за этим молчанием был свой мир, в котором главным оставалось ожидание отца с фронта. А пока он в доме за хозяина.

К счастью, нашлась родная тетка, которая подобрала двух малышей, хотя у самой была целая орава. Так они жили...

Наверное то, что с малых лет в трудное военное время Веселов остался один с братишкой на руках, наложило потом отпечаток на всю его дальнейшую жизнь: если Веселов что-то делает, то так, чтобы за него никто не переделывал. Другой пусть делает так же надежно. И если так каждый...

Он учился, а летом вместе со всеми ходил в поле. Косил, убирал. И делал все добросовестно. Иной раз бабы в колхозе о нем одобрительно говорили: «Хороший хозяин растет — надежный». Маленький Веселов жил одной надеждой: вот вернется отец, и тогда он наверстает то, чего лишен сейчас — обыкновенное ребячье детство виделось ему где-то впереди, после войны.

В сорок шестом вернулся отец, они жили в Правдинске Горьковской области. Веселов поступил в ремесленное училище, учиться на бумажника. Было трудно, потому что сельская школа военных лет знания дала довольно скудные, и опять Веселову ни дня роздыху. Другие в кино, на гулянку, а он — за книжки.

Не успел оглянуться — кончилось ученье. Всем выпуском они едут на Сахалин. Что ж это, размышлял Василий Веселов в дальней-предальней дороге до Владивостока, а оттуда на пароходе «Анива» — до Сахалина, — вроде бы и не жил на свете, а сколько прожито...

2

— Недавно на одном из совещаний бумажников подошли ко мне сахалинцы, стали расспрашивать про работу, потом про свою рассказывали. «Да вы, говорят, приехали бы к нам, своими глазами посмотрели». Я им в ответ: на Сахалине у меня полжизни прошло...

Был у Василия Веселова надежный верный друг Иван Козлов. Они вместе учились в Правдинске, ехали на Сахалин. И там, в Долинске, так и держались друг подле друга. Иван был попровористее, пообщительней, в отличие от Василия в карман за словом не лез. Зато Веселов — поосновательней. Они как бы дополняли друг друга, и это, собственно, их и сдружило. Так выходило, что Козлов всегда был как бы на полшага впереди, Веселов же упорно шел следом и невольно тянулся за Иваном.

Бумажное производство им нравилось. Работали они взахлеб. Были из их выпуска, которые вскоре уехали — трудно пришлось на Сахалине. А эти двое, как рыба в воде. Работали накатчиками, подручными сушильщиков, сушильщиками. Козлова назначили бригадиром, чуть позже стал бригадиром и Веселов.

Они даже женились вместе на двух закадычных подружках. И квартиры им в одном доме дали. Ивана избрали секретарем комсомольской организации. Наверное, из-за этого бригада его поотстала. В это время как раз истекал срок их пребывания на Сахалине. Решалось — оставаться здесь насовсем или возвращаться, как тут говорили, на материк. Иван «завелся»: как же это: я всегда был первым и вдруг... К этому времени новую технологию осваивали.

— Может, уедем?

— Ну да, — стоял на своем Иван. — Это чтоб я битым уехал... А если серьезно — новое хочется до ума довести.

Они остались. Про них самих, про соревнование бригад в то время много писали в газетах. И работалось, и жилось в охотку. Но вот что-то тянуло домой. Что? — Сейчас Веселов не может припомнить — грустные отцовские письма, тоска по братишке? Иван тоже зашевелился: мать, мол, домой зовет.

...Они вместе доехали до Кирова. Там распрощались. Иван остался в Кирове, а Веселов покатил в Вологду. Почему, зачем — он тогда толком не знал.

Несколько лет спустя Иван Козлов увидел Веселова в какой-то передаче по телевидению, прислал письмо. Написал, что после приезда с Сахалина год проработал составителем поездов на узкоколейке и не выдержал — вернулся на Сахалин: не мог, пишет, не вернуться, потянуло, как к родному дому.

И правильно сделал, размышляет сегодня Веселов. Я шел с ним рядом, ну пусть на полшага отставал, но вместе шел. Какие дали нам открывались на Сахалине, какая жизнь, какая работа! Иван это раньше него понял и вернулся. А вот он остался на материке.

— И потерялся, — продолжает свой рассказ Веселов. — То есть так потерялся — не мог себе места найти. На Сахалин стыдно было возвращаться, а тут брожу, как в лесу: все вроде бы свое, все знакомо, а душа ни к чему не лежит. Работал на железной дороге. Но разве то работа? Почему по специальности не пошел? А кто его знает? Ну, потом прослышал про

Котласский комбинат, новый, мол, строится. И поехал в Коряжму.

В самом названии Коряжмы есть что-то очень древнее, что-то кондовое, глухое и далекое. В самом деле, было на берегу Вычегды село, начинавшееся с ветхого монашеского скита. Еще и теперь сохранилась часть древней стены монастыря, стоявшего под сенью некогда обширной рощи реликтового кедрача. От небрежения, от близости комбината она теперь оскудела, место это в запустении...

Но рядом стоит просторный, по-городскому шумный и светлый поселок Коряжма. Когда идешь по нему и вглядываешься в многоэтажные дома, сверкающие витрины магазинов, сияющий стеклом и бетоном Дом культуры, мысль о кондовости уже не приходит тебе на ум, потому что, собственно, это уже и не поселок, а добротный рабочий город, на что непременно обратит внимание при первой встрече любой его житель. Вот и Веселов ревниво спросил меня:

— Правда ведь Коряжма больше город, чем Котлас?..

Девятнадцать лет назад, когда Веселов только приехал сюда, ничего этого не было. Впрочем, глухомань его не огорчила, потому что сахалинский Долинск тоже не был большим городом. Веселов думал только про работу. Ведь он тут начинал, как он сейчас говорит, свою третью жизнь...

3

Алексей Евлашкин, бывший в те годы старшим мастером первой только что пущенной бумагоделательной машины, все никак не мог взять в толк, отчего такой опытный человек, как Веселов, работавший на Сахалине бригадиром, тут вдруг попросился подручным сушильщика.

— Что, другая техника? Или подзабылось что? — поинтересовался Евлашкин.

— Угадал, — коротко ответил Веселов. Человек немногословный, не мог он сказать Евлашкину о том, что хочет начать тут с самого начала, потому что комбинат новый, с большим будущим, и ему, Веселову, судя по всему, придется работать долго, может, всю жизнь, и оттого ему хочется, чтоб с самого начала она прошла на виду у людей... Все-таки что бы каждый из нас ни думал о себе, кем бы и каким бы не мнил себя — люди, те, что рядом с тобою, видят зорче и знают о тебе больше. А ведь для людей и живешь на этом белом свете...

Сахалин научил Веселова многому: горячей самоотверженности в работе, самостоятельности, умению ладить с людьми. Но там все эти качества были еще только заложены в нем. Здесь им предстояло развиться. Он по-прежнему не мог забыть Сахалин, ему до сих пор было почему-то неловко перед Иваном Козловым. И от этого чувства виноватости он с тем большим жаром брался за любое дело, даже когда оно, казалось, не имело прямого отношения к его обязанностям. Может, именно от этого у него доскональное знание машины.

Бумагоделательная машина, кто не видел ее, не может не удивить любого. Это огромное сооружение в сто с лишним метров длиной и высотой под самый потолок цеха, начиненное самыми разнообразными механизмами: попробуй угляди за всем процессом ее работы. У Веселова, как о нем говорят, талант на машину. Чуть где заминка, Веселов уже тут:

— Ну-ка, дай я взгляну.

О нем очень точно сказал начальник бумажного цеха:

— Веселов у нас директор машины.

Я наблюдал однажды, как Веселов проходил вдоль гудящей машины совсем маленький на фоне этой махины, но крепкий, решительный, сосредоточенный, и невольно подумалось, что вся она подчинена его взгляду, его воле...

Но не только оттого, что Веселов в цехе быстро освоился и проявился его «талант к машине», — он быстро пошел в гору. Вскоре был уже сеточником, подручным у Евлашкина, а потом, когда того перевели на вторую машину — стал «обером», как называли по старинке старшего мастера. Тут главное, пожалуй, было в его характере. Он не терпит суеты, с ним всегда можно поговорить по душам, потому что это не просто разговор, чтобы отвести душу, но хороший крепкий мужской разговор, от которого явная польза. Его старый приятель бригадир Наумов, с которым они здесь начинали, сказал о нем так:

— Василь Куприянович мужик не свойский, а свой. А это большая разница.

И еще преданность делу. Лет пять назад — об этом в цехе до сих пор помнят — переводили машину на синтетическую сетку. Дело это новое. Веселов собрал всех своих, и они за восемнадцать часов — в очень сжатый срок — переделали сеточный стол и запустили машину. И все эти восемнадцать часов Веселов не уходил из цеха.

— А была ли в том необходимость? Кроме вас, ведь и специалисты были, — задал я вопрос.

Он недолго молчал.

— Мне б совесть не позволила уйти в такой ответственный момент... Вообще, я думаю, мы порой много слов разных говорим. Хороших, правильных. А надо чаще нам тревожить нашу совесть.

И рассказал такой случай. Сейчас идет реконструкция в цехе. Отжила свое первая машина, на которой Веселов девятнадцать лет отработал, ставят новую. Приехала целая армия монтажников. Ставили подшипники на новые валики. Их надо ставить горячими, прогретыми, а монтажники — кувалдой загоняют. Аркадий Шекин со второй машины заметил, бросился к монтажникам:

— Да где же у вас совесть? Что это вы изголяетесь над машиной!

Я спросил Веселова:

— Ну и достучался Аркадий до совести?

Веселов грустно улыбнулся:

— Да, совесть у монтажников заговорила после того, как об этом узнал генеральный директор комбината...

Идем с Веселовым по цеху. Машину его разобрали. Уже вырисовываются контуры новой.

— Жаль старушку, — говорит он, — это сколько же она наработала.

Потом он рассказывает о том, что на новой машине выпуск бумаги увеличится, и что очень важно — каждый квадратный метр полегчает на восемь граммов.

— А это знаете, что такое? — радуется Веселов. — Это сколько же деревьев не придется изводить на бумагу...

* * *

Мы совсем было распрощались с Василем Куприяновичем Веселовым, и я собрался ехать в Котлас, а он вдруг сказал:

— Давайте-ка я с вами подъеду — у меня там по пути садовый участок.

В дороге стал рассказывать о том, что вот сын его Владимир родился на Сахалине. Тут, в Коряжме, после школы работал мастером на лесной бирже, учился на вечернем отделении лесотехнического института. Работает на комбинате в Сыктывкаре, механиком варочного цеха.

— Это я к чему? — заключил Веселов. Хорошо, если б он, как и я, прожил несколько жизней.

1982 г.

Хлеб и счастье

Мимолетный, случайно подслушанный разговор в заводской проходной:

— Отчаянный этот мужик — Лихолат.

— Так он же смала беспризорник. А что случилось?

— На свеклу отказался ехать. Прямо так парторгу и заявил.

— Ну да?

— Вот тебе и ну да.

— Интересно…

Давным-давно, так давно, что об этом мы знаем только по книгам, называли сахар, ставший теперь привычным, «господской едой». Седой комиссар из старого фильма, раздавая ребятишкам по горсти сахара, мечтал с ними о будущем. А это уж на нашей памяти... Голодной военной зимой сорок второго года одиннадцатилетний сирота Володька Лихолат, бесприкаянно слоняясь по занятым немцами селам, приглядел в одной хате кусок сахара. И так ему этого сахара захотелось, что готов был ради него на все. Спрятавшись за порушенной конюшней, полдня высматривал, ждал, пока немцы уйдут со двора. Когда последний скрылся за воротами, Володька, не раздумывая, ринулся в хату. Он схватил сахар и, сунув его в карман, бросился наутек. Кажется, вдогонку стреляли. Он наверняка был уверен, что его убьют, и потому далеко не стал убегать, забившись под крыльцо соседнего дома. Когда все стихло, коченеющими пальцами он стал шарить в кармане. Сахара не было. Он провалился в прореху. Володька не плакал: просто лежал, сцепив зубы... Владимир Федорович Лихолат вспомнил про этот случай — мельком, несколько лет спустя. Лихолат только что отслужил армию и работал токарем в инструментальном цехе. Работа чистая. Гонки нет. Сам он токарь-универсал: на все детали спец, как о нем в шутку говорили. Нравилось ему дело. Много позже, когда мы с ним говорили о том, о сем — о жизни, о семье, и, наконец, о работе, я спросил, в чем все-таки секрет его славы отличного токаря. Лихолат на минуту и задумался: — Отвечаю на вопрос. Мне нравится сам процесс работы. Вот, скажем, такой пример. У вас есть машина? Нет. Ну, машину вы водили? Так вот. Есть человек, для которого машина — это средство передвижения, и только. Как автобус, лифт в доме. А другой, тот любит водить машину. Он наслаждается, когда едет. Для него это радость. Я сам это испытал. У меня и в работе так. Я гляжу, как из-под резца ровно течет стружка, как деталь рождается прямо на глазах, прямо из твоих рук. О, это отличное чувство. Про обед забываешь. Особенно, если на разных станках, да разнообразные детали...

Ну, вот так работал молодой токарь Лихолат, оттачивал мастерство и всем был доволен. Но раз пришел мастер Скидан Николай Иванович и сказал:

— Володя, на важное дело тебя бросаем: ответственная работа.

— Раз надо...

— Надо.

Завод приступал к выпуску нового свеклоуборочного комбайна. В конструкторском бюро давно бились над новой машиной. По сто раз одну и ту же деталь переделывали. Лихолат поглядел-поглядел и к мастеру:

— Николай Иванович, я тут засохну: работа-то однообразная.

— Но надо ж...

— Так я в другом месте больше сделаю.

— Но ты тут с твоим мастерством-то и нужен.

Опять Лихолат к станку. А душа не лежит. Вот в инструментальном было — красота... Вообще хотел уже в другое место проситься. Но посмотрит-посмотрит на этих бедных конструкторов, что день и ночь у многострадального комбайна толкутся (а машина рождалась в истинных муках) и подумает: «Им-то и того горше»... И все ведь в конечном счете ради чего? Ради куска сахара. Тут-то и вспомнил он, как когда-то ради этого самого куска замерзал на снегу, забившись под крыльцо, сцепив зубы, прислушиваясь к выстрелам в соседнем дворе...

Пожалуй, ни один комбайн не давался конструкторам и производственникам так трудно, как этот. На заводе они ой-ей сколько хлебнули, пока доводили машину до ума. Бывало, кто-нибудь из рабочих пошутит: для выставки, мол, сработали и ладно, честь страны не уронили. Очень не любил этих разговоров Лихолат. Как-то сам напросился с одним из конструкторов поехать поглядеть, как она там, машина, в колхозе, на поле себя показывает. Посмотрел, ничего — помогает человеку. Но увидел и другое. Машина-то одна на весь колхоз, а свеклы, ее вон, глазом не окинешь. И все вручную. «А ежели по всей стране взять, — думал Лихолат, — это же сколько людей гнут спину в осеннюю непогодь. Копают, сидят у серых буртов, обрезают заскорузлыми руками ботву»...

Он тогда по приезде сказал парторгу:

— Я б на твоем месте всех свозил наших рабочих на свеклу. Но только посмотреть. Понял? Проникнуться. А на уборку свеклы ты нас не вози. Меня лично тоже. Уж я лучше тут две смены отстою, но зато от этого польза больше будет тем, кто на поле свеклу вручную убирает. Понять это надо, что именно мы тут больше пользы дадим.

...Видно, отголоском того разговора с парторгом остался случайно подслушанный диалог в заводской проходной.

С умом работал Лихолат. Творчески. Долго не могли освоить быструю расточку барабана. Ломали голову всем цехом. Наконец, Лихолат предложил: а если сделать ее сквозной, с двух сторон? И пошло дело. Лихолат мастер, и им хочет быть всегда. Он недаром как-то сказал, что сегодняшний рабочий — это лесковский Левша, только с высшим образованием. Я не должен стоять на месте, размышляет Лихолат. Вот с барабаном придумал. А ведь сколько можно сделать, чтоб быстрее, удобнее, лучше.

Лихолата хвалили, награждали. А у него все время в голове одна мысль билась: можно лучше. Вот уж не первый год подряд каждую смену он в два-три раза перевыполняет задание. Случайность? Нет. Закономерность. Высочайшее мастерство, точный расчет, сноровка, упорство. Я спросил как-то:

— Работа в общем-то однообразна. В этом главная трудность?

— Не только. Вы знаете, подсчитано, что фрезеровщик за смену совершает руками тридцать тысяч манипуляций. Я, скажем, делаю пятьсот деталей за смену. Это ж надо ее поставить, обработать, снять, измерить, складировать. А времени в смене всего сколько вы думаете? Четыреста восемьдесят минут. Вот так.

— Ну, а если уж, совсем устаете?

Лихолат просто ответил:

— Сяду, отдохну. Отдохнуть не грех. Я вот только лацюг не люблю. Это лодырей по-нашему, по-украински. И такие есть... А вообще отдыхать некогда. Конструкторы у нас такие, что застояться не дадут...

Один и тот же комбайн, каким бы он ни был совершенным, невозможно использовать везде, где выращивается свекла, потому что разнообразны условия. И потому заводские конструкторы, несмотря на награды и лестные слова в свой адрес, шли в своем поиске дальше: они без устали совершенствовали свое детище. Так родился новый комбайн РКС-6. Он убирает корни раздельным способом: ботва со свеклы срезается другой машиной. Поскольку навесным является трактор, а не сама конструкция, то в межсезонный период трактор не простаивает, а используется в хозяйстве.

К тому времени Лихолат уже ходил, так сказать, в именитых... Его авторитет непревзойденного мастера был непререкаем... Он мог работать на строгальном, но еще лучше — на сверлильном, и еще лучше — на фрезерном. И уж совсем блестяще — на токарном. И бывало, не подадут заготовок — иные объявляют долгий-предолгий перекур. Кроме Лихолата (хотя человек он тоже курящий). Лихолат идет и становится к станку, где есть заготовки: он все умеет.

Он часто вспоминает тот далекий день, когда их, голодных послевоенных детдомовцев, привезли из ремесленного училища первый раз в заводской цех. Седой добрый мастер Николай Наумович Каток (вот ведь через сколько лет фамилия помнится) водил их по цеху, позволял за включенным станком постоять. Пахло свежей стружкой, машинным маслом и еще чем-то, что надолго запомнилось. Старый мастер сказал:

— Тут главное что? Работу надо любить. Это тебе твой хлеб-соль и счастье...

...Как раз когда работали над новым комбайном «Славутич». Молодежь вокруг Лихолата сгуртовалась. Хорошие хлопцы — Саша Березняк, Володя Гитлец. Старались, набирались опыта. Для нового комбайна изготовляли соединительную муфту. Приходил мастер, покрикивал, поторапливал:

— Ну-ка, хлопцы, нажмите! Вон орлы какие.

Лихолат потихоньку в сторонке ему подсказал:

— Ты посерьезней с ними. Молодые. Им важность надо уяснить, дать понять, что дело, мол, не механическое: точи и все. Дело государственное. Людям в поле вон какое облегчение, а зависит все вроде бы от нас. От них, от ребятишек этих, то есть, тоже...

Мастер, замордованный текучкой, минуту внимательно глядел на Лихолата, потом сказал:

— А это ты верно...

Что ни говорите — это так важно, с чего начинается рабочая жизнь молодого человека: с трали-вали, с беготни по поводу первой получки или с серьезного отношения к серьезному делу.

Позже, когда машина вышла на поля, Лихолат каждый раз при случае внушал ребятам: наших, мол, рук дело. Ему важно было именно через это чувство приобщенности к большому показать им всё — результат вашей работы. В ней — всё.

Знаменитая Ольга Диптан, дважды Герой Социалистического Труда, звеньевая с Киевщины, как-то сказала:

— Даже в трудную осень, когда четыре месяца не было дождей, все-таки наше звено собрало по 515 центнеров свеклы с гектара. Мы прикинули, что только благодаря новому комбайну сто центнеров дополнительно получили с каждого гектара. Разве это не чудо?!

Он, Владимир Лихолат, тоже причастен к сотворению чуда. Он думал об этой оценке работы коллектива завода и тогда, когда ему вручали Золотую Звезду Героя Социалистического Труда. Его искренне поздравляли с наградой. Но одному человеку он был рад вдвойне. Хотя, казалось бы, кто он ему?

Где-то свернул с ровной дорожки ученик Лихолата Володя Гитлец. Тот самый, с кем они приступали к новой машине, кому он охотнее, чем другим, передавал опыт свой и мастерство. На то была своя причина. С отцом и матерью Володи Лихолат когда-то вместе начинали на заводе. Те годы не забылись. Теперь Павел Гитлец работает долбежником на заводе. Родители на хорошем счету, а вот с Володькой плохо. Раза два отец приходил к Лихолату, жаловался:

— Не могу справиться, Федорович. Ну, молодежь пошла...

— Ты на молодежь не греши.

— Так украл, понимаешь...

— Я тоже украл когда-то сахару кусок, — признался Лихолат.

Было все. Разговор по душам. Один на один, так сказать, калякание. На собрании разбирали. Встречался Лихолат с Володькиными дружками. Нет, он не говорил о долге, не рассказывал, как воровал сахар у немцев, не стыдил. Он советовал Володьке: погляди, мол, на тех охломонов, с которыми водишься, не спеша. Со стороны погляди, как бы изнутри. Посмотри и подумай... Долгие-предолгие были разговоры...

Стал парень на ноги. Встретил Лихолата по дороге на работу, сказал грубовато, стараясь скрыть смущение:

— Поздравляю с Героем.

Лихолат смотрел ему вслед и думал, что впереди с этим парнем и с другими молодыми тоже предстоит еще немало повозиться, чтоб они поняли, что в настоящей работе твой хлеб и твое счастье.

1980 г.

Чистов

Горбушко — лучший проходчик экспедиции, человек не очень словоохотливый, и совсем даже не сентиментальный, вдруг среди разговора мечтательно сказал:

— Эх, был у нас тут ас Чистов. Легенда! Верите — сам, один штольню проходил...

— Чистов? Это не тот ли, что на свинарнике?

— Он самый. Петрович... Пропал человек...

Захотелось Чистову вольной жизни: чтоб простор, и воздуха во всю грудь, и солнце, и ветер. И вообще, чтобы все по его широкой натуре. Немало лет отбарабанил проходчиком в шахте, устал под землей. Иной раз, поднявшись из шахты, плюнет в сердцах черной слюной, подумает: есть же где-то другая жизнь, где чисто и просторно. Это было начало шестидесятых годов. Призывали ехать на село, поднимать сельское хозяйство. Чистов тоже подал заявление. Имел еще и специальность шофера. Решил, что на селе пригодится.

Директор совхоза, куда его направили, сказал что с шоферами, мол, у нас порядок, вот чабанов не хватает на дальних выпасах. «А что, — подумал Чистов, — может, освою я это дело». И дал свое согласие, обговорив одно условие: чтоб воздуха побольше и простора. «Этого у нас навалом» — пообещал директор и повез его с женой в степь. Там стоял домик, при нем — две кошары для овец. Одну отару дед пасет, другая — бесхозная. Директор сказал:

— Вот твое хозяйство. Дед тебя поднатаскает, так сказать, профессионально, а ты ему как представитель пролетариата рабочую закалку обеспечь…

Насчет закалки — это он шутил: деда закалять было поздно. Главное, наказывал директор, чтобы вы обеспечили мне не менее ста ягнят на сотню овцематок. Чистов сгоряча пообещал дать полторы сотни.

Освоился он быстро. От природы человек хозяйственный, хваткий, с хорошей сметкой, он отару держал в порядке. Быстро обжили они с женой домик, купили корову, две свиньи, пару овец. Накрепко решили осесть. Осень закончили с хорошими показателями. Зиму жили на центральной усадьбе. Там им дали квартиру. «А что, — думалось Чистову, — чем не жизнь? Дело делаю, заработки хорошие». Весной — опять в степь с отарой. Про шахту забываться стало.

И все было бы ничего, но тут такая вышла история. Пошла плодиться живность во дворе у Чистова. У коровы — теленок, поросят полный двор, ягнята траву щиплют. Чистов не нарадуется. Но вот один раз приезжает представитель из района. Поглядел на это дело и спрашивает: «Тебя, дорогой, зачем сюда прислали?» «Приехал по призыву партии сельское хозяйство поднимать». «Вижу, как ты поднимаешь! Экономический закон социализма нарушаешь. Под себя гребешь, погряз в личном хозяйстве». «Я, что ли, виноват, что живность так часто плодится?» Представитель юмора не понял. «Сейчас же ликвидируй это безобразие». И пошло-поехало, чуть до следователя не докатилось. Чистов не стал ждать, пока заведут на него дело, и, сдав отару соседскому деду, поехал в контору увольняться...

Сейчас, вспоминая свою несостоявшуюся карьеру, Чистов усмехается:

— По нынешним временам, я так думаю, мне б цены не было. Какое хозяйство имел!

Так бесславно закатилась чабанская звезда Петра Петровича Чистова. Ни сном, ни духом не ведал он, что когда-нибудь она снова замаячит на его жизненном горизонте. А случилось это на Севере, на Чукотке...

Что тянет человека на Север? Романтика? Жажда познать неизведанное, открыть новое? Высокие заработки?..

Признаться по правде, Чистов семнадцать лет назад особенно не раздумывал — ехать или не ехать на Север. Жене сказал:

— Деньжат подзаработаем, а там видно будет...

Судьба связала его крепким узелком с неуемным племенем геологов, и пошел он колесить по Северу. Был на Шпицбергене бурильщиком, старшим мастером, бригадиром проходчиков. Потом здесь, на Чукотке. Уже вроде бы денег накопил порядочно, и дети в люди вышли: дочь замужем, сын из армии вернулся. Но силы еще есть и слава о нем идет добрая — лихой проходчик. Недаром же Горбушко сказал о нем: «Ас», «Легенда».

Иной раз подумается: а может, хватит, может, поехать к матери, на Дон, у нее свой домик. Но что-то держит его тут. Старый знакомец Ковалевич позвал в Майскую экспедицию. «Там, понимаешь, перспектива: со временем комбинат будет. Ну и — заработки»... Чистов отнекивается — на пенсию, мол, пора. А сам в душе чувствует: не тянет на пенсию, сила еще есть и здоровье не растрачено. Да и любопытно: больно уж много говорят о Майском — жилье, мол, дают и условия хорошие. Сказал себе: ладно, только гляну и уеду на материк.

Он добирался в Майский из Певека по зимнику. Ехал, так сказать, своим домом: его балок-вагончик на санях тянули трактором. Он с этим балком не расставался с семьдесят второго года. Так с места на место и перебирался. Приехал, поставил на землю, свет подключил и готово: две комнаты, кухонька, коридорчик. Не доезжая километров двадцать, на реке встретилась водовозка.

— Чего ж так далеко за водой? — спросил шофера.

— В поселке своей нет.

Чистов даже присвистнул. «Ну, — с тоской подумал, — если даже воды нет»... Дело прошлое — дрогнул. Глянул на пустынное белое безмолвие, сердце сжалось. Может, хватит мытариться по свету, может, к матери, на Дон. И снова подумалось — только гляну...

О Майском сегодня на Чукотке много говорят. Несмотря на отдаленность, суровые климатические условия, тут в короткие сроки разведали месторождение, утвердили запасы. Решающий фактор был один — люди. Их отношение к делу. Но и отношение к ним самим. Так, пожалуй, вернее. И хотя Петр Петрович Чистов, работавший забойщиком и бурильщиком, прямо на геологическую и хозяйственную политику в Майском не воздействовал, это прошло через его судьбу и оказало влияние на всю его дальнейшую жизнь.

Нового начальника экспедиции прислали в Майскую экспедицию в июле семьдесят седьмого. Чистов увидел его первый раз в забое, и с первого раза он ему «не показался»: маловат ростом, в модных туфлях и все молчит. А начальник молчал оттого, что сам он, наверное, пребывал в том состоянии, что и Чистов на берегу речки. Может, пока не поздно, вернуться в Анадырь? Десять лет, полевым геологом, верхом на лошади он изъездил весь юг Чукотки, потом был главным геологом в Анадыре. Когда сюда предложили — показалось заманчивым: новое дело. Но оно было, и он это увидел сразу, крайне трудным. За три года надо было разведать месторождение. Предстоял огромный объем буровых работ. Нужны были люди, а людям — крыша над головой. И не просто крыша, а хорошее постоянное жилье.

Север сегодня не просто осваивается. Он прочно обживается. Люди селятся здесь накрепко, навсегда. И хотя часто можно услышать, что вот, мол, у меня на материке квартира. Или — кооператив строю, отработаю свое и вернусь. Но часто — это просто привычка. Человек здесь на Севере уже и душой, и телом, а материк для него, как для москвича или ленинградца — поездка на отдых к морю. Он тут, порой не замечая, пустил корни, и они, эти корни, слишком глубоко и прочно держатся. Иной и вырвет их, уедет, а тянет на Север, и возвращается. Работает и живет еще очень долго.

Майский начинали с привычных на Севере балков. Начальник экспедиции с самого дня приезда сказал:

— Будем селиться прочно. Балки ликвидируем.

С ним спорили:

— Мы геологи. Зачем тратить силы: отстроимся маленько и хватит, все равно дальше пойдем. Те, кто будет осваивать месторождение — пусть и выкладываются.

— Выкладываться будем вместе: и мы, и те, кто после нас придет.

За три года вырос в тундре среди сопок поселок. В нем сегодня своя электростанция, котельная, канализация, водопровод. Из старого поселка, из балков переселялись в новые двадцатиквартирные дома. Их в поселке сегодня четыре. Со всеми удобствами. По два в год сдается. И своя баня — хотя воду приходится доставлять машинами с реки Паливаам. Есть пять общежитий для малосемейных. Построили прекрасный универсам, столовую, клуб. Сами соорудили ретранслятор и смотрят телепередачи. Детишки ходят в детсад и ясли, и заложили еще один садик на сто сорок мест. Все это, конечно, с трудом, с выбиванием и доставанием дефицитных стройматериалов, за тысячи верст морем до Певека. Это в навигацию. А оттуда — по зимнику еще двести километров в глубь Чукотки.

Поселок строился и рос у Чистова на глазах. И каждый раз, выходя из забоя, он дивился: утром только начинали крыть крышу, а к вечеру все готово. Он наблюдал за этим как бы со стороны. Его дело — проходка. Но как-то раз зашел к нему Ковалевич, тот самый, что сманил его в Майский. До этого он работал начальником участка в забое у Чистова, а теперь — заместитель начальника экспедиции.

— Петрович, — сказал он, — заводим подсобное хозяйство. Надо свиней из Магадана доставить. Не съездил бы?

— Почему я?

— Ты как-то говорил, что работал в сельском хозяйстве.

Чистов при этом только крякнул. Привез он свой необычный груз без всяких приключений на АН-12, в количестве тридцати пяти голов, и сдал по накладной Ковалевичу. И думал, что на этом все. Но теперь уже в балок к нему заявились вместе начальник экспедиции и его заместитель. Уговаривали перейти работать на будущий комплекс.

— Да вы что, мужики! — взвился Чистов. — Меня, проходчика?

— Некому больше.

— Хоть убейте.

— Петрович, — сказал заместитель, — я ведь тоже проходчик, а занимаюсь бог знает чем.

— Мне бы вот диссертацию защищать, — робко добавил начальник...

Они долго еще рисовали разные радужные картины про то, как завалят мясом поселок и будут даже изготовлять сальтисоны. Что это такое, Чистов не знал. Но оно его заинтересовало. Он обещал подумать. А через несколько дней трактор уже тащил балок Чистова к тому месту, где в будущем должен встать комплекс и при нем цех по производству загадочных сальтисонов.

Чистов, не раздумывая, засучил рукава и принялся за дело. Он сам построил клетки, провел свет и воду, сварил котел для кормозапарника. И началась для него новая жизнь. В поселке по этому поводу говорили разное: «Какой классный специалист пропал», «И охота была человеку в свинарник». А Чистов, между тем, жил себе тихо на отшибе в балке и ставил молча свое нелегкое хозяйство. Сдал первые килограммы мяса в рабочую столовую и в детский садик. А план на другой год — десять тонн, потому что теперь тут уже сто свиней, и рассчитывают, что будет триста и поселок обеспечит себя мясом. Вернее, обеспечит поселок мясом Чистов, потому что здесь, на комплексе, он в едином лице: свинарь, повар, теплотехник, плотник и даже сторож.

Я спросил Ковалевича:

— А как же цех по изготовлению сальтисонов?

Он рассмеялся:

— Это ж я, чтобы Петровича заинтриговать. Чтобы на Севере задержался.

Но не этим заворожил Чистова Север. Побродил он с геологами тут немало, жил по-разному, всего повидал. Но, наверное, первый раз столкнулся здесь с новым для него состоянием: почувствовал — делается в поселке все, чтобы люди оседали надолго. Может, навсегда. Потому что Север такая же наша русская земля, только чуть суровее и труднее. И не все ли равно, где жить? Главное, чтоб только хорошо и честно человек делал свое дело. А для этого надо, как в Майском, — хорошее жилье, детские ясли, клуб, зелень из теплицы, цветы по всем кабинетам, как в конторе экспедиции. И чтоб женщины на работе — только в туфельках. И клуб, и телевизор. А он, Чистов, имеет к этому касательство. Пусть там разное говорят люди — свинарник, мол, и прочее. В душе-то Чистов знает, что он геолог. И все тут.

В нем, в Чистове, как бы два человека. Один работает, не покладая рук, хлопочет, чтоб обеспечить мясом и детсад, и бурильщиков на вахте, ругается с начальством — почему урезали воду, и хочет хорошо заработать. А другой говорит: «Может, хватит? Угомонись. Может, на Дон пора, там поспокойнее».

Но, а как же тогда тут без него?

1981 г.

Алмазное долото

Эх, растравили-растревожили душу той встречей. Понаехали, думали помянуть добрым словом старое, а вышло по-другому. Нескладно вышло. Фронтовой товарищ вдруг не к месту брякнул вроде бы в шутку:

— Оплошал ты, комбат. А ведь про тебя когда-то на фронте говорили: «Гребнев — этот такой. Этот всегда вырвется...»

Только крякнул Гребнев, склонив стриженую голову над столом. Крякнул и слезу пустил. Это у него после давней контузии... Оплошал, значит... Обидно...

Владимир Аманьянц, крепкий человек с крутым подбородком, в кирзовых сапогах и в берете, стоя перед буровой, говорил:

— Видите, вон там над фонарем красная звезда? Это за победу в соревновании по управлению. А Сергеич (это он о начальнике буровой Гребневе) недоволен, конечно. «Слабо, говорит, светим. Надо, чтоб на всю страну».

— Как два года назад?

Аманьянц радостно закивал головой:

— Да, мы тогда показали себя. Без семи метров пять тысяч за год пробурили, и что характерно — без единой аварии. Сергеича приглашали к самому министру...

Солнце жгло сухую траву на холмах. Ласточки низко чертили небо над головой. На пшеничном поле рядом с буровой зияла черная яма — исправляли кабель. Аманьянц следил за тем, как меняли инструмент на скважине. Сквозь грохот доносилось: «Вира помалу!»

— Конечно, мы и сейчас выкладываемся будь здоров, — продолжал рассказывать Аманьянц. — Но это когда все хорошо...

Третий месяц они простаивали: ждали дефицитный четырехдюймовый инструмент. Людей забрали на другие буровые. Те, кто остался, без дела не сидели. Но дело это было не главное, и это угнетало. Слесарь Аманьянц, успевший за время вынужденного сидения приобрести еще и специальность сварщика, даже этому не радовался:

— Что сваривать, если без дела стоим.

Мастер Улисько посоветовал:

— В управление надо ехать, там выбивать трубы.

— Нету у них.

— Все равно надо. Ребята вон что говорят про тебя: партгрупорг, а дело не сдвинет.

Аманьянц проворчал:

— Нас трое коммунистов всего в группе.

Старый, опытный Улисько сказал:

— И все-таки нас трое.

В длинном коридоре конторы бурения Аманьянц встретил заместителя начальника инженерной службы. Когда-то в школе за одной партой сидели.

— Помоги, Борис.

— Чем? Нет труб.

— А еще друг.

— Хочешь, рубашку отдам?

— Ну тебя, — махнул рукой Аманьянц.

Потом шел и думал: «Зачем обидел?» Вот ведь в работе оно как: когда не ладится, не хочешь, да обидишь.

У начальника управления уже сидел бригадир

— Вы что, сговорились? — начальник недоуменно поднял брови. Аманьянц без предисловий сказал:

— Давай трубы, Григорьевич.

— Рожу я тебе их, что ли? Вам же платили сорок процентов за простой. Чего же еще?

— К черту нам эти сорок процентов! — взорвался Аманьянц. — Нам, может, дороже, чтоб люди пальцем не показывали: бригада Гребнева, мол, отсыпается.

— Постой, постой...

— Не хочу стоять. Ты думаешь только о том, чтоб рапортовать о выполнении плана, а я о каждом бурильщике болею: ему же этот простой не только деньги, а еще и молва людская, еще и честь задетая...

Гребнев только одобрительно подмигивал Аманьянцу: давай, давай.

— Что хочешь делай, — стоял на своем Аманьянц, — хоть самому министру звони...

Они в тот раз добились своего. Когда выходили из конторы, опять встретили Бориса Макарова. Аманьянц остановил:

— Ты извини меня, погорячился.

— Трубы выбили?

— Кажется, да.

Макаров улыбнулся:

— Ну, значит, все в порядке...

Когда на 706-й в достатке инструмента, хорошее алмазное долото — тут все идет, как по маслу, потому что это на редкость дружная, сплоченная, похожая на крепкую семью бригада. И главное в ней то, что все держится на удивительной преданности этому клочку земли, на котором стоит 706-я, и стремление, чтоб она всегда и во всем была непременно самой лучшей. О том, чтобы уступить первенство, никто даже не допускает и мысли. А главное, конечно, как бы выйти в лучшие по всему министерству...

В трудную минуту взяли в бригаду помощником бурильщика Ивана Сидельникова. Во время простоя людей раскидало по другим буровым, сейчас каждый человек на счету, и тут «летун» Сидельников. Аманьянц осторожно сказал Гребневу:

— Сергеич, знаешь ведь, кого берем?

— Ну хорошо, а если другие так же скажут? Сколько же человеку «летать»?

Поставили Сидельникова к Виктору Мартыненко. Тот несмотря на молодость оказался человеком суровым:

— Учти, во-первых, у нас насчет выпить ни-ни. А во-вторых, — мастер тронул за рукав Сидельникова, — чтоб все чисто, выглажено.

Сидельников глаза округлил:

— Это еще что?

Мастер пояснил:

— Бригадир у нас бывший комбат... И потом в обязательствах у нас насчет чистоты и порядка тоже записано...

Было дело, срывался Сидельников. Аманьянц с Гребневым ездили даже домой к нему, с семьей говорили. Попортил он настроение бригаде, зато теперь — наравне с другими. И чуть что не заладится — опять не хватает труб или долото старое дадут, Гребнев подумает про себя: «Ладно, зато вот человеку помогли на ноги встать. А Крамаров хоть и даст больше нашего проходки, зато вот такого у него нету. А может и есть? Ну что ж, а есть, так тоже хорошо...»

Гребнев, плотный, голубоглазый, легкий и быстрый на ногу, все делает быстро: ходит скорым шагом, работает, разбирается в делах. У него веселый, легкий, общительный характер. Но бывает он и строг. Когда появляется на буровой, рабочие говорят:

— Сам пришел...

И даже кто свободен, берется за дело: бригадир не любит праздносидящих.

Вот так они простаивали однажды из-за того, что не было связи, и нашли себе занятие. Привели в порядок всю буровую — подмели, помыли, покрасили и неожиданно оказались победителями конкурса, получили премию и на нее приобрели телевизор...

При всей своей удивительной доброте, Гребнев может иногда, как он говорит, наломать дров под горячую руку, зато как потом мучается. Как-то надо было спускать инструмент, а бурильщики набились в будку и режутся в домино. Рассвирепевший бригадир не стал выбирать выражений. Больше всех досталось помощнику бурильщика Саше Ашурову. Человек характера нелегкого, сколько с ним повозились. Тут вконец разругались, и Ашуров ушел в другую бригаду.

Гребнев после этого ночь не спал.

— Может, перегнул ты, Сергеич? — укоризненно качал головой Аманьянц. — Может, извиниться надо.

— Извинюсь.

Не вернулся Ашуров. Жалко.

Прекрасное свойство характера Гребнева в том, что он способен критически осмысливать свои поступки — и хорошие, и плохие. Но как это редко бывает, чтоб бригадир обидел человека. Разве что ненароком, как в случае с Ашуровым. Недавно встретилась его жена, сказала Гребневу:

— Жалеет Сашка, что ушел из бригады. Как из семьи, говорит, ушел.

Гребнев слушает и думает про себя: плохо, мол, там Ашурову, еще придется поговорить, хоть теперь он вроде бы и не наш.

Вечером мы сидели у Александра Сергеевича Гребнева. Как раз в этот день исполнилась девятнадцатая годовщина их семейной жизни с Ниной Петровной, работавшей начальником цеха на заводе. Гребнев сидел торжественный, при всех своих многочисленных орденах и медалях. Уже вспомнили молодость, перебрали пожелтевшие фотографии. Гребнев рассказывал о делах на промысле.

— Нефть под нами большая. Старый буровик, я это нутром чую. Наука, кстати, подтверждает эту нефть. Бурим сверхглубокие скважины. А чем бурим? Оборудование у нас на три тысячи метров, а мы приспособили его на шесть тысяч.

В комнате быстро темнело. Нина Петровна зажгла свет, потом взяла аккордеон, стала играть потихоньку «Землянку», «Темную ночь». Гребнев, глядя на жену, тепло улыбнулся. За окном шли по шоссе машины, а выше них на холмах светился в небе огонек на буровой. Вспомнился разговор с начальником управления. Он тогда сказал: «У нас тут нефть на пятачке, как на донышке бочки. Но бочка эта хоть и глубока, но не бездонна. Мое мнение такое, что если б мы начали бурить здесь сверхглубокие скважины пять лет назад, давно были бы с большой нефтью».

...Гребнев прервал мои размышления, вспомнил разговор со старым фронтовым другом:

— Спасовал, говорит, комбат. Это он про то, что мы пока не вырвались в первые по министерству. А вся остановка из-за труб... Вот мы говорим, соревнование между токарями Петровым и Ивановым или там бригадой такой-то и такой. А если б вот так же соревновались между собой инженеры Иванов и Петров или там министр с министром. И чтоб какой-нибудь ответственный Иванов сказал ответственному Петрову: ну давай, мол, кто сработает лучше, чтобы были обеспечены наши буровики сверхпрочными трубами для глубокого бурения.

Нина Петровна перестала играть, вмешалась в разговор:

— Ну, ты даешь...

Гребнев совсем разгорячился:

— Нет, ты скажи мне, отчего это так получается? Бригада наша — лучшая в объединении. А какие ребята? Петро Кудрявцев — мастер из мастеров, Ивану Медведеву — цены нет. А Аманьянц Владимир Борисович? Он ведь больше на буровой бывает, чем дома. И чего мы не сделали, чтоб выйти в лучшие, как два года назад?

Нина Петровна убирала посуду со стола, сказала:

— Успокойся, тебе нельзя волноваться.

— А как же тогда жить? — спросил Гребнев и сам себе ответил: — Нет, надо волноваться и других тормошить тоже.

* * *

Машина запылила на взгорке. Виктор Мартыненко долго вглядывался, потом кинул бурильщикам:

— Сам едет... Пойду порадую...

И когда Гребнев вышел из машины, крикнул еще издали:

— Сергеич, новое алмазное долото прислали!

— Да ну, — засветился Гребнев. — Держись теперь, Крамаров!

Так кто же виноват, что бригада Гребнева пока не самая первая?

1976 г.

Три огня

Снеговой, когда я заговорил о деле, некоторое время смотрел на меня молча, раздумывая о чем-то своем. Это у него такая привычка — не торопиться с ответом.

Прямо от окон его кабинета начиналось хлопковое поле, сейчас оно дымилось паром на солнышке, мальчишка в тюбетейке, с портфелем в руках собирал фиалки на обочине арыка, за дорогой виднелся в весеннем мареве кишлак, над ним белели далекие вершины гор. Новый завод стоял по соседству с хлопковым полем. Снеговой — начальник планово-экономического отдела завода — сказал, кивнув в сторону заводских корпусов:

— Вот там, значит, все и крутится...

А закрутилось это года полтора назад. И неожиданно столкнулись судьбы самых разных людей, их характеры, мнения. Трое меня в особенности заинтересовали. На то были свои причины. Первый — Попов, коренастый, громогласный, напористый, характера прямого, решительного. О нем говорят так: «Этот за что ни возьмется — обязательно доведет дело до конца». Иванов — человек чуть выше среднего роста, добродушный, голубоглазый, с совершенно седой головой, хотя по возрасту совсем не старый. Его и в цехе зовут — «Седой». Махкамбаев — тоже весь поседевший. «Двенадцать лет назад, когда завод начали строить — черный был, как все таджики», — смеется он. Махкамбаев живой, подвижный и по первому взгляду характера веселого, открытого...

Итак, Попов Евгений Николаевич — начальник цеха, Иванов Анатолий Владимирович — мастер, а Махкамбаев Салим Маджидович у них — директором завода.

* * *

Диковинное растение стоит в кабинете у Попова — то ли фикус, то ли пальма, полкомнаты занимает. До чего же приятно видеть его рядом, когда за окном жара под пятьдесят градусов. Но в тот день Попова даже это обстоятельство не радовало. Позвонил начальнику производственного отдела Галушкину:

— Зайди, Николай Васильевич.

С Галушкиным работали они когда-то вместе в Новокузнецке, на алюминиевом. Старый опытный производственник — тот был начальником корпуса, а Попов у него старшим мастером смены. Тут, вишь, по-другому. Но осталось у Попова глубокое уважение к опыту, мастерству товарища. Золотой осенью семьдесят четвертого приехал Попов сюда, в Турсун-заде. А через полгода завод выдал первый алюминий. Начали они с Галушкиным работать с радостью: было где развернуться. В Красноярске, откуда Попов приехал,

один только цех был мощностью на 100 килоампер, а тут корпуса спроектированы на 160 килоампер. Завод строился, как говорится, по последнему слову техники: он должен был работать на обожженных анодах. Уже первый алюминий шел с высоким качеством. Условия труда несравнимы с прежними, там, где довелось работать раньше: чистое производство.

Когда Галушкин пришел, Попов спросил его:

— Не знаешь, как там, в шестом корпусе, на опытных ваннах?

— Вчера видел старшего мастера — вроде бы ничего. А что такое?

Галушкин присел у стола. Некоторое время назад уже после того, как пошел алюминий, специалисты из научно-исследовательского института предложили увеличить напряжение на уже действующих агрегатах на пять килоампер: это дало бы прибавку металла. Производственники, естественно, заволновались: сомнений было много. «А ванны не посадим?», «Не надорваться бы», «А расход электроэнергии?», «Опять же заманчиво: прибавка металла». Попов с самого начала был против. Однако решили попробовать. К трем электролизным ваннам в шестом корпусе сделали специальную подводку, стали отрабатывать параметры работы. Занимался этим старший мастер опытного цеха Спесивцев Алексей Никитич. Он сразу загорелся новым делом. Ванны работали в режиме, хотя ни Попова, ни мастеров это еще ни в чем не убеждало.

— Ладно, пусть там ученые экспериментируют, — сказал Попов, — а мы будем металл давать.

И вот так оно и шло до сегодняшнего дня. А сегодня позвонил главный инженер Курохтин и объявил: решается вопрос о переводе всего производства на 170 килоампер. Сейчас Галушкин, услышав это, чуть на стуле не подпрыгнул:

— Да они что там?

— Говорят, что опытные работы подтверждают.

— Но это ж только опыты.

— Все познается на опыте.

— Ты знаешь, Евгений Николаевич, я двадцать пять лет на алюминии: тоже ведь опыт.

— У специалистов института научный подход. Они все просчитали.

— Ну да, а то, что мы тут своими руками перебрали — это не в счет, — горячился Галушкин.

— Вот что, — остановил его Попов, — давай соберем своих специалистов, мастеров, электролизников. Все ведь против: будем отстаивать свое мнение.

Разные тут сошлись характеры, и разные высказывались точки зрения. Первые, те, кто породил эту идею и кто поддерживал ее на заводе, исходили из главного: надо дать больше металла. Им возражали: но у каждой электролизной ванны свой проектный срок службы, а капитальный ремонт ванны стоит пятьдесят тысяч. «Посмотрите, — убеждали их первые, — без увеличения числа работающих мы повышаем выпуск алюминия». «А расход электроэнергии вы посчитали?»

«Мы все просчитали». «А расход анодов?». «Ну что ж, и производство анодов придется увеличить. Будем думать». «Думать крепко сейчас надо, а ну как такой завод загубим?» Директор завода Махкамбаев как-то в горячности бросил Попову: «Евгений Николаевич, гляньте вы немножко подальше своего цеха. Завод должен давать больше металла, тем более, что строительство других корпусов затягивается». Попов вспыхнул: «Я смотрю на четыре года вперед, Салим Маджидович. Как вы знаете, срок службы электролизной ванны — четыре года».

Из Франции вернулся заместитель директора Живых. Он был там в командировке, встречался со специалистами, помогавшими устанавливать на заводе оборудование. На вопрос, как они там ко всему этому относятся, качал головой: «Сильно сомневаются». Не раз обсуждали в верхах и низах. Та и другая стороны выставляли убедительные, хорошо аргументированные доводы, подтверждая их расчетами, ссылкой на многолетний опыт работы.

Дело было далеко не простое...

* * *

Во время всех этих событий мастер Иванов хоть и находился на заводе, в цехе, но как-то так получилось — несколько отстранился от всех споров-разговоров. То есть он знал об опытных работах на трех ваннах, там у него хороший был электролизник Кудрин Виктор Федорович. Пойдет к нему, поглядит, пошутит: «Не взорвались еще». Кудрин поднимет щиток, засмеется: «Что ты? Наш лозунг «Больше металла Родине!» «Ну-ну, металлисты», — добродушно гудит Иванов и не спеша идет дальше. Все четыре корпуса надо обойти, а каждый из них семьсот метров в длину. В просторной суконной куртке, в белой каске он идет, и ему не в тягость эти длинные проходы оттого, что он узнает знакомые лица. Это кто же там? А, Холбай Ниязов, звеньевой электролизников. Отошел от печи, снял войлочную шляпу со щитком, и сразу стало видно тонкое интеллигентное лицо с высоким лбом. Кивнул Иванову и опять взялся за работу: шла заправка печи. Иванов помнит Холбая еще со дня пуска. Холбай работал шофером в совхозе, потом, когда строили завод, учился в ПТУ в Краснотурьинске. В апреле, сразу после пуска, приехал сюда и стал работать электролизником по пятому разряду. Сейчас самый высокий — шестой разряд. Это с него начался четыре года назад разговор у Иванова с директором. Вот так же как-то стояли, глядели, как работает Ниязов, и Махкамбаев сказал мастеру:

— Вот наша надежда, Анатолий Владимирович.

— Работяга.

— Я не о том. Квалификация другая. Он ведь в Краснотурьинске кончал. А из нашего ПТУ, сам видишь, что за специалисты выходят?

Иванов, уже хлебнувший с новичками лиха, только плечами пожал. Махкамбаев продолжал:

— Ты б зашел в ПТУ, хоть программу посмотрел.

Иванов зашел. С того дня вот уже четыре года подряд он ходит туда каждый день, иногда «прихватывает» выходной, читает электролизникам курс по спецтехнологии.

— Иной раз утром смену кончаю, ноги подгибаются — концы-то вон какие, — Иванов кивнул в дальний торец корпуса. — А идти надо. Ребята ждут. Иду. Да тут недалеко — километра два до училища.

— Платят?

— Не в деньгах, как говорится, счастье.

Он сказал это просто, без всякой рисовки. Тридцать человек приходят в группу самых разных ребят из окрестных кишлаков. Они не имеют никакого представления о производстве. Они дети потомственных хлопкоробов и сами в душе земледельцы. А вот он, старый рабочий Иванов, должен не только дать им знания, но привить любовь к профессии.

На практику они приходят к нему в цех, и он возится тут с ними, а потом после диплома облачаются в суконные спецовки, непривычные валенки, с гордостью надевают войлочные шляпы с плексиглазовыми щитками и становятся похожими на пришельцев с других планет. Но это для стороннего взгляда. А Иванову видится другое — вот он, новый завтрашний рабочий класс. Кто они ему, эти черноглазые ребята в суконных куртках, стоящие у электролизных ванн? Но отчего же так щемит порой сердце, когда глядит на них?

...В обеденный перерыв зашел к Иванову в конторку электролизник Гулашджон Юлдашев, в мешковатой робе. Иванов как раз разговаривал по телефону. Прикрыл трубку рукой и, обращаясь к Юлдашеву, спросил: — Может, позже зайдешь?

Юлдашев энергично потряс головой:

— У меня важное дело.

Иванов продолжал в трубку:

— А реостат какой поставил? Сырье полностью завезли? Ну, добро.

Кладя трубку на рычаг, сразу вспомнил: Юлдашев у него в ПТУ учился два года назад.

— Что у тебя, Юлдашев?

Парень протянул лист бумаги.

— Вот, заявление в партию написал.

— Я к вам, Анатолий Владимирович, посоветоваться пришел.

Так вот отчего иной раз щемит сердце у седого мастера Иванова...

Из-за всех этих дел несколько отстранился Иванов от споров по поводу перевода производств на новый режим. Но свое мнение высказывал открыто, поругивал директора Махкамбаева:

— Он-то куда смотрит...

Начальник цеха Попов на это сказал:

— Ну тебе, наверное, лучше знать...

Двадцать пять лет назад студентами Ленинградского политехнического Иванов и Махкамбаев поселились в одной комнате общежития. Махкамбаев успел первым занять койку у окна. Иванов сказал: «Знаешь что, у вас там на юге и так солнца много — переселяйся-ка ты к двери»...

* * *

Директор Махкамбаев отправился посмотреть, как идет строительство в городе. Старое тут соседствовало бок о бок с новым. Уже выросли микрорайоны — один, другой. И тут же рядом дома за дувалами. Подле блистающего стеклом ресторана прямо на улице — чайхана. У огромного котла с дымящимся пловом — веселый чайханщик в белой куртке. Посетители тут же за столом, врытым в землю: рабочие со смены, старики в чалмах, двое мальчишек, видать, прямо из школы. Новый город растет на глазах. У многочисленных подъездов — машины, в затененных ячейках лоджий — сохнущее белье. Но чего-то, чего-то недостает в пейзаже нарождающегося города. Город пока только поднимается. Махкамбаеву вспомнился последний прием по личным вопросам. О чем просьбы? Детей в музыкальную школу определить, жена с испанским языком без работы, театров бы побольше. «А бассейн когда закончат?»

У строящейся коробки остановился. Это его детище. С трудом добился строительства фарфоровой фабрики, чтоб было где женщинам работать. Но вот начали и застряли. Так же, как и с бассейном, — третий год сооружается. Ох, уж эти строители. Корпуса сдаются с задержкой, вот и последний, восьмой затянули. Цех обожженных анодов сдали, но без центральных бытовых помещений. Ну-ка, как это объяснит директор рабочему человеку?..

Из двери в глинобитной стене пацан в стоптанных галошах тащил на веревке упирающуюся козу. Махкамбаев постоял, наблюдая за мальчишкой. Подумалось про дом, про детей. Проезжая мимо ПТУ, вспомнил, сколько воевать приходится за то, чтоб на его базе открыть техникум. По привычке подшучивать над собой, подумал: «Все, все против тебя». Хотя нет. Техникумом больше всех будет доволен Иванов. Он же этим делом прямо заболел.

Возвращаясь на завод, Махкамбаев стал думать о предстоящем переходе на новый режим работы. Идея эта вызревала давно, сразу же после пуска первого корпуса. Ее защитники и противники были и в Москве, и в Душанбе. Знал директор и о позиции электролизников. Немало говорено было и с автором проекта, и с директором института. Сам Махкамбаев отдавал себе отчет в последствиях. Но не мог поступить иначе: стране нужен металл, и чем раньше, тем лучше. «Если мы переведем производство на 175 килоампер, это даст прибавку 15,5 процента продукции, — убеждал он противников. — Практически мы приращиваем небольшой завод без новых капиталовложений».

Все эти доводы два часа спустя он выкладывал Анатолию Владимировичу Иванову, встретившись с которым сказал:

— Легок на помине. Только что мимо ПТУ проезжал. Тебя вспомнил незлым тихим словом.

Иванов, не расположенный почему-то шутить, хмуро отозвался.

— А я тебя недобрым вспоминаю. — Они стояли посреди корпуса. — Отойдем-ка в сторонку.

— Опять, небось, та же тема.

— Опять.

Они говорили долго. Все ему выкладывал Махкамбаев. А Иванов в свою очередь Махкамбаеву.

— Ты что, переубедить меня хочешь, что ли?

— У меня за наш цех сердце болит.

Махкамбаев начал злиться:

— А у меня за весь завод и за пять тысяч рабочих, и за план еще. Понял?

Иванов, уже уходя, по простоте душевной брякнул:

— А вдруг это авантюра, Салим Маджидович.

— Ну ты даешь...

— Что ж, время покажет, — Иванов повторил фразу начальника цеха Попова. Это сегодня и его позиция.

На том они расстались. Значительно позже, рассказывая Махкамбаеву о разговоре с Ивановым, я передал услышанную от него фразу по поводу взгляда их обоих на работу в новом режиме: «Дружба дружбой, а табачок врозь». Махкамбаев рассмеялся:

— Они все там — и Иванов, и Попов с Галушкиным — фанатично влюблены в электролизное производство и досконально знают его. Но ведь весь завод — это огромный, растущий, живой и меняющийся организм...

...Пятый месяц работа на двух корпусах идет в новом режиме.

* * *

В цехе обожженных анодов Манон Очилдыев, облаченный в черную суконную куртку, такие же штаны и валенки на толстенной подошве, надевает на лицо защитную маску и сразу становится похожим на марсианина из фантастического кинофильма. Он зовет на помощь своего дружка Барата Акрамова:

— Пойдем. Пора второй огонь зажигать!

Барат тоже водружает на голову войлочную шляпу со щитком и зажигает второй огонь. Но больше всего он любит, когда зажигают третий огонь, потому что тогда печь работает на полную мощность...

1980 г.

Солнце в придачу

В сторону Брянска они вытолкнули тяжеловесный состав с углем и споро шли обратно. Втянулись в горловину Сухиничей. Дальше открывалась сверкающая на солнце россыпь станционных путей, расходившихся веером. Помощник машиниста подал голос:

— Двадцать четвертый, белый! (В пределах станции белый свет светофора означает то же самое, что зеленый).

— Вижу двадцать четвертый белый, — привычно повторил Козлов и высунулся из кабины, чтобы смахнуть пыль со смотрового стекла.

— Двадцать четвертый перекрыли! — закричал вдруг помощник. — Тормоз, Лексеич!

Козлов, занятый своим делом, ничего не слышал за грохотом колес. Он увидел стоявший поперек пути тепловоз, когда до него оставалось несколько метров...

— И что было дальше?

— Не помню.

— Ну все-таки?

— Ноги подкосились.

Помощник машиниста Виктор Нефедов, слушавший наш разговор, подсказал:

— Ты к тормозу кинулся.

— Не помню, — честно признался Козлов.

Они предотвратили крушение. И это было, пожалуй, единственное из ряда вон выходящее событие в жизни Виктора Алексеевича Козлова, машиниста.

— На этом и кончается экзотика, — Виктор Алексеевич виновато как-то улыбнулся, словно ему было неловко за принесенное разочарование. — А все остальное про тормоза, про песок под колеса — уж вы там напишите, если надо для экзотики... Вот такая работа у нас...

...В углу осыпалась стоявшая еще с Нового года елка. В окно стучались обледенелые деревца. Козлов перехватил мой взгляд, стал рассказывать:

— Когда дома построили, тут дорога проходила, укатанная до каменности. Так что я сделал: выкопал ямы да наносил земли корзиной с другого места, а потом деревья посадил. Вот груша с того дня, как сын Володька пошел в первый класс. Сейчас в армии служит, офицер... Да... Ну другие люди увидели — тоже стали деревья сажать. Летом здесь зелено...

Сухощавый, поджарый, с очень ясными голубыми глазами, Козлов, встряхивая густой копной светлых волос, падавших на лоб, листает семейный альбом, показывает фотографию:

— Вот какой был... Желторотый... Шестнадцатилетним работал в войну в Макеевке на восстановлении металлургического завода. Еще пахло порохом, и пыль дымилась на развалинах. Накануне нового 1945-го начальник депо собрал рабочих, сказал:

— Этих, — он кивнул на желторотых, — разберите по домам. Пусть по-людски Новый год встретят.

Козлов провел полночь в доме у начальника депо, разделившего на шестерых юнцов скупую пайку хлеба. С тех пор, наверное, осталось в душе — отдай все людям. Не обеднеешь...

Вместе с дружком — это уже в сорок пятом — надумали добровольцами на фронт. Пошли в военкомат.

Седой военком в ватнике послушал их, спросил:

— Что на заводе-то делаете?

— На паровозе.

— Вон плакат видите?

Ребята оглянулись. Плакат на серой оберточной бумаге призывал: «Все для фронта, все для победы! Работайте так, как помощник машиниста Виктор Козлов!»

— Посмотрели?

— Так точно!

Военком поднялся, заправил пустой рукав под ремень:

— А теперь — шагом арш!

Еще раз поглядев на старую фотографию, Козлов сказал с улыбкой:

— С тех пор я иду...

Утро было на редкость морозным. Жена Козлова Тамара Ивановна собрала ему обед в сумку, положила термос с чаем. Когда мы вышли из дома, направляясь в депо, — еще даже не занимался рассвет. Снег звонко похрустывал под ногами, будто кто-то мял твердые капустные листья. Со взгорка открывалась вся станция Сухиничи — крупный железнодорожный узел, сквозь который то и дело с грохотом снуют поезда из Москвы на юг, на Украину и обратно. Идут пассажирские, мелькая огнями освещенных окон, но больше — товарные с лесом, с углем, с машинами. В нарядной, где получали маршрутные листы, уже сидел Мишаков Виктор Николаевич. Это о нем Козлов вчера рассказывал:

— Не может без тепловоза. Бывает, не его смена, а он все одно придет за тепловозом посмотреть. Прямо, как нянька за дитем...

У Мишакова напарником Антипов Петр Петрович. Фронтовик. Был в войну лихим кавалеристом, брал Берлин. С Мишаковым у них своеобразные отношения: оба любят машину и ревностно к ней относятся. Сейчас Мишаков ворчит:

— Ты, Лексеич, потакаешь Петру... Конечно, он же у тебя помощником был. Да к тому же общественную работу ведет: пропагандист.

Другие подходят. Говорят о работе, о доме, о прошедшем дне. И как-то так само собой выходит, что и с разговором, и за советом, и просто так — все к Козлову. Вот он поднимается и все встают:

— Пора.

И подхватив чемоданчики с бутербродами и термосами, они цепочкой тянутся к станции навстречу огням, еще не успевшим поблекнуть в надвигающемся рассветном утре.

В кабине тепловоза по рации слышится голос дежурного:

— Машинист толкача!

— Слушаю!

— Где стоишь?

— На пятом пути.

— С первого помоги товарняку на Живодовку.

— Понял. Порядок.

Составы, идущие через Сухиничи, и те, что формируются на станции, уходят отсюда на подъем. Это тяжелогрузы весом в три с половиной тысячи тонн. Задача толкача помочь ему на подъеме набрать скорость, чтобы дальше тот шел один.

Пристраиваемся в хвост. Козлов связывается по рации с машинистом товарняка:

— Я ваш толкач. Сколько везете?

— Три семьсот.

— Многовато.

— Своя ноша не тянет...

Когда на границе станции отцепляемся, с товарняка весело благодарят:

— Спасибо, толкач!

— Доброго пути!

И подумалось: не так ли вся жизнь Козлова в том, чтоб помогать другим...

У него есть друг Листратов Виктор Георгиевич. Долго был помощником, вместе ездили. Все, что знал сам Козлов, передал своему тезке. Пошел к начальству:

— На курсы Листратова надо. Готовый машинист.

А там заминка. Что-то, где-то, кто-то не решает.

Козлов опять:

— Давайте двигать Листратова. — Что это ты за него? Потому что друг?

— И поэтому тоже. Иначе на черта мне такая дружба, если я другу или он мне не может помочь.

Теперь Листратов один из лучших машинистов.

...Живет в Козлове мягкая, добрая душа. И он ее, эту душу, не скрывает.

В разгар работы встал на пути маневровый тепловоз.

— Ну что там случилось? — высунулся из кабины Козлов.

Машинист Соломатин растерянно разводит руками: «Черт его знает — не тянет, напряжение пропало». А у Козлова поразительное уменье каким-то чутьем находить неисправность в электрической схеме. И все знают: случись что — к Козлову. Тот найдет неисправность и никогда не откажет в помощи.

Вышел из тепловоза, кинул машинисту:

— А ну-ка, садись на мой. Двигайте на третий путь, мой помощник знает...

Конечно же, это грубое нарушение инструкции. Но что сделать, когда на всю станцию гремит голос дежурного:

— Маневровый, что там у тебя?

Чертыхаясь, Козлов лихорадочно копался в схеме. И туг прямо в кабину поднялся сам начальник депо.

— «Влип», — похолодел Козлов.

— Ну ты даешь, Козлов. Ты хоть представляешь, что делаешь?

Козлов повернул злое лицо:

— Так что ж по-вашему, смотреть, как дело стоит!

Машинист сел на исправный тепловоз через час, полный благодарности Козлову. И хотя тот имел все же неприятности от начальства, но зла на Соломатина не помнил. Только теперь, как старший машинист, требует со всех: назубок учите схему. Про то, что Козлов свободно разбирается в сложной схеме, в депо говорят коротко — талант. Это не просто талант. Это добыто упорным трудом с сознанием того, что сегодня нельзя при машине быть просто исполнителем, если ты даже опытный, заслуженный машинист. И тут они с Соломатиным — разные люди, и потому, может быть, с Соломатина знание техники он требует жестче, чем с других. Соломатин в душе злится на Козлова, но вот когда приехал на практику сын — пришел, попросил:

— Возьми Витьку к себе на тепловоз, Лексеич.

А что, может, в самом деле непревзойденный мастер своего дела Козлов Виктор Алексеевич? Нет, он просто мастер, сам готовый учиться у других. Вот ездил с ним помощником Владимир Блинов, техникум окончил. Козлов обучал его мастерству вождения, помогал сдать экзамен на машиниста, но зная сильные стороны профессионального мастерства Блинова — сам учился у него. И все же в конечном счете, с кем бы ни зашла речь о Козлове, почти каждый говорит:

— Я был у него помощником...

— У Козлова учился...

...Выбирались из тупика. Козлов притормозил:

— Что там?

— Ребята со смены, до депо подбросим.

В этом вся соль его характера. Он всегда рядом — надо ли помочь товарняку на подъеме, или поехать в колхоз в выдавшийся свободный день, или остаться после смены в маленькой комнате в депо («Полстола — мои, другая половина — комсомольского секретаря»), а то отправиться вместе к помощнику Виктору Нефедову — новорожденного сына поглядеть.

— Он такой у вас добрый-предобрый? — спросил я секретаря парткома.

— Кто, Козлов? — удивился секретарь. И припомнил, как несколько лет назад Козлов вместе со своим старым другом машинистом Уманцевым поставили вопрос об исключении из партии начальника узла.

— И были правы?

— Они были принципиальны до конца.

Нас с детства влечет романтика дальних дорог. И кто из нас, глядя на проносящийся поезд, не пересчитывал вагоны, не завидовал машинисту, у которого даль перед глазами, и солнце в придачу. Козлов не водит дальних поездов, хотя если сложить вместе наезженные за многотрудный день или ночь километры по станции — получится немало. Он не уходит в романтические дальние рейсы. Просто он помогает поездам и людям.

1977 г.

Кованая осень

Возвращались ночью из соседнего района в Пустомыты. Секретарь райкома сидел насупившись. Доярка на заднем сиденье тоже помалкивала...

К соседям ездили, вручать трудовую эстафету. Доярка стояла в первом ряду в новом, модном пальто. Секретарь улыбался, довольный. После всяких торжественных церемоний и взаимных приветствий доярке Анне Степановне Дорощак предоставили слово. Она поднялась на трибуну, хорошо причесанная, с многочисленными наградами на груди. Слушали ее внимательно. Но чем дальше она говорила, тем больше мрачнел секретарь.

— ...А то что ж получается: услышу вот некоторых — район, мол, у нас промышленный, оттого и недоделки в животноводстве. Но молоко-то пьют все... Тут с гордостью заявляют про механическую дойку. Это хорошо. Но это полумеры. Вопросы надо решать комплексно, пусть над этим подумает ваш рабочий класс, а то молоко, я повторяю, конечно, пьют все, а помогают вам, дорогие доярочки, все ли? А сами вы, дорогие наши соперники, все ли сделали, что могли?

Секретарь райкома заерзал на стуле: что ж это она, мы ведь тут в гостях...

Из зала кто-то спросил:

— У вас, что ли, лучше?

— Лучше. У нас за пятилетку построено пять комплексов. В Лушкове заканчиваем. Мы в своем совхозе скоро в новый перебираемся... Хотя и у нас не все ладно. Я считаю, например, что проблема с кормами не решена до конца. Это уж наше районное руководство...

Анна Степановна повернулась к секретарю. Тот кивал головой, а про себя с тоской подумал: «Ну сейчас даст прикурить...»

С уклона на уклон машина шла по ровной, как нитка, дороге. Слева открылись многочисленные огни областного центра (район их — пригородный). Секретарь райкома сказал шоферу:

— Останови-ка, Роман. Мы поговорим с Анной Степановной...

Они вышли из машины. До нас донеслись отрывки фраз:

— В гости ж поехали.

— Не в гости...

— Эстафету вручать...

— По делу, значит. Дело и надо говорить.

— И все-таки мы в гостях... И потом, что ж ты за весь район начала...

— Я, Валентин Михайлович, член райкома, потому так и говорила. А если вы обиделись на критику в ваш адрес, то не знаю...

— Ничего я не обиделся...

Райкомовский шофер Роман, улыбчивый человек, пояснил:

— Сильно уважает наш секретарь Анну Дорощак. — Он вышел, протер стекло ветошью и, уже садясь на место, добавил: — Умная женщина Дорощак...

Первый раз фамилию Анны Дорощак довелось услышать как-то летом, на юге. В санатории, на первом этаже, стояла телефонная будка для междугородних переговоров. Еще все спали, а оттуда неслось:

— Как там у Дорощак? Сколько надоили на сегодня?

Или:

— Передайте директору: пусть с Дорощак посоветуется.

Бывали и такие разговоры:

— Анна Степановна, я прошу вас присмотреть за этим делом. Поезжайте по хозяйствам, соберите доярок, поговорите с ними, подскажите.

Там, на юге, мы познакомились с секретарем райкома партии с Украины Валентином Михайловичем Лукьяненко. По образованию он ветеринарный врач. Был председателем райисполкома. Несколько лет назад избрали первым секретарем райкома. Район новый. Это по райцентру видно — многое приспособлено, кое-что неустроено. Трудностей немало и самая главная, пожалуй — пригородное положение района. Хороший специалист, секретарь райкома с первого же дня твердо и энергично повел животноводство. И знанием дела, опытом ему во многом помогла простая доярка Дорощак.

Мы сидели у моря, и Лукьяненко рассказывал:

— Думаешь, почему Дорощак избрали членом райкома? Потому что передовая доярка, награды, надои и прочее? Нет. Она умеет схватить суть любой проблемы, которую решает сегодня район, и сделать так, чтоб этим вопросом загорелись люди. Вот, к примеру, начали мы строительство комплексов. Дело это, знаешь, какое? Того нет, этого не хватает. Сам я не один выговор схлопотал. Одним словом — трудное дело. Но прямо-таки необходимое. Так ведь Дорощак, именно она, подняла на ноги весь совхоз, в райкоме была, по поводу строительных материалов во Львове везде пробивалась — благо город рядом. Кончит утреннюю дойку, на автобус, и поехала к областному начальству... А люди видят — для себя она, что ли? Даже не для своей фермы. Для всех...

Солнце сверкало в воде. Море плескалось у ног. Лукьяненко признался:

— Я вот лечусь, а думаю, знаешь, о чем? Мы долго добывали путевку для Анны Степановны в Трускавец. Добыли, наконец, с большим трудом. А мне тут по телефону позвонили, говорят — отказалась. Она ведет у нас районную школу молодого животновода. Пока, говорит, программу не закончим — не могу уехать. Вот так...

Поздней осенью на Львовщине, когда все утопало в червонном кованом золоте, мы с Анной Степановной Дорощак сидели у нее дома, и она говорила о себе очень коротко и с видимой неохотой. Ей больше хотелось о деле рассказать: про то, как она раздаивает коров, как вместе со специалистами составляет рацион кормления («Это первейшее дело. Недаром же говорят, что молоко у коровы на языке»). На столе лежала стопка тетрадей.

— Что это?

— Конспекты. Я ж школой животноводов руковожу. Молодых учу.

Школа тут своеобразная. В определенные дни Анна Степановна приезжает на ферму. Смотрит, как задают корма, как доят, как ухаживают за коровами. А потом — лекция. Собственно, не лекция сама по себе, хотя тема обозначена. Это разговор по существу увиденного. Анализ и тут же практический совет, основанный на собственном многолетнем опыте, когда многое испробовано и были ошибки и неудачи, но в результате — конечный успех сегодня.

В совхозе имени Леси Украинки доили побригадно. И всех это устраивало. Анна Степановна, бывая в этом хозяйстве по делам школы, подолгу наблюдала за работой, изучала. Вроде бы не ее дело. Она-то только опытом делится. Тем не менее она посоветовала руководителям совхоза организовать работу по-другому. Коров закрепили за каждой дояркой. Прошло какое-то время, и надои пошли вверх.

Я спросил:

— В чем же секрет?

Анна Степановна ответила просто:

— Никакого секрета. Человек должен конкретно отвечать за что-то: в жизни, в собственном доме, в работе. Не вообще, а конкретно. За ту же самую корову отвечать, которая закреплена сегодня за дояркой. У нас вот семья немалая была и в детстве так было поставлено: ты утром хату подмети, ты дров принеси и растопи печь, ты за скотиной смотри. И вот, помню, каждому хочется сделать, чтоб лучше, чем у других. Сейчас это соревнованием называется...

С ней интересно говорить. О чем бы не зашла речь — у нее свое, подчас оригинальное, отличное от других, суждение. Мне стал потом понятен тот разговор ее с секретарем райкома, когда возвращались ночью в Пустомыты. И теперь уже не удивляло, когда секретарь райкома по тому или иному поводу советовался с ней, а сама, приезжая в райком, спрашивала его мнение по каким-то волновавшим проблемам...

Зная, что иногда она делается в районе этаким почетным представителем: чуть что — Дорощак в президиум — я спросил, не мешает ли это в жизни. Она ответила без всякой рисовки:

— Как не мешает? Мешает, отнимает время. Но тут дело такое. Вы вот сказали «общественная работа». Что такое совещание? Работать надо. Не просто посидеть в президиуме, посиять наградами. Но смотреть, учиться, наблюдать, впитывать хорошее. Я знаю, про меня кое-кто говорит: вот, мол, в президиумах сидит. Верно. Сижу. Но с кем? В президиуме народ интересный подбирается. Уже одно общение обогащает...

Верно подмечено, ничего не скажешь.

...Когда мы пошли к Дорощак на ферму и увидели гладких, хорошо упитанных коров, Анна Степановна сказала:

— Главная заслуга нашего секретаря Лукьяненко знаете какая? Как специалиста, конечно. Ну и как руководителя. Благодаря ему мы поменяли и улучшили все поголовье. Трудоемкое дело. Между прочим, за это время Лукьяненко еще и кандидатскую диссертацию защитил...

Потом мы сидели в маленькой, беленькой комнатке отдыха на ферме у Анны Степановны, и она рассказывала, что скоро переедут на новый комплекс, показала дипломы, награды. Отдельно стояла высокая фарфоровая ваза с изображением пожилой женщины в простенькой косынке.

— Это приз имени Ганны Клюк, Героя Социалистического Труда. Она меня всему научила... Как надою до конца года семь тысяч килограммов молока — останется за мной дорогой для меня приз. Шесть с половиной тысяч уже надоила...

Анна Степановна говорила о своих ученицах. Довольно смеялась:

— Того и гляди перегонят. Гарные дивчата...

Прямо перед окном, на улице, стояла пожилая женщина в ватнике, в кирзовых сапогах, с ведром в руке. Подталкивала коленкой несмышленых телят.

— Так то ж сама Клюк Ганна, — пояснила Анна Степановна. — Приз-то ее имени. Не узнали?.. Уже на пенсии, а с фермы не хочет уходить. Вот так хочу прожить жизнь. Чтоб люди за фамилию мою соревновались, за право быть похожей на меня.

Шел снег. Первый в тот год. Он падал на кованое золото поздней карпатской осени.

1976 г.

Не за морями синими

Эта история началась в Касабланке. Судно вошло в порт на рассвете. Ослепительно белый африканский город поразил матроса Павла Белзу прямо в сердце. Подумалось: как это здорово, что ему привелось повидать мир...

Ждали разгрузки долго — бастовали докеры, и команда, сходя на берег, знакомилась с достопримечательностями города. Потом и это стало приедаться. Для разнообразия поехали посмотреть джунгли. И там, у дороги, увидели наш трактор «Беларусь». Обрадовались ему, как живому человеку. Нерусский парень, копавшийся в двигателе, увидев моряков, помахал им рукой.

— Не иначе, что-то у него не ладится.

Капитан сказал Белзе:

— Глянь-ка, Павло. Ты ж трактористом был...

Они подошли к трактору. Копаясь в моторе, Павел вдруг увидел на кожухе тормозного крана марку Винницкого агрегатного завода. У Павла вдруг непривычно потеплело в груди. Может, тот самый корпус, над которым он совсем недавно орудовал напильником в своей литейке...

— Ты чего там застрял? — торопили ребята.

— Да так, — смутился Павел.

С того дня померк ослепительный город Касабланка. Да и океанская волна что-то другой стала — нет той романтической сини, о которой мечталось...

...Мы сидим с Павлом в тесной конторке. Это уже в Виннице, на заводе. На виду у нас весь участок цинкового литья. Широкоплечий, с тяжелыми руками, которые он не знает куда девать, Павел рассказывает:

— А надо вам сказать, что с завода я уходил не то чтоб со скандалом, но не очень хорошо. Но в Касабланке, как увидел этот самый кран, домой вдруг захотелось — хоть криком кричи. Но с какими глазами я вернусь?.. Впрочем, давайте вам все по порядку расскажу, с самого начала...

Павел после школы поехал на целину по комсомольской путевке. Два года работал трактористом. В армии попал на флот, «заболел» морем, да так, что демобилизовался и опять в море — плавал на торговых судах. На флоте был у него дружок Борис Бородий. Раз как-то поехали к нему в отпуск, и там познакомился Павел с его сестрой. Она-то и заманила его в Винницу.

Кто бывал в Виннице, видел, наверное, выйдя на Привокзальную площадь, здание с приметной башенкой-шпилем. Это и есть агрегатный завод, старейшее в роде предприятие. Так вот, эту-то башенку не раз, плавая по морям-океанам, вспоминал Павел Белза. Он ее припомнил и в белом марокканском городе... А первый раз пришел на завод по совету своего дружка по целине. Тот работал в литейном цехе. Начальник цеха Иван Федотович Олейник — под стать Павлу широкоплечий, большерукий, — предложил ему слесарем.

— Нет, я в литейку. Там тяжелее.

— Не понял.

— Я на море привык где потяжельше, — открыто сказал Павел.

Олейник покосился на парня. Он еще не знал, что Павел Белза не может работать вполсилы. Такой уродился.

В то время Олейник жил идеей бригадного подряда. Человек умный, дальновидный, он понимал, как много несет в себе новый метод. Это ведь не только повышение производительности труда по всему цеху. Это и упорядочение управления всем производством, и крепкое сплочение людей.

Но вот тут-то и натолкнулись на самое трудное. На словах, на бумаге все это выглядело в общем-то несложно и заманчиво: работать на общий котел. А на деле — сколько людей, столько характеров. Эта известная истина здесь проявилась как никогда явственно. Павел Белза, горячо поддержавший Олейника, выбивался из сил, работая за двоих, за троих и на литье, и на опиловке, особенно если там была запарка. И хотя рядом были опытные мастера, дело не ладилось. Не виделась перспектива. Павел приходил вечерами к Олейнику:

— Что-то не так у нас, Федотыч?

— Все так. Людей надо повернуть: разъяснить, убедить.

— То-то нелегко...

Директор завода не уставал на всех совещаниях «поднимать» литейщиков. А дела говорили сами за себя: производительность в цехе падала. На профкоме Олейника просто отругали:

— Вы нам всю картину портите. Были у нас «маяки», где они теперь? Своими новациями вы у них выбили стимул.

После очередного такого разноса грустный сидел у себя в кабинете Иван Федотович Олейник. В тот день как раз исполнилось ровно тридцать лет — день в день — как он пришел на завод. Был плавильщиком, формовщиком, мастером. Семнадцать лет, как в этом кабинете. Тоже ведь не для себя, на завод работал. И вот — итог.

За стеной гудел цех. Беспрерывно звонил телефон, заходили люди. Олейник машинально отдавал распоряжения, думая совсем о другом. Позвонил секретарь парткома: поздравил с юбилеем. «Надо ж, не забыл», — подумал Олейник. Поговорили о делах. Авраменко знал о разносе на профкоме.

— Не расстраивайся.

— Как тут не расстраиваться — дело валится.

— И все-таки бригадный подряд не бросим, — настаивал секретарь. — Это наше будущее. Главное в этом деле — единомышленники. Коллектив надо сколотить.

Как раз после этого разговора заглянул Павел Белза:

— Иван Федотович, ухожу с завода.

— Что случилось?

— Обстоятельства у меня. Сами знаете, живу на частной квартире сам шестой. С жильем не светит.

Олейник, припомнив разговор с парторгом о единомышленниках, сказал:

— А я так на тебя надеялся...

Павел стал объяснять, что собирается опять в плавание, чтобы заработать денег на кооперативную квартиру. Олейник слушал его молча. Тоже парня можно по-человечески понять, и ничем не поможешь — на заводе трудно с жильем. И продолжая думать о своем — о разговоре на профкоме, о том, кем заменить теперь Белзу, грустно улыбнулся: человек мир повидает, а мои моря-океаны все тут, видать.

— Вернешься?

— Вернусь, — не очень уверенно пообещал Павел...

Потом он плавал, изредка писал письма хлопцам на завод из экзотических стран. Один раз, приехав в отпуск, подарил Олейнику диковинную маску из черного дерева, которую тот не знал куда девать. О литейном говорили мельком: чувство вины не оставляло Павла.

...А литейка между тем, пока Павел ходил в плавание, здорово переменилась. В торец к механическому цеху построили новый корпус, и в нем был создан участок, где цинковое литье производилось новым методом давления.

В это самое время, после Касабланки, Павел Белза вернулся на завод.

— Ну, что заработал деньжат-то? — поинтересовался Олейник.

— Да как сказать... — похвалиться, откровенно говоря, было нечем. — С жильем-то у меня вроде устраивается. Теща с тестем в село переезжают...

— Потому и вернулся?

Павел промолчал. Как тут объяснишь? А Олейник, вышагивая рядом с ним по цеховым пролетам, не стал допытываться. Может, опять припомнились ему те давние мысли про свои моря-океаны...

Литейщиков переводили на новый участок. Павлу кое-кто советовал:

— Не ходи ты. Дело новое, неизвестно еще как пойдет, а потом там на опиловке бабы — намучаешься с ними.

Но работали уже на участке старые друзья — Загребельный, Левчук, Дроботун. И Павел согласился.

А тут еще Олейник настоял, чтобы назначили его бригадиром. Ему, правда, возражали:

— Летун он, этот Белза. Опять в море потянет.

Олейник, зная, из-за чего пошел Павел в плавание, стоял на своем:

— Я в него верю.

В Павле Белзе привлекало Олейника серьезное отношение к делу, поразительное трудолюбие. Олейник не раз потом вспоминал слова, сказанные Павлом в первую встречу: «Я привык, чтоб потяжельше».

Однажды у Павла получился случайный разговор с секретарем парткома завода. В тот день он встал чуть свет. По пути на работу отвел детей в садик и пешком пошел на работу. По дороге и встретились с секретарем.

— Как там, на участке? — поинтересовался тот.

— Осваиваемся. Трудно: дело-то новое.

— Нам этот участок во как нужен!

Человек добросовестный, Павел завел разговор с хлопцами на работе.

Валерий Левчук снял берет, зачем-то поерошил белобрысый чуб и сказал:

— Я так понимаю, что любой механизм, он без рабочего человека не будет крутиться. Заржавеет. Выходит, наше это дело, прямое, чтоб оно еще лучше было. Что, не складно я говорю?

— Философ... — покрутил головой Петро.

— А ты думал, — засмеялся Левчук. — Нет, я серьезно...

Вот такой разговор. Павел думал — ведь верно Валерка определил — судьба нового участка от кого зависит? От них самих, от того, как они будут идти дальше. И вновь подумал: «А внедрение бригадного подряда, с которым так намучился начальник цеха Олейник, и идею которого он упорно продвигает вперед? — тоже одна из маленьких деталей».

— Павел, нас выручит только подряд, — не раз говорил Олейник. И повторял слова парторга, сказанные еще два года назад: «Надо таких людей в бригаду подобрать, чтоб не только работящие были, но чтоб и совестливые».

Работа на участке самая разная. Вроде все механизировано, но попробуй постоять целую смену не приседая, у раскаленного металла — не позавидуешь. А на опиловке разве легче: отливку, полученную с машины, надо очистить от заусениц, пробить отверстия, удалить лишний металл. Все это вручную, с помощью напильника. Но вставала тут другая, можно сказать, психологическая проблема. Из механического цеха в бригаду перевели человек пятнадцать новеньких, все женщины. Была среди них Нина Бондарь, женщина строптивая и себе на уме. На старом месте она, как говорится, выкладывалась и зарабатывала дай бог каждому. А тут, пока дело налаживалось — зарплата на первых порах поменьше. Это кому же нужно?

— Производству, — убеждал ее Павел.

— Я в механическом тоже не на дядю работала.

— Но ты погоди — дело на ноги поставим и все устроится и с зарплатой, и с премиями.

Нина прятала ироническую улыбку. Но трудно было преодолеть этот психологический барьер приверженности к привычному. И не ей одной. Чуть бригадир отвернулся в сторону, глядь — Нины на месте нет. Утром разговор:

— Ты что ж это?

— Я же свое сделала.

— Но весь участок программу не тянет.

— А то пусть у начальников голова болит.

Белза как-то в одну из наших встреч рассказывал, то иной раз так все надоест, после разговора с какой-нибудь особенно настырной опиловщицей, просто плюнул бы и ушел куда глаза глядят. А рядом же другие люди работают, и вкладывают душу, да и вообще кто-то должен делать это дело. Почему другой, не ты?..

Накрепко сросся он со своей бригадой. Потому что верные, надежные люди. Единомышленники, как сказал бы парторг. Самый старый, самый опытный Калинский, безотказный, добросовестнейший человек. На смену стал раньше приходить, будто прирос к тискам с неизменным напильником. Анатолий Загребельный, чуть неполадка с машиной, пока возятся наладчики, тут же становится, поможет на опиловке. Анатолий с бригадиром дружат, откровенны друг с другом. Раз как-то возвращались домой вместе, и Павел, припомнив недавний разговор в цехе, сказал с горечью:

— Вот, Толик, какое, выходит, дело с подрядом.

— Ничего. Нам главное — выбиться вперед, доказать, что подряд — дело выгодное и тебе, и заводу. Может, тогда и Нина поверит...

Вот так, не сразу и нелегко складывалась бригада. Дела на участке пошли лучше, когда были установлены горизонтальные и вертикальные точила. На многих операциях отпала нужда в напильниках. Павел сам придумал фасонные пробои, сам их заточил, закалил, раздал опиловщицам.

И все-таки делать много еще приходится вручную... Прослышал бригадир про установку, которую будто бы в ремонтном цехе сконструировали для прошивки отверстий. Пошли вместе с мастером цеха к конструкторам. Они говорят, что пока, мол, установка в стадии доводки, ждите. Тогда ходоки — к директору: «Мы с металлом работаем, у нас дело горячее, ждать некогда». Добились. Доводили установку прямо на участке.

Конечно же, не только из-за того, что стало полегче работа опиловщиков, пошли в гору дела. Они заняли первое место в цехе, у них повысились заработки. Но, как на плавке, — уходят, сгорая разные примеси, и остается чистый металл, так и в бригаде. Не выдержала, уволилась Нина Бондарь, еще кое-кто.

А пожилая опиловщица, когда провожали на пенсию, растрогалась и сказала:

— Ей-богу, только-только стали работать по-настоящему. От того, что стали дружнее, все вместе... Так вот! — И она сжала ладонь в кулак.

Молодые в бригаду пришли. Нина Ясинская в первый же день сто деталей сделала.

— Ну и ну! — удивился бригадир. — Ты что, у мужа, что ли, училась?

Муж Нины работает на фасонном литье.

— Это чего ж, я сама ни на что не гожусь, что ли? — обиделась Нина.

Это была хорошая обида, отметил про себя Павел и порадовался за свою бригаду, в которой появляются девчата вот с такой обидой.

* * *

Ранним утром, спеша к проходной к знакомой заводской башне со шпилем, Павел Белза нет-нет, да и припомнит далекую Касабланку. Но не ее белокаменные дома и полные солнца улицы. А джунгли, и в них знакомый трактор «Беларусь», на котором кран, сработанный руками его товарищей. Она такая в общем-то маленькая, эта деталь. Но это уже неважно. Каждый из нас должен сделать в жизни эту самую свою деталь.

1981 г.

Тюмень, мое сердце, Тюмень...

Великие снега лежат на земле. Ослепительно белые оттого, что снег падал почти всю ночь, хотя накануне геологи совсем было обрадовались весне. Мастер провожал в поселок экспедиции последнюю машину, с трудом добравшуюся на буровую по сильно осевшему зимнику — привозили тормозные колодки.

— Дойдешь? — спросил он шофера после того, как тот забрал обратный груз.

— Пробьюсь. Вы-то как? Праздник, значит, будете здесь встречать.

— Сто три метра осталось пробурить, — ответил мастер и не добавил больше ни слова. Скважина у них была сложная, и он знал, какие это трудные метры.

Машина тронулась. Мастер невольно сделал несколько шагов следом и вдруг остановился: куда же это я? Весной хорошо расставаться, весной нас всех тянет вдаль...

Он повернул и пошел обратно. Издали буровая выглядела безмятежно. Мерно постукивали дизеля, на самой высоте верховой, продуваемый всеми ветрами, ловко захватывал трубы, вдали дымились паром первые проталины на речке Салым.

Мастерский балок выделялся антенной. Исаченко зашел к себе, связался по рации с экспедицией, еще раз подтвердил: осталось сто три метра. Главный инженер экспедиции Липатов озабоченно спросил:

— Бурение к празднику закончите?

— Ты же знаешь наших ребят.

Липатов в свое время работал помощником у Исаченко.

— Знаю, — сказал он и сквозь сухой треск в наушниках мастер услышал, как тот облегченно вздохнул. Они все тоже переживают за их 184-ю.

Ах, Салым-Салым, кусочек земли родимой. Сколько тут пройдено, сколько пережито. Исаченко глядел на тайгу за окном и вспоминал, как они впервые приехали сюда.

Он тут в Правдинской экспедиции с шестьдесят шестого, когда всходила яркая звезда знаменитого Фармана Салманова, работавшего здесь начальником экспедиции. Исаченко в семьдесят третьем закончил курсы буровых мастеров. Он сколачивал бригаду, и дело это оказалось, пожалуй, самое трудное за все время его рабочей жизни. И часто вспоминал слова первого наставника Макарова Андрея Борисовича: «Всегда надо понимать человека. Он же человек». При этом Макаров многозначительно поднимал палец. И ничего больше не говорил, не резонерствовал.

Понять — вот пойми его. Первый раз пришли забуриваться тут неподалеку, рядом с нанайским селением — того нет, это не успели подвезти, балки не расставили. Пришлось идти за помощью в сельсовет.

— Ладно, — сказал председатель, — живите пока в сельсовете.

Так и жили несколько ночей. А главное — дело стоит, и еще стоят морозы градусов под пятьдесят. Несколько человек не выдержали, уехали в поселок. А твердые остались. Многие из них и теперь рядом. Эти надежные. На той, его первой на Салыме скважине, ой как тяжело пришлось. А это — тридцать третья. Надо же такое число, да еще скважина вон какая на редкость сложная и трудная.

Он встал и вышел на улицу. Снег слепил глаза. От буровой шел ровный гул. «Ну что ж, — сказал сам себе мастер, — даешь тридцать третью...» И наверное оттого, что выдалась она вот такой, и все сейчас зависело от него, от того, как он поставит дело, а, главное от всех людей, которые работали сейчас на буровой, — куда бы он ни шел, что бы ни делал, он все время думал о ребятах, разделивших с ним нелегкую судьбу: жизнь и работу.

— Вахта была Халила Талимова.

— Ну как тут?

— Да все нормально. За полчаса долото источилось.

— Геолог просил сделать долбление.

— Сделаем. Да ты иди, не беспокойся.

Потом он сидел у себя в балке, держал в руках тяжелый керн и опять думал о ребятах, вспоминал о них все хорошее. И все опять о том же: понять надо человека. А он понимает и, может, оттого у него бригада твердая, как этот керн...

Два года назад они бурили на обледенелом растворе 141-ю скважину. Спустили инструмент, начали бурение. На вахте стоял Демин Михаил Емельянович, опытнейший бурильщик. И все шло спокойно. А где-то за полночь вдруг что-то ударило в сердце Исаченко: как там на буровой? Схватился, побежал. Стояла душная летняя ночь.

— Все в норме?

— Спокойно, мастер.

И в ту же минуту пошел рекой раствор. Выброс был такой силы, что погнуло тарелку клапана. Дело решали секунды. Помощник бурильщика быстро и ловко зажег факел... В одну минуту вся бригада — те, кто спал после вахты, — была на ногах. Бежали из балков к буровой кто в чем был. В семь минут все было кончено...

Когда мы говорили об этом с Исаченко, он сказал:

— Вам же нужно что-то героическое. Правда? Так вот это, я считаю, был героический поступок. Никто не испугался, не убежал, ведь гул был адский. В один миг каждый взял себя в руки. Тут воля, смелость, опыт, точный расчет. И реакция, как, скажем, у пилота в небе в критической ситуации, когда на раздумья просто нет ну ни секунды... А в остальном на буровой спокойная, размеренная работа, когда все отлажено. И просто жизнь.

А жизнь складывается из работы, поездок домой после вахты, обсуждения новостей, которые «там», на земле. Потому что тут кругом болотная топь и вода, а зимой — жестокие морозы.

Жизнь шла дальше.

Тарас Балицкий, старший дизелист, женился на поварихе Марине. У них дочка, и теперь Марина опять в декретном отпуске. Тарас приехал на вахту из поселка и на все вопросы — что и как — мрачно отвечал:

— Сказала, если к маю скважину закончите, — рожу сына.

Они ж переживают все за Тараса и Марину. Свадьбу все справляли, кто был свободен от вахты. Один мастер остался с вахтой на буровой. Вместо него отплясывала на свадьбе его жена Люба.

...К Фархаду Гасанову приехал младший брат Леша. Стали вместе работать. Мастер радовался: хорошая семейственность. У них уже есть два брата — Виктор и Саша Долгошеевы. Но Фархад уехал в отпуск, женился да так дома и остался. Какая буря поднялась в бригаде. Мастер сказал:

— А если это любовь? Надо же понять человека.

— Нам во как нужен он был в бригаде.

— Но я-то остаюсь, — сказал младший Гасанов. — А там, может, и Фархад вернется. С женой.

В феврале опять событие: Тараса Балицкого принимали в партию. Рекомендацию ему давал Виктор Владимирович Турский, человек степенный, уважаемый.

...И еще прошел день, другой и третий. Пригревало все сильнее, все больше становилось дымящихся легким паром проталин на Салыме, но порода там глубоко под землей, которую они бурили, поддавалась трудно. Но они шли, не останавливаясь. Чем меньше оставалось метров до окончания бурения, тем собраннее, четче работала бригада.

Утром ли, вечером видел мастер — не спится ребятам: как там, на буровой, надо ж хорошо праздник встретить. И, все равно, хоть не их была вахта — шли помогать, если что надо. Сейчас у них был хороший такой азарт: надо сделать. Считается, что самое трудное — забурка скважины. А у них тут трудным оказалось то, что все их мысли и все, что они делали в эти дни, сконцентрировалось в одном: надо сдать эту скважину до срока и без аварий. Глядя на то, как ребята волновались, переживали, старались, не считаясь ни с чем, помочь друг другу, мастер еще и еще раз вспоминал слова давнего своего наставника: «Надо понимать человека». Он понимал их. Ходил и выбивал квартиры, устраивал детей в садик, добивался, чтоб вовремя было чистое белье и хороший обед. Переживал вместе с одним, если у того было плохо дома, пытался вникнуть в сердечные дела другого. Все вместе взятое и сделало их такими дружными, честными и упрямыми. А на Севере это так важно.

Он был на буровой, когда они прошли последние метры. Никто не кричал «ура», не бросал вверх шапок — народ в этих краях суровый. Мастер снял каску, провел по волосам и сказал:

— Все.

И, наверное, в первый раз за все эти трудные дни посмотрел на великие, уже тронутые весной снега окрест, на небо. Очень большое солнце стояло над тайгой. Оно показалось ему самым большим, какое доводилось видеть в жизни. Оттого, подумалось ему, что это была его тридцать третья скважина, пробуренная на Салыме.

Сколько еще ни ждет меня дорог — самая прекрасная в те дальние, нехоженые края. Тюмень, мое сердце, Тюмень...

1982 г.

Нетерпение

Мы проезжали через мост-герой, и директор сказал:

— У нас на Сахалине все необычно. Вот, скажем, есть в стране города-герои, а мост-герой только у нас на реке Ай. — Он неожиданно рассмеялся и продолжал: — Правда, это мы ему сами такое почетное звание присвоили... Но все равно он герой. В прошлом году во время тайфуна все мосты на реке поснесло, а наш устоял... Нет, что там ни говори, а Сахалин — это Сахалин...

Накануне в шторм тяжелая волна ударила в берег, ломая паковый лед, и, перехлестнув шоссе, чуть было не смыла два дома. Из покосившейся трубы одного из них сейчас тянуло дымком, на веревке сушилась одежда, девочка, по-русски повязанная платоч-ком, тщетно пыталась научить лопоухого щенка стоять на задних лапах; все кругом было покрыто еще не просохшим илом.

— Вам их некуда переселить?

— Ну да, попробуй оторви их от этого места, — ответил директор Петухов, повторил: — Это же Сахалин...

Часто, просыпаясь по ночам, прислушиваясь, как гудит море, как листва шумит за окном, директор думает о своей жизни: о том, сколько и как прожито, и что он в этой жизни успел сделать. Человек совестливый, он иногда додумывается до того, что вроде бы вообще в своей жизни ничего толкового не сделал, и от этого еще горше становится на душе. Тут уж совсем не до сна. Последнее время он все больше озабочен тем, что вот село их без клуба. И все чаще почему-то вспоминается ему детство. Бывало, в деревне у них говорили: «Пойдем на Савкин пруд». Этот пруд давно когда-то начал сооружать простой мужик Савва, для детишек начал копать запруду, а дальше односельчане помогали. Директор, спустя несколько лет, приехал в деревню — пруд уже высох, самого Саввы не было в живых, а то место так и звали по-старому...

Не то чтоб директора одолевало мелкое честолюбие — помнить будут люди, если он клуб поставит. Нет, просто очень клуб нужен селу. А с другой стороны, как подумаешь, что мясо сегодня нужнее, а у них совхоз животноводческий. Да, вот тут и покрутись...

В одну такую ночь промаялся директор без сна, делать нечего — встал в самую что ни на есть рань и пошел по селу. Длинная улица, повторяя береговую линию, тянулась вдоль залива Терпения. Справа в тумане терялась долина, на горизонте вставали побеленные снегом вершины сопок. Слева за пологим берегом уходило вдаль море. Солнце поднималось прямо из воды необыкновенно большое и чистое. Сколько раз еще там, где жил раньше, в Крыму, бывало, специально ездил на Ай-Петри с ночевкой, чтоб поглядеть, как солнце встает над морем. Но это солнце особое — они тут, на самом краю земли, встречают его первыми.

Петухов работал в Крыму главным ветврачом большого треста. Мотался по совхозам, не спал ночей, привык и к работе, и к дому, и к своей суетной жизни. Но вдруг однажды будто ударило что-то в сердце: «Неужели это и все? Неужели же так всю жизнь? Но есть же другие дали, другие люди? И совсем другая жизнь?»

Вот тоже, как сегодня, проснулся на рассвете и стал думать: а если, скажем, поехать куда-нибудь на БАМ или там на Камчатку? Интересно ведь. Куда, а тут работа? Но и там без дела сидеть не будет. А может, просто блажь? Ему так все и говорили: не юноша романтику искать, за пятьдесят ведь. Жена, работавшая учительницей, реагировала на это неопределенно: сам, мол, решай. Он написал письмо на Сахалин. Пришел ответ: требуется человек вашей специальности. Один знакомый подковырнул:

— Квартира-то за тобой в Симферополе остается?

— Остается.

— Так можно ехать...

— Давай и ты.

— А зачем?

Правда, а зачем?..

На Сахалине его встретило ясное солнце, и все было в осеннем золоте. Но пока он добирался до места своей работы, зарядил дождь и лил, не переставая, много дней подряд, и кругом стояла туманная мгла. К тому же, за неимением жилья четыре месяца пришлось жить в совхозной конторе, в кабинете главного инженера.

И пошли самые обыкновенные будни. Такие же, как в Крыму. Только там было теплее, светлее, и уютная квартира, и он какой-никакой начальник в тресте, и размах — вся область под рукой. А тут все хозяйство — двадцать километров вдоль залива и несколько старых ферм. И опять же село, и еще сознание — на самом краю земли. Мать честная, и, правда, зачем же я ехал?

Он работать любит. И умеет. Для него работа — это делать дело. Чтоб дело было видно. Правда, работу ветеринарного врача в совхозе трудно видеть. Однако то, что порядка на фермах стало больше, заметили все.

Но всего заметнее стали дела Петухова, когда назначили его директором и он рьяно взялся за дело.

Трудное хозяйство принял Петухов. Свинарники были сборно-щитовые. Они их звали сборно-щелевые. И так, и сяк ломал голову новый директор — что делать. Строить новые? А из чего? Хозяйство небогатое, каждая доска, каждый гвоздь на счету. Недаром же говорят: за морем телушка — полушка, да перевоз рубль. Выручила смекалка. В одном из корпусов с северной стороны — откуда самые холодные ветры, — сделали дополнительную стенку, засыпали шлаком. Во втором — обшили стенки рубероидом, сделали обогреваемые полы. Там, где отделение для поросят, — под полом оборудовали паровое отопление. Это была его директорская идея — он видел такие полы там, на материке, в Джанкое.

Нет, что ни говори — хорошие мужики ему попались в совхозе. Вот соорудили они тут прочный свинарник, а как корма раздавать?

Галя Тарбакова давно тут работает. Пришла, сказала директору:

— Соберите мужиков, пусть что-то придумают: нельзя так дальше.

И показала свои руки. Свинарь Никитин, светлая голова, придумал, как механизировать раздачу кормов. Собрали они приспособление — «луноход» называется — и такое облегчение женщинам. Этот «луноход» теперь и на подъездном пути орудует, где корма из вагонов разгружают,

...В одном месте Петухов остановился. У дома стояли две машины, украшенные для свадьбы. Это кто же? А, да это же Лида Козицына замуж собирается. А будущий муж — это свинарь Делгад Насруддинов.

Лида у директора на особом виду. Из Амурской области приехала после техникума. В совхозе она — мастер строительного цеха. А стройки — первая любовь директорская. Вот задумал он тут этакий городок специалиста поставить. Чтоб не просто квартира в доме, а чтоб удобно: и квартира, и приусадебный участок рядом. В общем, чтоб все, как в городе, но опять же — на природе. И Лида поняла директора. Она этой идеей загорелась, и вот уже, судя по всему, насовсем тут оседает, и уже подружка к ней приехала, инженер...

В то же утро встретил директор Игнатенко Николая Ивановича. Это — старший прораб совхоза. Он и есть самый главный строитель.

— Не спится?

— Уснешь! Прямо беда с сантехникой. Из-за этого дом не можем сдать.

И уже Петухов, забыв о мечтаниях, спускается с неба на землю. Они говорят о том, что трест плохо для них строит, что ПМК «заваливает» очередной двенадцатиквартирный дом.

— А ты Лобунько звонил?

(Лобунько — начальник ПМК).

— Говорит, нет указаний сверху насчет оборудования.

— Указаний ему... — хмурится директор. — Люди жилье ждут, дом почти готов. Ладно, я позвоню в горком партии, первому.

А солнце уже поднимается, и сияет снег на вершинах, и вода в заливе посветлела, засеребрилась до самых дальних далей.

— Ты с какого тут года, я забыл? — спрашивает вдруг директор.

— С пятьдесят третьего, — неохотно отзывается Игнатенко, и все еще захваченный утренними неурядицами и предстоящими многотрудными дневными заботами, продолжает: — Надоело это все. Строители, называется, бумагами замордовали нас... Все надо пробивать, выбивать, добывать. Уеду я... Насовсем уеду...

Директор молча смотрит на утро, на новые дома, что они уже поставили тут с Игнатенко, и думает: черта с два он куда уедет. Сколько знаю, столько и грозится. Вон сын из армии пишет: после демобилизации — только домой, на Сахалин...

При воспоминании о сыне директор как бы уходит в себя. «М-да, а вот у меня с сыном нелады. Два раза приезжал. Специальность хорошая, механик. Посмотрел, уехал и молчит. Не приедет, это точно — все-таки там Крым. А жаль, нужный специалист в совхозе».

Но с другой стороны — чего, скажем, хорошего, что вот жена приехала к нему. До этого был тут директор школы, и все спокойно. С ним разговариваешь на равных. Теперь же директор — собственная жена. Мало что на собрании отчехвостит, не стесняясь, так еще и дома добавит. А тут еще дочка приехала. Окончила университет во Владивостоке, и теперь биологом в школе, вместе с матерью... М-да, семейка...»

Но это уже Петухов по хорошей привычке добродушных людей подшучивать над собой, как он говорит, «ударился в лирику». Собственно, к тому были свои основания. Уже встало полное утро над селом Советским. И почти вся его тысяча жителей проснулись — и кто спешил в поле, кто в детский сад, кто на новостройку или в контору. Все пришло в движение. Шли машины с грузами, тарахтели трактора, дым стоял над избами, потянулись в луга стада. Табун лошадей привлек внимание директора. Залюбовался: «Мустанги». Это он так про себя их зовет. Будет все. Конеферма будет. Пенистый кумыс будет. Это тоже его мечта. Как и клуб, которого пока еще нет. Даже не клуб, а настоящий Дом культуры.

В самом деле. Вот выйдет замуж Лида Козицына, пройдет много лет, и станут ее дети спрашивать: как все было? И она скажет, что здесь вышла замуж, на самом краю земли, на берегу залива Терпения. А где, спросят, свадьба была? Лида ответит: «В совхозной столовой». Ну, куда это годится?

Думаете, Петухов романтик, мечтатель? Нет, чистой воды прагматик. Ему говорят: давайте больше мяса. И совхоз дает, хотя это очень трудно, потому что и трудное хозяйство, и тут тебе тайфун, и строители здорово подводят. А они дают мясо. Но хотят еще, чтобы было и хорошее доброе жилье и все, как у людей там, на материке. И обязательно поскорее. Они тут народ нетерпеливый. У них ведь солнце встает раньше нашего, и им поутру приходится раньше подниматься.

* * *

Говорил как-то по телефону из Москвы с Петуховым о трудных совхозных делах, о стройках, о мустангах, о спорах с женой, требующей немедленного ремонта школы, о том, будет ли все-таки скоро Дом культуры. В общем — о жизни. Слышимость была очень хорошая. Прямо совсем, как будто рядом человек. А это хорошо, когда человек рядом. Тем более такой, как директор Петухов.

1981 г.

Лесорубы

Почему-то все знатные люди на портретах где-нибудь на Доске почета у заводской проходной кажутся значительными, важными. В жизни же это обыкновенные люди. И невольно задаешь себе вопрос: да тот ли это человек, про которого говорили, что он гору может своротить? Когда произносят «лесоруб», в воображении рисуется этакий богатырь, косая сажень в плечах. А Тихонов — невысок ростом. Правда, в плечах широк и под рубашкой угадываются крепкие мышцы. Тем не менее, встретив его на улице, не скажешь определенно — вот это лесоруб. Так что ж в нем такого, что выделяется он в леспромхозе?

Синим пламенем горел месячный план. И не мог загасить это пламя дождь, беспрерывно ливший в тайге вот уже целую неделю. Собственно, дождь и был причиной того, что бригада срывала заготовку древесины.

Днем на делянку приехал директор леспромхоза Козловский. Вылез из газика да так и остался стоять под дождем, глядя на туманную сопку, надвое, как пробор на голове, разделенную почти до самой макушки глинистой чертой центрального волока. По нему спускали лес вниз, на склад, где потом грузили на машины. Сейчас трелевочные тракторы, челюстники мокли под дождем.

Лесорубы сидели в вагончике, на котором давно кто-то вывел несмываемой краской: Ресторан «Захудалые отшельники». Директор был молодой, улыбнулся шутке, хотя видел ее не раз. На душе было плохо. В вагончике присел у стола, закурил:

— Что будем делать?

Молчали. А что говорить? Директор спросил:

— Прямо по распадку почему не брали лес?

— Так там завал.

— Выше идите.

Сухощавый, поджарый Мареев Михаил, тракторист в мокрой суконной кепке с треснувшим козырьком, хмуро сказал:

— Туда в хорошую-то погоду не заберешься: серпантин надо нарезать. А в такую — вон гляди, что делается...

Ливень пошел стеной. Из окна видно было, как по склону сопки, по самой середине волока ринулся вниз желтый поток. Директор все видел, все понимал — сам он еще недавно был и трактористом, и чокеровщиком, и вальщиком. И все-таки с надеждой он спросил:

— Неужели ж ничего нельзя сделать?

Молодой мастер Юрий Иванов в зеленой бамовской куртке, синеглазый, приглаживая мокрые волосы, сказал:

— Лес валить еще можно. Но нас же вывозка держит...

Они вышли на улицу вдвоем — Козловский и Тихонов, и, садясь в машину, директор еще раз повторил:

— Неужели ничего нельзя?

Тихонов молчал. Он вообще великий молчальник. Только когда прощались, спросил:

— У Быкова как?

— Стоит, как и ты. Все стоят...

С Быковым Тихонов соревнуется.

Сереньким преддождливым днем я взбирался по сопке вверх, на лесосеку, разыскивал Тихонова. Путь лежал по крутому склону через старые поваленные деревья, валуны, сквозь густые заросли кустарника. Заедали слепни, потом пошел дождь. На самую вершину к рабочему месту я добирался не меньше часа. Одежда была насквозь мокрой от дождя и пота, бешено колотилось сердце.

— Вы-то, наверное, привыкли? — спросил я Тихонова.

— Да, — улыбнулся он. — Вот так идешь: на плече пила двенадцать килограммов, у помощника — балон с горючкой. Доберемся и полчаса отходим на траве...

Но разговор этот состоялся значительно позже. А в тот раз после отъезда директора Тихонов, никому ничего не говоря, взвалил пилу на плечо и полез на лесосеку. Мокрая одежда прилипла к телу, ноги скользили по мокрой глине, несколько раз он падал, сползал вниз по раскисшему склону, но все равно упрямо шел вперед. Он добрался до лесосеки в полном изнеможении, ни о чем не думая, но отдыхать не стал. Запустил пилу и стал валить деревья...

Рубить лес на Дальнем Востоке — это не то же самое, что, скажем, где-нибудь в Вологде, Костроме или Тюмени. Во-первых — сопка. К ней еще пробейся: от главной дороги тянут вспомогательную дорогу по распадкам со склона на склон, прорубаясь сквозь лес, убирая тяжелые валуны. А добравшись к подножию, начинают ставить центральный волок: делают просеку, корчуют пни, убирают крутые валуны. Это по нему сверху будут спускать лес на склад. Иной раз сопка так крута, что волок вьется по ней серпантином. А вывозка древесины с делянки? Смотришь иной раз, как тяжело груженная лесом машина карабкается по склону — кажется, ведь вот-вот сорвется. Но нет — потянула. Дождь здесь — гиблое дело: развезет дороги, «плывет» волок, нога скользит на мокром дереве, на голом валуне, дождь вперемешку с потом заливает глаза.

Тихонов валил лес второй час, пока не забрался сюда мокрый и злой тракторист Михаил Мареев:

— Ну чего ты разошелся? С умом же надо: валишь, а вывозить кто будет? — Переводя дыхание, сообщил: — Горин на партсобрание зовет.

— Какое еще собрание?

— У него спроси.

Сергей Горин был у Мареева чокеровщиком, и Мареев недоволен, что тот послал его наверх, но отказаться в этом случае не посмел.

Собрались в маленьком красном вагончике у самого подножья сопки. Было трое: Тихонов, Горин, тракторист Владимир Ворсин. Еще один член партгруппы Саша Коршунов отсутствовал: его послали на курсы. Президиум не избирали, протокола не вели. Решили работать. В любую непогодь, изо всех сил. За технику отвечает Ворсии, за людей — Тихонов. Все. Когда вечером возвращались как обычно домой и с «уса» выехали на хорошую дорогу — тут меньше трясло — Горин сообщил всей бригаде решение собрания. Виктор Лебедев, тракторист, заявил:

— Я так понимаю, что вся надежда на механизаторов.

Утром в поселке, на обычном месте у автобуса, который отвозил их на делянки, собрались не сговариваясь к шести вместо семи, как всегда.

Опять лил дождь. Но они работали. В этот день Тихонов меньше ходил по делянкам. Валил лес со всеми. Брал топор и помогал сучкорезам. Какая-то непонятная злость в нем сидела: ага, непогода, нельзя. Так вот же тебе, будем рубить, и возить будем. Кончал одно дерево и, не отдыхая, принимался за другое.

Первый трактор — его вел Мареев — спустился с волока благополучно, хотя было скользко и деревья порой заносило. Со вторым было хуже. Всю пачку понесло на трактор, срубленное дерево прошило заднее окно в кабине, выбило переднее. Бледный Ворсин метнулся в сторону.

— Может, не будем? — сказал кто-то. — Ну ее к черту, такую работу.

Тихонов, оказавшийся рядом, упрямо сказал:

— Будем. Я в кабину сяду.

— Это чего еще? — обиделся Ворсин и полез на гусеницу.

До обеда они сделали несколько ездок, набрали кубометров пятьдесят, и на складе уже тарахтел челюстник. Грузили лес. Один раз, как они тут говорили, «разулся» Мареев: сломалась гусеница.

— Надо ж, — ругался он. — Именно в такой момент, как по заказу.

Ворсин, работавший чуть ниже, предложил:

— Ладно, возьми у меня гусеницу. Спустишься вниз, там ремонтники подоспеют.

— А ты?

— Постою пока, — он достал топор из кабины. — Пойду вон сучкорезам помогу: молодые ребята, неопытные.

Обедали, как всегда, по очереди, внизу, в ресторане «Захудалые отшельники». У дежурного повара Светы Веретенниковой тут был свой любимчик — бульдозерист Геннадий Шевкунов. Бульдозер на всю бригаду один, и чуть где трактор забуксовал — кричат: «Шевкунов, на поле!» Сегодня Геннадий особенно нужный человек, и потому на Свету не обижаются за задержку.

Одна за другой уже две машины с лесом медленно взбираются по крутому склону по дороге меж двух сопок, прорубленной бригадой минувшей зимой. А дождь льет, не переставая, и гудит все тело, и пересохло во рту. Тихонов кричит вниз Марееву, набирающему пачку:

— Чайку дай хлебнуть.

Тот принес чай в термосе, спросил:

— Обедать не пойдешь, что ли?

— Не пойду.

— Ну и настырный ты, — сказал, и не поймешь — не то одобрительно, не то осуждающе.

Сам тоже не стал есть, трелевал, выходил с топором, помогал сучкорезам, лазил по бурелому с чокеровщиками, заводя длинный трос.

Ничего выдающегося не произошло в те дни на лесосеке: просто пересилили непогоду, просто валили лес. Но во всем этом сказался характер людей. Сколько раз, встречаясь с людьми на Дальнем Востоке, я примечал в них эту черту — во всем невероятно упрямое упорство. Без высоких слов — негромкое, неприметное.

Мы как-то сидели с Тихоновым в маленькой местной гостинице, разговаривали. Под окном напротив — уютный детсадик. Копались ребятишки в песке. Дальше виднелось здание дома культуры, дома быта, добротные жилые дома. За ними начиналась тайга.

— Лесоруб, я вам так скажу, это прежде всего характер, а потом уже профессия. Не всякий такое выдержит — таежная глушь, топкие мари, гнус, многодневные метели. Я сюда приехал больше десяти лет назад с женой, двумя детишками. Думаю, лес буду валить, денег подзаработаю и обратно в деревню. Устроились кое-как, живем. Вкалываю, валю лес, вроде бы получается. Чем, мол, не лесоруб. А был тут на нижнем складе Сметанкин Василий, штабелевщик, он мне и говорит: «Нет, брат, топором махать да дерево валить — это ты еще не лесоруб. Вот когда ты тут место обживешь, да дерево с умом спилишь, да новое посадишь — вот тогда ты настоящий лесоруб».

Поселок, в котором живут мои герои — хорошо отстроенный, уютный. Тут и школа, магазины, библиотека. У домов — цветники. И все это — руками лесорубов. Что ж, верно сказал Тихонов, что лесоруб — это характер. Трое пришли в бригаду, не стали скрывать — хотели заработать побольше. Один уже запросился на нижний склад. Двое держатся, хотя дается это им нелегко. Настоящим лесорубом стать непросто. Два года был помощником у Тихонова Саша Замятин. Сейчас самостоятельно вальщиком в другом звене. Глядя за окно на сопки в синей вечерней мгле, Тихонов говорит мне:

— Наверное, лесоруб жестокая профессия. Особенно сегодня, когда так много разговоров о любви к природе. Но если ты понял одну мудрость: разумно бери лес, обживай место, сажай деревья, — тогда все в порядке. Вот Саша Замятин это быстро усвоил. Из него выйдет настоящий лесоруб.

...И еще шли дни. С ними шли проливные дожди.

Лето выдалось дождливое. Месячный план они выполнили и оставили бригаду Виктора Быкова позади. Теперь, если чуть проглядывало солнце, Тихонов все чаще присаживался на пенек, ерошил белобрысый чуб и, достав замусоленный карандаш, подсчитывал: дадут ли они до конца года пятьдесят четыре тысячи кубов. По всему выходило — дадут: если в непогодь норму выполняли, то при солнце и того более...

Отсюда, с самой вершины сопки, далеко видна тайга окрест. Один раз Тихонов привез с собой сына Серегу — в десятый класс перешел. Стал показывать: вон блестит озеро Болонь, там — Тайсин, а за той сопкой нанайская деревня Ачан, где он, Тихонов, родился. Сергей смотрел, затаив дыхание: с такой вышины он еще не видел родных мест.

— Сколько леса!

Да, задумался Тихонов, сколько ж его, этого богатства? Не окинешь глазом.

...Бригада Тихонова валит лес.

Но и ему, и его товарищам хочется видеть, что тайга используется разумно, надо подбирать все до крошки. Значит, дело за развитием соответствующих деревоперерабатывающих производств: требуется ускорить строительство третьей очереди Амурского целлюлозно-бумажного комбината, расширить производство технологической щепы, на новых предприятиях предусмотреть переработку на щепу целых хлыстов из лиственных и хвойных пород.

Про все это нередко задумывается Тихонов. И еще ему приходит на ум: ну вот я лесоруб, дело свое сделал по-рабочему надежно, добросовестно. Надо, чтоб так же сделали свое те, в руках которых судьба срубленного дерева. Ей-ей, лес Дальнего Востока стоит того, чтобы как можно скорее начать здесь сооружение крупных деревоперерабатывающих производств.

Солнце глянуло над тайгой. Вышел из-за лиственницы сохатый, спокойно посмотрел на Тихонова, орудовавшего пилой, в зарослях голубики пробежал невидимый какой-то зверек, замер на минуту и ринулся дальше, в жимолость. Но всего этого не замечает Тихонов. Он занят, он работает. Он только прислушивается к знакомым звукам снизу: ворчит трактор, на складе перекликаются те, кто грузит машины, совсем издали доносится надрывной гул лесовоза, взбирающегося на перевал. Значит, все идет хорошо, рубим лес.

А в самом низу за десятки километров отсюда в поселке на втором этаже сидит в маленьком своем кабинете, обхватив руками голову, молодой директор молодого леспромхоза Козловский и думает думу. Главная сырьевая база — за перевалом. Козловский пробивает туда дорогу. Сам, своими силами, иной раз отрывая людей и технику с лесосеки. В объединении ему говорят: «Не потянешь ведь сам». А он стоит на своем — нельзя ждать, надо жить с заглядом в завтрашний день. Там, за перевалом — богатый лесной массив. Козловский знает — за перевалом всегда новая даль. И он тянет дорогу. Он упрямый, этот молодой директор, как и все они тут, на Дальнем Востоке.

1980 г.

Дождь на длинных ногах

Секретарю райкома предстоит сегодня нелегкая дорога: он едет в горы, к чабанам на дальние пастбища. Жена справляется:

— Бурку взял? В горах снег...

— В машине бурка, — отзывается Машуков коротко, потому что голова его с самого утра уже полна забот, и ступает за порог.

НЕМНОГО О РАЙОНЕ. Сейчас Машуков заедет в райком. И пока он в пути — два слова о районе и о самом секретаре...

Зольский район — удивительный уголок природы. Он невелик, но здесь соседствует несколько климатических зон сразу. Скажем, в одном колхозе, отстоящем от другого на пять километров, пшеница созревает на десять дней раньше.

Всегда считалось, что кукуруза в районе «не идет». Даже скороспелая «буковинка» не вызревала потому, что позже, чем в другие районы, приходит сюда весна и раньше ложится снег. Но вот в этом году вдвое больше, чем в прошлом, посеяли кукурузы. Решено было получить высокий урожай. Я поинтересовался — откуда такая уверенность? Машуков рассказал:

— Во-первых, новый перспективный сорт кукурузы. Но главная ставка — на коммунистов. Поломали все традиции, что, мол, Зольский район — не кукурузный. Сказали — будет кукуруза. Этой весной всего довелось пережить — и снега, и морозы такие, что отродясь не случалось, а с кукурузой вышли, как никогда...

Машукову чуть больше сорока. Родом местный. Работал в колхозе, в райкоме комсомола, был председателем райисполкома. Три года как секретарь райкома.

...Однажды в горах за ужином чабан, по старинному обычаю разделывая баранью голову, подал Машукову ухо. Кто-то сказал: не по правилу, мол, ухо положено самому младшему: Старик ответил:

— По справедливости. Секретарь умеет слушать людей...

В обкоме мне сказали:

— В Зольском — думающий секретарь.

Машуков на это ответил:

Затем помолчал, как всегда по привычке, внимательно вглядываясь в лицо собеседника, и еще добавил:

— Все члены райкома, актив.

Так кто же эти все?

МОРЯК В ПОЛЕ. Трудно рассказать о всех членах райкома, тех, кто вместе с секретарем делает «политику», определяет лицо райкома. Я решил воспользоваться поездкой Машукова в горы и познакомиться с теми, с кем он так или иначе будет общаться в пути.

Если глянуть на плечи и на руки Нану Тугова, то кажется, что он только что из кузницы, от наковальни. Об этом подумал Машуков, когда по пути в горы, проезжая поля колхоза «Ошхамахо», увидел у трактора Нану Тугова. Остановил машину. И пока Тугов подходил к ней, переваливаясь с ноги на ногу, Машуков вспомнил его историю...

Сам Нану Тугов по национальности абадзинец. После того, как он окончил школу механизации, его направили в село Шардаково Зольского района. Работал трактористом. Затем отслужил во флоте, вернулся в Шардаково, женился. О его женитьбе Машуков рассказывает с улыбкой:

— Он абадзинец, она — кабардинка. Нану долго думал, как ему в любви объясниться. Приходит и говорит на русском языке: «Вот небо, вот — земля, а это — я...»

От природы сильный, хозяйственный, работящий, Нану быстро прижился в колхозе. Назначили бригадиром. Он проявил себя с первого же шага: пробивал (и пробил-таки) сложную в условиях хозяйства проблему орошения посевов.

По характеру грубоватый, порой резкий, кое с кем в колхозе он попортил отношения, ратуя за внедрение механизации. Он хорошо уловил дух и требования времени. Тугов считает, что в условиях быстрого научно-технического прогресса в селе на новую ступень поднимается фигура механизатора. Это должен быть не только технически грамотный, но по-настоящему культурный человек. И потому он добивается, чтобы все механизаторы учились, и сам показывает пример.

Года два назад у кого-то из колхозников Тугов отыскал старую Почетную грамоту ВДНХ, из которой явствовало, что в Зольском районе на богаре в свое время был получен урожай кукурузы по 88,1 центнера на 120 гектарах. С этой грамотой он пошел в райком.

— Выходит, можно же на богаре вон какую кукурузу выращивать.

Машукову Тугов понравился широтой взгляда. Он твердил: «Надо поднимать на это дело весь район». Он и на пленуме райкома (туда его пригласили) тоже горячо ратовал за это. На очередной партийной конференции Тугова избрали членом райкома. А заботы его по-прежнему простираются (и это очень важно отметить) значительно шире интересов своего колхоза. Вот он стоит рядом с секретарем райкома и рассуждает:

— В этом году получили хороший урожай кукурузы. Но нам надо, Баразби Шамсатдинович, тщательно изучить накопленный опыт по всем хозяйствам»...

В Залукодес Машуков не собирался. В Залукодес его загнал дождь. Прямо на глазах осенняя туча скатилась с Эльбруса, и ливень ударил с такой силой, что шофер, опасаясь за ветровое стекло, с ходу влетел под навес на хозяйственный двор и остановился рядом со стоявшим там же газиком. В газике сидел председатель колхоза Азрет Маргушев.

— Оле! — у него округлились глаза от неожиданности.

— Отсиживаешься, — пошутил секретарь, когда они поздоровались. Маргушев на всякий случай промолчал, видимо, гадая, зачем пожаловал первый секретарь. Машуков его успокоил:

— В горы еду... Какие новости?

Председатель стал рассказывать:

— Вчера было заседание парткома. Скот с летних пастбищ встречать надо, посмотрели расстановку коммунистов на фермах.

Слушая Маргушева, секретарь думал о том, как тот заметно вырос за последние два года...

Маргушев когда-то окончил сельскохозяйственный техникум. Был в Залукодесе агрономом. В то время Машуков работал председателем райисполкома. Он Маргушева приметил. Того поругивали за то, что горяч на руку. А Машуков увидел в этом седом немногословном человеке другое: умение делать больше, чем поручено. Вот, кажется, все у него складывается хорошо по его-то годам, а ему мало: поступил в университет, сидит над книжками. Когда два года назад решался вопрос о председателе, колхозники проголосовали за Маргушева.

Они вышли из машин. Эльбрус был чист, сияя первозданной белизной снежной шапки. Осенний дождь на длинных косых ногах шагал по горизонту в сторону Бештау. Расспрашивая Маргушева о колхозных делах, Машуков думал о том, что в каждую встречу Маргушев оборачивается для него новой стороной...

Райком поручил ему готовить вопрос для обсуждения на заседании бюро о том, как выполняются обязательства в колхозе «Путь к коммунизму». Его анализ, его мысли по поводу дел в колхозе были так глубоки и интересны, что информацию об этом заседании разослали во все первичные организации.

В прошлом один из самых отстающих в республике колхоз «Светлый путь» выбрался, наконец, на крепкую дорогу.

Дальняя дорога хороша тем, что она располагает к размышлениям. Мысли о делах неотступно следуют за секретарем райкома. Голова Машукова полна забот об уборке, об очередном пленуме. В решении всех этих дел главная опора райкома — его члены. Вот почему думает Машуков в дороге о твердом Тугове и обстоятельном Азрете Маргушеве, о мудром Хамиде Машукове — одном из самых опытных председателей в районе, о застенчивом, но решительном в деле бригадире Александре Колоте... О них его мысли. И о тех, с кем предстоит встретиться по пути в горы...

ХИТРЫЙ ПИЛОВ. Попрощавшись с Маргушевым, секретарь еще под впечатлением разговора с ним вспомнил вдруг Владимира Пилова, секретаря из Шардакова, и подумал о том, что вот тоже один из многочисленных его помощников, у которого многому можно поучиться.

...Невысокого роста, черноглазый, Владимир Пилов вот уже десять лет бессменный секретарь партбюро в Шардакове. Он окончил университет и работал преподавателем в школе. Может, именно работа с детьми наложила отпечаток на его характер. Он умеет быстро разбираться в людях, располагать их к себе. В прошлом году, когда председатель колхоза попросился на пенсию, стали думать, кого рекомендовать на это место. Пригласили в райком уже известного нам Нану Тугова: молодой, перспективный. Но тот наотрез отказался.

— Пилова надо рекомендовать. Люди за ним пойдут.

Машуков говорил с Пиловым. Теперь это дело прошлое. Конечно же, Пилову хотелось, чтобы его избрали председателем. И, наверное, люди избрали бы. Но после долгих раздумий он решил:

— Нану надо двигать в председатели. Только его. Сами понимаете, какое дело затеваем с кукурузой. Тут нужен специалист.

Машуков молча выслушал Пилова, в душе порадовавшись его принципиальности, а вслух сказал:

— Но люди пойдут за тобой?

— Я поговорю с коммунистами. Они поймут.

В этом видится открытая, честная нравственная позиция Владимира Пилова, его способность поступиться личным во имя блага людей, рядом с которыми он живет и трудится.

Когда бюро райкома решало вопрос о том, кому готовить теперь уже отчет самого Маргушева на пленуме, Машуков назвал сразу же Пилова. Надо было провести большую работу с тем, чтобы отчет этот помог не только самому Маргушеву, но и каждому члену райкома.

Поехали в Залукодес Пилов и председатель соседнего колхоза Гончаров Александр Николаевич. Маргушев как глянул на Пилова, так подумал: «Ну и хитрющий. Этот даст прикурить». Долго они изучали работу Маргушева. Гончаров, когда в правлении напоследок подводили итоги, все сводил к хозяйственным делам. Пилов пошел дальше. Он говорил — вот тебя, Маргушев, избрали в партийный комитет. Комитет этот— руководящий орган всей районной партийной организации. Понимаешь — всей. А ты дальше своего председательского носа ничего не видишь.

Сидит Маргушев, слушает Пилова, думает про себя: «Нет, совсем не хитрый человек Пилов... Открытый человек Пилов...»

Этот разговор об осознании каждым членом райкома личного долга был продолжен на пленуме райкома.

Рассказывая о Пилове, мы не случайно вернулись к истории Маргушева, так же, как не случайно вспомнил о Пилове секретарь райкома. Судьбы всех этих людей, много лет работающих рядом, так тесно переплелись, что иной раз, размышляя над жизнью района, Машуков думает о нем как об одном целом, где от работы каждого зависит судьба его товарища рядом. Соединение мыслей, жизненного опыта, знаний, усилий каждого члена райкома — вот та сила, которая помогает райкому принимать обоснованные решения и всем миром работать над их выполнением.

НАРТСАНО. Эльбрус вдруг насупился, закрывшись облаками, и стал похож на старого черкеса в съехавшей на глаза папахе. Дорога взбиралась все выше в горы. Она вела в Долину нарзанов. По-кабардински слово «нартсано» означает напиток богатырей. Есть такая легенда о человеке, хлебнувшем нарзана из источника и сразу обретшем богатырскую силу. Так вот, эта самая Долина нарзанов находится на территории Зольского района. А неподалеку от нее — пастбища колхоза «Псынодаха». Может, чаще, чем в других местах, бывает здесь Машуков.

Он приехал, когда кончалась утренняя дойка.

Глядя, как ловко доит корову смуглый парень, ничуть не смущаясь этим, еще недавно считавшимся не мужским занятием, секретарь подумал, что вот, наконец, решили они проблему с доярками, и всем этим обязаны, пожалуй, больше всего Любови Озроковой.

У нее трудно сложилась судьба: она не захотела жить по старым дедовским законам и ушла от мужа с двумя детьми. Работала дояркой.

— Сначала со злости хорошо работала, хотелось доказать, на что способна, горе в работе топила .., — рассказывала она. — Ну вот, а потом работа понравилась. Полюбила я работу...

От своей группы коров она надаивала по три тысячи килограммов молока. Злые языки стали поговаривать, что у нее, мол, коровы отборные. Озрокова предложила перемешать коров. Взяла себе, какие достались. И опять у нее самые высокие по району надои. К тому времени стала она членом райкома. Избрали, честно говоря, по традиции: женщина, мол, передовая доярка.

Озрокова здраво поняла свою роль теперь уже в новом качестве. Она говорила с председателем колхоза Хамидом Машуковым, человеком, остро чувствующим новое, о том, что вот старятся доярки, молодежь не хочет идти на ферму, а жить-то мы должны с заглядом вперед. Давайте тверже держать курс на механизацию ферм. Тогда и девчата пойдут, труд-то облегчится. И ребята тоже, потому что теперь при механической дойке профессия становится не только женской, а скорее наоборот...

Та самая ферма, на которую приехал сегодня Машуков, вовсе уже не ферма, а прямо-таки фабрика молока. Здесь достигли высоких надоев. Любовь Озрокова, ставшая инициатором повсеместного внедрения электродойки, по поручению райкома ездила в другие хозяйства. И не только делилась опытом работы, но пробивала идею механизации ферм. Теперь они в районе не новинка. Озрокова и ее последователи подготовили себе хорошую молодую смену.

Но что ж так озабочена доярка, когда они ходят с секретарем, и он расспрашивает ее о жизни, о работе.

— Один разговор меня обеспокоил, Баразби Шамсатдинович, — делится Озрокова. — Работает со мной девчонка дояркой, да вы ее знаете, — Люда, тоненькая такая... Работа у нас какая: с утренней до вечерней дойки — уйма свободного времени. А куда его девать? Ну, телевизор есть, радио, книжки. Но молодежи-то тут вон сколько, и времени свободного у нее стало больше. Вот говорю я этой самой Люде: «Ты почему не учишься? Тебе восемнадцать лет, а образование всего восемь классов». Она очень серьезно отвечает: «Зачем мне учиться? Сама я получаю двести рублей, наш заведующий окончил университет и получает столько же». И многие так рассуждают. Тут, по-моему, есть над чем поразмыслить...

Машуков любит ездить на Зольские пастбища совсем не потому, что неподалеку источники богатырского напитка «нартсано». Слушая размышления людей о жизни, о работе, вникая в их мысли и заботы, он будто набирается новых сил.

Белая от седой пены речка грохочет навстречу. Гигантские склоны каменных глыб стискивают ущелье, оставляя узкую полоску для дороги. Трудна дорога в горы. Все вверх и вверх. И только тот, кто умен, настойчив и упорен, кто умеет смотреть далеко, тот обязательно достигнет вершины. Ну что ж, размышляет секретарь, нам далеко еще до вершины, но мы заметно продвинулись вперед. Мы на пути к ней. А в пути на вершину он, старый альпинист, знает — главное, чтоб в связке были верные, крепкие и надежные люди...

1975 г.

Седые разговоры

Хранитель самого дорогого

С давних-предавних пор запомнилось, как в урожайный год на селе говорили: «Теперь мы с хлебом». И в эти слова вкладывалось понятие о достатке в семье, в хозяйстве. К этому готовились с лета. Тщательно обмазывали глиной закрома, заделывали щели, особой метелкой из гусиного крыла мать смахивала по уголкам самые малые соринки. И потом всю зиму доглядывали, чтоб там было в меру тепло и сухо. Хлеб берегли, как самое дорогое.

Не забыть длинные склады, доверху засыпанные хлебом. Засунешь руку в ворох, закроешь глаза и, перебирая пальцами зерно, всем существом испытываешь ни с чем не сравнимое ощущение, что держишь в руках что-то драгоценное...

Утром самым что ни на есть ранним Сильверстов в продрогшей тишине пешком идет из дома на работу и предвкушает все это — запах зерна, грохот агрегатов, вкус хлеба, голоса людей... Только ничего такого на току уже нет. Все отшумело вместе с жатвой на полях и осталось позади. Злой ветер продувает опустевшие площадки, вырывает из кармана пустой рукав. Сильверстов, стоя на пятачке посреди тока, вдруг вспоминает о том, что он пришел сюда ровно двадцать лет назад в осенний день, после того, как убрали хлеб. Весь ток размещался вот на этом самом пятачке. Тогдашний заведующий током Черемисин, такой же, как он, инвалид на протезе, горько пошутил:

— По нынешним урожаям даже мы с тобой, Федор Захарыч, в три руки да в три ноги разом справимся.

И правда, справлялись. Неласковая тарханкутская степь, насквозь продуваемая ветрами, родила скупо. Пустые были места. Метелили черные бури. Иной весной как задует — все прахом сносит вместе с землей, заново приходится пересевать. А запас семян у кого? У него, Сильверстова, на току, в зернохранилищах. «Золотой запас», — всегда думалось ему. Потому с тех давних пор привык трястись над каждой горстью зерна. Сегодня ток вон как разросся вширь. Добротные хранилища для семян, одних только погрузчиков пять штук. Три зерномета.

Коротки стылые зимние дни в тарханкутской степи. Сухие жесткие ветры гуляют на опустевшем току. Иной раз жена Наталья Васильевна в шутку скажет дома:

— И что там тебя держит, на току? Зерно, оно себе лежит и пусть лежит.

А оно-то и держит возле себя Федора Захаровича. Метель стучит в окна, а тут в просторном хранилище тепло, сухо, светло от зерна. Всякий раз найдет себе занятие Сильверстов. И тепло, и покойно ему возле хлеба. Спросил как-то — не наскучило ли? Все-таки двадцать лет изо дня в день не в городе, не на ферме, не в мастерских — на пустынном току, где кроме сторожа ни одной живой души. Пожал плечами:

— Так хлеб же...

А жизнь между тем не проходит мимо. Года три-четыре назад, когда загорелись в совхозе созданием животноводческих комплексов, — приобрели мощный агрегат для переработки зерноотходов на корма в гранулах. Пока суд да дело — агрегат стоит. Сильверстов в дирекцию:

— Давайте на току смонтируем.

— Это же для комплекса. Все надо по науке.

— Но отходы-то у меня на току пропадают.

— Нарушим цикл.

Сильверстов по простоте своей не знал, что такое цикл, но был уверен в одном: негоже, чтоб такая полезная машина простаивала. Ходил в партком, к директору. Агрегат установили на току, все идет в дело: отходы, зеленка, кукурузные кочерыжки...

В общем-то небогата событиями жизнь заведующего совхозным током, в подчинении которого всего два человека. Тем не менее об одном случае Федор Захарович вспоминает с некоторым смущением. Более того, самокритично утверждает он, если бы стоял до конца на своих позициях, то нанес бы совхозному производству, и родному току немалый вред.

Летом на току затеяли рыть силосную траншею. Сильверстов этому обрадовался. Кукуруза ожидалась добрая, на корм пойдет. Но тут приехал директор совхоза Амельянский. Слух прошел — не будет силосной ямы. Будет сушилка для зерна кукурузы. Сильверстова это задело. Могли бы в курс дела ввести, не последняя же он фигура на току. А потом — как же без силоса? Новая сушилка — это еще бабушка надвое сказала.

Директор совхоза тут человек новый, выслушал Федора Захаровича. За то, что в курс дела не ввел — извинился, а сушилка, говорит, будет. Сами придумали, своей конструкции, надежная. Ладно. То, что директор извинился и как бы признал его авторитет, Сильверстову понравилось. Но сама сушилка, как заноза — не может он пересилить к ней предубеждения. В силосную траншею поставили деревянный каркас, в него загрузили. ни много ни мало четыреста тонн кукурузных початков, снизу подвели воздух. Сильверстов первым поднял крик:

— Пропадет кукуруза.

Приезжают на ток специалисты, сами изобретатели тут же. Смотрят, изучают — все, мол, идет как надо.

А Сильверстов как-то утром сунул руку в початки — горячо. Сердце у него так и упало: загубили. Кинулся к директору:

— Николай Людвигович, загубили урожай!

— Успокойтесь, все в порядке.

Федор Захарович, не кривя душой, брякнул:

— Это — вредительство!

Директор рассмеялся:

— Вон куда хватил..

— Я отвечаю за совхозный хлеб.

— А я за весь совхоз.

— Пойду в райком, к самому секретарю товарищу Планетову!

Директор посоветовал:

— Подожди до завтра, Захарович, не паникуй.

Сильверстов спал на току в ту ночь. Утром оторвал голову от подушки — гудит сушилка. Подошел, сунул руку — сухо. Тепло и сухо. И четыреста тонн кукурузных початков в целости и сохранности пролежали всю зиму. Прошлой осенью заложили на хранение восемьсот тонн.

Так Федор Захарович, пользующийся вообще-то высоким авторитетом и уважением, чуть было не прослыл консерватором.

Совсем рассвело. Стал виден с бугра, где расположен ток, весь совхозный поселок. Буйная зелень пожелтела, облетели листья, и обнажились улицы. Подошел Владимир Чернышев, машинист с агрегата по приготовлению гранул. До начала смены оставалось с полчаса. Сильверстов попросил его:

— Пойдем, поможешь семена на дальнем складе посмотреть.

— Недавно же засыпали?

— Так семена же...

Осенью урожай ждали большой. Создали ударный отряд под начальством опытнейшего механизатора Дьяченко Василия Ивановича. Вместе с секретарем парткома совхоза Лесковым они перед уборкой приехали на ток поглядеть, что и как. К тому времени у Сильверстова уже был «штат»: заместитель Александра Ивановна Дейнека, двое весовщиков, два слесаря по ремонту — Николай Зуб да Михаил Бурдуленко. На зерноочистительных агрегатах Татьяна Раздобуткина с мужем. Сильверстов всех их представил. Обсудили готовность. Все вроде бы в порядке. Федор Захарович поставил вопрос:

— Нужны еще одни весы.

Дьяченко рассердился:

— А где ты раньше был?

Лесков заступился:

— Он докладывал. Это наше упущение.

— Так что будем делать?

— Срочно ставить передвижные.

— Еще один вопрос, — сказал Сильверстов. — Давай, Юрий Григорьевич, у меня в кабинете (это он так свою каморку называет) оборудуем буфет. Сам буду торговать. Шофер приехал! Знаешь, каково в горячую пору?

Потеплевшими черными глазами глядел парторг на этого седого, доброго человека, старого солдата, то и дело заправлявшего за пояс пустой рукав пестрядиновой рубашки.

И грянула жатва. Казалось, будто весь сельскохозяйственный год с его многотрудными хлопотами и заботами спрессовался в эти короткие — длинные дни жатвы. И чего только не было в них: горячий пот и шутка, ругань по делу и без дела, и бессонные ночи, и целые реки зерна.

Ох, как любит до боли эти страдные дни Федор Захарович Сильверстов. Со всех полей, будто реки с гор, стекался к нему на ток урожай, этот многотрудный плод неимоверных усилий людей. Светло стало от золотых хлебных насыпей!

Плывут над тарханкутскими полями белые, подбитые снизу темной опушкой, облака. С усталой земли свезли хлеб в закрома. Он так нам дорог, этот насущный хлеб.

Ходит по опустевшему току, насквозь пронизанному ветрами, худенький человек с голубыми глазами, заглядывает в хранилища, берет в ладонь зерно и думает об одном — как его лучше сберечь до самого последнего зернышка. У кого не болит об этом сердце?

1977 г.

Судьба

Сто лет знаю Ивана Афанасьевича Бондарчука. То есть такое чувство, что знаком с ним давным-давно. Всякий раз при встречах, рассказывая о пережитом, о своей партизанской юности, Бондарчук вдруг отыщет в каких-то дальних своих тайниках памяти такие подробности, такие яркие и точные детали, что только диву даешься: откуда это обостренное восприятие виденного очень давно, это точное до мельчайших подробностей воспроизведение пережитого?

— Так время какое было? Как туго оно было спрессовано: война! — скажет Бондарчук.

Прорыв

Немцы загнали их в Пинские болота. Они схватили в кольцо все партизанское соединение. Был июль. Стояла жара. Командира диверсионной группы отряда «За победу» Ивана Бондарчука, всего израненного осколками мины, везли на телеге. Старший его брат Николай — ему повредило глаза — шел рядом, держась рукой за подводу.

Начались болота, и телегу бросили. Братьев посадили верхом на лошадь. Ночью впереди стали постреливать. Посланный вперед командир дозора Роман Макуха доложил:

— Немцы, Ваня…

Они остановились. Был приказ — пробиваться мелкими группами. Группе Ивана Бондарчука пробиваться не разрешили. Из двенадцати человек — трое, в том числе сам командир, были тяжело ранены. А надо было идти, чтобы выполнить задание — прервать сообщение на дороге Киев — Ковель.

Иван позвал Макуху.

— Рома, одень меня в чистое.

— Да ты чего? — понял по-своему разведчик.

— В чистое, — жестко повторил Иван. — Пойдем к Маликову. И подтянуться всем, кто может. Надо, чтоб видели, что мы боеспособны.

Маликов, секретарь Житомирского подпольного обкома партии, был командиром соединения. Он встретил их неподалеку, сидел обросший, усталый, в лесочке, на пеньке. Иван с трудом держался на ногах, Николаю сняли повязку с глаз, чтоб не видать было ранения.

— Степан Федорович, — сказал Бондарчук. — Прошу разрешения на выход.

Маликов долго молчал, потом сказал:

— У вас же тяжелораненые.

— Возьмем с собой. Вызволим. Мы пробьемся. Нам надо пробиться. Вы ж знаете: дорога на Киев — Ковель открыта. Нам надо туда.

Маликов отвернул глаза. Опять долго молчал. Потом еще раз спросил:

— Выведешь людей?

— Выведу, — сказал Бондарчук и облизнул сухие губы. У него начинался жар.

Спустя много лет, когда они встретились, секретарь Винницкого обкома партии Бондарчук и бывший командир соединения Маликов, и вспоминали те тяжкие дни, Иван спросил:

— А что ж вы тогда отвернулись, Степан Федорович?

— Так слезу пустил. Знал, что на верную гибель идете. Видел тебя всего побитого. Да и про то, что Николай ослеп, мне доложили...

Надо было не просто вырваться из кольца. Надо было сквозь плотное окружение врага долгие дни и ночи выходить к дороге Киев — Ковель.

На рассвете, по туману вброд и вплавь провел их Роман Макуха сквозь немецкие дозоры. И, хоронясь, как мыши, пошли они на Запад по занятой врагом земле. Шли ночами, отсыпаясь днем, боясь сел, боясь больших дорог. Двенадцать украинских хлопцев из житомирского села Макаковка, в котором родились и выросли.

А начиналось это так.

Из отчета боевой диверсионной группы отряда «Большевик» И. Бондарчука.

«В июне 1941 года комсомольцы И. Бондарчук, П. Стащук, Н. Бондарчук были зачислены в подпольную партизанскую группу П. Ефремова. При приближении линии фронта командование воинской части дало задание группе произвести разведку в селах, занятых немцами: Путиловичи, Навоки, Красноставье, а также разведать движение на дороге Коростень — Белокоровичи. В результате дорога была обстреляна и уничтожена машина с двенадцатью немцами».

...Они сидели по самые глаза в болотах. Посланный в разведку Роман Макуха доложил:

— Деревня впереди пустая. Лисовцы называется. Глухая деревня, непонятная.

— Языка надо взять.

— Говорю же, пустое село.

— Нам тут надо пристроить тяжелораненых. А для этого мы должны все разузнать. Из-под земли достать языка, — жестко сказал Иван, — иначе напоремся.

Роман привел перепуганного мужика. Тот сказал:

— Были фрицы в селе. Ушли, час назад, как ушли.

Он им сказал неправду. Но тогда они еще не знали этого. Иван сам первым пошел в село. Вместе с ним Андрей Орлюк.

Июнь был. Рожь колосилась. По ржи поползли. У околицы Андрей сказал:

— Вань, ты схоронись, я сам.

— Погодь.

— Ладно, раненый же ты, — шеннул Андрей и пополз. Только чуть-чуть рожь заколыхалась.

...Это на его глазах было. Немцы стреляли в Андрея в упор. И, видно, не могли попасть, Андрей отстреливался. Иван тоже стал стрелять. Немцы залегли. Иван думал уже о том, что все-таки они с Андреем выстоят, тут и наши подоспеют. Фрицы опять поднялись. И опять ударил из автомата Иван в поддержку Андрею.

Было очень жарко. Был июнь, и цвела рожь.

Он понимал, что немцы окружают Андрея и хотят взять живым. Он увидел, как в голом пустом поле раздался взрыв. У Андрея была последняя граната. Иван знал об этом.

Спустя много лет, вспоминая тот жаркий день, себя побитого, с автоматом, оборванного и голодного, он думал и мучился: «Как же Андрея убили, а я живой остался?»

Чистая случайность спасла его. В те самые часы, когда они с Андреем пошли в Лисовцы, и как только завязалась перестрелка, его группа двинулась к селу с другой стороны, чтобы поддержать их...

Из отчета боевой диверсионной группы.

«В декабре 1942 года по договоренности с партизанским командованием был организован налет партизан на фашистский гарнизон на станции Лугины. Гарнизон был разгромлен без единой потери у партизан».

Но это было еще до боя в Лисовцах. Это они, комсомольцы, — все одиннадцать, что с ним сейчас пробираются Пинскими болотами, только еще начинали.

Да, было времечко. Это что ж за дни? Тогда они только проработали доклад тов. Сталина от 3 июля 1941 года. «Разъяснили результаты прошлых войн в России. Наполеона в 1812 году, шведов, татар. Беседы велись групповые и одиночные, в лесу, на разных работах, в домах (тт. Орлюк, Бондарчуки, Стащук)».

...Двоих раненых оставили на хуторе.Андрюшу Орлюка похоронили в Лисовцах. Шли десятый день. Валился с ног измученный ранами Бондарчук. Падал, ничего не видел, но не сдавался старший, брат его. (Позже его вывезут на Большую землю и восстановят зрение).

А они шли. Они еще не знали, что фашисты всех их родных держали в селе заложниками. Их предал Данила Чумель. Никогда Бондарчук не забудет этого имени. Это по его навету взяли всех родных. Отцу Бондарчука отрезали уши. Потом расстреляли родителей всех, кто был сейчас рядом с ним в Пинских болотах, когда они прорывались, выходя из окружения.

С самого начала в районе было создано подполье. Но случилось так, что с приходом фашистов оно провалилось. Было арестовано все руководство. Иван Бондарчук, секретарь комсомольской организации колхоза, зная об этом, все думал: как быть?

До войны Иван был счетоводом в колхозе. А Петька Ефремов — колхозный бухгалтер. Ну, Петька как Петька. Война началась, он молчит. С подпольным комитетом такая трагедия — он тоже молчит. Иван ему тоже о себе ни слова, только с комсомольцами:

— Ребята, надо что-то делать.

Ефремов первым на него вышел. Сказал:

— Надо, Ваня, с партизанами связь искать.

Постепенно они вышли на Ивана Григорьевича Сторожука, коммуниста, собравшего после разгрома подполья всех, кто мог держаться. И он их привел в отряд.

Из отчёта боевой диверсионной группы.

«Были распространены (расклеены) листовки в помещении немецкой райуправы, среди полицаев и населения. Организовали группу девочек на выполнение этого задания...»

Солнце светит напропалую. Черт бы его взял, жизнь-то какая. А у него болят раны, а брат его слепой, а ребята все — и Митро Давидюк, самый опытный минер, и Тофиля Чумель (она после войны выйдет замуж за товарища по отряду), и Иван Микитюк — все они сидят и ждут ночи.

Еще одна девушка из группы Мария Чумель вдвоем со Степаном Белощицким отправлены дозором вперед: где-то здесь их в условленном месте должны ждать свои.

Их накрыли на хуторе Шибане. Они только что задействовались с группой Ярошевца. Противник занял выгодную позицию. Наши бились до последнего.

Из отчета боевой группы.

«Разделившись на две группы, мы шли вперед и вскоре очутились в окружении врага. Был убит командир Ярошевец, а пулемет выведен из строя. Мы начали прорываться напролом, в результате чего двоих ранило. Комсомолец Р. Макуха, прикрывая нас, уничтожил 12 немцев, тяжело раненный, отстреливался до последнего патрона и, чтобы не попасть в руки врагу, подпустил к себе фрицев, взорвался гранатой и уничтожил еще двоих немцев».

Они шли долго. С 23 июня по 26 июля 1943 года. Голодные, босые и бесстрашные. Уже после войны Ивану долго еще будут сниться по ночам те бои и лишения. И сегодня он до мельчайших подробностей помнит все: те дни и тех ребят — Андрея Орлюка, Ромку Макуху и всех своих одиннадцать комсомольцев из деревни Макаковка, в которой он был комсомольским секретарем, и где они все это начинали...

Из отчета боевой диверсионной группы:

«Итак, ведя слепого Н. Бондарчука и еще двух раненых сквозь заградительные отряды немцев, с боями, пухлые от голода, прошли мы 230 километров и прибыли 26 июля 1943 года к месту выполнения задания на дорогу Киев — Ковель. И тут только узнали о том, что немцы расстреляли семьи всех наших партизан в количестве 28 человек. Так окончилась летняя кампания...

Начиналась новая. Был 1943-й год. Надо было биться.

И они бились.

Но это уже другая история.

Друг мой, брат мой...

В одну из наших встреч на Винничине мы как-то остановились с ним в лесочке, на поляне. Из земли торчали гигантские бетонные глыбы, развороченные взрывом. А теперь на месте, где был концлагерь, — памятник тем, кто умер от пыток, но остался непокоренным.

Бондарчук положил на братскую могилу сорванные в поле цветы. В это время рядом остановился автобус с эмблемой «Спутник». Выплеснулась из автобуса разноликая, разноязычная группа туристов. Подходили ближе к памятнику — стихали. Переговаривались негромко. К Бондарчуку подошел паренек, поздоровался, что-то стал пояснять. Бондарчук кивал головой, потеплевшими глазами оглядывал приехавших. Когда паренек отошел, он сказал:

— Молодежь к нам в гости приехала из Болгарии, из Польши. Это ж здорово, что дети наши так дружат.

И опять стоял долго, опустив голову, задумавшись...

Эту историю, составленную из писем, написанных по-русски и по-чешски, я узнал случайно. Как-то на рабочем столе секретаря обкома партии Ивана Афанасьевича Бондарчука я увидел фотографию. Два парня в ушанках, в ватниках, с автоматами поперек груди стояли, обнявшись, глядя прямо в объектив. В одном я узнал молодого Бондарчука. Кто был другой? И почему именно эта фотография на столе у секретаря?

Так кто ж это рядом с ним на давней фронтовой фотографии?

— Друг это мой старинный, — сказал Бондарчук. Долго молчал и печально добавил: — Потерял я его в войну. Потом нашел.

...Приехавшую делегацию чехословацких друзей Бондарчук возил по хозяйствам, показывал, рассказывал. Один из гостей, журналист по профессии, спросил:

— Я вижу, вы по-чешски немного разумеете. Что, освобождали Чехословакию?

— Нет, в Чехословакий я не был, — ответил Бондарчук. — Но зато в войну встретил я настоящего друга. Из ваших. Его звали Михаил Кмит. Война нас раскидала. Может, жив, может, погиб. Не знаю. Но память о нем осталась.

— Так вы напишите об этом в нашу газету, — посоветовал журналист.

Бондарчук написал. Вот это письмо, напечатанное в свое время в одной из чехословацких газет:

«Всем, кто знает моего друга Михаила Кмита.

Больше года мы воевали вместе с Михаилом в Житомирской партизанской дивизии им. Щорса. Мы были в первом истребительном батальоне. Спали в одной землянке, ели кашу из одного котелка. Хотелось бы узнать, как он живет и работает, как живут другие его товарищи, воевавшие рядом с нами. С тех пор прошло много лет, но на всю жизнь остались воспоминания о дружеских чувствах, которые возникли между нами в совместной борьбе за общее дело.

Это было в декабре 1942 года возле станции Белокоровичи Житомирской области. Наш отряд, окруженный фашистскими карательными частями, отходил с боями. Вдруг видим, со стороны леса к нам направилась группа из пяти человек. Машут руками, кричат, что они с нами, что они словаки. Что делать? Не стрелять? А вдруг провокация? Подошли они к нам. А тут фрицы жмут изо всех сил. Не успели мы разобраться, что к чему, а эти пятеро уже бьют из автоматов по фашистам.

После боя мы по-настоящему побратались. Наши новые словацкие друзья рассказали, что неподалеку, на станции Белокоровичи, находился поезд со словацким отрядом. Его представители договорились с советскими партизанами, что они совместно нападут на стоящий рядом эшелон с фашистами и что весь слованкий отряд перейдет к партизанам. Фашисты каким-то образом узнали об этом и за день до установленного срока часть словацкого отряда перестреляли. Те же, кому удалось спастись, подались к нашим партизанам. Среди них были и они, эти пятеро.

Так я встретил Михаила Кмита. Мы с ним сразу сдружились. Он был смелым и добрым парнем. Он был мне братом. Немало пережили. Не раз вместе проливали кровь.

Однажды мы заминировали железную дорогу, по которой должен был пройти фашистский транспорт. Заминировали так, что практически разминировать ее уже невозможно. И тут стало известно, что еще раньше этого транспорта по этому пути пройдет эшелон с нашей молодежью, которую отправляли на работу в Германию. Мы не знали, что делать: времени в обрез. И тогда первым поднялся Михаил. Он сказал: «Я сделаю это сам». Он разминировал дорогу с большой опасностью для жизни. Шансов на успех был один из ста...

Сколько их было, таких случаев?! На войне не считаешь, сколько раз рискуешь жизнью и сколько раз спасаешь товарища. Случилось, что Михаил вынес меня из боя раненого. И мне тоже приходилось тащить его на себе. Тот, кто воевал, знает, что такое не забывается.

После освобождения Киева пришел приказ, что все чехи и словаки должны перейти в чехословацкий корпус генерала Свободы. Так мы расстались с Михаилом Кмитом.

Прошу Михаила или тех, кто знает его, — напишите.

Где ты, мой старый боевой друг, мой брат?

Твой Ваня Бондарчук».

Итак, письмо было напечатано в газете. Михаил не отзывался. Но прошло несколько дней, и в редакцию написали братья Михаила.

«Дорогой товарищ Бондарчук! Нас обрадовало Ваше письмо. Значит, помнят Михаила. Значит, не зря жил он на свете.

Но расскажем все по порядку.

Мы все из бедной крестьянской семьи. Было нас восемь парней и трое девчат. По старшинству Михаил был четвертый. Работал по сельскому хозяйству, плотничал. В марте 1940 года призвали его на военную службу. Служил в пехоте, в городе Зволен. Насколько помним, когда он приезжал в отпуск домой, то говорил, что, очевидно, придется ехать на восточный фронт, но ни за что он не поднимет оружие против советских людей.

Его часть отправили на восточный фронт. Последний адрес Михаила был: «Полевая почта: Сахара-3». С конца 1942 года письма, которые мы посылали в этот адрес, возвращались с пометкой: «Предал словацкую кровь». После этого жандармы произвели у нас несколько обысков. В последнем письме, которое тайком передал нам незнакомый человек, Михаил сообщал, что он находится в «большом лесу».

Судя по этому письму и по рассказам некоторых солдат, с которыми он служил, мы решили, что он перешел к советским партизанам. Доходили до нас о нем разные сведения. Одни говорили, что он перешел к партизанам и несколько раз возвращался, чтобы увести с собой остальных солдат. Другие — что он погиб. А писем все не было.

Весной 1944 года, когда фронт был уже на нашей территории, Михаил навестил родителей, побыл у них два часа. И уехал, потому что у него было важное задание. Он говорил, что его несколько раз засылали в тыл к фашистам и что теперь перед ним последнее задание: он идет с ним на Берлин. Это была наша последняя встреча. Через несколько дней мы получили печальное известие из Свидника. Рассказали, что Михаил попал в засаду. Можно было уйти. Но он отослал товарищей и остался прикрывать их отход. Он подорвал себя и окруживших его фашистов гранатой.

Михаил похоронен на кладбище в Свиднике у памятника советским героям. Он воевал рядом с ними. Он лежит с ними в одной братской могиле. После освобождения Чехословакии Советской Армией Советское правительство наградило его медалью «За отвагу», а чехословацкое правительство — медалью «Чехословацкий партизан».

Иван Афанасьевич, если будете в Чехословакии, заходите к нам. Вы наш самый дорогой гость. Всех нас, родственников Михаила, его родителей, считайте такими же близкими друзьями, каким был для Вас Михаил. Каждому из нас Вы брат.

На память о Вашем боевом друге, Иван Афанасьевич, мы дарим его фронтовую фотокарточку. Ее нам оставил Михаил, когда уходил на Берлин.

Братья Михаила — Юра, Петр, Василь Кмиты».

Я видел эту фотографию. На ней два парня с автоматами на груди. Два брата — Иван и Михаил. Украинец и словак. Фотография лежит под стеклом на рабочем столе Ивана Афанасьевича Бондарчука.

Вот еще письмо. Его написали другие боевые соратники Бондарчука по партизанскому отряду, Павел Бобаль и Юзеф Вовраг.

«Дорогой друг Ваня Бондарчук! С большой болью должны сообщить тебе, что наш боевой товарищ Михаил Кмит погиб в Свиднике, на Дукле. Были мы и еще Стефан Кащак (ты знаешь его!) у родителей Мишки. Мы их навещаем. Мишку всегда будем помнить — золотой он был человек. Таким бы жить да жить. Ну что ж — надо жить и строить жизнь нам. Живым жить на земле и творить то, что завещали нам погибшие. И дружить. Крепко дружить. Как тогда, в партизанском отряде.

Обнимаем тебя: Павел Бобаль, Юзеф Вовраг».

Шло время. Они переписывались, эти старые добрые друзья. Писали о работе, о жизни, о детях. И о чем бы ни говорили в письмах — за строками их стоял образ простого словацкого паренька Михаила Кмита. В письмах была рассказана вся его короткая жизнь. Жизнь, которую он прожил. А в делах, в работе, в том, чем жили и для чего жили боевые товарищи словаки и русские, в тех делах как бы продолжалась его жизнь после смерти.

Как-то Бондарчук отдыхал в Карловых Варах. И конечно же, они приехали к нему туда, его старые боевые друзья. Повезли к себе в Банску Быстрицу, в Зволен, в Свидник на могилу Михаила Кмита. Он долго стоял у обелисков, склонив голову.

Потом с поездом чехословацко-советской дружбы Павел Бобаль и Юзеф Вовраг были у нас в стране. И Бондарчук показывал им свою родину.

И опять идут письма.

«Дорогой Иван Афанасьевич и вся твоя семья!

Получили от вас письмо. Большое спасибо. Сердечно желаем вам успехов, здоровья.

Мы почти все здоровы. Если не считать моей дочери Гиты, которая сломала ногу. Это она каталась на лыжах в Низких Татрах. Ты ведь помнишь Татры? Мы были там вместе с Павлом Бобалем, когда ты приезжал в Чехословакию.

Гита окончила среднюю медицинскую школу. Теперь ее приняли в вуз на фармацевтический факультет. Другая дочь, Марина, будет кончать среднюю школу. А у тебя сын кончает пятый курс медицинского факультета. Желаем ему успехов. Верю, что дети наши будут так же дружить, как ты с Мишкой Кмитом, как мы все.

Желаю успехов и здоровья. Юзеф Вовраг.

P. S. Это письмо писала я, Гита, потому что отец, как вы знаете, не умеет писать по-русски. Он мне диктовал это письмо. И потому извините, дорогой Иван Афанасьевич, за ошибки.

Гита Вовраг.

г. Зволен».

Теперь уже дочь чехословацкого партизана Гита Вовраг пишет письма сыну Ивана Бондарчука. Дети знают и помнят, что началась их дружба с дружбы отцов.

1974 — 1985 гг.

Чульманская завязь

На берегу чистой и светлой якутской речки я увидел в начинающемся от самой воды таежном мелколесье неглубокие впадины с оплывшими от времени краями, заросшие густой травой. Ровной цепочкой они уходили вверх по крутому склону сопки.

— Что это? — спросил я Сорокина.

— Тут когда-то прошли геологи, — пояснил он. — Били разведочные шурфы, искали уголь.

— Нашли?

— А вон за горой Нюренгринский разрез!

Не знаю почему, эти шурфы напомнили виденные когда-то старые окопы в степи, за Волгой. Я сказал об этом Сорокину.

— Да? — отозвался он, — никогда не думал... — И с интересом, будто впервые видел, стал вглядываться в рыжий склон сопки...

Геологи построили дом. Не обыкновенный, в котором живут люди. А для работы: контору экспедиции. Радости не было конца — до этого ютились в бараке. Но сразу же начались огорчения, потому что каждому хотелось сидеть по-человечески, а дом хотя и в два этажа и с холлами, панелями и паркетом — всем не угодишь. Начальник экспедиции Сорокин извелся, пытаясь сделать так, чтоб каждый был доволен. Но поскольку, как известно, в таких случаях этого не бывает, он потерял терпение и вызвал своего заместителя:

— Разбирайся тут сам.

— Что так?

— Геологи называются! Вцепились в эти кабинеты!

Заместитель, рыжий, легкий на ногу, тут же взвился:

— А геолог что? Не человек? Напридумывали — рюкзак, гитара, романтика. А из маршрута он вернется весь ободранный, искусанный комарами — ему поработать над материалами тоже хочется в человеческих условиях.

— Ох, какой ты понятливый, — хмыкнул Сорокин. — И снова повторил: — Ну вот и разбирайся сам.

Сказал и уехал в Денисовку. Он ездил туда чаще, чем в другие места. Но не потому, что это недалеко от Чульмана. В Денисовке он когда-то начинал коллектором. Бурильщики поднимали керн, он документироровал. Те бурильщики все еще работают там, и всякий раз, приезжая в Денисовку, он испытывает такое чувство, будто вернулся в далекое детство.

Но детство его прошло в Новочеркасске. Здесь окончил институт. В журнале прочитал про Чульман. Там начинались крупные работы. Его больше всего поразили объемы — требовалось три тонны оконной замазки. И еще — экзотическая фамилия первого начальника экспедиции: Перваго. Замазка та давно уже осыпалась, а Перваго много позже он сменил на посту начальника. В том, что мир тесен и иная случайность порой кажется закономерностью, Сорокин убедился однажды в Якутске. В гостинице подошел к нему человек и спросил:

— Не был ли ваш отец преподавателем в Новочеркасском институте?

— Да. Читал марксизм-ленинизм.

— Я слушал его лекции. Где он теперь?

— Погиб на фронте.

Они молчали. Сорокину подумалось, как хотелось бы встретить человека, знавшего отца на фронте. Отец его был полковым комиссаром и погиб в первые дни войны...

На Денисовском участке его лаем встретила собака Кучка.

— Начальство не узнает, ай-ай, — пошутил старый бурильщик Иван Петрович Лосюк. Это с ним двадцать с лишним лет назад начинал Сорокин.

Ходили по буровой. Мастер Блинов жаловался на отсутствие запчастей, не хватало тракторов для перевозки буровых. Сорокин привычно слушал, привычно замечал для себя: об этом поговорить там-то, по этому вопросу позвонить в Якутск. Все было привычным. И только с одним не мог свыкнуться, что и он, и все эти люди — Блинов, Лосюк, Шмальц, Бенке уже не молоды. Вся жизнь их прошла здесь. Помнится, будто недавно еще договаривались: «Ты ко мне под Ригу приезжай». «Что там Рига? Вот у нас на Полтавщине!». «Бросьте вы! На пенсию выйдем — к нам в Новочеркасск! Какие места!»

Куда там! Все тут корни пустили, в Якутии.

Удивительные люди эти геологи. С виду кажется — беспокойное, кочевое племя. А сердцем чаще прирастают там, где все стало обыденным, но навсегда своим. Может, оттого все чаще тянет его, Сорокина, не в Новочеркасск, а в Денисовку, а если засидится месяц-другой по делам в Москве — Чульман начинает сниться.

Из Денисовки, не заходя в контору — пусть делят там эти треклятые кабинеты — поехал прямо в аэропорт, сел в вертолет и полетел на Дес. Так они называли крупное железнорудное месторождение, детальную разведку которого вела изыскательская партия Валерия Котина. И начальник, и главный геолог были молоды. Сорокин давно беспокоился — как у них там? А времени выбраться все не хватало.

На Десе к вертолету выскочила целая орава пацанвы.

— Откуда их столько? — удивился Сорокин. Поселок с вертолета показался крошечным.

— Растем. Вчера тут столько переживаний было. Жена помбура Хатиркаева родила двойню. Вы б нам денег на детясли подкинули под эту марку.

— Ладно-ладно. Бог подаст. Ты давай по делу.

Они ему докладывали вдвоем — Котин и главный геолог Кравченко. Дела шли неплохо во всех пяти буровых бригадах: с заданием справлялись досрочно. Рассказывали, что построили общежитие, сейчас вот детсад кончают, телефонизацией занимаются. Сорокин слушал с удовольствием. Хорошо распорядились ребята. В распадке добротный поселок поставили. Ничего, хваткие хлопцы, напрасно о них беспокоился.

— У нас какая беда? Бертонитовых глин не хватает, одна тонна осталась. Много теряем на перевозках. Надо бы нам о дорогах подумать.

Котин говорил ровно, Сорокин слушал, как всегда отмечая про себя, что надо предпринять.

— А Кравченко у нас третьего дня партбилет вручили на бюро райкома, — сообщил он.

— Чего это ты вдруг про Кравченко?

— Может, отцу позвоните в Днепропетровск? Обрадуется.

И опять Сорокин подумал о закономерности случайного в жизни. Вот он работал с Блиновым на Денисовском, а Котин — поммастера у Блинова. А здесь когда-то они искали железо с отцом Кравченко. Он теперь профессор в Днепропетровске. Уезжал из Чульмана, все говорили:

— В теплые края потянуло. М-да, не того геолог...

Но сын Кравченко вернулся в места отцовской юности, работает на Десе главным геологом и, судя по тому, как они тут обживаются, уезжать не собирается.

— Как дома? — спросил Сорокин главного геолога.

— Да ничего. Жена работает. Пацан один дома.

— Как один? Ему ж четыре года?

— Детсад кончаем, полегче станет, — спокойно объяснил главный геолог. — Да ничего. Помните, дядь Володя, в Чульмане когда жили, я таким пацаном тоже один оставался?

Сорокин шагал рядом с ними по поселку и то, что был выше их ростом и приходилось, обращаясь к ним, невольно поглядывать чуть свысока, вдруг начало его смущать.

Но когда Кравченко назвал его доверительно дядей Володей — успокоился. Может, от этого домашнего «дядя Володя» опять почувствовал себя, как в Денисовке...

Теперь он летел обратно. Таежное мелколесье плыло под вертолетом, змейками вились малые реки, стороной далеко-далеко высился над тайгой Становой хребет. Сорокин узнавал знакомые места, зорким глазом выхватывал из глухомани следы старых шурфов, которые они когда-то проходили. Возвращаясь мыслями к делам, которые ждали его в экспедиции, вдруг сердито подумал: «И никто, понимаешь, не требовал отдельного кабинета с окнами на солнце».

Человек с юмором, Сорокин, рассказывая мне позже об этих своих переживаниях, сказал: «Я в тот день сам себе напоминал самовар, в котором угли погасли, а внутри все еще кипит». Размышляя об утреннем разговоре со своим замом, он вдруг вспомнил: «А вот, скажем, Иван Филин, наверное, один, который не заходил по поводу переезда в новое здание».

Всю оставшуюся дорогу до Чульмана под ровный гул двигателей он стал думать о геологе Филине, с которым судьба его давно когда-то связала тоже здесь, в этих местах.

Вот человек, про которого можно сказать, что он всю жизнь прожил на ногах. Филин Иван Петрович сидит против меня, положив на стол тяжелые руки, лицо у него крепкое, сильно обветренное, плечи даже под пиджаком угадываются сильные, а во всем облике, хотя разговор у нас размеренный и спокойный — порыв, движение, будто ему не сидится на месте, потому что обязательно надо идти вперед, все вперед. Это уже — характер.

— ...Сам я полтавский, девятнадцатого года рождения. Учился в Ленинградском горном. А тут финская война. Нужны, говорят, лыжники. А у меня — первый разряд. Пошел добровольцем. Война кончилась — я опять в институт. Меня увлекала минералогия. А был такой минералог Успенский Николай Михайлович, заметил меня, говорит: «Набираю людей в партию, на Бурею едем, олово искать». «Со всем, говорю, моим удовольствием». Молодой был, романтик. Это летом сорокового. Ехали поездом дней пять. Потом — теплоходом до Чекурды. Успенский уехал в Хабаровск на продучет становиться. Меня за старшего оставил, а Леньку Суворова — вместе с ним на финской в одном батальоне были — за коллектора. Нанял я рабочих, купили долбленку и пошли по реке вверх. Тут подоспел Успенский. И лето мы там проработали. Ходили в маршруты, занимались глазомерной съемкой, брали шлифы, тут же промывали. Искали касситерит.

Было нам тогда с Ленькой по двадцать два года. Войну финскую прошли, в снегах замерзали. Но вот что я заметил. Ей-ей, тут в тайге было не легче — болота, гнус, пешие маршруты. Молодой, а падал иной раз под вечер замертво. Думал, вернусь домой — баста. К слову сказать, я это себе после каждого полевого сезона говорю вот уже сорок первый год...

Да. На другой год устроил меня Успенский в партию на Алдан, слюду искать. Выехали мы девятнадцатого июня, а 22-го — речь Молотова. Мы было назад, а начальник партии — дисциплина прежде всего. Да и война, мол, скоро кончится. Лето отработали, а душа неспокойная. Осенью в Иркутске я пошел в военкомат. Так и так, мол, был добровольцем на финской. Мне говорят: «Работай».

Осел я в Томоте. В сорок втором, в декабре дали задание проверить заявку в поселке Чагда. Это на реке Учур, притоке Алдана. Достал я десять оленей, нарты. В проводники дали мальчонку. Все же на фронте. Пошли. На нартах продовольствие, мы пешком. А идти четыреста километров. И метели, и мороз под шестьдесят. По пути растеряли оленей. Мальчонку я оставил у охотников, сам пошел... Сколько хожу? Раньше за сезон четыреста-пятьсот километров проходил. Сейчас — за сто. Возраст... Да... Дней пять шел. Провалился под лед. Еле выбрался. Хотел костер развести — не могу, руки не слушаются. Спать хочется, а жить — еще больше. Подобрали меня охотники эвенки. Разрезали валенки, дали свою обувку. Добрался до Чагды, а заявитель ушел на фронт. Выходит, что ж я, напрасно пропадал?

Обходил всю Чагду, нашел старика, который от заявителя слышал о находке месторождения. Пошли с ним на камусовых лыжах — без них зимой сопки не пройти. Приводит на речку, к обрыву. Смотрю. Да, видны следы слюды. Взял образцы. А обратно-то — во как не хочется. Да надо. И верно я сделал, что поспешил. Когда меня не было, оказывается, прислали мне повестку. Вызывают в Алдан, в военкомат. Слава-то богу! Но пока я до Томота добирался, на меня пришла бронь. Вот-те на, навоевался. Из Томота направили меня в Тимтон съемщиком. Там я позже месторождение слюды нашел. Ну, а разведали уже другие...

Да, а в Чульмане с пятьдесят шестого. Вместе с Сорокиным начинал, Владимиром Тимофеевичем. И все съемщиком. Что делаем? Завозят вертолетом съемочную партию человек в тридцать-сорок в тайгу, ну там продовольствие, снаряжение. Потом ждем, подгонят

оленей дней через пяток. Бывает, месяц ждем. Без оленя тут ни шагу, а олени — дефицит. С Камчатки завозим. Вот и нынче переживаем: обеспечат ли? Ну, а на месте разбивают на отряды. Места дикие. Зверь какой? Медведь, россомаха. Волки? Есть. Но они на болото не ходят, боятся... А олени прибыли, и начинается главная работа. Тяжелая, что говорить, тут деньги зря не платят. Жара, гнус, маршруты по сопкам тяжелые. А шурфы копать, брать шлихи? А дождь да роса? Дрожишь не от холода, а от страха, чтоб карту не испортить...

Романтика? Как сказать? Не знаю что это, но как весна — тянет меня в тайгу и все тут. Не могу без нее. Позапрошлым летом были у меня в партии две дивчины из Старого Оскола. Техникум кончают. Тоже все про романтику вечерами гудели. Но, скажу тебе, бедовые девчата: что палатку поставить, что дров наколоть, что на веслах идти против течения. Все делали, другой парень бы не вынес. И не жаловались. Больше того — нравилось.

Он встал, коренастый, большерукий, очень сосредоточенный, сказал:

— Нынче на Алгому пойдем. Это километров пятьсот отсюда, на угле будем работать. Вы не знаете, скоро Владимир Тимофеевич вернется? Как там с оленями решается?

И все глядел в окно. Ему не сиделось на месте. Он всю жизнь на ногах.

Вот о нем-то думал в тот день в вертолете начальник экспедиции, вовращаясь с Дёса в Чульман. Выйдя из вертолета, увидел неподалеку на траве свернутую палатку, закопченное ведро, мешки с образцами. Двое заросших молодыми бородами ребят сидели тут же. Вгляделся — нет, не свои.

— Откуда, хлопцы?

— С Олимпийского месторождения, — трогая бородку и словно оправдываясь, сказал тот, что был в очках: — Пять месяцев ходили.

— Пласт?

— Нет, склонное, — отозвался другой и, помолчав, добавил: — Между прочим, девяносто процентов руды.

Сорокин ехал домой и думал о том, что, может, он был не прав утром в разговоре со своим заместителем? Может, и вправду все они заслужили по отдельному кабинету с окнами на солнце — старые бурильщики из Денисовки, прирожденный съемщик Филин, сын профессора Кравченко. И вот эти два незнакомых геолога тоже. Только почему-то они не приходят и не просят.

1981 г.

Лодейное поле

Люди в санатории знакомятся быстро, и сразу же устанавливаются простые и добрые отношения: никто ничем не связан на отдыхе...

Леонид Иванович стоял первым во главе длинной очереди за билетами на вечерний сеанс. Этим летом в Крыму стояла сильная жара. Солнце палило нещадно, пахло разогретой хвоей и розмарином. Кассир лениво копался в своем окошке-амбразуре. Очередь нервничала, готовая во всем обвинить Леонида Ивановича. От жары и волнения рубаха на спине у него взмокла и пошла темными пятнами. Проклиная все на свете, Леонид Иванович ежился от неуютности. И тогда из очереди вышел темноглазый человек и стал обмахивать Леонида Ивановича сложенной вдвое газетой, сочувственно приговаривая:

— Жарко, браток, жарко...

— Помираю от жары...

Потом, когда билеты были куплены, я спросил Леонида Ивановича:

— Вы знаете этого человека?

— А, того казаха? Знаком с ним сорок лет, а знаю три дня, — засмеялся Леонид Иванович.

— Как это?

Три дня назад они сидели вдвоем на скамейке у входа в санаторий, курили втихаря — в санатории курить категорически воспрещалось — и перемывали косточки медперсоналу, на их взгляд, излишне рьяно оберегавшему их покой. Встречались они в санатории вот уже года четыре подряд: так выходило, что приезжали в одно и то же время. Пару раз вот так же сиживали рядышком, говорили о том, о сем, в том числе и о войне. Но без подробностей, односложно: «Воевал?» — «А как же, десантник». — «А я в артиллерии». — «Да, хлебнул...» Но больше — про сегодняшнее говорили — о работе, о детях, о положении в Польше. Или, как вот сейчас, о слишком «рьяных» сестрах и нянечках.

Подошел автобус с новенькими. Леонид Иванович от природы человек общительный, поздоровавшись, просто так, от нечего делать, поинтересовался у одного:

— Откуда?

— С Севера. Олонец знаете?

— Олонец, — встрепенулся сосед Леонида Ивановича, его звали Амирханом, — это там, где Лодейное поле.

— Надо же, — сказал Леонид Иванович. — Мы там стояли перед форсированием Свири.

— Постойте, — перебил его Амирхан, — так я тоже у Лодейного поля был. И Свирь мы форсировали.

— 21 июня.

— Точно. Утром 21 июня сорок четвертого года.

Каждый из них потом рассказывал об этом бое на Свири свое, как и что кому запомнилось.

Леонид Иванович:

— Я в тридцать девятом, чтоб приняли в комсомол, накинул себе два года и потому на фронт попал в сущности мальчишкой. Воевал в воздушно-десантных войсках, автоматчиком в тяжелосамоходном артиллерийском полку. В июне сорок четвертого после переформировки под Москвой получили мы новую матчасть, нас погрузили на платформы и — на Карельский фронт: Прошел слух, куда-то под Лодейное поле. Интересно, думаю, что это за Лодейное поле. Старики наши ворчат: «Север, гиблое место: камень да болота». Сам город видел я мельком, он сильно был разрушен. Неделю мы стояли в лесу. Я к тому времени дослужился до сержанта, взяли меня в экипаж заряжающим, и я был в то время очень занят новой танкистской формой. Жара стояла, а я шлемофон не снимаю.

В ночь на двадцать первое июня нас подняли по тревоге, и мы скрытно выдвинулись к самому берегу Свири. С той стороны постреливали...

Амирхан:

— Двое суток мы шли лесом. Сказали — под Лодейное поле. Сам я детдомовец, по-русски говорил неплохо, а это название ну никак не запомню. Когда на место пришли, напарник мой, тоже казах, говорит: «Что ты все бормочешь? Не мучайся, прошли мы Лодейное поле. Уже у Свири». Окопались, как положено. Утром глянул я: мать честная, речка быстрая, вода серая, а против наших окопов так самое широкое место. Немцы с того берега стреляют, а командир нашей бригады смелый человек Макаров ходит из окопа в окоп, подбадривает: «Не дрейфь, хлопцы. На тот берег выберемся, мы им дадим дрозда».

Да... Ну день сидим, ночь. Готовим плавсредства: плоты, лодки. Танки подтянулись, артиллерия, стали рядом. А ночь на Севере какая? Во, с ноготь.

Белая ночь, ее будто и не было, а она уже на излете. И вот на рассвете, помню, туман густой стоял над рекой, только в сон стало клонить, тут и началось. Сначала отбомбилась наша авиация, потом приступили мы. Наша артиллерия должна была подавить огневые точки противника, чтобы дать возможность пехоте начать переправу.

Накануне вечером снова пришел в окопы комбриг Макаров, спрашивает: «Помните, какое завтра число? Правильно, 21 июня. Мы должны фашистам крепко про это число напомнить. Завтра Свирь будем брать. Может, добровольцы есть первыми пойти? Дело, конечно, такое — «или грудь в крестах, или голова в кустах». Лихой был мужик.

Да... Напарник мой мне и говорит: «Пойду я первым». «Почему же это ты?» — спрашиваю. «А вон из других рот один украинец идет, один грузин. А нас из Казахстана тут двое. Ну ты молодой, а я уже пожил». Ему было где-то лет сорок. Кстати, под немецким огнем он переправился на тот берег одним из первых...

Леонид Иванович:

— Мы били по тому берегу прямой наводкой. В самоходке стояла страшная жара. Казалось, что голова вот-вот разлетится на куски от грохота. Мы задыхались от духоты и пороховой гари. Так продолжалось около часа. Когда отстреляли боекомплект, я поднял люк и, совершенно оглушенный, вывалился на землю. Рядом в окопе лежал солдат. Ждали команду к атаке. Хотелось пить. Я попросил: «Браток, напиться есть?» Он протянул мне фляжку. Выпив ее залпом, я тут только опомнился: «Извини, брат». Он повернулся ко мне: «Чего там, в Свири свежей наберем». Что я запомнил? Узкие глаза и лицо в оспинках...

Амирхан:

— Артиллерия наша гвоздила так, что под нами земля ходуном ходила. На том берегу — сплошной огонь и дым. Ну, думаю, живого места нет. Пошли наши первые на лодках. Я все стараюсь угадать, в какой мой напарник... А потом — ракета, и пошли мы.

Я, помкомвзвода и еще в моей лодке семеро. Гребем, а немец, гад, бьет с той стороны. Вижу, один рядом упал, другого ранило. Гребем, из сил выбиваемся: кто веслом, кто прикладом, а кто просто рукой. А немец сыплет...

Как в воду прыгали, как рвались на берег — это уже помню, как в тумане. Пришел в себя, когда увидел на бруствере немецкого окопа убитого своего напарника. Тут его достала фашистская пуля... А командир кричит: «Вперед! Вперед! На Олонец!»

Леонид Иванович:

— Уже когда отстрелялись и десант ринулся через Свирь, я все всматривался: где там мой рябой солдатик с фляжкой. Но над Свирью стояли огонь и дым, перемешанные с туманом.

Сорок лет спустя, во все глаза глядя друг на друга, они вспоминали разные мелкие подробности и ахали от удивления:

— Неужто это был ты?

— Я, конечно.

— Да как же ты меня запомнил?

— А рябинки на лице.

— Верно. А я только и помню танкиста в шлемофоне.

— Точно.

— Ну и ругал же я артиллеристов, когда переправлялись, а недобитые фашисты полоскали нас. Тебе не икалось?

— Этого не помню.

Они сидели на скамейке, смотрели на море, на застывший на горизонте большой смутно-голубой пароход, похожий на чудо, на гору Кошку, свалившуюся на солнцепеке одним своим ухом прямо в синее море, и вспоминали прошедшую войну, своих друзей-товарищей, которые полегли в боях, и говорили о том, что, слава богу, все это позади, ну а вот им выпало жить, и жить хочется хорошо и долго.

Вскоре после того боя на Свири Леонид Иванович Загайнов был ранен и демобилизовался инвалидом. Теперь он доктор юридических наук и работает в Институте государства и права Академии наук СССР. А Амирхан Сейтмаганбетов после, как взяли Олонец, кончил войну в Вене и вернулся домой в сорок седьмом. Сейчас он — ответственный партийный работник в Новороссийском районе Актюбинской области. Года три назад здесь, в санатории, он узнал, что награжден орденом Трудового Красного Знамени. Среди тех, кто пришел его поздравить, был и Леонид Иванович. Но тогда они еще не знали, что знакомы почти сорок лет.

И чего только не случается в этой жизни...

1982 г.

Кипчак

Этот странный яшули Ашир Аннабаев отличается от своих сверстников тем, что в свои восемьдесят с лишним лет не страдает старческой бессонницей. И это обстоятельство, кроме всего прочего, имеет еще одно важное преимущество. Старый человек, еще не потерявший способности удивляться, открывать новое с высоты прожитых лет, он во все глаза смотрит на окружающий его мир, а это так удобно при свете дня.

Некая странность его и в том, что он не просто ходит, скажем, по улицам, но подолгу стоит в местах, на первый взгляд ничем не примечательных. Ну, на пример, вот здесь, у старой глинобитной кибитки, под старым одиноким деревом. Впрочем, и кибитка, и корявое от старости дерево — только в его воображении. Да, стояла когда-то на этом месте и кибитка с подслеповатыми оконцами во двор, обнесенный дувалом, шумел в голых ветвях теплый ветер с предгорий в тот далекий мартовский день. Ну да, на этом самом месте, если память ему не изменяет, все и происходило. Молодые были, горячие. Собирались по первому зову секретаря комсомольской ячейки Реджепа Чарыева. Это тот, у которого сын сейчас генерал. Чарыев совсем молодой тогда был, но знал что-то такое, что выделяло его среди них. Великий дух жил в его душе, если даже баи, которых поприжала Советская власть, побаивались его. За ним шла вся дехканская голытьба.

По молодости лет сын батрака и сам батрак Ашир Аннабаев, не задумываясь глубоко, безоглядно верил в то новое, что вошло в их жизнь.

В марте двадцать четвертого, спустя два месяца после смерти Ленина, Чарыев сказал им:

— Мы все должны провести линию товарища Ленина. Самые достойные будут приняты в партию.

После того собрания вон сколько пролетело лет — вся жизнь. Забылись детали, подробности, поистерлись имена, но остался тот неистребимый революционный дух. Чарыев тогда сказал:

— Надо учиться.

И еще он сказал, что так завещал Ленин. Ашир Аннабаев уехал в Ашхабад, и за учебой открывалась ему новая жизнь. Он вел пропагандистскую работу среди красноармейцев, и тут его приметил и отличил командир полка Смирнов. Молчаливый, бритоголовый. Говорили, что всю молодость он провел на царской каторге. Он-то и дал ему рекомендацию в партию. Это было перед самым окончанием рабфака. Ашир возвратился в Кипчак учителем.

Той школы теперь нет. Ее позже разнесли басмачи. Но первых пятьдесят учеников Аннабаев довел до четвертого класса. Сейчас нет-нет, услышав знакомую фамилию в разговоре, вспомнит: «А не внук ли это того самого упрямца, который, приходя в класс, никак не мог привыкнуть к парте и сидел весь урок на полу, подвернув под себя ноги?» Как они горевали по той первой школе. Ведь они ее сами своими руками слепили — неказистую, с маленькими окнами, с глинобитным полом.

Теперь Ашира Аннабаева наперебой приглашают в другую школу. Эвон вознеслась — лучшее строение в Кипчаке. А может, лучше все же детский комбинат? Садик, ясли... Хотя нет, школа лучше. Она дороже, потому что и эту новую тоже закладывал он.

Сейчас здесь десятилетка, и в ней почти полторы тысячи учащихся, и директор ее Байрам Мамедов — («Не правнук ли он того сорванца?..» — по привычке думает Аннабаев) — так вот, директор школы всякий раз при встрече говорит:

— Уважаемый яшули, что-то давно не заходили к нам. Наши дети всегда рады своему главному учителю.

Потом в Кипчаке создавали колхоз. Велиев Мерет был первым председателем. Какие страсти разгорелись! Не понять, от чего было жарче — от палящего ли солнца, или от бури, бушевавшей в душах людей. Недавно приехал в гости в родной Кипчак генерал. Сын того самого Чарыева, что был когда-то у них секретарем комсомольской ячейки. Разговорились об Афганистане. Тут ведь вот рядом граница, рукой подать. Переживают все, что там и как. Ну революция, ну скинули короля, а дальше? И слушая молодых, Аннабаев думал, вспоминая те далекие тридцатые годы: «Им там в Афганистане легче. Только взгляд кинул на нашу сторону, только поглядел на поля, на их Кипчак, выросший и вверх и вширь — не надо и агитировать. Мы же шли, как в песках — не было троп, не было хоженых дорог».

...Ах, Кипчак, Кипчак — тут и воздух другой, и земля иная, и небо совсем не такое, как повсюду. Но уезжает опять Ашир Аннабаев из родных мест. На этот раз далеко, в неведомую Москву, в Коммунистический университет трудящихся Востока...

Москву он узнал и полюбил душой другого, запомнившегося на всю жизнь человека — Ага Каррыева. Отец его потомственный дехканин, родом был из Кипчака. Сам Ага в Москве переводчиком у туркмен, учившихся в университете.

— Ты не смотри, что здесь все не так, как в Кара-Кумах, — внушал он Аннабаеву. — Москва это тоже, как наш Кипчак, только больше. Ты гляди на людей. Вон старик, он как наш яшули Дурдыев. Помнишь Дурдыева?

Много лет спустя этот веселый черноглазый переводчик Ага Каррыев стал крупным ученым, вице-президентом Академии наук республики. А та самая просторная и светлая школа, что стоит сегодня в центре Кипчака и фундамент которой закладывал он, Ашир Аннабаев, названа именем Ага Каррыева.

...Как торопится потревоженная воспоминаниями молодости живая человеческая память, спешит вынести на свет божий все, что было в этой долгой, многотрудной жизни. Был Ашир Аннабаев после учебы в Москве начальником политотдела МТС в Каахке, редактором газеты в Чарджоу, партийным работником. И всегда стоял перед глазами Кипчак. В пятьдесят четвертом, будучи секретарем райкома партии в Бахардене, прослышал — что-то неладно в Кипчаке, захирело, запущено хозяйство. Война прошла на Западе, но своим черным крылом задела Кипчак. Многие не вернулись, надрывались старики и женщины, работая на фронт, обессилела земля. Аннабаев попросился туда поднимать отстающее хозяйство.

Ашир Аннабаев все такой же высокий и прямой, как в молодости, все еще крепкий и сильный, стоял в родном Кипчаке у самого истока своей жизни.

Из старых товарищей немного осталось. Мерет Валиев, когда они собрались вместе, спросил тогда:

— Ладно, мы уж тут безвылазно. А ты-то чего с такой высоты?

— Так Кипчак... — не нашелся что ответить Аннабаев.

И вот уже сегодня не по-весеннему ветреным холодным мартовским утром он стоит перед зданием колхозной конторы, высокий, прокаленный насквозь горячим песком и солнцем, еще крепкий в свои восемьдесят лет, с живым взглядом не по-стариковски молодых умных глаз. Фундамент этой конторы и Дома культуры с просторным залом — тоже закладывал он в пятидесятые годы. Тогда же «пробивал» школу. Ему говорили:

— Сейчас главное — поднимать хозяйство.

Он доказывал в ЦК:

— В двадцать четвертом у нас еще не было колхоза, а мы строили школу. Разве мы ошиблись?

Они тогда многое сделали. Поднимали хозяйство, расширяли посевные площади — спешил к ним живительный Кара-Кумский канал — закладывали фундаменты новых домов, сады и виноградники. Потом, позже, уже другие доведут начатое ими до конца.

Да и есть ли он, этот конец? Мы ведь вечно будем стремиться вперед, к лучшему...

Вот они сидят четверо в колхозной конторе — первый секретарь райкома партии Нурмурад Оразгельдыев, председатель колхоза Мейдан Аннадурдыев, его заместитель по культуре, секретарь парткома Хурма Шаммахова, ион, Ашир Аннабаев. Он тут, как яшули — старый уважаемый человек. У них в колхозе существует совет яшули, пользующийся непререкаемым авторитетом.

Старый Ашир догадывается, что председатель колхоза пригласил его неспроста на эту беседу, для поддержки. Председатель ему вообще-то нравится. С тех пор, как Ашир ушел на пенсию с должности председателя, он по-особенному ревностно приглядывается ко всем, кто становится у руля в колхозе. Не все ему по душе. Иной раз остановит себя — хватит брюзжать, старик ты уже, старик. А душа не спокойна.

Мейдана Аннадурдыева избрали председателем два с лишним года назад. Раньше он был главным бухгалтером в соседнем колхозе, и иные сомневались:

— Тихий он какой-то.

Другие говорили:

— Хватит с нас бойких. Последний довел до ручки хозяйство. Этот экономику знает.

Но кроме экономики, он знал главное: все начинается с человека. И совсем не случайно правой рукой у него сегодня спокойный, рассудительный партийный секретарь Шаммахова. И совет с людьми, забота об их быте, о судьбе каждого, и чтоб судьба эта слилась с судьбой всего Кипчака — тут они многое сделали. Хозяйство пока не самое лучшее в районе, но оно быстро набирает силы. Одно из первых заседаний правления председатель начал неожиданно полушутя-полусерьезно:

— Вот говорят же, что земля — колыбель человечества, но, мол, не вечно же он в ней должен находиться.

— Это про космос, — подсказал кто-то.

— А я о нашей кипчакской земле, — продолжал председатель. — У нас под боком канал. Мы — большой огород и сад под Ашхабадом. Нам надо расширяться и расти.

Это его идея была об освоении бросовых земель. В первый год они освоили немного. Заложили пятьдесят гектаров виноградников, в междурядьях посеяли репчатый лук, посадили сад. А председатель, посоветовавшись с яшули, — тут его Ашир Аннабаев здорово поддержал — глядел дальше:

— Надо осваивать новые земли, что рядом лежат.

Он «пробил» свою идею в Министерстве мелиорации. И дело вроде бы сдвинулось. Решено бурить там десять первых скважин. Вот сидит сейчас председатель — молодой, разгоряченный, доказывает секретарю райкома:

— К тем пятидесяти гектарам мы к концу будущего года прирастили бы еще триста!

— В чем же дело?

— Так Главкаракумстрой у нас всего один экскаватор держит на Бекраве.

Секретарь райкома разводит руками.

Старый Ашир Аннабаев, в свое время побывавший в роли того и другого, сидит, выпрямившись, в неизменной лохматой шапке, запахнув полы длинного халата, слушает их разговор и думает: «А чего, собственно, они меня позвали. Они ведь образованнее меня, и все у них будет хорошо. А я что? Мне вон внуков надо нянчить. Их двадцать восемь человек. Вот сейчас встану, скажу об этом и уйду».

Но он не встанет и не уйдет. Он будет, может быть, даже молча сидеть до конца разговора. Но от этого спокойнее и надежнее будут чувствовать себя все, кто сегодня рядом с ним.

Дорогие наши яшули, как многое в этой жизни вы умеете. Даже когда просто молчите.

1982 г.

Отцовская поделка

Заминка вышла в самый что ни на есть ответственный момент. Торжественно открывали на площади перед заводоуправлением монумент. Вершинину показали: дернешь за этот шнур, и покрывало само спадет. Подали команду, он хочет дернуть, а сила в руках пропала.

— Ну чего ты? — толкают его в бок.

— Заело, видать...

— Крепче дергай. Силы, что ли, нету?

Он хочет еще крепче потянуть, а сила-то и вправду пропала от волнения. Может, открывал Вершинин не просто монумент, на котором водрузили знаменитый зеленый автозаводовский Газик довоенного выпуска, а всю свою жизнь, свою судьбу. Потому как имела его фамилия прямое отношение к этому газику...

По весне где-то получил Денис Иванович Вершинин письмо из деревни Медведково Кировской области от дяди Сафония Кузьмича. Тоже Вершинин. У них там до войны вся деревня сто двадцать дворов и только три фамилии. Одна из них, самая многочисленная — Вершинины.

Так и так, писал дядя, почитай, один я тут из роду-племени остался, мне под восемьдесят, приехал бы навестить. Слыхал, мол, высокую награду тебе дали, не загордился ли? Ты уж приезжай. Порадуй старика.

Последний раз Вершинин ездил в родные места с женой, на мотоцикле. Два дня добирались. В этот раз Зоя Ивановна не поехала, она дорабатывала до пенсии, и Вершинин решил отправиться один.

— На машине, что ли, поедешь? — спросила Зоя Ивановна. Вершинин, подумав, ответил:

— Неудобно на машине. Вишь, просит — с наградой. А тут еще и на собственном «Москвиче».

— «Москвичей» сейчас в деревне поболе чем в иных городах.

— Все одно неудобно как-то, — повторил Вершинин. — Поездом поеду.

— И то верно...

Прежде чем пойти в дом к дяде, Вершинин долго бродил по знакомым местам. Все тот же был просторный луг и светлая до самого дна речка Лобань. Только все стало как бы помельче. И речка мельче, и домов меньше — с два десятка. Из старых своих знакомых встретил он закадычного дружка Савелия — в школе вместе учились. Узнал Вершинина, искренне обрадовался:

— Слыхал-слыхал, что ты стал знаменитым токарем. — А я вот пожарником в колхозе. Тоже, скажу тебе, работа, иной раз просто-таки геройская.

Он остался все таким же шутником, этот его друг Савелий, как и много лет назад, когда вместе лазили за огурцами в соседский огород. Савелий продолжал:

— Помнишь нашу пожарку до войны? Сейчас у меня, брат, техника ого-го. Будь такая в те поры, может, так бы вы в Медведкове и остались.

Вместе припомнили, как в тридцатые годы один раз погорели Вершинины. Кое-как-встали на ноги, новый дом сладили (отец был плотником). А на другой год, как назло, опять пожар. Семья-то — шестеро, старшему Денису восемь лет. Смотрят — не выдюжить. Так погорельцами и уехали в Горький...

Вечером сидели у дяди Сафония Кузьмича, и тот скупо рассказывая о своем житье-бытье, все возвращался к Денису:

— Ай да молодец ты, Денис. Вот отец бы порадовался, будь жив. Сам он был столяром первостатейным. Никто лучше его не мог сладить колесо для брички, или дугу, или там бочку под капусту. А посуду какую мастерил? И вот что интересно. Помнится, один раз солонку соседская старуха Ситникова просила сделать. Ну, он ее вырезал, а не отдает, держит у себя. Бабка ему — Иван, давай, мол, солонку. А он — нет, погоди, ее ж еще лучше можно сделать, а то неказистая будет, люди спросят — кто делал? Вершинин!

Вот так. Что солонка? Ей в те поры цена-то копейка. А он во как!

Интересно б найти ту солонку, подумалось Вершинину. Да где там, сколько лет прошло.

И еще подумалось — вот, выходит, корни-то откуда. В войну, когда они уже жили в Горьком, отец работал обрубщиком в литейном цехе на автозаводе, а Денис учился в ремесленном училище, послали их троих из ремесленного в цех к станку. Не хватало токарей. Точили снаряды. Неплохо справлялись. А были у них в заначке победитовые резцы для чугуна. Денис предложил:

— Хлопцы, а ежели резцы эти применить?

— И так с нормой справляемся.

— Будем же больше давать.

Ребята ни в какую. Как это, без разрешения? Но Денис уже загорелся и остановиться не мог. В конце смены пришел мастер и за голову схватился, увидев гору деталей:

— Ну напахали!

— Так лучше ж хотели.

— Лучше — уметь надо. Чем измеряли?

Денис смущенно показал самодельную скобу — штангеля не было. Вызвали контролера из ОТК, проверили. Все по размеру. Тогда-то получил он первую в своей жизни награду — хлопчатобумажный костюм, бушлат с сияющими молоточками в петлицах... М-да, а ведь тогда Денис ничего не знал про отцовскую солонку...

Взяли отца на фронт.

— Гляди тут, — наказывал он Денису, — за старшего остаешься.

Не думал и не гадал Денис, что через три месяца придет в дом похоронка, из которой станет известно, что отец погиб на Курской дуге...

Через год, окончив училище, Денис Вершинин пришел в цех кузнечно-прессовых штампов и встал у токарно-винторезного станка. Мы с ним были в этом цехе.

— С того самого дня я тут, почитай, сорок лет. Можно сказать, не сходя с места. Впрочем, нет. Станок мой вначале вот тут стоял —в двух метрах. — Вершинин смеется. — Выходит, за все эти годы я продвинулся всего на два метра.

Но это же, конечно, шутка. Далеко в жизни продвинулся Денис Иванович Вершинин.

Казалось бы, на первый взгляд монотонная однообразная работа — ровно гудит станок, бежит сверкающая стружка. И так изо дня в день, сорок лет в одном цехе, на одном месте. Вот мы часто говорим — творческий труд, вдохновение, поиск, горение. А какое тут вдохновение, если перед тобой несколько смен подряд одна и та же деталь, и ты уже механически привычно проделываешь одни и те же отточенные до автоматизма движения. Есть, конечно, ремесло. Человек им овладел в совершенстве, он делает свое дело мастерски, добросовестно, добротно, но не больше. Суть характера Дениса Вершинина другая. Он все хочет делать лучше. И потому ему работа не в тягость.

Может, это началось с того случая, когда он, помните, победитовый резец поставил, когда в войну точил снаряды. И после что б ни принимался делать, какую б деталь ни поручали, даже самую простую, непременно думалось — а как бы быстрее, экономнее, больше? Это стало уже чертой характера, привычкой. Забывалась монотонность работы, спорилось дело.

Сразу после войны на заводе стали применять скоростное резание металла. Для него нужны были твердо-сплавные резцы, а их не хватало. Выдавали только опытным мастерам. Те стали пробовать, а дело-то новое, сразу не идет. Старый опытный токарь Владимир Иванович Ширяев первым начал. Как ни бился — не получается. А Вершинину интересно, попросил резец.

— На, бери, — сказал Ширяев.

Вершинин только было принялся, приходит инженер:

— Кто позволил?

— Я позволил, — сказал Ширяев. — Этот парнишка божьей милостью токарь, поверь мне, старику.

Вершинин торчал в цеху смену за сменой. Он осваивал резец, но пошел дальше. Поняв, что при высоких скоростях резец нестоек против ударов, он предложил поставить станок на фундамент, чтобы устранить вибрацию, приладил защитный экран, и дело пошло лучше. Это в тот год ему вручили значок «Отличник автотракторной промышленности».

Он твердо убежден, что жизнь на том и стоит, чтобы человек не просто жил день за днем, а думал над тем, что он делает.

Неумолчным ровным гулом наполнен цех, пахнет сверкающая стружка пережженным машинным маслом, на столе под рукой у Вершинина высится горка готовых деталей. Я заметил, пока он разговаривает со мной, у него одно выражение лица — веселое, глаза поблескивают, но вот он надевает очки, нажимает кнопку. Бешено вращается шпиндель с заготовкой, Вершинин слегка склоняется над станком, и это уже другой человек. Кажется, ничто не может оторвать его от работы.

Мы потом много и долго говорили с Денисом Ивановичем про цех, про работу.

Он рассказывает, что как наставник подготовил пятнадцать учеников своих. Иные до сих пор рядом. Александр Сидо, например. Вот станок его напротив. Это теперь мастер настоящий. У него уже свой ученик Сережа Корнилов из того самого ремесленного училища, которое закончил Вершинин много лет назад. Еще Саша Гуляев, любимый Вершинина ученик. Он этого не скрывает.

А многие перешли в литейный цех. Там дают пятый разряд. Может, оно и понятно. Надо расти человеку, без этого нельзя. Вон Кураев Алексей Иванович был у нас тут слесарем по штампам вроде бы недавно. Учился заочно. А сейчас во как взлетел — управляющий инструментальным производством. А Борис Петрович Крутов — тоже со мной слесарем работал — заместителем у него.

— Не завидуете? — спросил я и, устыдившись бестактности, поправился: — Хорошей завистью?

— Чему завидовать? — не задумываясь, ответил Вершинин. У меня ж работа в тыщу раз интереснее.

Подошел парень в спецовке, в берете, поздоровался.

— Упарился, Денис Иванович!

— Так ты вон наваливаешь на тележку гору поковок: Ты кран-балку возьми.

— Скорее ж хочется.

— Нет, ты уж поаккуратнее.

Когда отошел, Вершинин рассказал, что мать его работает гардеробщицей. Встретила Вершинина, просит — отбился парень от рук, форменный тунеядец, на учете в милиции. Помоги, мол. Вершинин — в милицию. «Хочешь взять?» — говорят. «Хочу, и человеком сделаю». «Ой, гляди!» Дали направление. Вершинин с матерью, с этим самым парнем к начальнику цеха: так и так, мол. Тот посмотрел документы, говорит матери с сыном: «Вы выйдите, а ты, Денис Иванович, останься... Я об этом парне. Летун же он, Денис Иванович». — «Вижу. Ну и что?» — «Так до милиции докатился». — «Если мы не возьмемся, куда же он?» — «Ты лично берешься за него?» — «Я лично берусь».

И устроил к себе на участок подсобником.

— Работает. Глядишь, со временем того же Кураева или Крутова заменит, — сказал Вершинин и, вздохнув, закончил: — Только ой сколько труда придется положить. Это, брат, не детали на станке вытачивать: человека на ноги ставить.

* * *

В тот свой последний приезд в родное Медведково, прощаясь с Сафонием Кузьмичом, Вершинин спросил:

— А ты, случайно, не знаешь, может, где сохранилась какая поделка отцовская?

— Ты про солонку, что ли? — догадался дядя.

— Ну да.

— Вряд ли. Старое-то все порастеряли. Помнишь, конный двор в колхозе был? Шестьдесят две лошади. Как сейчас помню. Нынче одна на все село... Да... А про солонку ты не печалься. Свою сделаешь.

Он, Вершинин, сделает. А не он, так его внук. Того тоже Денисом назвали.

1984 г.

«Секрет фирмы»

— Вот «шпиона» поймали, — сказал молодой лесоруб бригадиру Павлу Васильевичу Попову:

— Какого еще шпиона? — бригадир был с головой занят подготовкой к смене, ему не до шуток.

— Из тех, что ищут у нас третью машину, — в голосе лесоруба горькая обида.

Бригадир обернулся. Перед ним стоял пожилой, небритый человек.

— Ты серьезно? И сколько же искал?

Человек отвел глаза.

— За двое суток. Не верится...

Попов, коренастый, черноволосый, вытирая руки ветошью, рассмеялся:

— Ну, ты даешь, в тайге, выходит, хоронился?

— Было дело.

— А так вроде бы серьезный мужик, — сказал ему с укоризной бригадир.

Незнакомец молчал...

Более миллиона кубометров древесины добыла бригада Попова за минувшую пятилетку. Больше, чем любая другая в отрасли. Столько же, сколько средний леспромхоз. А им не верят. Говорят, у них в тайге спрятана... третья машина, только они ее не показывают. Не верят соседи, что рядом. Одного такого неверующего специалиста прислали на работу из соседнего леспромхоза. «Ну, — сказал он, — теперь я этого Попова достану». Тоже искал третью машину. Не нашел. Так неверующим и уехал.

А в бригаде Попова уже привыкли к этому неверию и к каверзным вопросам о третьей машине, и к вопросам о мнимых приписках. Но продолжают себе работать, как и раньше: давать 300 тысяч кубометров древесины в год. Это высшая выработка в отрасли. Нынче вот решили за одну пятилетку выполнить две.

За окном монотонно гудит и ворочается поселок, а еще дальше синяя по весне тайга, его, Попова, царство.

— Вот видишь, по сию пору не верят, — качает головой бригадир. — Ну да леший с ними! А мы, как давали лес, так и даем. И никакого секрета в нашей работе нет. Хотя кто-то пустил расхожую шутку о каком-то «секрете фирмы» Попова.

Между тем секрет все-таки есть. И знает его только один Павел Попов...

В глухих костромских лесах у деревни Дюкова, что неподалеку от речки Ветлуги, сразу после войны работал Павел Попов на лесоучастке. Заготавливали клепку. Числился Павел лесорубом, но себя он больше любил называть трелевщиком. Слово красивое, да и ближе к истине. Был под его началом конь по кличке Сильный, который, впрочем, отличался больше худобой, чем силой. На нем Павел эту клепку возил на нижний склад на берегу Ветлуги. Там приемщик, веселый демобилизованный солдат без ноги, встречал его неизменной фразой:

— Даешь лес стране, лесоруб!

— Даем, даем лес, — в тон ему отвечал Павел.

Потом Павел стал вальщиком, бригадиром. Того солдата уже не видел, коня Сильного отдали другому, а Павел все тосковал о нем, о красном флажке ударника над дугой, за который он так страстно бился, о веселом солдате.

Когда лесоучасток истощился, поехал Попов со своим другом Николаем Вальцевым в поселок Таежный на Тюменщине. Кто-то из родственников подсказал им этот адрес. Когда Павел ехал по стране и видел послевоенные новостройки, опять вспомнились ему солдатские слова. Выходит, он, Павел, тоже дал лес стране.

Устроились они в Таежном. Вальцев шофером, Попов — вальщиком. Чуть позже бригадиром. С жильем тоже хорошо. У хозяев четверо по лавкам. Да у Николая с Павлом, кроме жен, по двое ребятишек.

Год пожили. Николаю ничего. А Павел загрустил: техника хилая, бригады слабые.

— Нет у меня, Коля, здесь простора, — сказал он.

— Ишь чего захотел!

— А как же? Тайга под силу не каждому.

— На орден метишь?

— А чего же?

— Ну тогда вот новый леспромхоз создается. Там техника помощнее.

Был в ту пору Павел комсомольцем. Решил в Комсомольский леспромхоз уехать.

Когда спустя несколько лет Попов получил первый орден Ленина, Николай приезжал поздравлять его, и они вспомнили тот старый разговор.

В 1963-м семейство Павла Попова в количестве четырех человек — жены Маши и двоих детей, Тани и Алеши, поселилось на Зеленой улице, в отдельном «особняке». Стал Попов работать вальщиком. Тут заметил его старый лесоруб Тимофей Ефремов и порекомендовал в бригадиры.

Начались привычные будни. Зимой снег по пояс, а ты с тяжелой бензопилой на плече, от дерева к дереву, летом комарье ест поедом. А сучкорубу не слаще. Попробуй топором от темна до темна потюкать. Да и тому же трелевщику и чокеровщику разве легко? В те поры труд лесоруба был тяжким. А Павел не уставал. Они сейчас, в свои пятьдесят два года, как железный.

Ну еще отрада — возвращение в «особняк» на Зеленой улице. Он представлял собой половину вагончика, стоявшего в глухом тупике. В доме всегда была радость: жена и дети.

Один раз приехал в гости к Попову знакомый бригадир с женой из соседнего леспромхоза. Та руками всплеснула:

— Как же вы можете с детьми в таких условиях?

Маша Попова и бровью не повела:

— Все будет.

— Так годы проходят.

— Но с годами что-то и приходит...

«Ах, жена моя Маша, — часто думает Попов, — золотое мое сердце». Впрочем, почему думает? Он и сегодня, не скрывая, говорит:

— Люблю свою жену. Великое это дело — добрая и умная жена. Как мы бедствовали, мерзли в том же Таежном, Комсомольском на первых порах. Но худого слова от нее не слышал. Только одно: «Ты уж гляди там, Паша, не роняй себя. Люди тебя уважают». А дети подросли и тоже: «Папа, что там вон в районной газете пишут, будто Коуров тебя обгоняет?» Мы с ним тогда соревновались. Был такой случай. Это уже недавно. Погода, как на заказ. А тут три дня праздник. Я сговорил восьмерых мужиков: давайте, мол, останемся, а позже, в непогодь отгуляем. Зато уж точно к плану прибавка надежная.

Остались они на участке. Все уехали. Утром Попов поздравил всех со славной годовщиной и — за дело. Крепко поработали. Под настроение. А к вечеру смотрят — катит Маша по зимнику с внуком Леней. Да и еще кое-кого из жен других лесорубов с собой везет. То-то был праздник.

Но это было позже. А тогда, в 1968 году, прошел слух: кто даст высшую выработку, — получает новую технику. Она бригаде Попова нужна позарез. Стали думать, как же получше сработать, чтобы добиться самой высокой выработки. Решили: давайте работать в две смены. Много было сомнений. Тем более, что тут же возникла и другая мысль — об укрупнении бригад. Но у Попова верные друзья, его старая гвардия: Тимофей Ефремов, Михаил Хлебнов, с которыми он немало уже поработал.

— Не раздумывай, Павел Васильевич. Давай укрупняться и будем работать в две смены.

Это сказал Тимофей. А Хлебнов добавил:

— Ночью, конечно, придется труднее. Так я согласен работать ночью. Даже постоянно.

— А для чего же постоянно? — сказал им Попов. — По очереди будем.

А про себя подумал: «Это ж надо, сколько берут на себя эти люди».

Их пугали: «Да вы что, работать ночью? А техника безопасности? А технология? А качество?» Приехал начальник объединения. Только было рот открыл, но увидел по две-три дополнительные фары, которые они поставили на машины, расспросил обо всем подробно, все посмотрел внимательно и сказал:

— Ну, орлы, давайте!

Они освоили ночную валку, трелевку, вывозку, обрубку сучьев. Сегодня бригада работает уже в три смены, моторы машин практически не глушатся. Смена передает смене, как они говорят здесь, горячую машину — валочная это машина или трактор, — прямо из рук в руки. На Севере это особенно важно — при сорокаградусном морозе трудно запустить мотор.

Конечно же, за техникой нужен глаз да глаз при такой работе. Тут приняли недавно в бригаду молодого паренька Диму Селезнева. Свой, мать в поселке в гостинице работает. После армии парень, старательный, очень нравится ему ремонтное дело. Попов исподволь натаскивает его и между прочим говорит:

— Ты должен внушить себе, что судьба всего плана бригады зависит только от тебя. Понял?

— Не понял.

— Ну, если каждый вот так настроится...

— Теперь понял.

Попов чего-то вспомнил далекую костромскую деревеньку над Ветлугой, коня под кличкой Сильный, флажок над дугой и сказал:

— Тогда и у тебя будет свой красный флажок.

— Какой флажок?

— Да это я так — смутился Попов.

Шло время. Приходили молодые. Кто постарше, тоже понемногу менялись. По-разному уходили из бригады. Когда стали внедрять вахтовый метод, Михаил Хлебнов ушел. Тимофей было заворчал, а Попов остановил его:

— Не надо. Не каждый может выдержать полмесяца вахты в тайге без дома... Опять же, может быть, прихворнул Михаил, да и не признается. Главное не это...

Главное было в другом, и Попов знал это. В бригаде остался дух великого товарищества и чувство ответственности за все и вся. И еще — дух творчества.

Как-то высокий гость обратил внимание, что на новых вагончиках стоят резиновые колеса.

— Зачем вам эти колеса?

— Так удобнее. Мы на резине, где хочешь, пройдем. Иным бригадам на перебазировку требуется три дня, а мы, бывает, за три часа управляемся.

— Молодцы, — похвалил гость. — Чисто русская смекалка.

Попов слушал и вспоминал Ивана Махортого. Это же его мысль с переменой колес на вагончиках. Он придумал и с балансирами. Заводские балансиры на валочных машинах чуть что — и полетели. Они приспособились делать их из отработанных деталей.

...Летит времечко. Гремит уже слава о Попове по всей стране. Вот он уже лауреат Государственной премии СССР. Уже едут к нему учиться. Уже у него на базе бригады создана всесоюзная школа передового опыта. И всему они учат приезжих добросовестно. Все показывают, ничего не скрывают. И опять же не верится людям, как это можно двумя машинами давать триста тысяч кубометров древесины в год. Ходят, смотрят, записывают. А Попов про себя думает: «Не то вы делаете. Не два дня тут надо сидеть. А, скажем, полмесяца, да не просто глядеть, а всматриваться, впитывать дух нашей бригады. Технология — технологией. Человеческое отношение к делу — главное...»

Стали переходить совсем уже на новую технику. Теперь не надо брать в руки бензопилу на валке, не нужен топор. Уже новая машина сама валит лес и складывает его в пакеты. И другая, которая обрубает сучья. А вальщик не бредет по пояс в снегу, а сидит в теплой кабине. И уже вовсе он не вальщик, а оператор.

Освоились быстро. Иные уехали на курсы, другие переучивались на месте, уже на новом участке. На этом участке дела не ладились. И влился этот участок в новый коллектив к Попову. Сам Попов учился осваивать новую машину у опытного оператора Виктора Николаевича Старцева. Тот поначалу засомневался:

— Дело нелегкое. План-то с вас не сняли. Как бы он не затрещал...

Они не только быстро освоили машины, но через два месяца уже давали древесины больше всех по объединению. Конечно же, работали в три смены. А что делать: триста тысяч кубометров в год вынь да положь.

Смотрит Павел Васильевич за окно на поселок, на темнеющую вдали зеленую стену тайги, свое царство, и говорит:

— А полтора миллиона кубометров древесины мы дадим. Это точно. Как раз два пятилетних плана в одну пятилетку.

— Не жалко лес рубить?

— Как сказать. Без древесины ведь не прожить. Не руби дерево, оно само через какое-то время умрет. Все в природе меняется. Вы знаете, у нас какая борьба за сохранение подроста?! Будь здоров!

— И это издавна?

— Вы про природу не первым заговорили. Бывает, приедут ко мне гости или журналисты. Везу их мимо тех мест, где почти четверть века назад со своей бригадой рубил лес. Там стоят такие рощи. «Самые, — говорю, — грибные места; Отсюда лес пошел на стройки всей страны. А теперь тут новый лес, вон какой стал». Вот так! Природа! Она еще всех нас обставит...

«Секрет фирмы» Попова — так в чем он? Конечно же, в передовой технологии, в максимальном использовании техники, в творческом духе. Но главное, наверное, в том, что внушал он молодому лесорубу Диме Селезневу: скажи самому себе и убеди другого рядом, что все в бригаде, в области, в стране зависит только от тебя. Это такая простая и ясная мысль у самого Павла Попова еще оттуда, из костромских лесов, с берегов Ветлуги, от красного флажка над дугой.

1985 г.

Поземка

Что нынче за погода: уже год на излете, зиме от роду, почитай, месяц, а ростепель, как в позднюю худую осень. С ночи, правда, чуть приморозило. Подтаявший накануне снег хрустел под ногами, и под это мерное хрустенье хорошо думалось.

Рожков приостановился перевести дыхание — спешил на рудник, подумал: «А ведь раньше покрепче были зимы». Усмехнулся — старею... Это же только старики говорят: «Вот в наше время...»

С пятьдесят шестого он на Соколовско-Сарбайском комбинате. Теперь уже забылось тяжелое и горькое — многодневные морозы с буранами, жестокие пронизывающие ветры. Помнилось главное — как поднимал первый ковш руды. Когда орден Ленина вручали, детишки цветы преподносили. Глядя на одного конопатого, он тогда дал себе слово: пройдет лет двадцать, жив буду — найду его, интересно же, как у таких-то жизнь сложится?..

Рожков вдруг остановился и подумал: все-таки как будут вспоминать нынешнее время молодые, кто сегодня с ним в бригаде? Будут ли говорить о романтике? Ведь ни времянок, ни палаток, и зима не та. Что вспомнит, к примеру, тот же Яков Гемель...

* * *

Яков Гемель брал автобус штурмом. Первый приступ оказался безуспешным. Во время второго с него сбили шапку. И сбил-то свой парень из их же бригады Олег Матвеев.

— Олег! — успел крикнуть Яков, — передай там моим, что не мог влезть!

Накануне Яков не выспался.

У них проблема: в детский сад дочку в один конец города, сына — в другой. А самим на работу. У других бабушки. Отец же Якова сам человек рабочий, сыновьям сказал: «Женился — сам становись на ноги». Что ж, верно. Вот и становятся.

Он сидел, клевал носом, рассказывал детям разные байки. Пришел дружок Коля Мягченко с девушкой.

— Вот, — сказал, — это невеста. Свататься еду.

— Не откажут?

— Нет, — уверенно заявила невеста.

— Поздравляю.

— Ты это... — помялся Николай. — Раз мне ехать, может, отработаешь за меня смену?

Яков глянул на примолкнувшую жену.

— Дело святое.

— Так ведь третью же ночь подряд, — подняла голову жена.

Провожая Николая с невестой до порога; негромко сказал про жену.

— Ты не сердись. У нее отчет там на работе, а тут дети.

— Мы понимаем, — ответила за Колю невеста.

Проводив Колю до порога, Яков подумал о том, что вот гляди ты, пока работали по-старому — мог согласиться отстоять смену, а мог и сослаться на ребятишек. А теперь откажешься — себе же в урон: на один наряд работают. Вот как оно все поворачивается...

Он сел-таки в автобус с третьего приступа и еле успел на смену. Переодевшись и получив наряд, бегом кинулся к другому автобусу, что шел в карьер, лихорадочно думая: «Только бы Папа не узнал, а то будет нагоняй».

«Папой» они в бригаде уважительно зовут за глаза своего бригадира Николая Никитовича Рожкова.

* * *

Чуть более полутора лет назад Рожков совсем было уже собрался на пенсию, по стажу. А ему предложили вроде бы полушутя-полусерьезно:

— Куда тебе на пенсию? Тебе вон под стать комсомольско-молодежную бригаду.

— Старый я, — потеребил седину Рожков.

— Душа-то еще ничего. Начинал-то тут молодым. Теперь молодые тоже начинают...

И в самом деле, решил Рожков, не все же я сделал еще. Давно была у него мысль: ну вот он передовик, ордена, слава «начальника зарезки» (лучше него никто не умеет зарезать горизонты). Но это ж он. А как другие? Чем их сплотить? Только словом? Мало. Рублем? По сегодняшнему времени тоже мало. Но если собраться вместе и, так сказать, силою обстоятельств поставить каждого в такое положение, чтоб он почувствовал, что все в конечном счете зависит и от него... Вот тогда-то он и высказал мысль об укрупненном коллективе. А как раз шел монтаж новых экскаваторов, в том числе того, на котором предстояло работать Рожкову. Секретарь парткома Юрий Иванович Вершинин, человек дальновидный, упреждал:

— Никитич, многие будут говорить: вот, мол, создали Рожкову условия, распатронили экипажи.

Рожков ответил:

— А мне из старых опытных экскаваторщиков никого не надо, ребят давайте молодых, кто захочет работать на один наряд.

И они начали. Год назад. Разговоры были разные:

— Еще бы, экскаваторы-то новенькие!

— Это-то так, но машинисты, помощники кто? Опыта маловато...

— И потом: одно дело — за себя греби да бросай, а ежели другой простаивает?

— За него значит...

— А свой карман он того... поближе.

— Не пойдет у них это дело! Попробуют мужики и разбредутся.

Было по-разному...

Семенов вон, отличный специалист по заоткоске, работящий мужик, добросовестный, честный, признался:

— Я за вами, ребята, не угонюсь.

И ушел на другой участок. Стал вместо него Яков Гемель машинистом.

* * *

Такой Якову забой попался — просто черт знает что — одни «козлы». В прошлую неделю отвалился «бут» и прямо по экскаватору, полсмены выправляли. Разве можно так взрывать: долбишь, долбишь — руки на рычагах отмотаешь. Ну, сюда бы тех взрывников. Работал у них Коля Поваляев помощником экскаваторщика. Потом окончил заочный институт, ушел мастером во взрывной цех. Яков встретил как-то, пошутил:

— Продался ты, брат, взрывникам. Ладно, выдвижение я понимаю. Но ты ж сам сидел за рычагами.

— У нас, Яша, свои условия.

— А всему участку от этого не легче.

Здесь лежит мысль, которая все точит и Рожкова, и Гемеля, и всех ребят. Надо сделать так, чтоб и взрывник был заинтересован в общей работе, и шофер на отгрузке от экскаватора, и вся контора рудника. Одно ж дело делаем.

Но все — от человека. Вот Коля Мягченко — живой, моторный малый, с понятием. У него помощником Шамиль Ишемгулов. Так Коля сказал:

— Я, Шамиль, из тебя второго Рожкова сделаю. Будешь у меня не просто «начальник зарезки», а генерал.

После Якову признался:

— Не то я сказал Шамилю про генерала. Дело тут не в чине. Совестливость каждому из нас такую бы, как у Папы.

...Толмац Виктор Юганович, начальник отдела научной организации труда комбината, когда рассказывал мне про бригаду Рожкова, заметил:

— Позабыли мы как-то хорошее такое русское слово — усердие. По-моему, оно от слова сердце происходит. Ну неважно. Вот это усердие есть в бригаде Рожкова, и это просто здорово.

* * *

Рожков часто смотрит сверху на гигантскую чашу карьера, где внизу копошатся экскаваторы, ползут по горизонтам машины, муравьями тонкой ниточкой тянутся поезда с рудой, и думает, что вот так и его жизнь: с самого низа, с самого дна все вверх и вверх, горизонт за горизонтом. Вот, казалось, пенсия рядом, а силы еще есть и, главное, ребята в бригаде отличные.

У них не хватает наладчиков. А Саша Машинский (он окончил техникум, электрик), чуть что по рации услышал — неполадки у кого-то в электрохозяйстве, — тут же откликается:

— Ох, уж эти мне пожарники: ладно, иду...

И идет, не считаясь, его ли смена, его ли экскаватор. Для него все это — наше. А в этом и самая суть того, над чем давно еще когда-то задумался старый экскаваторщик Рожков. Вот и у Ермакова Евгения Петровича, бригадира, те же мысли.

* * *

Ермаков вернулся из отпуска в декабре, до выхода на работу было еще нескоро. Но не стерпел, поехал на рудник. Повидался с Рожковым. Говорили о том, что с бульдозерами беда: челябинские, те надежные А с чебоксарского завода придет, три месяца поработал — и в ремонт. Ермаков сказал Рожкову:

— А в чем беда, знаешь? Небось, как у нас было раньше — каждый экскаватор сам по себе. Оттого и плохо. И там видать: по гусеницам, скажем, одна бригада, а по двигателям — другая.

— Всех сразу не повернешь.

Ермаков слушал Рожкова и думал, что вот повезло им на бригадира: умный человек, недаром хлопцы в нем души не чают. Он шел по своим делам в партбюро, размышляя о разговоре с Рожковым. Непростое это дело — ломка людской психологии, а в том, что они вот тут начали с укрупненной бригады — это ведь главное. Как нелегко это начиналось. Замешкались — смену потеряли, в другой раз кабель раздавили — опять простой. Все это в смене у одного и того же машиниста. Ермаков ему — по праву старшего по возрасту:

— Ты чего же это?

— Видать, невезучий, — пытается отшутиться тот.

— Премии тебя лишат. У нас же, сам знаешь, теперь коэффициент трудового участия.

— Обойдусь на этот раз без премии...

— Ты-то обойдешься, а общий план? А то, что другой, выходит, за тебя будет работать?

Первое время на руднике и правда много было разговоров про бригаду Рожкова, что вот, мол, инициаторы, теперь им, как водится, создадут особые условия. Но они никаких поблажек не просили. И это, как ни странно, обернулось против них самих. Кое-кто из руководства добычного комплекса решил по старинке — главное создать бригаду. «Это называется прокукарекать», — злился Ермаков.

Они особенно остро почувствовали это однажды, когда на свое собрание позвали специалистов из рудоуправления и все кончилось тем, что им говорили: вот у вас бригада новая, укрупненная, но одно не так, другое не получилось. А то, что не хватает забоев, с запчастями прямо беда. Об оплате надо серьезно подумать. Деньги, как говорится, еще не отменили. За это кто в ответе? Ермаков о том и говорил. После собрания кто-то из руководства бросил:

— Не любишь критику, Петрович.

А Ермаков на это ответил:

— А что если укрупняться, так укрупняться вместе? Чтобы вместе за все отвечать? И вам тоже?

* * *

Яков Гемель, отведя своих детишек по садикам, отправляется на смену.

Пройдет много лет, и, вспоминая свою юность, забудет ли он подробности этого предновогоднего дня: отвалы, припорошенные снегом, город, ставший своим, этого парня рядом, едущего на смену в белой сорочке. Наверное, прямо со смены махнет в «Снежинку» отмечать Новый год. Вспомнит ли он о нем с трепетом в сердце, как Рожков много лет спустя того конопатого мальчишку, что вручал ему когда-то цветы?..

Метет поземка, заносит след автобуса на дороге в Сарбай, но ей неподвластна людская память. В ней не затеряется то, что сделано людьми в уходящем одна тысяча девятьсот восемьдесят третьем, в казахстанской степи, в городе Рудном.

1983 г.

Седые разговоры

В начале детства помню деревенскую мельницу на Тоболе и мельника деда Ивашова. Коренастый, плотный, он еще нам про то, как сходились на реке где-то под Пензой в кулачном бою, рассказывал. Он и к старости-не потерял твердую стать. Выйдет из темного проема мельничных ворот, скажет мужикам, приехавшим из окрестных сел и аулов:

— Ну, чья очередь?

Начинают таскать мешки с зерном. А потом он его там в чреве мельницы, среди грохота решет засыплет, наладит все как надо и опять к мужикам.

Сидят, курят, пока хлеб мелется, разговаривают. Вода шумит на плотине. Тучей вьются комары. Махорочный дым синеет над головами. И о чем бы речь ни шла — все к нему, к деду тянутся. Уже позже, спустя много лет, я все думал: был дед немногословен, суров на вид в своей седой щетине, но отчего так влекло к нему людей? Может, оттого, что человек нужный: без него где зерно смелешь? Или молчаливость привлекала — за ней угадывалась житейская мудрость. А я так думаю — от хлеба это все: оттого, что через его руки все шло, и рядом с хлебом один на один многое думается.

Тут как-то пожалел с горечью: перевелись добрые старые мельники. Сейчас вон мелькомбинаты — это ж целая фабрика: электроника, машины. Ан нет...

Этим летом поехали в гости на день рождения к родственнику старинного одного друга. Это на Одесщине, в Николаевском районе, в колхозе имени Суворова. Вечер был добрый, тихий. Длинный закат сгорел на горизонте. Во дворе у хозяина было прибрано, подметено. Именинник — ему шестьдесят два стукнуло — сидит, досиня выбритый, торжественный, с солдатскими медалями на чистой рубашке. Гостей немного, самые близкие. Ждут председателя колхоза. Один из гостей — невысокий такой, очень подвижный, на щеке возле уха старый шрам — с войны, видать, — предлагает:

— А то давайте по маленькой?

— Да и то дело: главный-то именинник на месте.

Пригубили.

— Да, — сказал тот, что со шрамом (это, оказывается, муж младшей сестры именинника — Белоград Дмитрий Макарович), — вот время-то пролетело, а... Помнишь, Мыкола, как до войны еще нам первый «Универсал» в колхоз прислали. Мы его осваивали. Ты за старшего. А мне обидно было, что не я.

— Он тебя вообще обижал, Димитрий. Наверное, потому, что ты у меня ростом не вышел.

Это жена Белограда Екатерина Дементьевна вступает в разговор.

— При чем тут рост? — вскидывается Белоград.

— Обижал, обижал, — «заводит» его жена. — И замуж за тебя не хотел меня отдавать.

— Чего ж это я не хотел? — смущается именинник.

— А как я однажды поехала на свидание к Димитрию на велосипеде, с горы спускаюсь, а тормоз не работает. Скажи, это ж ты что-то сделал с тормозом?

— Ну я, — признается старший брат. — Нашла что вспоминать через пятьдесят лет. Женился все-таки на тебе Дмитро. Он даром, что маленький, а пробивной...

А он и правда удивительной судьбы, этот сидящий рядом сухонький человек. На фронте был командиром взвода разведки. Сколько раз в поиск ходил, и не упомнишь. Вот это же у него шрам на щеке от фашистского кинжала.

— Не по себе ношу схватил, — смеется Белоград. — Темно было, в траншее тесно, ну я не разглядел, подхватил «языка», а в нем, чувствую, мать честная, больше центнера весу. Подмял меня да как даст кинжалом: еще чуть — и по горлу бы полоснул. Кровь хлещет, а я под ним лежу, притаился, будто неживой.

Он, видать, решил, что все со мной, поднимается. Ну я изловчился, треснул его автоматом по голове, он и грохнулся со всего размаху. Тут кто-то из наших подоспел: вдвоем мы его и приволокли к своим.

Белоград прошел всю войну. Стоял насмерть на Лысой горе под Сталинградом. Мать получила похоронку. На памятнике в селе — это на площади недалеко от того места, где мы сидим, — фамилия его: погибшим же считали.

Белоград машет рукой:

— Да пусть себе фамилия стоит, раз так вышло. Я-то живой.

У него два ордена Славы. Он участвовал в Параде Победы на Красной площади.

...Я часто думаю, слушая эти седые разговоры наших ветеранов: они обыденно, без высоких слов рассказывают про войну. Вот и Белоград: про то, как его чуть не прикончил фашист в траншее, а он вывернулся, про то, как его убивали и не убили, про два ордена Славы. И выходит все так просто, как вообще жизнь и работа. А отдают ли они себе отчет в том, что в них была та сила, которую не одолел фашист? Отдают, конечно. Но как у любого русского, или украинца, или грузина, или казаха заложено в каждом из них искони самое главное: надо было стоять — и стояли. Как работали. А говорить? Что ж об этом много говорить: так разве, если вспомнить...

Дмитро Белоград вернулся домой, и стали они с женой работать в Одессе на заводе имени Январского восстания: он — сварщиком, она — маляром. Три года назад ушел на пенсию. У них свой домик, участок.

— Не мог дома усидеть: тянет на завод, хоть ты что...

Жена его перебивает:

— Ну ладно уж, распушил хвост.

— А что я сказал такого?

— Про меня вон тоже на Январке песни поют, про мои белые волосы...

И тут разговор переменился — стали о детях говорить: сын именинника Виктор (он майор милиции) из Одессы приехал. Тоже в отца — немногословен. Чуть позже подошел председатель колхоза Борис Васильевич Телков и с порога весело сказал:

— Это что ж мы про именинника забываем? Про главного нашего человека. Если б не он, мы б тут без этого хлеба были. — И, нам поясняя, добавил: — Мельник он у нас...

Именинник тоже прошел войну, а потом сюда, в Стрюково. «Здесь наши корни: и дед и отец мой здесь родились и прожили». Всю жизнь проработал механизатором. Потом — на пенсию. А тут пришел в колхоз новый председатель Телков. Среди множества других дел увидел: стоит старая мельница. Говорят, была когда-то, да мельники перевелись, а хлеб молоть приходится возить за тридевять земель. Стал председатель искать: может, кто-то из мельников все-таки остался? Нашел Николая Дементьевича Шендрика, сегодняшнего именинника.

— А я и вправду еще в детстве все на мельницу бегал: интересно. Да потом там еще жмыхом можно побаловаться. Это ж, как халва. Тогда были там старые опытные мастера, Сугорский Петро, например. У него я многому учился.

Шендрик подобрал хороших себе помощников; Иващенко Василия Ивановича, Мовчана Владимира Владимировича, Тамбовского Николая Андреевича. По винтику, по железке поставили мельницу. Да еще и маслобойню оборудовали. А на маслобойне главная должность — жаровщик. Он подсолнечное семя готовит. Дело это очень тонкое. Тут талант нужен. Обнаружился он у Василия Ивановича Иващенко.

Сейчас их подсолнечное масло на всю Одесщину славится. От масла дух такой — не оторвешься. Макнешь в него горбушку хлеба — и ничего не захочешь больше. Плату за масло они не берут — жмых колхозу оставляют. Идет он на корм скоту. У них в хозяйстве благодаря этому за последние годы надои молока заметно поднялись.

А зерно молоть везут в Стрюково из окрестных районов — Березовского, Ширяевского. И встречает их в темном проеме двери мельник, весь белый от мучной пыли. Загрузят зерно и, пока оно мелется, садятся погутарить о том, о сем. А главное — поговорить со старым мельником. С ним можно посоветоваться: он немногословен, но знает многое и многое может сказать.

...И откуда у них это, у мельников? Я все-таки думаю — от хлеба.

1983 г.

Content

Александр Скрыпник
Белый конь на белом снегу

Слово об авторе

Тепло руки

Любовь

Чай по-колымски

Тридцать три

Про любовь и дружбу

Тепло руки

Женщина с неба

Стужа

Голубая линия

За что дают Героя?

Золото

Остров Мальорка

Поселок Холодный

Марсель

Берег реки Берелех

Касабланка

Остров Крит

Поселок Центральный

Барселона

Неаполь

Поселок холодный

Брусчатка

Дорога

«Байга»

Нексикан

«Течет речечка по песочку...»

Быть или не быть?

Круг

Белый конь на белом снегу

Длинный ветер

Из разговоров с Мустафаевым в дороге

Сталь

День-деньской

1. Григорьев

2. Мирошников

Парус

Докеры

Василь с Попигая

Просто жизнь

1. На работе

2. Дома

Притча об одержимом

«Орда»

Дарвазинская вольница

Бессонная ночь

Вахтовый поселок

Перевал Тюя-Ашу

Снег в июне

Соленая работа

Порт-отец

Столкновение

Круговерть

«Как там, наверху?»

«Я здесь, капитан!»

Зависть

Двое на стремнине

Притча

Утро, которое начинается вечером

Несгибаемый

Ожидание

Не за морями синими

Как прожить две жизни

Хлеб и счастье

Чистов

Алмазное долото

Три огня

Солнце в придачу

Кованая осень

Не за морями синими

Тюмень, мое сердце, Тюмень...

Нетерпение

Лесорубы

Дождь на длинных ногах

Седые разговоры

Хранитель самого дорогого

Судьба

Прорыв

Друг мой, брат мой...

Чульманская завязь

Лодейное поле

Кипчак

Отцовская поделка

«Секрет фирмы»

Поземка

Седые разговоры