Василий Темный

ПРЕДИСЛОВИЕ

Человек учится понимать окружающий мир на протяжении всей своей жизни. Сегодня в этом ему помогают разного рода общественные институты — детский сад, школа, колледж, университет. В средневековой Руси главным инструментом социализации человека была семья. Родители объясняли ребёнку, как следует вести себя в той или иной ситуации. Кроме общих указаний отец учил сына своему ремеслу, а мать наставляла дочь в ведении домашнего хозяйства. Так жил весь мир. Так жили в избе и в княжеском дворце. Разумеется, общественное положение конкретного человека вносило в эту схему некоторые коррективы. Но суть оставалась та же. Князья учили сыновей тому, что принято сегодня называть политикой. Прочие умения — от верховой езды до обращения с женщиной — преподавали слуги. Юный княжич мог учиться политике и у деда. Но деды в ту тревожную пору редко доживали до внуков. Став самостоятельным правителем, молодой князь подхватывал те бразды власти, которым учил его отец. Всё определяла традиция. Правители-новаторы, изобретатели новой политики, встречались в Древней Руси крайне редко.

Исходя из данных аксиом, автор этих строк начинал свою книгу о «государе всея Руси» Иване III с рассказа о драматической судьбе его отца, Василия II Тёмного[1]. Отец заложил фундамент, на котором сын построил единое Русское государство.

Теперь мы считаем необходимым предпослать биографии Василия Тёмного краткое жизнеописание его отца Василия I. Этот правитель не понят и недооценён в нашей исторической памяти. Его 35-летнее правление обычно представляется скучной интермедией между героической эпохой Дмитрия Донского и московской усобицей второй четверти XV века. Но это совсем не так...

«О делах нужно судить, принимая во внимание обстоятельства», — говорил Плутарх (61, 149[2]). Восемнадцатилетний Василий I принял Москву после кончины отца в тяжёлых политических обстоятельствах.

Объединение Литвы и Польши под властью польского короля Владислава в 1385 году (Кревская уния) создало на западной границе Московского княжества обширное государство, официальной религией которого стало католичество. Однако новая держава была внутренне хрупкой. Не все потомки Гедимина признали верховную власть короля Владислава (до крещения — великого князя Литовского Ягайло).

Политические противоречия усугублялись религиозными. Большинство населения Великого княжества Литовского составляли восточные славяне — потомки жителей Киевской Руси и предки современных русских, украинцев и белорусов. Со времён Владимира Святого они исповедовали христианство в его православном варианте. Предводителем литовских «сепаратистов» стал великий князь Литовский Витовт, принявший католичество, но терпимо относившийся к православию. Это был правитель широкого размаха. Он мечтал не только вернуть Литве независимость от Польши, но также, используя объединённую мощь Литвы и Польши, подчинить себе западные и северо-западные русские земли. В конечном счёте Русь, Литва и Польша должны были слиться в единое государство, способное разгромить Орду. Однако путь к этой цели был долгим и извилистым. Он изобиловал политическими интригами и временными союзами.

Насколько реальными были претензии литовских князей выступать в роли объединителей русских земель? Да и были ли у них такие претензии? Об этом историки судят по-разному (84, 28).

Грандиозные движения происходили и в Степи. На смену Орде Мамая пришла Орда Тохтамыша. Она была способна наносить мощные удары не только по Литве и Руси, но и по огромной армии нового Чингисхана — среднеазиатского завоевателя Тимура.

В этой сложной обстановке Василий I должен был проявлять политическую гибкость. В отличие от своего знаменитого отца Дмитрия Донского, Василий избегал рискованных предприятий. На правах зятя великого князя Литовского Витовта (мужа его дочери Софьи) он часто встречался с тестем. Ради стратегических целей Василий умел жертвовать тактическими. Он уступил Витовту Смоленск, но твёрдо встал за Новгород и Псков. Благодаря гибкой дипломатии, сочетавшей готовность к войне с умением найти путь к миру, Василий не допустил завоевательного продвижения Литвы к верховьям Оки.

Залогом успешной политики был холодный расчёт. Василий уклонился от участия в войне Литвы и Польши с немецким Тевтонским Орденом и не дал своих полков Витовту для участия в Грюнвальдской битве (1410 год). Равным образом он не оставил своего следа в борьбе между Литвой и Ордой.

Великая княгиня Софья Витовтовна поддерживала Василия в этой семейной дипломатии. Отправляясь на встречи с отцом, она брала с собой внуков, присутствие которых должно было смягчить сердце старого воителя. Собственных сыновей Витовт не имел.

Эта стратегия позволила Василию не только сохранить полученные по наследству отцовские земли, но также сделать большой шаг в дальнейшем собирании русских земель — наследственной задаче московских князей. Улучив момент, когда Тохтамыш был занят подготовкой к большой войне с Тимуром, Василий купил у него ярлык на Суздальско-Нижегородское княжество, а также Тарусу, Муромское княжество и земли Мещоры. По значению для Московского государства это приобретение можно сравнить с присоединением Новгорода при Иване III.

Источники не сообщают, какую цену уплатил Василий Тохтамышу за ярлык на эти земли. Скорее всего, речь шла о больших деньгах. И можно только удивляться, откуда в разорённой нашествием Тохтамыша Северо-Восточной Руси, незадолго перед тем уплатившей огромный ордынский «выход», нашлись такие средства...

Всякое приобретение имеет свою цену. Взяв Нижний Новгород, Василий I получил много людей и денег. Но он получил также и длительную борьбу с лишившимися своих уделов нижегородскими и суздальскими князьями.

Незаметный в жизни, Василий I не оставил яркого следа и в летописях. Он умер так же тихо, как и жил. Но Москва долго поминала его благотворную тишину. Василий умел ладить с церковью и не допускал открытой распри с братьями. Его сын и внук морили родичей в тюрьмах и травили их ядом. Василий не позволял себе греха братоубийства. В целом это был богобоязненный и добродетельный правитель.

Сын Василия I, Василий II Тёмный, хотел быть похожим на отца. Но судьба его сложилась совершенно иначе. Обстоятельства изменились, а вместе с ними изменились и люди...

* * *

Среди тёмных преданий Московской Руси одно выделяется своей жуткой достоверностью. Это история о кровавой распре между внуками Дмитрия Донского. Целых 28 лет сокрушительных ударов меча, яростных криков и похоронного звона. Забыв о заветах Сергия Радонежского, русские люди с ожесточением и даже каким-то наслаждением убивали друг друга. Каждый сражался ради своей «правды». Это была борьба не на жизнь, а на смерть. И только мрачные своды Архангельского собора — фамильной усыпальницы потомков Калиты — примиряли непримиримых в жизни искателей «правды».

В центре этой роковой схватки, едва не погубившей кропотливый труд четырёх поколений московских «собирателей Руси», высится мрачная фигура Василия Тёмного. Достоин ли этот полугерой — полузлодей если не почтения, то хотя бы внимания потомков? Вместо ответа напомним читателю суждение Т. Карлейля: «Биографии всех выдающихся людей, нравственны ли они или безнравственны, заслуживают быть написанными» (74, 62).

Память о московской усобице кованым гвоздём вбита в стену российской государственности. Здесь покаяние встречается с предупреждением. Образ государя, глаза которого скрывает чёрная повязка, стал символом высокой цены, которую платят власть имущие за свою исключительность...

Часть первая

ОТЕЦ

Глава 1

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Дмитрий Донской за свою 38-летнюю жизнь стал отцом восьмерых сыновей и четырёх дочерей. Жена Дмитрия, княгиня Евдокия Дмитриевна, происходила из Суздальского княжеского дома. Её потомство призвано было утвердить союз Москвы и Суздаля, наметившийся ещё во времена Ивана Калиты, но так и не сложившийся в тревожные годы «великого мора» и литовских нашествий.

Занятый грандиозными замыслами, Дмитрий Донской, должно быть, не помнил в точности дни рождения и семейные прозвища своих многочисленных детей. Но история, этот великий спектакль на сцене нашей памяти, требует списка действующих лиц. А потому представим читателю весь перечень большого семейства Дмитрия Донского.

Отец Дмитрия московский князь Иван Красный умер в возрасте тридцати трёх лет. Он имел двух сыновей (Дмитрия Донского и умершего в малолетстве Ивана) и двух дочерей — Любовь и Анну. Первая вышла замуж за литовского князя Кориада Гедиминовича, вторая стала второй женой знаменитого воеводы князя Дмитрия Михайловича Боброка Волынского. В начале правления Василия I воевода не поладил с молодым государем и уехал в Литву. Сын Анны и Дмитрия Боброка стал монахом и поселился в Клопском монастыре под Новгородом.

Дмитрий Иванович сыграл свадьбу с Евдокией Суздальской в январе 1366 года. Местом торжества избрана была Коломна — второй по значению город Московского княжества. Такой странный выбор — вне стольных городов жениха и невесты — по-видимому, объяснялся просто: в Москве волна за волной прокатывалась чума. Рисковать жизнью ради условностей никто не хотел.

Этот политический брак пятнадцатилетнего внука Калиты и внучки князя Александра Васильевича Суздальского, судя по всему, был устроен митрополитом Алексеем, покровителем Московского княжеского дома. В результате возник своеобразный дуумвират — союз Дмитрия Ивановича Московского и Дмитрия Константиновича Суздальского. Тестю в это время было уже за сорок, а зятю — без малого 16 лет. Брак оказался не очень удачным в политическом отношении. Дмитрий Суздальский был весьма посредственным воином и в решающую минуту оставил зятя один на один с Мамаем. Но в семейном отношении суздальская кровь не подвела. Дети пошли рождаться на свет, словно грибы после дождя. Из этого потомства ранняя смерть взяла свою долю. Но и после кончины трёх малолеток осталось детей на целое застолье.

Первый сын Донского был наречён Даниилом в честь родоначальника Московского княжеского дома князя Даниила Александровича. Смерть унесла его ещё в детстве. Религиозное сознание, привыкшее во всём видеть проявление Божьего промысла, отметило «чёрную метку» — несчастливое имя Даниила. Дмитрий уже не называл так своих сыновей.

Второй сын Василий — будущий великий князь Московский — родился 30 декабря 1371 года, то есть через пять лет после свадьбы родителей. Его жизнь мы подробнее опишем ниже, а пока продолжим семейную галерею детей Дмитрия Донского.

Третий его сын Юрий появился на свет 26 ноября 1374 года в Переяславле-Залесском (в то время название города писали именно так — Переяславль, а не Переславль, как сейчас). Там осенью 1374 года проходил княжеский съезд, обсуждавший отношения русских князей с Ордой. Стремясь избежать доносов в Орду, князья собрали свой съезд как семейный праздник по случаю рождения у князя Дмитрия Ивановича третьего сына. Ради этой политической цели беременная на последнем месяце княгиня Евдокия отправилась за 130 вёрст по раскисшим осенним дорогам из Москвы в Переяславль-Залесский. Туда же, в Переяславль-Залесский, пришёл по своему обыкновению пешком игумен Троицкого монастыря Сергий Радонежский. Духовник самого великого князя Дмитрия Ивановича и беспрекословный авторитет для прочих князей, Сергий уважил просьбу Дмитрия и стал крёстным отцом наречённого Юрием младенца. Со временем Юрий стал заметной исторической фигурой. Однако заметность его носила двусмысленный характер. Не желая подчиниться своему десятилетнему племяннику Василию, а более — его властной матери Софье Витовтовне, Юрий в 1425 году поднимет знамя династической войны, опустошавшей страну в течение двадцати восьми лет.

Около 1370 года у Дмитрия родилась дочь Софья. Источники не сообщают точной даты её рождения. Об этом можно только догадываться, исходя из того, что в сентябре 1386 года Софья была выдана замуж за князя Фёдора Рязанского, сына знаменитого Олега Рязанского.

Сестра Софьи Мария 14 июля 1394 года вышла замуж за литовского князя Семёна Ольгердовича, более известного под литовским именем Лугвений. Со временем московско-литовские династические союзы станут обычным делом. Но пока это было только начало. В семье Гедимина, а потом и Ольгерда женихов хватало. Симеоновская летопись так перечисляет эту доблестную компанию:

«Сии Олгерд не един сын у своего отца беаше, но ини мнози прочая братиа его беаху сынове Гедимонову: Наримант, Олгерд, Евнутеи, Кестутеи, Кориад, Люборт, Монтивит...

В всей же братии своей Олгерд превзыде властию и саном, поне пива и мёду не пиаше, ни вина, ни кваса кисла, и великоумство и въздержание приобрете себе, крепку думу от сего и мног промысл притяжав, и таковым коварьством многы страны и земли повоева и многы грады и княжениа поймал за себе, и удержа себе власть велику; тем и умножися княжениа его, якоже ни един же от братиа его сътвори, ни отец его, ни дед его тако прослыл. Имеаше же 12 сынов, от первыа жены пять, а от другыя, от тферянки седмь; беаху сынове Олгердовы: Андреи, Дмитреи, Костянтин, Володимер, Фёдор, Гульян, Кирибут, Скиригайло, Ягайло, Свитригаило, Коригаило, Лугвении. Всем же сим грады и княжениа раздаял есть, умирая приказа старейшинство сыну своему Ягаилу, того бо възлюби паче всех сынов своих и того избра в всей братьи его; ему же и княжение великое поручи...» (29, 118).

Двенадцатый по счёту сын великого князя Литовского Ольгерда, Семён (Лугвений), не имел особых перспектив на своей родине и искал удачи на московской службе. Пять лет спустя Мария Дмитриевна умерла. Её тело было привезено в Москву из Литвы и погребено в соборе Рождественского монастыря. А её беспокойный муж ещё долго сотрясал Восточную Европу ударами своего меча...

Четвёртый сын Дмитрия Ивановича Семён родился неизвестно когда и умер ещё ребёнком 11 сентября 1379 года.

Пятым из братьев Дмитриевичей стал Андрей. Он родился в грозном для Москвы 1382 году, в страшные дни, когда полчища Тохтамыша уже приближались к Москве. Княгиня Евдокия разрешилась от бремени 14 августа, а меньше чем через две недели, 26 августа, татары захватили Москву, учинили страшный погром и сожгли столицу дотла. Сам Дмитрий Донской уехал в Кострому, оставив город на своих воевод. Это была ошибка, но не трусость. Средневековые войны носили личный характер. Тохтамыш шёл на Москву, желая проучить своего зазнавшегося вассала. Отсутствие Дмитрия в Москве могло рассеять гнев хана. Исходя из этого расчёта и было принято роковое решение.

Княгиня Евдокия — поистине «железная женщина» русской истории — вырвалась из охваченной мятежом столицы и помчалась вслед за мужем. В Переяславле-Залесском её едва не схватили разъезды Тохтамыша, однако она ушла от погони и благополучно присоединилась к Дмитрию.

Появившийся на свет при столь драматических обстоятельствах Андрей, повзрослев, оказался весьма миролюбивым человеком. Возможно, именно эта черта характера позволила ему прожить полсотни лет, что было по тем временам большой удачей.

В первые годы брака Дмитрия Донского с Евдокией Суздальской дети рождались едва ли не каждый год. Летописцы даже не всегда считали нужным отмечать появление на свет девочек — будущих знатных невест и верных жён для союзных Москве князей. В этом ряду будущих невест стоит и Анастасия Дмитриевна. Дата её рождения неизвестна. Исходя из даты замужества — 23 сентября 1397 года, можно предположить, что Анастасия родилась вскоре после Андрея. Московских княжон обычно выдавали замуж рано — в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет. Такова была установка эпохи. Замешкавшись с браком, девушка рисковала прослыть некрасивой или вообще остаться вековухой.

Шестой сын Дмитрия Донского — Пётр. Он родился 29 июля 1385 года в тяжёлую для Северо-Восточной Руси пору, когда разорённая Тохтамышем страна собирала огромную дань для умиротворения хана. Желая поддержать князя в эту трудную годину, крёстным отцом младенца стал преподобный Сергий Радонежский.

Женский ряд детей Дмитрия Донского продолжила Анна Дмитриевна. По каким-то неясным, но, вероятно, веским соображениям летописец счёл нужным отметить дату её рождения — 8 января 1388 года. Возможно, летописец принял во внимание как генеалогические, так и политические соображения. Муж Анны, князь Юрий Патрикеевич, был внуком основателя литовской династии Гедимина. Их сын Иван со временем станет виднейшим боярином при дворе государя всея Руси Ивана III.

Седьмой сын Дмитрия Донского Иван — весьма загадочная фигура. Летописцы не отмечают дату его рождения. Известно лишь, что он скончался в июле 1393 года. По завещанию Дмитрия Донского Иван получил символический удел — всего лишь две подмосковные волости. Перед кончиной Иван принял монашеский постриг. По-видимому, он был от рождения больным или, может быть, умственно неполноценным. Примечательно, что похоронили его не в княжеском Архангельском соборе, а в притворе кремлёвской церкви Спаса на Бору. Там, возле могилы матери Донского, княгини Александры, хоронили высшую московскую знать.

Восьмой и последний сын Донского — Константин. Он родился за четыре дня до смерти отца — 15 мая 1389 года. Константин отличался своенравным характером и за это позднее был лишён удела своим старшим братом великим князем Василием I. Как и брат Иван, Константин не был допущен (или не захотел) лечь рядом со старшими братьями в некрополе Архангельского собора.

* * *

Судьба всякого человека во многом определяется той наследственной матрицей, которую заложили в его духовные и физические кладовые родители. Отец Василия Тёмного великий князь Московский и Владимирский Василий Дмитриевич не стал исключением из этого вечного закона. Присмотримся к его биографии, следуя сообщениям летописцев и комментариям историков...

(Полезное напоминание: древнерусский год начинался с 1 сентября и исчислялся от Сотворения мира — за 5508 лет до Рождества Христова. Таким образом, 6879 год летописца — время между 1 сентября 1370-го и 31 августа 1371 года. Рождение Василия I по современному календарю произошло 30 декабря 1371 года. По сентябрьскому году это будет 6879 год. Изредка летописцы используют мартовский год, когда началом года считали 1 марта. Встречаются в древних летописях и ультрамартовские датировки, когда год начинался с 1 марта предшествующего года. В наше повествование мы будем давать хронологические справки по мере необходимости).

Известие о рождении Василия летописец облёк традиционной фразой, помещённой в конце годовой статьи 6879 (1371) года: «Тое же зимы месяца декабря 30 родися великому князю Дмитрию Ивановичю сын Василей» (35, 187). Имя Василий (по-гречески «царственный») было очень распространено среди русских князей той эпохи. Оно ставило носителя в один ряд с Владимиром (Василием) Святым, крестителем Руси, и Владимиром (Василием) Мономахом, героем Киевской Руси. Но кроме исторических аллюзий была и прямая подсказка для имянаречения: согласно церковному календарю-месяцеслову, 1 января вспоминали одного из Отцов Церкви — Василия Великого, создателя общежительного монастырского устава.

О детских впечатлениях князя-дитя, а позднее князя-отрока можно только догадываться. Что видел Василий из окошка своего московского терема? Что слышал из тревожных разговоров родителей и бояр? Вечные происки заклятого врага Москвы князя Михаила Тверского... Большая война с Тверью в 1375 году... Война с Ордой, затеянная великим князем Дмитрием Ивановичем в 1374-м... Рождение и смерть братьев и сестёр в московском дворце... Но самое увлекательное, самое волнующее детское воображение — чудеса в природе, чёрные пятна на солнце, небывалая засуха, когда горели леса и птицы падали замертво в удушливом тумане. А ещё всполошный колокольный звон и чудесные исцеления недужных у гроба московского чудотворца митрополита Петра...

Прошёл возраст княжеских постригов — три года. Этому древнему обычаю посажения на коня и срезанию пряди волос всё ещё следовали в некоторых княжеских семьях. Но Москва, столица русских митрополитов, опасливо сторонилась полуязыческого обряда.

Пришёл и другой важный возраст — семь лет. Но тут уже было не до торжеств. Летом 1377 года татары разгромили русских князей на реке Пьяне и сожгли Нижний Новгород. Беда приближалась к Москве.

«Татарове же одолевше Христианом, и сташа на костех, полон весь и грабёж оставиша ту, а сами поидоша к Новугороду к Нижнему изгоном без вести. Князю же Дмитрею Костянтиновичю не бысть силы стати противу их на бои, но побежа в Суждаль, а люди горожане новогородстии разбежашася в судех по Волзе к Городцу. Татарове же приидоша к Новугороду к Нижнему месяца августа в 5 день <...> останочных людей и горожан избиша, а град весь и церкви и монастыри пожгоша; изгорело церквей в граде 32. Отьидоша же погании от града в пятницу иноплеменници, волости Новогородстии воюючи, а сёла жгучи, и множество людей посекоша, а жёны и дети и девици в полон без числа поведоша» (29, 119).

Дуумвират Дмитрия Суздальского и Дмитрия Московского дал трещину. Проснулся давний страх перед Ордой. Но великий князь Дмитрий Иванович, не дождавшись помощи тестя, разбил степняков на реке Воже, между Коломной и Рязанью. Многие увидели здесь Божий промысел: победа пришла незадолго до праздника Успения Божией Матери, 12 августа 1378 года.

«Того же лета ординскии князь, поганый Мамаи събрав воя многы, и посла Бегича ратью на князя великаго Дмитрея Ивановичя и на всю землю Русскую. Се же слышав князь великии Дмитрей Ивановичь, събрав воя многы и поиде противу их в силе тяжце, и переехав за Оку, вниде в землю Рязаньскую. И сретошася с татары у реки у Вожи» (29, 126-127).

Победа на Воже воодушевляла. Но самое страшное было впереди. Чёрной тучей поднялась Степь и пошла на Русь жарким летом 1380 года.

«Того же лета безбожный и злочестивыи ордынскыи поганый Мамаи, събрав рати многы и всю землю Половецкую и Татарскую, и рати понаимовав, фрязы и черкасы и ясы, и с всеми поиде на великаго князя Дмитрия Ивановичя и на всю землю Русскую» (29, 129).

Летописи и сказания не сообщают, где была семья великого князя Дмитрия Ивановича во время Куликовской битвы. Но едва ли он оставил их в Москве. Опасность была слишком близка... А если неудача? Тогда лавина Мамаевой конницы за два дня домчит до Москвы и опустошит всю Московскую землю...

Лучшим убежищем для княжеской семьи была Кострома. Этот город входил в состав великого княжения Владимирского. Там сидели московские наместники. Но главное — из Костромы можно было уйти вверх по реке Костроме на Сухону, в глухие вологодские леса, куда не любили заходить степные всадники. В Кострому два года спустя Дмитрий Иванович уйдёт от Тохтамыша. Сюда же, вероятно, отправил он свою семью и во время войны с Мамаем.

Но бежать на этот раз не пришлось. Куликовская битва громыхнула великой победой. На всю жизнь Василий запомнил оглушительный колокольный звон, которым Москва встречала победоносных ратников Куликова поля. В триумфе Дмитрия несли богатые трофеи из стана Мамая.

«И възвратися оттуду на Москву в свою отчину с победою великою, одоле ратным, победив врагы своя. И мнози вой его възрадовашася, яко обретающи корысть многу: потна бо с собою многа стада, кони и вельблуды, и волы, имже несть числа, и доспехы, и порты, и товаръ» (29, 130).

Прошло два года. Два года свободы, за которые пришлось расплачиваться ужасом нового нашествия — теперь Тохтамыша.

«И се прииде ему весть, что идёт некыи царь с востока, именем Тактамышь, из Синие орды. Мамаи же, еже уготова на нь рать, с тою ратью готовую поиде противу его, и сретошася на Калкахъ. Мамаевы же князи, сшедше с конев своих, и биша челом царю Тактамышю, и даша ему правду по своей вере, и пиша к нему роту, и яшася за него, а Мамая оставиша, яко поругана. Мамаи же, то видев, и скоро побежав с своими думцами и с единомысленики. Царь же Токтамышь посла за ним в погоню воя своя и убиша Мамая, а сам шед взя орду Мамаеву и царици его и казны его, и улус весь пойма, и богатьство Мамаево взя, раздели дружине своей» (29, 130).

«Князь же великии Дмитрей Ивановичь, то слышав, что сам царь идеть на него с всею силою своею, не ста на бои, ни противу его поднял рукы, противу царя Тахтамышя, но поеха в свои град на Кострому. Царь же, перешед реку Оку, и преже всех взя град Серпехов и огнём пожже и (его. — Н. Б.), и оттуду поиде к Москве» (29, 132).

Летом 1382 года князь Дмитрий спас себя и свою семью, но спасти Москву он не сумел. Разгром был ужасающим. Но вопреки ожиданиям врагов Москвы Тохтамыш не стал тасовать карты и сохранил за Дмитрием не только Москву, но и великое княжение Владимирское. Ценой примирения стала не только огромная дань, которую Русь заплатила Тохтамышу, но и жизнь старших сыновей главных русских князей. Им велено было явиться в Орду и жить там при ханском дворе до особого распоряжения. В случае неповиновения князей их сыновей ожидала казнь.

Три долгих года провёл отрок Василий Московский и его товарищи по несчастью Василий Кирдяпа Суздальский и Фёдор Рязанский в Орде. За это время Василий не только выучился говорить на языке степняков, но и узнал их быт и нравы, усвоил их военное искусство. Конечно, жизнь в Орде в качестве заложника была полна угроз и унижений. Но привычка и опыт смягчили остроту переживаний. Василий близко познакомился с влиятельными фигурами ханского двора и самим Тохтамышем. Эти знакомства помогли ему бежать из Орды, а позднее, уже в качестве великого князя Московского и Владимирского, — успешно вести дела в Орде.

Прошло три года (1383—1386), и русские княжичи-заложники, рискуя головой, бежали из Орды. В истории этого побега много неясного. (Как тут не вспомнить другой побег: князя Игоря из половецкого плена?!) Была ли между заложниками предварительная договорённость? Как могли отнестись к побегу их отцы — Дмитрий Донской, Олег Рязанский и Дмитрий Суздальский? Принял ли хан какие-то меры для их розыска? Наконец, какие распоряжения в этой связи были даны ханом отцам беглецов? Кто сопровождал беглецов в их предприятии? Вопросов много, но ответ один — неизвестность. Разночтения летописей ещё сильнее запутывают дело. Вот самые общие контуры событий.

Наследник московского престола Василий ушёл из Орды степями на запад, во владения валашского правителя Петра Мушата. Оттуда беглец и сопровождавший его боярин перебрались в Литву (по другим источникам — «в немецкую землю»), где они попали в руки литовского князя-изгнанника Витовта. Тот увидел пользу для себя в том, чтобы породниться с Москвой путём брака княжича Василия со своей дочерью Софьей. Василий не мог решиться на такое серьёзное дело без благословения родителей. Литовские гонцы поспешили в Москву. Опасаясь за жизнь сына, княгиня Евдокия уговорила мужа дать своё согласие. Скорые гонцы привезли в Литву ответ князя Дмитрия — родительское благословение на брак Василия и Софьи.

Дело сладилось. Московские бояре поехали на встречу к Витовту. Там, «в немецкой земле», в рыцарском замке Мальборке, они встретили наследника Василия и проводили его в Москву. 19 января 1388 года Василий с боярами вернулся домой.

Очевидно, что, получив обратно сына Василия, Дмитрий Донской мог и отказаться от брака Василия с Софьей Витовтовной, сговорённого в плену, по принуждению. Предвидя это, Витовт, вероятно, взял кого-то из московских послов в заложники до самой свадьбы. Но главное препятствие было всё же не в этом. Втянутые Витовтом в брачную интригу правители колебались, отыскивая свою выгоду и опасаясь обмана. Дмитрий Донской боялся литовским браком испортить свои и без того натянутые отношения с Тохтамышем. (Впрочем, Тохтамыш, кажется, не проявлял недовольства этими приготовлениями). Главным энтузиастом брачного союза всё же был, по-видимому, сам наследник престола Василий. В конце концов жену выбирали для него не только ради дипломатической выгоды. Софья приглянулась ему при первой же встрече. Но пока был жив отец жениха, решающее слово принадлежало ему.

Осенью 1390 года невеста со свитой отправилась из немецкой Пруссии в далёкую Москву. Путь свадебного кортежа пролегал из Мальборка — резиденции магистра Тевтонского Ордена, где, спасаясь от преследований своего кузена, польского короля Ягайло, жил тогда Витовт, — морем через Пернов и Нарву и далее через Псков и Новгород. Это было время осенних штормов на Балтике. Но невеста оказалась не из робких. Преодолев все препятствия, 1 декабря 1390 года Софья в сопровождении свиты въехала в Москву. 9 января 1391 года состоялась долгожданная свадьба.

(Обращает внимание странный выбор дня для свадьбы — понедельник. Обычно такого рода торжества справляли в субботу или воскресенье. Понедельник в те времена, как и ныне, считался «днём тяжёлым», неудачным для хороших начинаний (56). Возможно, на выбор дня повлиял месяцеслов. 9 января церковь славила мученика Полиевкта, почитавшегося и у православных, и у католиков строгим блюстителем клятв и договоров (101, 16). Свадьба стала исполнением договора, заключённого Василием с Витовтом при их первой встрече. Исполнение этого договора долгое время было под угрозой. Но теперь всё исполнилось, и обет мученику Полиевкту был наконец выполнен).

Источники весьма сбивчиво и противоречиво излагают историю женитьбы Василия. Соответственно, историки по-разному выстраивают ход событий (114, 78).

Брачные проекты правителей всегда отличались сложностью и хрупкостью. Благодаря многодетности Ольгерда рынок титулованных женихов сильно пополнился. Дмитрий Донской ещё в середине 1380-х годов пытался наладить московско-литовский династический союз путём брака одной из своих дочерей с великим князем Литовским Ягайло Ольгердовичем. Однако долгие переговоры окончились для Москвы полным провалом. В искусстве матримониальной интриги поляки оказались сильнее «московитов». Объединение Литвы и Польши путём брака Ягайло и королевы Ядвиги представляло для Польши больше выгод, чем брак великого князя Литовского с дочерью «ханского улусника» Дмитрия Донского.

* * *

После кончины Дмитрия Ивановича в 1389 году московская политика делает поворот в сторону сближения с Ордой. В этом было много личного. После Куликовской битвы и нашествия Тохтамыша Дмитрий Донской уже не мог лично являться в Орду. Там его ожидало по меньшей мере унижение, а скорее — прямая расправа вроде той, которой подверглись когда-то в ставке хана Узбека тверские князья. Василий был свободен от этих страхов. Он никогда не поднимал меч на ордынцев и всегда был верноподданным правящего хана.

Взойдя на московский трон, восемнадцатилетний Василий принялся за устроение своего княжества. Для начала он уладил семейные отношения с серпуховским князем Владимиром Андреевичем Храбрым, обиженным разделом наследия Дмитрия Донского.

«Того же лета князю великому Василию Дмитриевичю бысть розмирие с князем с Володимером Андреевичемъ. Князь же Володимер с сыном своим с князем Иваном и с своими бояры старейшими поеха в свои град Серпохов и оттуду в Торжок, и тамо пребысть неколико время в Теребенском, дондеже умиришася» (29, 139).

«Тое же зимы по Крещении князь великии Василеи Дмитриевичь взя мир и любовь с князем Володимером Андреевичем и удели ему неколико городов, вда ему Волок да Ржеву» (29, 139).

Незадолго до кончины Дмитрий Донской отнял у кузена два города с волостями — Дмитров и Галич Костромской. Причины этой немилости остаются неизвестными. Но Василий понимал, что он должен как можно скорее уврачевать рану, нанесённую самолюбивому Владимиру Храброму. Теперь вдобавок к своему прежнему уделу Владимир получил от молодого великого князя два «жирных куска» — Волок и Ржеву. Это был рискованный шаг со стороны Василия: обе крепости находились близ границы с Литвой. Владимир Серпуховской был женат на дочери Ольгерда и имел широкие связи в Литве. В принципе он вполне мог сыграть роль мятежника в Московском правящем доме. Но будущее показало, что единственным мотивом возмущения и резких движений Владимира Серпуховского было задетое самолюбие. Об измене московскому делу речи не шло.

Другой больной вопрос, доставшийся Василию из политического наследия отца — смута на митрополии. Как все харизматические лидеры, герой Куликова поля ощущал личную связь с небесными силами и потому позволял себе произвол в отношении иерархов. Он вмешивался в церковные дела, желая иметь на кафедре митрополита Киевского и всея Руси своего ставленника. Своих людей пытались провести на кафедру и Литва, и Константинополь. Василий решил пойти на уступки в этом вопросе и сделать шаг навстречу своему тестю Витовту. Он принял на московскую кафедру литовского ставленника болгарина по происхождению и византийца по службе Киприана. Так, отступая и наступая, начал он свой путь «великого князя всея Руси» — как гордо именовал себя Василий I в отношениях с Великим Новгородом.

Глава 2

СУЗДАЛЬСКИЕ СПОРЫ

Имя старинного, а ныне туристического городка Суздаля знают все. Многие бывали там на экскурсиях или в одиночных путешествиях. Огромная мощённая булыжником площадь... Торговые ряды... Сувенирные лавки... Царапающие небо колокольни... Всё привычно и знакомо. Но историю Суздаля знают немногие. А между тем этот пряничный городок мог стать столицей Руси, мог подчинить себе всю Северо-Восточную Русь. Мог, но не стал, не подчинил... Судьба и какое-то историческое невезение. Впрочем, Суздаль вполне доволен и своим нынешним положением. Тишина, чистый воздух, покой глубокой провинции... И всё же вглядимся в прошлое Суздаля. Оно того заслуживает.

Суздальско-Нижегородское княжество на исторической карте напоминает цифру 8. Два кружочка, маленький и большой, связанные узкой перемычкой. Маленький — Суздальское княжество, большой — Нижегородское. Такую причудливую фигуру нарисовала история.

Самым могущественным суздальским князем XIV столетия был дед Василия I по линии матери Дмитрий Константинович. Породнившись с московской династией в результате брака дочери Евдокии с Дмитрием Московским, Дмитрий Константинович получил большие политические возможности. Однако по-настоящему воспользоваться этими возможностями он так и не сумел.

За свою долгую жизнь (1324—1385) Дмитрий Константинович имел возможность в полной мере проявить как свои достоинства, так и свои недостатки. Последних, к сожалению, оказалось больше...

Наиболее заметной чертой его характера было непомерное честолюбие. Он явно переоценивал как свои собственные возможности, так и возможности своего княжества. За ошибки правителя расплачиваться приходилось его подданным...

Честолюбие князя Дмитрия подогревали его рано повзрослевшие сыновья — Василий Кирдяпа, Иван и Семён.

«Имя — тончайшая плоть, посредством которой объявляется духовная сущность», — говорил Павел Флоренский (116, 26). Уникальное прозвище старшего сына Дмитрия Константиновича — Кирдяпа — до сих пор не имело убедительного истолкования. В древнерусском языке такого слова нет, как нет другого такого имени и в тогдашней ономастике. На наш взгляд, прозвище Кирдяпа, полученное князем при жизни, происходит от тюркского корня «кир» — «грязь». Кирдяпа — русская обработка тюркского корня с помощью суффикса «дя» и окончания «па». Пример словообразования с помощью суффикса «дя»: трудиться — трудяга, бродить — бродяга. Имя Кирдяпа в значении «грязный», «покрытый грязью», «грязнуля» явилось в результате взаимодействия русского и тюркского языков и носит насмешливый, уничижительный характер. Подобное прозвище вполне в духе русского языка. Например — Горбатый, Брюхатый, Ушатый. Прямая аналогия — известный опричник Ивана Грозного Василий Грязной и его родня.

В письменных источниках XIV—XV веков встречается много тюркских имён, так или иначе вросших в русскую историю и русский язык. Так, например, история гибели в Орде князя Михаила Тверского в 1318 году откроется новой гранью, если учесть, что имя главного злодея и клеветника, виновника гибели святого князя — Кавгадый. Это имя явно происходит от тюркского слова «кавга» — «смутьян», «баламут». Носил ли это имя (прозвище?) ордынский воевода с рождения или оно дано ему в связи с историей Михаила Тверского?

Известно, что язык — своего рода исторический источник. Давний спор о том, что представляло собой в повседневности татаро-монгольское иго, может стать чуть более предметным, если посмотреть на дело с той, ордынской стороны. При всей уязвимости этого источника — сколько веков прошло, сколько языков смешалось! — он всё же может порадовать историка, стеснённого узостью Источниковой базы.

Но вернёмся к князю Дмитрию Константиновичу Суздальскому. Небывалая удача его дяди Александра Васильевича, ставшего вдруг великим князем Владимирским в 1329 году, быстрый рост Нижнего Новгорода при князьях Константине Васильевиче и Андрее Константиновиче вскружили ему голову. Подобно тверским князьям, он был слишком самоуверен. Это качество сводило на нет даже те скромные таланты, которыми он обладал. И судьба не замедлила преподать ему жестокие уроки.

Ввязавшись в тяжбу с Москвой за великое княжение Владимирское (1360—1364), он вышел из этого спора безо всякого успеха и с сильно подмоченной репутацией.

Вскоре выяснилось, что даже младший брат Борис не боится Дмитрия и не признаёт за ним права старшинства. После кончины князя Андрея Константиновича в 1365 году Борис стремительным набегом захватил Нижний Новгород. Предполагавший торжественно занять старший стол Дмитрий вместе с матерью, княгиней Анной, суздальским владыкой и большой свитой оказался перед закрытыми городскими воротами. Более глупого и унизительного положения трудно было вообразить.

Не решившись брать штурмом собственную столицу, сорокалетний Дмитрий Константинович вступил на путь переговоров. Вначале он отправил своих сыновей Василия и Семёна к Борису для выяснения его намерений. Намерения оказались просты и состояли в удержании захваченной столицы. Тогда Дмитрий Константинович послал старшего сына Василия Кирдяпу с жалобой на действия Бориса в Орду.

Всё это мало продвигало дело. И тогда Дмитрий Константинович обратился за помощью к своему недавнему сопернику в борьбе за великое княжение Владимирское — пятнадцатилетнему московскому князю Дмитрию Ивановичу.

В Москве в то время решающий голос принадлежал митрополиту Алексею. Это был человек широкого политического кругозора. Он понимал, что силовое вмешательство Москвы в суздальскую усобицу на стороне Дмитрия Константиновича тотчас вызовет жалобу Бориса своему тестю Ольгерду. Дальнейший сценарий развития событий был очевиден. Литовский князь давно соперничал с москвичами и пытался установить свой контроль над киево-брянским, смоленским и новгородско-псковским регионами. Ему было бы очень выгодно посадить своего зятя Бориса в Нижнем Новгороде, в тылу у москвичей. Поэтому он не замедлит прийти на помощь Борису, послав свои полки на Москву как раз в тот момент, когда московские полки будут заняты осадой Нижнего.

Опасаясь такого развития событий, митрополит Алексей решил помочь Дмитрию Константиновичу мирными, церковными средствами. Он послал в Нижний Новгород своих представителей: сначала игуменов Герасима и Павла, а затем — игумена Сергия Радонежского. Взывая к христианской совести Бориса, они убеждали его уступить Нижний Новгород старшему брату. Но Борис был твёрд в своём решении. Его не испугала даже угроза интердикта — прекращения богослужения во всём городе.

Не знаем, как Борис мотивировал столь явное попрание традиций старшинства. Возможно, он ссылался на то, что главным городом княжества издавна был Суздаль, и советовал Дмитрию отправиться туда. А может быть, Борис козырял ярлыком на Нижний Новгород, полученным от какого-нибудь очередного ордынского хана.

Исчерпав мирные средства и ославив Бориса как врага церкви, Москва решила, наконец, поддержать Дмитрия Константиновича военной силой. На помощь ему было послано войско, с которым он и подошёл к Нижнему Новгороду.

Летописи умалчивают о литовском аспекте этого конфликта. Однако было бы странно думать, что Борис оставил без употребления свой самый сильный козырь. Очевидно, Ольгерд был занят тогда более важными делами и не успел прийти на помощь зятю.

Трезво оценив обстановку, Борис решил, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и ушёл в Городец, уступив Нижний Новгород Дмитрию Константиновичу. В Суздале Дмитрий оставил своего старшего сына Василия.

Погрязшие в усобицах ордынские ханы в 60-е годы XIV века ослабили контроль над русскими землями. Московские политики строили в это время смелые планы. Заключив прочный династический союз с Дмитрием Константиновичем, они решали важную стратегическую задачу. Нижний Новгород закрывал подходы к Владимиру и Москве с востока. Через него проходил торный путь в районы Верхнего Поволжья и на Клязьму. Этот город занимал ключевое положение во всём регионе. Его значение в полной мере раскрывалось лишь в условиях ослабления Орды, когда русские князья могли не только заключать оборонительные союзы для отражения грабительских набегов, но и разворачивать систематическое наступление на ордынские улусы в Среднем Поволжье.

К сожалению, источники почти не дают сведений о том, что происходило в это время на территории бывшей Волжской Болгарии. Однако повышенное внимание к этому региону как татарских «царевичей», так и соседних русских князей позволяет думать, что настал час раздела «болгарского наследства». И в этой связи значение Нижнего Новгорода как «последней станции» на пути в Казань резко возрастало.

Князь Дмитрий Константинович не обладал стратегическим мышлением и не ставил перед собой исторических задач. Однако кое-что в этой жизни он понимал правильно. Имея за собой двух братьев-соперников, один из которых был женат на дочери Ольгерда, Дмитрий Константинович нуждался в династическом союзе с Москвой. Он охотно пошёл на переговоры с московскими сватами. Дело сладилось. 18 января 1366 года в Коломне была сыграна свадьба пятнадцатилетнего Дмитрия Московского и младшей дочери Дмитрия Константиновича Евдокии. Несколько лет спустя и старшая дочь Дмитрия Константиновича Мария была выдана замуж в Москву, за боярина Николая Васильевича Вельяминова.

Водворившись в Нижнем Новгороде с московской помощью, Дмитрий Константинович вскоре понял, что усидеть на Синичьих горах не менее сложно, чем взобраться на них. Не только в прямом, но и в переносном смысле город стоял на юру и был открыт всем напастям. Волга была самой большой дорогой Руси. По большой дороге, как известно, гуляет как добро, так и зло.

Первой проблемой, с которой пришлось столкнуться Дмитрию Константиновичу, были бесчинствовавшие на Волге речные пираты — ушкуйники. Этот род пиратства зародился в Великом Новгороде. Привыкнув наживаться за счёт грабежа лесных народов Севера, новгородские «удальцы» перенесли этот обычай на Волгу и её притоки. Снаряжением экспедиций занимались новгородские бояре. Летом 1366 года целая флотилия (около двухсот лодок-«ушкуев», в каждой — по 20 головорезов) внезапно появилась под стенами Нижнего. Они разграбили весь нижегородский торг и ушли дальше по Волге так же неожиданно, как и появились. Князь Дмитрий Константинович не сумел защитить свою столицу.

Спустя несколько лет Нижний Новгород вновь подвергся атаке «ушкуйников», которые разграбили город и ушли вниз по Волге. Летописец отмечает, что этой пиратской флотилии удалось дойти до самой Астрахани, где их обманом захватил и уничтожил местный правитель.

Летом 1367 года в нижегородских землях явился другой грабитель — ордынский изгой князь Булат-Темир. Опустошив юго-восточные районы княжества, он двинулся прямо на Нижний. На сей раз Дмитрий Константинович успел призвать на помощь братьев, и общими усилиями они отогнали Булат-Темира обратно в Дикое поле.

С юга и с востока владения нижегородского князя граничили с землями мордвы, волжских болгар и марийцев («горной и луговой черемисы»). Возмущённые теснившей их русской колонизацией, они часто оказывали содействие идущим на Нижний Новгород татарским отрядам. Это, в свою очередь, вызывало карательные операции русских войск. В целом отношения с лесными народами были достаточно напряжёнными.

Крайне сложной была в эту пору обстановка и в Волжской Болгарии. В 1370 году Дмитрий Константинович, по распоряжению Орды, посылал на болгар войско под началом своего брата Бориса. Этот поход завершился сменой правителей в Волжской Болгарии. Однако обстановка на русско-болгарской границе оставалась тревожной. В 1372 году князь Борис поставил в своих владениях на Суре пограничную крепость Курмыш.

Все эти внешние угрозы заставили князя Дмитрия Константиновича начать строительство в Нижнем Новгороде каменного кремля. Прямым примером для него служила Москва, где в 1367/68 году была построена каменная крепость. Вероятно, митрополит Алексей дал Дмитрию Константиновичу не только полезный совет о постройке крепости, но и мастеров, работавших в Москве.

Под 1372 годом летопись сообщает о закладке Нижегородской крепости. К этому времени у нижегородцев уже имелся некоторый опыт каменного строительства. Годом раньше они поставили каменную церковь Николы на Бечеве.

Строительство крепости шло медленно. Князь Дмитрий Константинович не проявил в этом деле необходимой расторопности и настойчивости. В конечном счёте именно отсутствие мощных укреплений и позволило татарам без труда захватить Нижний Новгород в августе 1377 года.

Едва успев поставить первую башню своей новой крепости, Дмитрий Константинович почувствовал себя недосягаемым для врагов. Осенью 1374 года он со всем семейством участвовал в княжеском съезде в Переяславле-Залесском. Поводом для съезда было рождение у Дмитрия Московского сына Юрия. Княгиня Евдокия — дочь Дмитрия Константиновича — принимала поздравления и подарки. Однако под звон серебряных чаш шли доверительные разговоры не только о семейных делах. Дмитрий Московский, которому в ту осень исполнилось 24 года, решил, что настало время подвигов. Пора сбросить власть поганой Орды. Дмитрий призывал князей объединиться для войны с Мамаем.

Известно, что с возрастом человек становится осторожнее. Но коренные черты характера всё же не меняются. Дмитрий Суздальский был человеком переменчивым. Он легко воодушевлялся и так же легко впадал в панику. Под впечатлением достигнутых в Переяславле договорённостей он приказал Василию Кирдяпе перебить стоявший в Нижнем Новгороде татарский отряд. Отныне путь назад был заказан. Татары не прощали убийства своих послов.

Месть за убийство ордынских послов была делом чести пославшего их хана Абдулы и реального правителя Орды темника Мамая. Кроме того, и сам по себе союз двух Дмитриев, зятя и тестя, вызвал недовольство степняков. Мамай, под властью которого собрались улусы правого берега Волги, решил начать разгром русского дуумвирата с его слабейшего звена — Дмитрия Константиновича. Уже летом 1375 года татары из Мамаевой Орды совершили набег на его столицу — Нижний Новгород. Не взяв крепости, они страшно разорили окрестности и с большим пленом ушли в Орду.

Во время этого набега Дмитрий Суздальский находился далеко от родных пенатов. Верный союзу с Дмитрием Московским, он ходил на Тверь в составе объединённых сил летом 1375 года. Однако полного разгрома Твери не произошло. Хорошо укреплённый князем Михаилом Александровичем город выдержал все приступы союзных войск. Осада затягивалась, наступала дождливая осень. Желая поскорее закончить дело, Дмитрий Московский удовольствовался победным мирным договором, выполнять который Михаил Тверской отнюдь не собирался.

* * *

Волжские болгары помогли татарам внезапно напасть на Нижний Новгород. Не надеясь на собственные силы и желая хорошенько припугнуть болгар, Дмитрий Константинович в начале 1376 года обратился за помощью к Дмитрию Московскому. Тот прислал рать под началом опытного воеводы, своего шурина Дмитрия Михайловича Боброка Волынского. Нижегородские и суздальские полки повели сыновья Дмитрия Константиновича Василий Кирдяпа и Иван. 16 марта союзники подошли к Казани и начали осаду города. После некоторого сопротивления болгарские князья согласились заплатить большой выкуп и признать себя данниками великого князя Московского.

На следующий, 1377 год татары решили нанести новый, сокрушительный удар по Нижнему Новгороду. Некий царевич Арапша из Синей Орды (возможно — по договорённости с Мамаем) двинулся в нижегородские пределы. Князь Дмитрий Суздальский поспешил призвать на помощь московские полки. Дмитрий Московский двинулся на помощь тестю. Однако татары умело использовали свою старую военную хитрость — распространение ложных слухов. Этим способом они убедили Дмитрия Московского, что опасность миновала и Арапша ушёл куда-то далеко в степи. Князь вернулся в Москву, оставив, впрочем, в Нижнем своих воевод с полками. Но тут была пущена новая волна слухов, согласно которым Арапша объявился где-то далеко на юге, на Волчьих водах, в районе современной Самары.

Московские полки не могли долго стоять в чужом для них Нижнем Новгороде. Дмитрий Константинович решил отправить их вместе со своими воинами в погоню за Арапшой. Командовать походом он поручил своему сыну Ивану, призванному из Суздаля...

Этот поход вошёл в историю как символ традиционной русской беспечности. Переправившись через реку Пьяну (левый приток Суры), воеводы расположились на отдых, полагая, что татары далеко. Между тем мордовские князья скрытно подвели находившихся неподалёку татар к русскому лагерю. 2 августа 1377 года они напали на растерявшихся русских ратников и учинили кровавое побоище. Многие воины, среди которых был и главнокомандующий — сын Дмитрия Константиновича Иван, утонули в реке Пьяне, пытаясь спастись от погони.

Оставив на месте битвы все трофеи и пленных, татары, не теряя времени, погнали коней к Нижнему Новгороду.

Узнав о происшедшем, князь Дмитрий Константинович бросил город на произвол судьбы и уехал в Суздаль. Вслед за ним из города побежала и вся знать. 5 августа 1377 года татары без особого труда захватили Нижний Новгород, разграбили и подожгли город. По сообщению летописи, в начавшемся страшном пожаре сгорели 32 церкви. Покинув пепелище, татары рассыпались по округе в поисках добычи.

Арапша не собирался долго задерживаться в нижегородских пределах. Его главная добыча, пленные, была товаром «скоропортящимся». Их нужно было кормить, поить и сторожить. «Царевич» торопился поскорее избавиться от этой докуки, продав пленных на ближайшем рынке рабов. Кроме того, Арапша слабо представлял себе возможности русских князей и полагал, что они попытаются атаковать его рассыпавшийся отряд с целью отбить полон и отомстить за поражение.

Уходя на восток, Арапша разорил все русские поселения за рекой Сурой, в землях волжских болгар. Самих болгар он не тронул. Более того, своим походом на русских он по сути дела выполнял их «заказ».

Эти события чрезвычайно ослабили Нижегородское княжество, главным источником силы которого был сам Нижний Новгород с его многолюдным посадом, купеческими лавками, ремесленными мастерскими и корабельными пристанями.

Татары ушли. Теперь правителям надлежало возвращать жизнь в нормальное русло, извлекать уроки и наказывать виновных. Князь Дмитрий Константинович не проявлял в этом деле никакой инициативы. Летописи молчат о нём в эти страшные времена. Кажется, он просто выжидал в каком-то далёком углу своего княжества. Впрочем, год спустя мы находим его в Городце на Волге, в уделе брата Бориса.

На пепелище Нижнего Новгорода первым приехал из Суздаля наследник престола Василий Кирдяпа. Он послал людей, чтобы отыскать и привезти в город тело младшего брата Ивана, утонувшего в реке Пьяне во время бегства русских полков.

Воспользовавшись разгромом Нижегородского княжества, его соседи мордовские князья решили поживиться тем, что осталось после татар. Они совершили набег и увели множество пленных. Очевидно, татары унесли и увели далеко не всё, чем наполнилась Нижегородская земля в годы её благоденствия.

В ответ на дерзость мордовских князей зимой 1377/78 года состоялись два карательных похода русских войск. Ими командовал брат Дмитрия Константиновича Борис, правивший тогда в Городце. Во втором походе участвовала и присланная из Москвы рать под началом воеводы Фёдора Свибла. В итоге земли мордвы были страшно опустошены. В назидание недругам в Нижнем Новгороде была устроена публичная казнь пленной мордве. Их волочили голыми по льду реки и травили псами.

Летом 1378 года татары вновь нанесли удар по Нижнему Новгороду. Возможно, их призвали уцелевшие после карательных экспедиций Бориса Городецкого мордовские князья.

Как и прежде, город оказался не готов к обороне. Князь Дмитрий Константинович был в это время в Городце. Не имея предводителя и не надеясь на защиту недостроенных стен, жители Нижнего при известии о приближении татар попросту разбежались. Князь Дмитрий пытался договориться с татарами и предлагал им выкуп при условии, что они не тронут город. Однако татары отвергли выкуп и разгромили город, или, скорее, то, что осталось от него после первого погрома летом 1377 года.

Удача отвернулась от Дмитрия Суздальского. Он упал духом и более не проявлял себя никакими решительными действиями. Война с Мамаем, завершившаяся Куликовской битвой, продолжалась уже без его участия. Запуганный татарами, князь поспешил выразить свою покорность хану Тохтамышу, двинувшему свои полки на Москву летом 1382 года. Он отправил к Тохтамышу своих сыновей Василия Кирдяпу и Семёна, которые пришли с татарами под стены Москвы. Здесь они сыграли весьма неблаговидную роль, поручившись москвичам за то, что хан не станет захватывать город. Положившись на княжеское слово, москвичи открыли ворота и были жестоко наказаны за доверчивость. Тохтамыш разгромил Москву, а сыновей Дмитрия Константиновича увёл в Орду в качестве заложников. Впрочем, младший из них, Семён, был вскоре отпущен к отцу. Василий же Кирдяпа остался в Орде.

Нашествие Тохтамыша подало надежды всем недругам Москвы. Они ожидали большого передела власти на Руси. В 1383 году многие князья отправились в Орду. Как мы знаем, взят был Тохтамышем в заложники и сын Дмитрия Московского Василий.

Засвидетельствовать почтение новому хану поехал и Борис Городецкий. Вскоре за ним поспешил его сын Иван. Князь Дмитрий Константинович в Орду не поехал, а вновь отправил туда сына Семёна...

Степные дороги давно развеял ветер времён. А когда-то они были местом встречи жизни и смерти. Многие тысячи русских пленников прошли здесь в одну сторону. Степные хищники, спешащие в набег на Русь, — в другую. А ещё телеги с подарками хану и тяжеловесной русской данью... Дорога в Орду с её трудностями и опасностями была испытанием даже для русских князей, хранящих в перемётной суме серебряную ханскую пайцзу — защиту от всякого произвола, которым так обильна была Степь. Но для Дмитрия Суздальского всё это теперь не имело значения. Он больше не собирался ехать в Орду. Перед ним открывался иной путь. 5 июля 1383 года Дмитрий Константинович скончался, приняв перед смертью монашеский постриг с именем Феодор. Прах его был погребён в Спасском соборе Нижнего Новгорода рядом с могилой его отца — первого нижегородского князя Константина Васильевича.

И вновь сработала обычная схема семейного раскола: вспыхнул спор за власть между дядей и племянником. Кончина Дмитрия Константиновича послужила сигналом к началу борьбы между его сыновьями Василием Кирдяпой и Семёном с одной стороны и Борисом Городецким — с другой. Борис уже давно примеривался к роли первого лица в княжестве. Однако его останавливала решительная поддержка, которую оказывала Дмитрию Константиновичу Москва.

Москвичей настораживали литовские связи Бориса, женатого на дочери Ольгерда. Постоянно враждовавшая с Литвой Москва видела в лице Бориса литовскую засаду у себя за спиной. В критических обстоятельствах он мог нанести удар с тыла, со стороны Владимира-на-Клязьме. Не случайно зимой 1370 года, во время второго нашествия Ольгерда на Москву, митрополит Алексей находился в Нижегородской земле. Учитывая честолюбие и воинские таланты Бориса, москвичи категорически не хотели допустить его на первую роль в Суздальско-Нижегородском княжестве. Бездарный Дмитрий Константинович, не умевший защитить свою столицу от татар, казался им предпочтительнее.

В результате Борис остался героем без подвига. Почти 18 лет провёл он в удельном захолустье. Городец, при всей красоте его расположения на высоком берегу Волги, был всё же скорее селом, чем маленьким городом. А между тем Борис уже устал от однообразия провинциальной жизни, от тщетного желания славы и подвигов.

* * *

Известие о кончине Дмитрия Суздальского настигло Бориса Городецкого в Орде. Вместе с другими русскими князьями он явился туда, чтобы засвидетельствовать почтение новому хану Тохтамышу. Теперь для него настал долгожданный миг удачи. Практически не имея соперников, Борис получил от хана ярлык на Нижний Новгород при сохранении за ним Городца.

Сын Дмитрия Суздальского Василий Кирдяпа находился тогда в Орде на положении заложника. Вероятно, и он тоже заявил о своих наследственных правах и заслугах. Хан, конечно, не забыл «служебника», ценой вероломства купившего ему победу над Москвой. Однако известно, что «оказанная услуга не стоит ни гроша». На двоих с братом Семёном Василий Кирдяпа получил всего лишь увядавший Суздаль...

Суздальские племянники не беспокоили Бориса до 1387 года, когда Василий был отпущен из Орды. Он получил от хана ярлык на Городец.

В этой внезапной милости можно усмотреть «руку Москвы». Оправившись после нашествия Тохтамыша, князь Дмитрий Московский стал понемногу возвращаться к своим политическим целям. Уладив отношения с Новгородом и Рязанью, он занялся Нижним Новгородом. На этом троне Дмитрию нужен был смелый и преданный человек. Но для начала следовало, как это обычно делалось, разделить местных князей и поддержать одну из враждующих «партий». Так оно и получилось...

Вернувшись из ордынского плена, Василий Кирдяпа тотчас соединился с братом Семёном и поднял мятеж против сидевшего в Нижнем Новгороде Бориса. Ханский ярлык, полученный Борисом, уже не был бесспорным аргументом в княжеских спорах. Орда стала давать ярлыки всякому, кто готов был за них заплатить. А дальше — спор решался своими силами на Руси.

Москва отправила на помощь суздальским братьям сильное войско.

(Отметим политический цинизм Дмитрия Донского: он взял под своё крыло тех самых суздальских братьев, которые за пять лет до этого помогли Тохтамышу захватить Москву. Вспоминал ли при этом Дмитрий о том, как хоронил то ли 12, то ли 24 тысячи трупов в сожжённой Москве? Бог весть...)

Простояв под городом восемь дней, племянники заставили Бориса сдаться и уехать в Городец. Говорят, что на прощанье раздосадованный Борис оставил племянникам зловещее пророчество: «Милые мои сыновцы, ныне яз от вас плачю, потом же и вы въсплачете от врагов своих» (23, 93).

* * *

Кончина Дмитрия Донского 19 мая 1389 года подала надежду всем жертвам московского произвола. Князь Борис Городецкий кинулся в Орду и там после долгих мытарств получил у хана ярлык на Нижний Новгород. Вернувшись на Русь, он занял Нижний и бросил в темницу своего племянника Василия Кирдяпу. Другой его племянник, Семён, оказался более проворным и ускользнул в Орду. Борис Константинович успел захватить лишь его жену и детей.

Великий князь Московский Василий Дмитриевич (1389—1425) в «суздальском споре» продолжил политику своего отца — союзные отношения, а затем медленное поглощение Нижегородского княжества. Благосклонное отношение Орды к этому обеспечивалось подкупом и дарами ханскому двору. Хорошо зная обстановку в Орде, где Тохтамыш был озабочен прежде всего наступлением Тимура и для укрепления своих сил нуждался в деньгах, Василий в 1392 году лично явился к хану и получил от него ярлык на Нижний Новгород. В этом Василию помогли его доброхоты из числа ханских приближённых. Дружба с «нужными людьми», подкреплённая щедрыми дарами, была основой успехов в Орде.

В начале правления Василия I все прочие дела отступали перед отношениями с Ордой. Зрелище сожжённой Тохтамышем Москвы всегда стояло перед глазами юного князя. Он знал, что Орда не любила, когда кто-то из князей слишком редко посещал ханскую ставку и забывал поднести подарки.

16 июля 1392 года Василий отправился на поклон к хану Тохтамышу (33, 132). Зная о тяжёлом положении хана, Василий надеялся выкупить ярлык на материнский удел — Суздаль и Нижний Новгород. Приводим рассказ Симеоновской летописи:

«Того же лета сложи князь великии Василеи Дмитриевич целование крестное князю великому Борису Костянтиновичю Нижняго Новагорода и поиде в орду к царю Тактамышю, и нача просити Новагорода Нижнего себе, княжениа князя великаго Борисова, на кровопролитье, на погибель христианскую. Безбожнии же татарове взяша злато и сребро многое и дары великие, и взя Нижнии Новъгород златом и сребром, а не правдою; якоже рече Писание: безумнаго очи конец вселенныя. И поиде на Русь с послом, и бысть на Коломне, сам поиде к Москве, а посла отпустил в Новъгород Нижнии с бояры своими. <...>

И внидоша татарове в град и бояре москвичи, и начата в колоколы звонити, стекошася людие. <...> По мале же времени прииде князь великии Василей Дмитриевичь в Новъгород Нижнии и посади свои наместникы, а князя великаго Бориса повеле по градом розвести с княгинею и с детми; безбожных же татар, чтив и дарив, отпусти в орду, сам же възратися в свояси на Москву» (29, 142).

6 ноября 1392 года Василий пошёл из Москвы в Нижний Новгород, чтобы принять своё новое владение. А к Рождеству он вновь был дома, в Москве.

С точки зрения традиционных норм княжеского права покупка Нижнего Новгорода Василием I была вопиющим беззаконием. Несомненно, князь приводил какие-то доводы в оправдание такого решения. Возможно, он следовал примеру Ивана Калиты и купил долги местных князей, а вместе с ними и право на временное управление княжеством. Учитывая острую борьбу за власть в княжестве, можно полагать, что таких долгов было немало.

Князь и сам понимал условность своего владения Нижним Новгородом и допускал возможность потери этого города. В документах, говоря о Нижнем Новгороде, он часто использовал сослагательное наклонение. Но ханский ярлык был подкреплён реальным военным могуществом Москвы, и воля Тохтамыша оставалась в силе.

Делегация московских бояр в сопровождении ханского посла прибыла в Нижний Новгород для приведения горожан к присяге Василию I. Потрясённый таким поворотом дела, князь Борис Константинович готовился оказать сопротивление. Однако среди нижегородского боярства давно сложилась сильная промосковская партия. Её предводитель, боярин Василий Румянец, убедил князя открыть ворота. Вскоре Борис был арестован и город перешёл под контроль московских бояр. Убедившись, что Нижний Новгород покорился его власти, Василий Дмитриевич сам торжественно въехал в город. Великий князь назначил для управления Нижним своего наместника — боярина Дмитрия Александровича Всеволожского.

Василий I не любил проливать кровь сородичей. Но и держать врагов на свободе он не мог. А потому приказал сослать князя Бориса Константиновича, его семью и приближённых в отдалённые города и держать там под строгим надзором в тяжких оковах. Спустя два года, 12 мая 1394 года, Борис Константинович умер в тюрьме. Там же годом ранее умерла в заточении и его жена, Мария Ольгердовна. Несмотря на то, что её родной брат Ягайло был тогда польским королём, а двоюродный брат Витовт — великим князем Литовским, никаких протестов с их стороны не последовало...

* * *

Устроив таким образом судьбу своего главного врага, князя Бориса Дмитриевича Городецкого, Василий I не забыл и союзников — Василия Кирдяпу и Семёна. К этому времени они уже успели выйти из тюрьмы и вернуться в родной Суздаль. Великий князь решил поручить Суздаль прямому управлению своих наместников, а кузенам предложил в утешение Шую — большое село в сотне вёрст к северо-востоку от Владимира, давшее имя знаменитой впоследствии династии князей Шуйских.

Выросшие на волжских просторах Дмитриевичи с презрением отказались от таких перспектив и отправились с жалобой в Орду. Великий князь послал за ними погоню. Но братья умело замели следы и ушли от преследования. Однако Орда не спешила идти им на помощь. Московская «партия» при ханском дворе отметала все их прошения. В этой ситуации пути братьев разошлись. Василий Кирдяпа вернулся на Русь, примирился с великим князем Василием Дмитриевичем и, тихо дожив свои годы, умер в Городце в 1403 году.

Младший же из суздальских Дмитриевичей Семён сохранил надежду на помощь Орды и продолжал свои интриги при ханском дворе. Потом он перебрался в Казань и здесь уговорил каких-то местных «царевичей» совершить набег на Нижний Новгород. Сидевшие в Нижнем московские воеводы затворились в крепости. После долгой и бесплодной осады татары предложили заключить мир. В присутствии нижегородских послов и князь Семён со свитой, и казанские татары дали клятву не причинять городу зла.

Осаждённые ослабили бдительность, за что и были жестоко наказаны. 25 октября 1395 года татары и воины князя Семёна ворвались в город и учинили там страшный погром. Две недели город был в их руках. Затем пришла весть, что из Москвы на них послана сильная рать. Перепуганные налётчики быстро собрались и бежали в сторону Казани.

В 1399 году князь Семён опять готовил налёт на Нижний Новгород. Однако московская разведка на сей раз вовремя узнала его планы. Василий I выслал наперехват войско, которое гналось за Семёном почти до самой Казани.

Выведенный из себя бесчинствами кузена, Василий I в 1401 году снарядил новую рать для поиска и поимки князя Семёна. Московские воеводы из Нижнего Новгорода вошли в Мордовскую землю, где, по слухам, скрывался беглец. Там в одной лесной деревушке они захватили его семью — княгиню Александру с детьми. С этой добычей воеводы вернулись в Москву.

Известие о пленении семьи подкосило князя Семёна...

Старый как мир способ обезвредить врага, сделать его послушным — заложничество. Им пользовались ещё Греция и Рим. В Древней Руси выражение «взять в таль» могло означать и захват в плен, и добровольную отдачу кого-либо в заложники. Примером может служить вероломный захват тверским князем Михаилом Ярославичем новгородских купцов в Торжке в 1316 году. Приехав в лагерь Михаила на переговоры и получив гарантии безопасности, новгородцы были схвачены и брошены в темницу. Отвергнув предложенный новгородским архиепископом выкуп, Михаил Ярославич отпустил заложников только год спустя, когда владыка Давид привёз за них небывалый выкуп — пять тысяч рублей. Эта сумма была сопоставима с суммой ежегодной дани Северо-Восточной Руси в Орду.

Как и близкий ему по значению обычный плен, заложничество возникало после крупного военного поражения одной из сторон. Заложниками отправились в Орду в 1383 году старшие сыновья главных русских князей — Василий Московский, Василий Кирдяпа Суздальский и Фёдор Рязанский. Однако в отличие от пленных, которых держали в тягости, желая поскорее продать или получить выкуп, заложники жили в достаточно приличных условиях.

Древнее как мир средство оказалось действенным и на сей раз. Узнав о положении своей семьи, Семён приехал в Москву и упал в ноги великому князю. Василий простил дядю, но, зная его неспокойный нрав, сослал вместе с семьёй на Вятку. Там спустя всего пять месяцев по прибытии Семён Дмитриевич и скончался 21 декабря 1402 года (29, 150).

Рассказ Симеоновской летописи о борьбе суздальских князей за свою отобранную московским князем Василием вотчину — Суздальско-Нижегородское княжество — отмечен каким-то особым печально-философским тоном в духе Екклесиаста:

«Тое же осени (1401 года. — Н. Б.) князь великии Василии посылал искати княгини княжи Семеновы Дмитриевича Ивана Андреевича Уду да Феодора Глебовича, а с ними рать свою, и идоша на мордву, наехаша же ю в Татарской земли на месте, нарицаемом Цибирца, у святого Николы. Поставил бо бяше церковь ту бесерменин Хазибаба, и ту изымаша княгиню Семёнову Александру, и ограбише ю, приведоша на Москву и с детьми, и прибысть на дворе Белеутове, дондеже князь Семён сославься покорися» (29, 149).

Покорение князя Семёна не заставило себя долго ждать.

«В то же лето (в 1402 году. — Н. Б.) слышав князь Семён Дмитриевич Суздальский, что княгиня его и з детьми изымана и казна его взята, сам бо бяше тогда бегая по татарским местом, и посла к великому князю с челобитием и с покорением; Князь же великий опас дасть ему: он же прииде из Орды на Москву и взя мир с великим князем, и иде с Москвы на Вятку с княгинею и с детьми, болен бо бяша уже, и прибысть на Вятке 5 месяц, и в больший недуг впаде преставися декабря 21. Сей же князь в животе своём многы напасти подъят и многы истомы претерпе в Орде и на Руси, добивался отчины своея. Восмь лет по ряду в Орде служи четырём царям: первому — Тахтамышю, второму — Аксак Темирю, третьему — Тимир Кутлую, Четвёртому — Шадибеку, а всё то поднимая рать на великого князя Московского, како бо ему наити свою вотчину, Новогородцкое княжение. И того ради мног труд подъя, не обретаа покоя ногама своима, и не успе ничтоже, но аки в суе тружаяся» (29, 150).

Летописец подробно рассказывает о злоключениях князя Семёна Дмитриевича. И на то есть особые причины. Летописец не просто сообщает некие факты. На материале истории он даёт читателям уроки морали. Имя князя Семёна Суздальского, который «восемь лет по ряду в Орде служил четырём царям», стало нарицательным. Его печальный конец — «аки в суе тружаяся» — строгое предупреждение тем, кто пытается решать свои проблемы через услужение чужеземцам.

Следующее поколение суздальско-нижегородских князей смирилось со своей новой ролью и, сохранив определённые права и привилегии, именовало себя князьями Шуйскими. В эпоху Ивана Грозного иностранцы называли их «принцами крови» и утверждали, что в случае пресечения правящей ветви династии Рюриковичей Шуйские более других имеют право на престол. Однако получив этот шанс в Смутное время, Шуйские, как известно, не смогли им должным образом воспользоваться...

Драматическая история Суздальско-Нижегородского княжества в XIV столетии наводит на размышления. Почему потомки князей, державших в начале и в середине века великое княжение Владимирское и выступавших как главные соперники Москвы, в конце века опустились до положения бедных изгнанников? И был ли и в самом деле у лубочного ныне Суздаля исторический шанс стать столицей единого Русского государства?

Единственный ответ на эти вопросы — лукавое слово возможно...

Глава 3

ДВЕ ГРОБНИЦЫ

В окружении великого князя Московского Василия I, насколько мы его знаем, наиболее интеллектуальной личностью был митрополит Киевский и всея Руси Киприан. В наше время он заслужил бы степень почётного доктора политологии и теологии одновременно. Он был не только теоретиком, но и практиком монашеской аскезы. Киприан состоял в переписке с «великим старцем» Сергием Радонежским и просил его помощи в борьбе со своими политическими недругами.

Москва не сразу признала Киприана. Но когда признала — прославила.

«В лето 6898 (1390) прииде Кипран митрополит из Царяграда на Русь <...>.

Киприан на Москву прииде от Киева на свою митрополию <...>. Князь же великии Василеи Дмитриевичь срёте его с своею матерью с княгинею с великою, и с братьею, и з бояры, и с всеми христианы на Котле и приать с великою честью» (29, 139).

Биография Киприана известна лишь в самых общих чертах и с большой долей предположений. Будущий митрополит происходил из знатного болгарского рода Цамблаков. В юности он покинул родину и вместе с выдающимся деятелем древнеболгарской литературы, впоследствии патриархом Евфимием Тырновским перебрался в Византию. Приняв монашество, Киприан долгое время жил на Афоне. Здесь, в скалистых горах над Эгейским морем, ютились десятки больших и малых монастырей. В XIV—XV веках Афон был самым авторитетным центром православного монашества, питомником высшей церковной иерархии, рассадником не только теологических, но и общественно-политических доктрин.

Вероятно, именно на Афоне Киприан познакомился с константинопольским патриархом Филофеем, пережидавшим там тяжёлые времена изгнания. В 1364 году Филофей вновь вернулся на Патриарший престол и призвал Киприана для выполнения различного рода ответственных поручений. В ходе одной из своих дипломатических миссий Киприан сумел расположить в свою пользу литовских князей и с их помощью стал митрополитом Киевским в декабре 1375 года.

Митрополит Алексей (1354—1378) и его окружение, по-видимому, не питали к литовскому митрополиту особой вражды. Во время своего приезда в Северо-Восточную Русь в 1374 году Киприан поразил их своими обширными познаниями, увлёк головокружительными планами объединения всех сил православного мира для борьбы с натиском мусульман и католиков. Погруженных в «безмолвие» суровых подвижников Киприан сумел заинтересовать рассказами о византийском исихазме — мистическом течении, последователи которого путём строгой аскезы и особого рода психофизических приёмов «приближались к Богу». В молитвенном экстазе перед их взором вспыхивало ослепительное сияние — то, которое, согласно Евангелию, окружило Христа в момент его общения с Богом на горе Фавор.

Познакомившись на Афоне с учением основателей исихазма Григория Синаита и Григория Паламы, Киприан стал их последователем.

И всё же московских «ревнителей благочестия» Киприан привлекал не столько как проповедник исихазма. Прежде всего они видели в нём энергичного политика, убеждённого сторонника канонических традиций в отношениях между церковью и великокняжеской властью. Такой человек, как Киприан, мог с успехом противостоять посягательствам московского князя на политический суверенитет митрополичьей кафедры. Успешнее, чем кто-либо другой, Киприан мог добиваться сохранения единства Русской митрополии — одного из главных условий её политической самостоятельности.

Конечно, от Киприана трудно было ожидать того московского патриотизма, который столь ярко окрасил деятельность митрополита Алексея. Однако все понимали, что времена Алексея минули безвозвратно.

9 января 1391 года в Москве сыграли свадьбу молодого Василия I и дочери великого князя Литовского Витовта Софьи. Прежде Москва находилась в постоянном военном противоборстве с литовскими князьями. Теперь наступило время примирения и сближения. Московский князь Василий I всячески стремился поладить со своим могущественным тестем. В случае необходимости Витовт мог поддержать зятя.

Осторожному курсу Василия I соответствовала и его церковная политика. Желая укрепить наметившийся московско-литовский союз, он принял на митрополию литовского ставленника. В воскресенье 6 марта 1390 года под звон колоколов митрополит Киприан торжественно въехал в Москву.

Так завершилась длившаяся 12 лет (1378— 1390) схватка между московской великокняжеской властью и сторонниками сохранения политического суверенитета церкви, первым среди которых был митрополит Киприан.

Благоприятная политическая ситуация в Восточной Европе, а также незаурядные дипломатические способности позволили Киприану до самой смерти «сидеть на двух стульях», сохраняя власть над православными епархиями во владениях русских, польских и литовских властей. Он пережил всех своих друзей и врагов «мятежного времени».

Стремясь сохранить хорошие отношения со всеми восточноевропейскими правителями, Киприан не оказывал московскому князю явного предпочтения. Подобно своим предшественникам митрополитам Петру (1307—1326) и Феогносту (1328—1353), он много ездил по своей обширной митрополии, подолгу жил во владениях Ягайло и Витовта. На первом месте были для него интересы Византии, которая находилась тогда на краю гибели.

Политическая история Восточной Европы в последней четверти XIV века отличалась необычайной драматичностью. Везде назрели глубокие перемены, в ходе которых одним государствам суждено было возвыситься, а другим погибнуть или утратить своё могущество. Объединение Польши и Литвы, объединение Московской Руси и Литвы, объединение Литвы и Орды, нападение Орды на державу Тимура, а Тимура — на захвативших Византию турок-османов... Все эти перспективы казались тогда более или менее реальными. Решалось будущее народов. И никто не задумывался о выборе средств для достижения своих целей.

На этой исторической сцене Киприан был не главным, но и не последним действующим лицом. За его спиной стоял авторитет и экономический потенциал митрополичьего дома. Симпатии Киприана были на стороне литовского князя Витовта, который увлёк его грандиозным замыслом использования в своих целях Орды при помощи «управляемого» Витовтом хана Тохтамыша. Направить Орду на турок, войти в историю спасителем великой христианской Империи — вот мечта, ради которой Киприан был готов на всё...

В 1402 году войска Тимура отчасти осуществили эту мечту, разгромив османского султана Баязита в битве при Анкаре. Это событие (разумеется, никак не связанное с деятельностью Киприана или Витовта) на полвека продлило существование Византии.

Киприан не был отъявленным злодеем, но при необходимости не затруднялся использовать и грязные средства. Тёмным пятном в его биографии стала гибель в Киеве суздальского митрополита Дионисия, его соперника в борьбе за Московскую митрополию. Киприан захватил его в Киеве в 1385 году. Иерарха отправили в темницу, где он вскоре скончался. Киприан приказал с почестями похоронить Дионисия в Киево-Печерском монастыре.

В январе 1397 года в Киеве после пира на митрополичьем дворе неожиданно занемог князь Скиргайло Ольгердович. По некоторым сведениям, он был отравлен по указанию находившегося тогда в Киеве митрополита Киприана (28, 95). Медленно действующий яд свёл князя в могилу через семь дней. Эта смерть соответствовала интересам Витовта, союзником которого выступал Киприан. И на сей раз умершему были устроены пышные похороны в Киево-Печерском монастыре...

Отношения между Киприаном и Василием I отмечены холодноватой вежливостью и взаимным недоверием. Митрополит выступал заодно с князем лишь в тех вопросах, где интересы сторон совпадали. Одним из них был новгородский вопрос. Постоянные конфликты великого князя Московского с новгородцами почти зеркально отражались и в сфере церковных отношений. В 1391—1395 годах митрополит Киприан имел острый конфликт с Новгородом. В период смуты на митрополии (1378—1390) новгородцы приняли решение отказаться от древнего порядка, согласно которому митрополит мог выступать в качестве высшего апелляционного суда и отменять решения новгородского архиепископа. Это происходило один раз в четыре года, когда митрополит приезжал в Новгород и в течение месяца рассматривал апелляции на приговоры владыки. Право «месячного суда» не только давало митрополиту дополнительное средство воздействия на новгородского архиепископа, но и приносило немалые доходы.

В споре о «месячном суде» Киприан не остановился перед крайними мерами воздействия. Осенью 1391 года он уехал из Новгорода, не благословив архиепископа Иоанна и новгородцев, то есть фактически отлучив весь город от церкви. В поисках средств давления на упрямых новгородцев Киприан умело разыграл «псковскую карту». Псков находился под юрисдикцией новгородского архиепископа, но сильно тяготился этой зависимостью. Наладив прямые контакты с псковичами, Киприан дал понять новгородцам, что в случае обострения конфликта может предоставить Пскову церковную самостоятельность.

Со временем и московские князья станут широко использовать новгородско-псковские противоречия для достижения своих целей.

Находясь в Новгороде в 1395 году, Киприан написал поучение духовенству о церковных службах, покаянии татей, кумовстве, расстригах и т. д. Это поучение в ряде моментов перекликается с другим сочинением Киприана — «Ответами игумену Афанасию». Кроме заботы о распространении принятого тогда в Византии богослужебного Иерусалимского устава в «Ответах» Афанасию интересно запрещение давать причастие человеку, которого духовник не благословил за его непослушание.

Митрополит строго запрещает всякое общение с монахами и священниками-расстригами. Из этой социальной группы, так же как и из близкой к ней группы бродячих монахов, выходили наиболее яростные, «квалифицированные» обличители церковных порядков. Требование как можно дальше обходить расстриг особенно актуально звучит в Новгороде, где ещё помнили о том, как в 1375 году «побища... стригольников еретиков, диакона Никиту и Карпа простца, и третьего человека с ними» (23, 24).

В посланиях Киприана, написанных в 1390—1406 годах, явно прослеживается несколько основных тенденций. Это борьба за строгое соблюдение церковных порядков, содействие общежительной реформе и унификация церковных книг и обрядов. Послания свидетельствуют о политической гибкости Киприана, умении приспосабливаться к быстро меняющимся обстоятельствам.

* * *

В блоке известий Симеоновской летописи за 6907 (1399) год находим и такое многозначительное сообщение:

«Тое же зимы был Киприан митрополит в Тфери на сырной недели, и отселе поеха в Литву к Витовту» (29, 143).

Дипломатия Киприана, о целях которой можно только догадываться, вплелась в клубок тогдашних политических отношений Восточной Европы.

22 июня 1404 года Киприан поставил игумена Борисоглебского монастыря Тимофея епископом Сарая (29, 151). Неделю спустя он уже был на дороге в Литву. Церковный мир взволнованно следил за его передвижением. Перемена епископов всегда была насущной заботой митрополита Киевского и всея Руси. Каждая такая смена имела свои причины. И каждый раз поиск достойного кандидата был тяжёлой задачей. Сфера внутрицерковной борьбы закрыта глухой стеной молчания летописей. Но так или иначе архипастырь-митрополит должен был иметь достойных пастырей-епископов.

Выехав из Москвы, Киприан направился в Вильно, где провёл некоторое время при дворе Витовта. Летопись отмечает почёт, которым был окружён православный митрополит при дворе католического великого князя Литовского (23, 191). Историк много дал бы, чтобы услышать доверительные беседы этих двух великих людей Восточной Европы. Но, увы, от полноты жизни историку остаётся лишь скорлупа событий.

Из Вильно Киприан поехал в Киев. Там ему предстояло разбирать неприятное дело о злоупотреблениях своего киевского наместника, архимандрита Тимофея. Вероятно, это дело не обошлось без жалоб со стороны Витовта, который через своих порученцев внимательно следил за всем, что происходило в Киеве. На место Тимофея, высланного в Москву, поставлен был архимандрит московского (?) Спасского монастыря Феодосий (23, 191).

Другое «персональное дело», разрешённое Киприаном в Литве, — отставка епископа Антония Туровского. Историки церкви полагают, что он был твёрдым защитником православия, чем вызвал недовольство принявшего католичество Витовта и всей латинской верхушки Литвы. Против Антония были выдвинуты обвинения в сношениях с ордынским ханом Шадибеком, которого иерарх якобы призывал в Киев и на Волынь. Это на первый взгляд дикое обвинение по сути могло иметь некоторую достоверность. Равнодушные к вероисповедным вопросам ордынцы были не столь опасны для православия, как ревностные католические миссионеры. По некоторым сведениям, отставки Антония требовал Витовт.

Как бы там ни было, Антоний Туровский был публично лишён сана и отправлен Киприаном в Москву, где заточен в Симоновом монастыре. Дело Антония имело, однако, неоднозначный характер. Примечательно, что Киприан приказал Антония «покоить всем и никакоже ни в чём не оскорбляти, точию из монастыря не исходите» (23, 315).

Пробыв в Литве в общей сложности год и пять месяцев (1404—1405), встретившись с польским королём Ягайло, Киприан возвратился в Москву. Отчёт митрополита перед Василием I и московской церковной и светской элитой был безрадостным. Церковное единство Москвы и Киева удалось сохранить. Но цена этого успеха была высока. Сам Киприан выглядел постаревшим и больным. Крах его великой мечты становился всё более очевидным. Литва уходила на Запад. Русь замыкалась в своём православном одиночестве...

* * *

Рачительный хозяин, Киприан привёл в порядок владения митрополичьего дома, расхищенные или утерянные в период смуты на митрополии. Свидетельством его хозяйственных забот стала известная грамота Константино-Еленинскому монастырю. Дотошно перечисляя все, даже самые мелкие повинности зависимых от монастыря крестьян, митрополит требует их неукоснительного выполнения.

Среди русских иерархов той эпохи Киприан выделялся широкой учёностью и склонностью к литературным занятиям. Митрополит знал силу слова и умел придать этой силе достойную форму. Кипящие страстью послания времён борьбы за митрополию сменились учительными рассуждениями. Но самым значительным литературным трудом Киприана стало Житие первого московского святого — митрополита Петра. Прославляя святого, Киприан явно проводит параллель между его биографией и собственными злоключениями в период смуты на митрополии.

Конец жизни Киприана прошёл в покое и размышлениях. В своём подмосковном селе Голенищеве он занимался литературными трудами и так преуспел в этом занятии, что позднейшие историки даже стали приписывать ему составление крупнейшего историко-публицистического труда — Степенной книги.

Учёные занятия маститого старца осеняла своим крестом построенная им церковь в честь Трёх Святителей. Звон колоколов этого древнего храма и доныне разносится над широкой долиной речки Раменки.

Предчувствуя скорую кончину, Киприан написал Прощальную грамоту, в которой давал прощение своим недругам и просил простить его всех, кого он вольно или невольно обидел на своём долгом жизненном пути. Эту грамоту Киприан велел прочесть своему любимому ученику, ростовскому архиепископу Григорию. С тех пор, замечает летописец, и все последующие митрополиты завещали читать на своих похоронах Прощальную грамоту.

Умер Киприан 16 сентября 1406 года.

* * *

В разъездах по суздальским делам великого князя Василия настигла печальная весть: 25 сентября 1392 года скончался «великий старец» — преподобный Сергий Радонежский.

«Тое же осени месяца сентября в 25 день, на память святыа преподобныа Ефросинии, преставися преподобный игумен Сергии, святыи старец, чюдныи и добрый и тихии, кротыи, смиреныи, просто рещи и недоумею его житиа сказати, ни написати. Но токмо вемы и преже его в нашей земле такова не бывало, иже бысть Богу угоден, царьми и князи честен, от патриарх прославлен, и неверный цари и князи чюдишася житью его и дары к нему слаша: всеми человекы любим бысть честнаго ради житиа, иже бысть пастух не токмо своему стаду, но всей Русской земли нашей учитель и наставник, слепым вож, хромым хожение, болным врач, алчным и жадны питатель, нагым одеяние, печяльным утеха, всъм христианом бысть надёжа, егоже молитвами и мы грешнии не отчаемся милости Божиа» (29, 142—143).

«Вера без дел мертва», — учит апостол (Иаков. 2, 20). Два выдающихся деятеля церкви украшают собой последнюю четверть XIV столетия. Один из них, митрополит Киприан, получил известность как церковно-политический деятель; другой, игумен Сергий Радонежский, прославился на ниве нравственного возвышения русского народа. Потомство воздало каждому по делам его. Киприан покоится в каменной гробнице в Успенском соборе московского Кремля, перед которой редкий посетитель преклонит колена; преподобный Сергий обрёл себе невидимую раку в сердцах бесконечного множества русских людей...

В каждой русской церкви сегодня можно найти на видном месте икону преподобного Сергия Радонежского. Это самый почитаемый святой отечественного происхождения. Слава преподобного Сергия объясняется тем, что народ издавна видел в нём своего небесного покровителя, заступника Русской земли перед престолом Всевышнего.

Несмотря на все старания историков, им так и не удалось связать святого Сергия сетью своих комментариев и датировок. Неуловимый для науки, он проходит сквозь её стены со своей тихой и задумчивой улыбкой. Все даты его жизни не поддаются точному установлению, равно как и сама его жизнь не поддаётся рациональному объяснению.

Всё, что мы знаем о его биографии, не более чем вешки вдоль занесённой снегом русской дороги... Как и других монахов, причисленных к лику святых, его в церковной традиции принято называть «преподобным». Преподобный — значит «очень подобный», «очень похожий» по образу жизни и добродетелям на самого Иисуса Христа.

Земная жизнь этого человека началась в 1314 году. Его родители, Кирилл и Мария, жили в Ростове Великом — древнем городе, расположенном на расстоянии 200 километров от Москвы по дороге на Ярославль. Это были состоятельные люди, пользовавшиеся уважением сограждан. Кирилл имел усадьбу Варницы близ Ростова, где и прошли детские годы Варфоломея, как звали преподобного Сергия до пострижения в монахи.

Бедствия той эпохи — набеги татар, княжеские усобицы — заставили родителей преподобного переехать из Ростова в небольшой городок Радонеж, расположенный на полпути между Москвой и Переяславлем-Залесским. Это произошло около 1328 года.

Спустя десять лет, около 1337 года, Варфоломей начал уединённую монашескую жизнь в огромном лесу к северу от Радонежа. Он поставил себе избушку-келью и небольшую часовню на холме Маковец, у подножия которого сливались две лесные речки — Кончура и Вондюга.

Согласно понятиям того времени, отшельник спасал свою душу от грехов. Его молитвы быстрее доходили до престола Господня. В своей одинокой жизни будущий святой терпел много лишений. Он писал книги на бересте, освещал свою келью лучиной и нередко по несколько дней не имел даже куска хлеба. Такой суровый образ жизни и был настоящим «монашеским подвигом».

Доказав всем, и прежде всего самому себе, готовность преодолеть все лишения одинокой жизни, Варфоломей принял монашеский постриг. Его слава быстро росла. Вскоре под его началом возникла община из двенадцати иноков. Они собирались для общей молитвы в церкви в честь Пресвятой Троицы.

Этой лесной обители уготована была великая судьба. Возглавлявший тогда Русскую церковь митрополит Алексей решил провести реформу монашеской жизни, возвратив её к древнему и строгому «общему житию». Согласно общежительному уставу Василия Великого (IV век) у монахов не должно было быть никакой собственности. Вся их жизнь строилась на принципах смирения, самоотречения и послушания старшим. По мысли митрополита Алексея, именно Троицкий монастырь преподобного Сергия должен был стать образцом новых порядков. Цель монастырской реформы состояла в том, чтобы поднять упавший в годы разрухи престиж русского монашества, повысить его роль в экономической и политической жизни страны.

Преподобный Сергий с честью выполнил ту миссию, которую возложил на него митрополит Алексей. Его обитель стала школой для приверженцев общежительной реформы. Ученики и собеседники преподобного основали десятки монастырей нового типа по всей Северо-Восточной Руси.

Имя Сергия Радонежского стало известно во всей Северо-Восточной Руси. Свою славу он использовал для добрых дел. Известно, что Сергий неоднократно выступал в роли миротворца, убеждая враждовавших князей прекратить братоубийственную войну. Князь Дмитрий Донской высоко чтил преподобного и приглашал его быть крёстным отцом своих сыновей. Перед Куликовской битвой князь Дмитрий ездил в Троицкий монастырь и получил благословение святого старца на войну с Мамаем. В ту пору Русь уже привыкла платить дань и подчиняться ордынским ханам. Вооружённая борьба за независимость, которую начал Дмитрий Донской, многим казалась опасной авантюрой. В этой обстановке благословение Сергия принесло Дмитрию не меньше пользы, чем целый полк могучих воинов.

Василий I безусловно испытал на себе нравственное влияние преподобного Сергия. Конечно, законы мирской власти и законы христианской морали зачастую несовместимы. И всё же не отсюда ли, из тихих уветливых слов преподобного Сергия, и возникла та мягкость, склонность к перемириям, договорённостям и компромиссам, которые так отчётливо заметны в политике Василия I? Своим личным примером, своими миротворческими походами «великий старец» давал урок милосердия власть имущим. Его ученик и собеседник Кирилл Белозерский ясно выразил суть сергиевской политики своим призывом к князю Василию Дмитриевичу увидеть чужую правду, отойти от слепого эгоизма. Всё это так. Но кто найдёт ту грань, за которой доброта превращается в беспомощность, а милость к злодею возвращается новым злодеянием?..

В повседневной жизни преподобный Сергий отличался скромностью и простотой. Он носил старую монашескую рясу, не чурался никакой чёрной работы, а свои миротворческие походы совершал пешком. Его стиль общения с людьми один тогдашний писатель определил как «простота без пестроты».

Избегая власти и почестей, он отказался от митрополичьего сана, который предложил ему незадолго до кончины святитель Алексей.

В Троицком монастыре до сих пор хранятся некоторые личные вещи святого — келейные иконы Божией Матери и святителя Николая Мирликийского, нательный крест, присланный ему из Константинополя патриархом Филофеем, богослужебные облачения «игумена земли Русской».

Величественным памятником святому Сергию стал основанный им монастырь — Свято-Троицкая Сергиева лавра.

Глава 4

НОВГОРОДСКАЯ ПОЛИТИКА

Всякая смена власти в Северо-Восточной Руси отзывалась волнениями в Новгороде. Так произошло и после кончины Дмитрия Донского. Новгородцы решили, что новый князь Василий молод, неопытен и слишком занят ордынскими и литовскими делами, чтобы следить за положением в колониях Новгорода — на двинском севере. Ватаги новгородских ушкуйников захватили Устюг, а также Белоозеро, Устюжну и Кличен.

Везде, где проходили эти речные разбойники, оставались кровавые следы погромов. Новгородское своеволие докатилось и до Торжка. Здесь в начале 1393 года был схвачен и убит местными боярами некий Максим, известный как московский доброхот.

Василий понял, что дальше терпеть это своеволие нельзя. Новая власть должна показать силу. В Торжок было послано московское войско. Все причастные к убийству Максима были схвачены и отправлены в Москву. Изменников набралось 70 человек. Все они были в Москве казнены «многыми казньми» (35, 220). Это была очевидная акция устрашения. Трудно найти семьдесят виноватых в убийстве одного человека.

Расправа с новоторжцами отрезвляюще подействовала и на новгородскую знать. Организаторы ушкуйного похода были схвачены. Но главное достижение молодого князя Василия Дмитриевича состояло в том, что новгородцы выплатили Москве, а Москва — Орде «чёрный бор» (особую экстраординарную ордынскую дань) в размере 350 рублей.

В новгородских делах не забыт был и запрос митрополита. Киприан категорически потребовал от новгородцев вернуть право «митрополичьего суда» — апелляционного суда митрополита в Новгороде, собиравшегося раз в три года сроком в один месяц. Как уже говорилось, это была существенная статья доходов митрополичьей кафедры. Великий князь Московский мог через «митрополичий суд» преследовать своих врагов. Князь и владыка действовали в новгородской кампании 1393 года заодно. И «суровые и непокоривые», по выражению летописца, новгородцы были вынуждены отступить (52, 439).

* * *

Борьба с Великим Новгородом была постоянной заботой московских князей начиная с Ивана Калиты. Звон вечевого колокола на Волхове тревожил сон Василия I, а позднее и его сына Василия Тёмного. И только Иван III своими железными полками заставил великий город встать на колени. Что же представляла собой эта странная система, которую историки обычно называют Новгородской боярской республикой?

Этот удивительный город всегда шёл своим путём. Многие пытались ему подражать, тогда как он сам не подражал никому. Своим оригинальным укладом жизни, своей былинной широтой и удалью Новгород украшает русское Средневековье.

История Новгорода в XIV—XV веках сильно отличается от истории «низовских» княжеств. Там летописи пестрят сообщениями о княжеских усобицах и набегах татар. Здесь перечень событий наполнен стычками с Ливонским Орденом и шведами да тяжбами с великими князьями Владимирскими. Шекспировские драмы среднерусской княжеской истории сменяются городской хроникой и жалобами на плохой урожай.

И всё же в истории Новгорода есть своя драматургия. Страсти кипят не на далёких полях сражений, а в кольце городских стен.

* * *

Стены и башни

«Хочешь мира — готовься к войне», — гласит старинная мудрость. С самого начала своего существования Новгород имел Детинец — укрепления вокруг Софийского собора и резиденции архиепископа. (Только в XIX веке эти укрепления получили название Кремля). Новые стены построил князь Владимир Ярославич в 1044 году. Обветшавший Детинец перестроил и расширил в 1116 году новгородский князь Мстислав, сын Владимира Мономаха. При нём «Детинец был увеличен в южную сторону и достиг размеров современного Кремля» (78, 9).

В начале XIV века деревянные укрепления Детинца стали усиливать каменными башнями. Эти работы приобрели особый размах в правление архиепископа Василия Калики (1330—1352). Они продолжались и после его кончины. Подробности этого строительства вызывают споры среди специалистов. Однако общая картина достаточно ясна. «Постепенная замена деревянного Детинца на каменный, происходившая с перерывами более столетия, завершилась, очевидно, в 30-е гг. XV в.» (78, 11).

Нынешний Новгородский кремль, так похожий на Московский, построили зодчие Ивана III в конце XV века.

Средневековые города обычно имели несколько рубежей обороны. Новгород не был исключением из этого правила. Помимо стен Детинца, здесь издавна имелось и внешнее кольцо укреплений. Письменные источники обычно именуют его Острогом, а историки — Окольным городом.

Окольный город возник ещё в XII столетии. Он представлял собой сочетание трёх элементов: вала, рва и деревянного острога (врытых в землю заострённых брёвен) по верхней кромке вала. В мирное время эти укрепления быстро приходили в ветхость и при возникновении военной угрозы их начинали спешно ремонтировать.

В период с 1372 по 1392 год новгородцы осуществили перестройку Окольного города. Это была поистине грандиозная работа, выполнявшаяся усилиями всех жителей города. «Общая протяжённость Окольного города по обеим сторонам Волхова достигала более 11 километров. Протяжённость только земляного вала вокруг города, кроме береговых укреплений, была свыше 6 километров. Большая часть его — 4943 метра — сохранилась до нашего времени» (78, 51).

Своего рода узлами этой оборонительной системы были проездные каменные башни, которые стояли в конце основных улиц.

Итак, Новгород был готов к обороне. Однако, как это ни странно, после осады Новгорода войсками Андрея Боголюбского в 1169 году и до рокового 1478 года никто не пытался взять город штурмом или длительной осадой.

Слишком лакомый кусок

Соседние государства не могли допустить, чтобы один из государей поглотил Новгород и тем самым резко нарушил бы устоявшийся баланс сил в регионе. Претендент на роль завоевателя Новгорода, заранее объявивший о своём намерении, столкнулся бы с целой коалицией противников. Вернее любых укреплений на страже новгородской независимости стояла логика геополитических интересов стран региона.

Что касается чисто военного аспекта проблемы, то он имел второстепенное значение. И Москва, и Орда, и Литва, и Швеция, вероятно, могли бы при большом желании завоевать Новгород. Москва, собственно говоря, это доказала на деле зимой 1477/78 года, когда полтора месяца осады (заметим: без единого штурма!) заставили новгородцев сдать город Ивану III. Но в обычное время геополитические соперники предпочитали скорее пугать Новгород и вытряхивать из него деньги, чем брать город штурмом.

Банк всея Руси

Завоевание Новгорода было весьма сомнительным предприятием, а сотрудничество с ним приносило реальные выгоды. Для великого князя Владимирского это был своего рода «коммерческий банк», где можно было получить серебро как для собственных нужд, так и для уплаты ордынской дани.

Для торговых городов Ливонии (Ревель, Нарва, Дерпт) Новгород был поставщиком дешёвых «природных ресурсов» — ценных мехов, мёда и воска. Всё это можно было потом с выгодой перепродать дальше на запад. В обратном направлении шли товары, которые охотно брали новгородцы: железо, соль, цветные металлы, ткани и предметы роскоши.

Великий князь Литовский по соглашению с боярским правительством собирал дань с некоторых новгородских пограничных областей. Его вечно недовольные родственники, младшие князья Ольгердовичи, время от времени получали в управление «пригороды» — города-крепости на границах новгородских земель. Ханы Золотой Орды собирали торговые пошлины и имели богатые дары от новгородских купцов, которые вели дела по всему Поволжью. Таким образом, все имели свою пользу от сохранения Новгорода как «общерусского банка» и «вольного города».

Мирным отношениям Новгорода со всеми соседями способствовало отсутствие экспансионистских тенденций в его внешней политике. Новгород никого не объединял и ни к чему не призывал. Он отличался удивительной самодостаточностью. Помимо задачи собственного благополучия, здесь не ставили никаких задач. Великий город не имел никакой политической идеи, кроме идеи новгородского патриотизма, воплощённого в образе собора Святой Софии.

Процветание Новгорода выросло не из отсутствия серьёзных проблем, а из умения находить им правильные решения. В любом человеческом общежитии есть свои экстремисты, любители военных приключений. Придя к власти, они толкают государство к войне. Новгород сумел решить и эту проблему. Наиболее беспокойная и воинственная часть новгородского общества реализовала себя в качестве речных пиратов-ушкуйников или участников промысловых экспедиций в отдалённые районы Русского Севера.

Народное вече

Одно из главных слов русской истории, слово «вече», происходит от глагола «вещать», то есть говорить. Таким образом, вече — это место, где говорят.

Вечевые собрания в домонгольский период известны во многих русских городах. С их помощью городские общины решали вопросы, затрагивавшие интересы всех жителей: объявление войны и заключение мира, отпор чрезмерным притязаниям княжеской власти.

Древняя Русь не любила писаных законов. Она вообще не любила законов. Здесь жили по нормам обычного права, по совести и по временной договорённости. До наших дней не сохранилось какого-либо устава вечевых собраний, правила их проведения, протокола выступлений и результатов подсчёта голосов. Возможно, ничего этого и не существовало.

В каждом городе имелись свои традиции вечевых собраний. Там, где город был старым, большим и богатым, городская община сохраняла больше возможностей для самоуправления. И напротив, в молодых, небольших и бедных городах больше власти имели князья или их наместники.

В условиях татаро-монгольского ига княжеская власть получила признание в Орде. Это дало Рюриковичам сильные козыри в традиционном противостоянии городским общинам. Да и сами эти общины были сильно ослаблены теми погромами, которым подверглись русские города в XIII веке. В результате вечевые собрания быстро отмирают, возрождаясь лишь в исключительных случаях.

В силу многих причин Новгород в XIII—XV веках не только сохранил, но и развил традицию вечевых собраний. Вот что говорит об этом современный исследователь:

«Функции веча в Новгороде не могут быть перечислены с исчерпывающей полнотой, так как они определялись конкретными решениями самого веча и всесторонне охватывали жизнь новгородской земли. Вот наиболее важные и часто встречающиеся в источниках полномочия веча:

заключение и расторжение договора с князем;

избрание и смещение посадников, тысяцких, владык;

назначение новгородских воевод, посадников и воевод в провинции;

контроль за деятельностью князя, посадников, тысяцких, владыки и других должностных лиц;

законодательство, примером которого служит Новгородская судная грамота;

внешние сношения, решение вопросов войны и мира, торговые соглашения с Западом;

распоряжение земельной собственностью Новгорода в хозяйственном и юридическом отношении, пожалование земель;

установление торговых правил и льгот;

установление повинностей населения, контроль за их отбыванием;

контроль за судебными сроками и исполнением решений; в случаях, волновавших весь город, непосредственное разбирательство дел; предоставление судебных льгот» (89, 175).

Таким образом, вече выполняло функции всех трёх ветвей власти — исполнительной, законодательной и судебной. К тому же оно исполняло обязанности избирательной комиссии и контрольных органов.

История новгородского веча полна вопросов, на которые нет ответов. Вече напоминает понятие из области радиотехники — «чёрный ящик». Мы знаем, что на входе и что на выходе. Но мы не знаем, что происходит внутри. Конечно, специалисты высказывают некоторые предположения на сей счёт. Но не более чем предположения.

Как собирали вече?

Обычным сигналом для сбора на вече был звон вечевого колокола. Того самого, который Иван III в 1478 году вывез в Москву в знак победы над своевольными новгородцами.

Люди Средневековья хорошо понимали забытый ныне язык колоколов. Каждый колокол имел свой «голос». В разных случаях использовались соответствующие по мелодии звоны. Однако многочисленные новгородские колокола могли сбить с толку своим одновременным перезвоном. Да и не каждый имел чуткий к оттенкам слух. Поэтому новгородцев на вече могли собирать и биричи — профессиональные глашатаи, ходившие по улицам средневековых русских городов и выкликавшие разного рода сообщения.

Где происходило вече?

Точного и однозначного ответа на этот вопрос нет. Можно полагать, что местом проведения веча была площадь к югу от Никольского собора на Торговой стороне. Однако есть и другая точка зрения, согласно которой вече обычно собиралось на Софийской стороне, в Детинце, возле южной стены Софийского собора. Собрания на Торговой стороне бывали, но изредка.

Кто собирал вече?

Обычно вече собирал кто-то из высших чинов городской администрации: посадник, тысяцкий или архиепископ. Случалось, что инициатива сбора исходила от простого горожанина, возмущённого действиями властей.

Кто имел право голоса?

Это один из самых спорных вопросов новгородской истории. Согласно одной точке зрения, правом голоса на вече обладала только новгородская знать, главы больших семей и хозяева городских усадеб. Словом, те, кого источники называют «300 золотых поясов».

Другая точка зрения рассматривает вече как подлинно народное собрание. «Оно строилось по принципу полного должностного, административно-территориального (концы) и социального представительства и равных возможностей для участников отстаивать свои взгляды» (89, 183).

Любое историческое явление следует рассматривать с учётом особенностей менталитета людей той эпохи. Современному человеку, привыкшему к чёткости формул и обязательности бюрократических процедур, трудно представить себе стихию «древнерусского парламента». Новгородское вече не имело чётких организационных форм. Источники не дают сведений о каких-либо списках лиц, имеющих право голоса. Не существовало и единой процедуры обсуждения вопросов. Не велось каких-либо протоколов, записи речей. Даже подсчёт голосов, поданных за то или иное предложение, считался делом излишним. Единственная цель веча состояла в том, чтобы выяснить мнение по обсуждаемому вопросу собравшихся на площади новгородцев.

Принятие решения определялось не подсчитанным большинством голосов, а одобрительным криком собравшейся на вечевой площади толпы. Если крик сторонников и противников данного решения был примерно равным, в дело вступал «Божий суд» — драка на Великом мосту, носившая характер своего рода судебного поединка. Она велась по определённым правилам, нарушение которых вызывало всеобщее осуждение.

Ещё одним твёрдым правилом был запрет женщинам приходить на вече. Одной из причин запрета была перспектива перерастания народного собрания в драку между противостоящими группами вечников.

На вече собирались только свободные жители Новгорода. Однако решения веча были обязательными для всего населения Новгородской земли. В этом появлялась роль Новгорода как «старшего города», своего рода метрополии, управлявшей своими «колониями».

Сквозь внешнюю стихийность вечевых собраний просматриваются определённые «правила игры». Соблюдение этих правил придавало вечу легитимность, а нарушение, напротив, лишало решения народного собрания силы закона.

Законным считалось только то собрание, на котором присутствовали посадники, тысяцкие, представители всех пяти новгородских «концов» и всех слоёв населения Новгорода (89, 182). Постановление веча вступало в силу после утверждения новгородским архиепископом. Сам владыка на вече никогда не присутствовал.

Решение веча оформлялось в виде грамоты, скреплённой печатями посадников, тысяцких, а в некоторых случаях и архиепископа. Вечевые грамоты готовились и хранились в находившейся на площади вечевой избе.

Кто управлял вечевой демократией?

Отсутствие ясных сведений об устройстве новгородского веча породило два взгляда на его значение. Одни историки считали вече образцом средневекового «народоправства», другие представляли его как инструмент, с помощью которого местная знать решала свои проблемы.

Князь без княжества

В XI — начале XII века в Новгороде правил князь-наместник, присланный из Киева. Новгородцы платили дань киевскому князю. Иногда князь-наместник отказывался подчиняться своему киевскому сюзерену и начинал с ним войну. Однако это было исключением из обычного порядка.

Рост экономического и политического значения Новгорода и одновременное ослабление Киева привели к ликвидации старой системы. Начиная с 1136 года новгородцы стали сами избирать себе князя, приглашая на эту роль кого-либо из авторитетных Рюриковичей. Князь служил Новгороду «на постоянной основе», а не «по совместительству». Иначе говоря, это была его основная работа. Он старался выполнять её добросовестно. В противном случае новгородцы могли «разорвать контракт» и пригласить другого князя.

Служба Новгороду была почётным и доходным делом. Однако усидеть на шатком новгородском столе было чрезвычайно сложно. Подсчитано, что за первые сто лет новгородской вольности произошло около тридцати переворотов (89, 183).

Некоторые князья так срастались с новгородской знатью, с её делами и заботами, что становились как бы почётными гражданами города. После кончины их удостаивали высшей почести — погребения в стенах новгородского Софийского собора. Там в 1178 году похоронили любимого новгородцами князя Мстислава Безокого, а в 1180-м — Мстислава Ростиславича Храброго. Там мечтал быть похороненным и знаменитый сын Мстислава Храброго — князь Мстислав Удатный (124, 122).

Частая смена князей после 1136 года происходила на фоне сохранения (или даже усиления) их властных полномочий (89, 85). Издавна новгородский князь был не только военным предводителем. Он судил и примирял конфликты между «золотыми поясами». И в этом смысле он был необходимым элементом новгородской политической системы. Без него бояре разрушили бы город своими распрями.

* * *

Быстрый рост военно-политического могущества Владимиро-Суздальского княжества проявился и в походах князей на Новгород. В 1169 году войско, посланное Андреем Боголюбским, осадило город, и только чудо спасло новгородцев от суздальцев. Гибель Андрея Боголюбского в июне 1174-го не сняла опасности.

Новгородцы решили не ждать новой беды, а играть на опережение. Со времён Всеволода Большое Гнездо (1177— 1212) они стали приглашать на княжение, как правило, великих князей Владимирских или их порученцев. Это обеспечивало городу хорошие отношения с сильнейшим из русских князей, а в случае внешней угрозы — военную поддержку владимирских «самовластцев». Однако при этом исчезало само понятие «новгородский князь». Княжение в Новгороде стало одной из прерогатив великого князя Владимирского.

Установление татаро-монгольского ига сильно повысило авторитет великого князя в Новгороде. Отказаться от его услуг и призвать другого князя теперь стало даже теоретически невозможно: за спиной великого князя Владимирского стоял утвердивший его в этом достоинстве хан Золотой Орды.

Владимирские князья быстро поняли своё новое положение. В спорах с Новгородом они нередко стали прибегать к откровенному шантажу, угрожая навести на город татар. Однако дальше угроз дело никогда не доходило...

Пользуясь новой ситуацией, Александр Невский расширил свои полномочия в Новгороде. Однако с его кончиной всё вернулось на прежний путь. «Князь не имел права руками своих слуг собирать государственные доходы с территории Новгородской земли (это делали сами новгородцы, контролировавшие тем самым бюджет государства), не мог владеть на территории Новгородского государства какими-либо земельными участками на основе частной собственности, выносить судебные решения без санкции посадника» (127, 384).

Обременённые множеством забот в своём собственном княжестве, владимирские князья уже не проводили в Новгороде сколько-нибудь длительного времени. В знак своего присутствия они обычно посылали в Новгород одного из сыновей. Ярослав Всеволодович отправил в Новгород старшего сына Александра, когда тому было всего около восьми лет. Сам Александр, став великим князем Владимирским, держал в Новгороде старшего сына Василия.

Сыновья Александра Дмитрий и Андрей были поглощены борьбой за власть и интригами в Орде. Однако оба ездили в Новгород, чтобы принять участие в войне со шведами. Семейная ситуация не позволяла им постоянно держать в Новгороде своего отпрыска: оба имели по одному сыну.

Младший Александрович, Даниил, отец пятерых сыновей, получив в 1296 году великое княжение Владимирское, отправил в Новгород сына Ивана, будущего Калиту.

Князь Юрий Данилович Московский в качестве великого князя Владимирского лично водил новгородцев на войну со шведами. В Новгороде жил, умер и был похоронен в церкви Спаса на Нередице его брат Афанасий.

Княжеская власть в Новгороде медленно, но неуклонно меняла свой характер. Она становилась некоей посторонней для города силой. Услугами этой силы можно было пользоваться, но её домогательства и посягательства необходимо было отвергать.

Московские великие князья смотрели на Новгород исключительно с точки зрения финансовой, не обременяя себя никакими обязанностями. Действительное (или мнимое) нарушение новгородцами денежных обязательств немедленно приводило к военному давлению на Новгород. Однако, как правило, дело ограничивалось разорением пограничных волостей, после чего начинались переговоры, приводившие к соглашению.

Уход князя из общественной жизни Новгорода имел негативные последствия для внутренней стабильности республики. Схема власти упростилась, но именно поэтому стала более шаткой. Прежде князь выступал как посредник и третейский судья в серьёзных тяжбах. Его независимость и равноудалённость от боярских семей позволяли ему быть объективным. Теперь все конфликты приобрели характер прямой конфронтации между сторонами. Ненависть и рознь угрожали городу новыми потрясениями.

Трагедии прошлого возвращаются в виде фарса. Придёт время — и князь вернётся в Новгород в роли верховного судьи. Но этот суд будет уже не более чем политическим фарсом, устроенным московским государем Иваном III для расправы с оппозиционной частью новгородской знати...

Доля посадника

Высшим должностным лицом в Новгороде был посадник. Во времена Киевской Руси посадник — это своего рода управляющий, присланный из Киева. Вместе с князем он руководил общественной жизнью города. Однако к концу XI века новгородцы добились права самим избирать посадника, который представлял их интересы перед князем. Так в городе возникло своего рода «двоевластие».

Местная составляющая этого двоевластия окрепла после кончины сильного киевского князя Владимира Мономаха. В 1136 году новгородцы постановили впредь самим решать вопрос о том, кого из Рюриковичей звать к себе на княжение. Тогда же устанавливается и обычай совместного суда князя и посадника.

Вступив на путь расширения своих «вольностей», новгородцы с 1156 года самостоятельно избирают кандидата на пост епископа. Получив поставление в сан от киевского митрополита, он становился главой духовенства Новгорода и Пскова.

После установления боярской республики в 1136 году посадник стал фактическим главой Новгородского государства. Поначалу его избирали на неограниченный срок.

Новгородская политическая мысль во всём старалась построить систему сдержек и противовесов. В то время как должность посадника была своего рода противовесом князю, противовесом самому посаднику (а отчасти и князю) стала установленная в конце 80-х годов XII века выборная должность тысяцкого — представителя купечества и свободных городских ремесленников.

(Примечательно, что новгородцы не изобретали новых названий для новых должностей. Взяв за образец название сходной должности в княжеской администрации (тысяцкий), они наполнили её новым содержанием. Средневековье вообще не любило явных новшеств и старалось хотя бы внешне сохранять верность традиции, «мудрой старине»).

Монастыри подчинялись архиепископу («владыке») и платили дань в его казну. Могущество владыки, сильно возраставшее по мере развития в Новгородской земле монастырского землевладения, было ограничено установлением должности новгородского архимандрита — главы и полномочного представителя всего чёрного (монастырского) духовенства.

При первых же признаках чрезмерного сосредоточения какой-либо власти в одних руках новгородцы передавали часть этой власти в другие руки.

Известный исследователь истории Новгорода В. Л. Янин предложил следующую схему развития института посадничества в XIV—XV веках. В конце XIII века новгородцами было принято решение о ежегодном избрании посадника, а также двух других ключевых фигур в государстве — тысяцкого и новгородского архимандрита (127, 385). В результате этой реформы новгородская демократия вступила в пору своего расцвета.

Новая реформа системы управления была осуществлена в 1350-е годы. Отныне вместо одного посадника появилось шесть: два от самого аристократического района города — Неревского конца и по одному от остальных концов. Все шесть посадников получали эту должность пожизненно. Ежегодно из шести посадников избирался один главный — степенной посадник. Он становился главой Новгородского государства. Через год в случае успешной деятельности он мог быть переизбран на следующий срок, а в случае неудачи — заменён кем-то другим из тех же шести посадников.

Около 1417 года круг допущенных к высшим должностям персон вновь был расширен. Вместо шести посадников новгородцы стали два раза в год избирать 18. Помимо этого они избирали пять тысяцких и пять игуменов — представителей монастырей данного конца города.

Около 1424 года число посадников вновь было увеличено, на этот раз до двадцати четырёх. А на закате Новгородской республики посадников было уже 36, а тысяцких семь человек. Практически каждая аристократическая семья в Новгороде получила свою частицу власти в виде одной из государственных должностей.

Документы той эпохи крайне скудно освещают историю новгородских государственных институтов. На этой базе можно строить лишь более или менее убедительные гипотезы. Схема В. Л. Янина не является бесспорной. Однако она объясняет многое в судьбе Новгородского государства.

Удовлетворение всех жаждущих власти имело и обратную сторону. Чем больше людей участвуют в принятии решений, тем труднее и медленнее оно принимается. Власть как бы распыляется, теряет необходимую жёсткость. Решение утопает в бесконечных согласованиях и прениях сторон. Такое положение становится особенно опасным в тех случаях, когда требуется принятие быстрых и чётких решений, от которых зависит само существование государства.

В Новгороде в последние десятилетия его независимости происходит быстрая девальвация самого звания посадника и тысяцкого. Падает авторитет государственной власти, представители которой беззастенчиво пользуются своим положением в корыстных целях. Прикрывшись размножившимися государственными должностями, новгородские бояре становятся практически безнаказанными. Происходит своего рода «приватизация государства».

В критический момент, летом 1471 года, в олигархическом Новгороде не оказалось главнокомандующего всеми вооружёнными силами. Судя по летописным рассказам об этой войне, новгородские рати выступали разобщённо, без единого плана. У каждой из них были свой предводитель, свой собственный план действий.

В этой связи принято говорить о том, что рядовые новгородцы окончательно потеряли доверие к своим властям и не желали защищать интересы оторвавшегося от народа узкого и замкнутого правящего слоя. Однако такое заключение носит чисто умозрительный характер. Существует и другое мнение, согласно которому новгородские «чёрные люди» в большинстве своём до конца сохраняли преданность своей республике (89, 90). При этом многие, не имея собственной точки зрения на происходящее, придерживались взглядов той или иной боярской партии.

Состояние источников не позволяет дать определённый ответ и на этот вопрос. Никто из историков не производил социологический опрос в тогдашнем Новгороде. Косвенные данные можно понимать по-разному. Огромное количество новгородцев, выступивших навстречу московским полкам летом 1471 года, свидетельствует о том, что за оружие взялся буквально «весь город». Разгром ополченцев московскими воеводами объясняется низкой боевой подготовкой ополченцев. Новгород давно не воевал, и многие из горожан вообще впервые взяли в руки оружие. Рассказ московских летописцев о том, что новгородцы во время бегства с поля сражения будто бы избивали друг друга, имеет явное книжное происхождение и восходит к образам Священного Писания. Нельзя забывать и о эмоциональном аспекте, который часто определяет поведение всколыхнувшихся народных масс.

Новгородское простонародье увлекалось зрелищем вечевых дебатов, порой переходивших в сражения на Великом мосту. Частые избирательные кампании обогащали многочисленных демагогов и веселили горожан. Шумное вече заменяло новгородскому плебсу римский Колизей и константинопольский Ипподром. Этот элемент зрелищности, ритуальности отправления власти, присущий новгородским порядкам, был совершенно не знаком княжеской Руси с её монархической манерой принятия решений «у постели, сам-третей» и долгим сидением бояр в Думе.

Новгородцы любили свою весёлую демагогию и в немалой мере кормились за её счёт. И не здесь ли скрывается корень той преданности граждан своему укладу жизни, который два века питал Новгородское государство?

Перед лицом московской тирании независимость Новгорода могла спасти только собственная, доморощенная тирания. Однако вся новгородская политическая система, вся система ценностей новгородских «чёрных людей» были настроены на исключение этой возможности.

И тогда московская тирания вошла в Новгород тяжёлой поступью Ивана III...

Но всё это — будущность. А пока молодой Василий пробовал силу своей власти на бескрайних просторах новгородских колониальных владений. Борьба за новгородский Север была необходимой и почти ритуальной задачей для любой московской власти в XIV—XV веках.

Глава 5

ТЕМИР-АКСАК-ХАН

«В лето 6960 приходил Тимир Аксакша Рахманскыи на Русскую землю» (29, 143).

Историю делают люди. И чем выше на социальной лестнице стоит тот или иной человек, тем сильнее может быть его воздействие на ход событий. Конечно, действия человека обусловлены объективными и субъективными факторами. Любой, даже самый грозный деспот должен считаться с интересами правящей элиты и обеспечивать условия для всеобщего выживания. И всё же влияние правителя на ход событий колеблется в весьма значительных пределах. Размах колебаний зависит от политической системы, в которой этот правитель существует. Русские князья XIV—XV веков были своего рода монархами, а их система власти — монархией. В силу многих причин — тяжёлых природно-климатических условий, низкой плотности населения, воинственности степных соседей, уникальной религиозной ситуации — именно монархия была оптимальной политической системой для Руси.

Историки привыкли делить отечественную историю по правлениям конкретных правителей: Петровская эпоха, эпоха Ивана Грозного, эпоха Ивана III, эпоха Дмитрия Донского и т. д. Каждая из этих эпох имеет свой неповторимый колорит. Эпоха «собирателя Руси» Ивана Калиты, героическая эпоха Дмитрия Донского, государство-созидательная эпоха Ивана III, кровавая тирания Ивана Грозного... Время Василия I можно определить как удачное для Руси. «Его величество случай» раз за разом спасал Москву от беды. Гибельные события словно грозовые тучи громыхали вокруг Москвы. Но всякий раз туча проходила где-то поодаль...

История возвышения Тимура столь же удивительна, как и судьба Чингисхана. Сын мелкого провинциального владетеля, он сумел возвыситься благодаря личным талантам и удачному стечению обстоятельств. Его владения стремительно расширялись и вскоре охватили всю Среднюю Азию, Иран, Хорасан и даже Индию. В погоне за изменившим ему вассалом и учеником, ханом Тохтамышем, Тимур пришёл в Нижнее Поволжье и на Северный Кавказ.

Степняки любили воевать. Война скрашивала однообразное бытие простых кочевников, пополняла трофеями скромное убранство их юрты, давала тему для разговоров у степного костра. Монгольской знати война приносила пьянящее ощущение власти над миром. Хан должен вести их к новым победам. Хан всем ханам, царь всем царям был непобедимый Тимур. Он не успокоится до тех пор, пока не завоюет весь мир...

История этой странной войны между учеником и учителем, Тимуром и Тохтамышем, своим гигантским размахом и своей бессмысленностью ставит в тупик современных историков. Но в том и состоит их работа, чтобы всё объяснять. А потому дадим слово историку. Пусть начертит нам хотя бы контуры этой картины.

«Первые столкновения произошли в 1386 г. на Кавказе: Тохтамышу удалось тогда захватить на время Тавриз, однако в 1387 г. в Дагестане он потерпел поражение от войск Тимура. Затем борьба между ними разворачивалась в Средней Азии, в частности в Хорезме. Однако, несмотря на временные успехи, Тохтамыш вынужден был под напором войск Тимура оставить Мавераннахр и вернуться на территорию Волжской Орды.

Следующим весьма важным этапом затяжного конфликта двух могущественных ордынских правителей было грандиозное сражение, происшедшее 28 апреля 1391 г. на левом берегу Волги в местности Кундузча, сражение, закончившееся поражением войск Тохтамыша. Тем не менее золотоордынский хан не думал складывать оружия: на протяжении последующих четырёх лет он продолжал оказывать упорное сопротивление натиску Тимура, мобилизуя для этой цели как ресурсы самой Золотой Орды, так и оппозиционные Тимуру силы, существовавшие тогда на Кавказе, в Мавераннахре, Египте. Определённую роль в противодействии наступательным планам Тимура должны были, по расчётам Тохтамыша, играть и восточноевропейские страны, всё ещё находившиеся тогда в сфере золотоордынского влияния. Так, умело маневрируя, Тохтамыш в течение ряда лет тщательно готовил силы для новой схватки со своим могущественным противником. Наконец, в 1395 г. на берегах Терека произошло сражение, кончившееся полным разгромом войск Тохтамыша армией Тимура. Если победа на Тереке открыла Тимуру и его армии путь не только на Волгу, но и на берега Дона, а возможно, и Днепра, то это же событие для Тохтамыша обернулось потерей престола в Сарай-Берке, сначала вынужденным уходом на два-три года в Крым, а потом и бегством в великое княжество Литовское (около 1398 г.).

На протяжении 1396—1398 гг. поставленные Тимуром новые правители Волжской Орды, прежде всего Едигей, а также Тимур-Кутлук, Кайричак, Таштимур, многое сделали для возрождения былого великодержавия Орды. Тем не менее незавершённость борьбы с Тохтамышем, остававшимся ещё в Крыму, замедляла темп реализации данной задачи. Правители Волжской Орды сделали дальнейшие важные шаги на этом пути в 1398 г., когда Тохтамыш был вынужден перебраться из Крыма в Литву, и в 1399 г., когда армии Витовта и Тохтамыша были разбиты войсками Едигея на берегах Ворсклы» (65, 208—209).

В Москве внимательно следили за событиями в степных улусах. В Сарае постоянно находилось много русских людей разного чина и звания: купцов, ремесленников, священников, воинов. Через них в Москве могли получать самую свежую информацию о происходящем в степях. Не случайно Тохтамыш в 1382 году начал свой набег на Русь с того, что приказал перебить всех русских, находившихся тогда в Орде. Следя за перипетиями войны Тохтамыша с Тимуром, в Москве не знали, когда радоваться, а когда печалиться. Сокрушая могущество Тохтамыша, Тимур как бы мстил ему за погром Руси в 1382 году. Однако за прошедшие 13 лет русские привыкли к Тохтамышу, наладили с ханом деловые отношения. Тимур был новый, непонятный москвичам правитель. И что от него ожидать — не знал никто. Преследуя остатки войск Тохтамыша, Тимур в августе 1395 года подошёл к границам Руси и стал лагерем близ Ельца...

* * *

Спустя лет десять после этих событий, возможно в связи с кончиной Тимура в 1405 году, какой-то московский книжник составил «Повесть о Темир-Аксаке». Исполненная церковной риторики повесть изображает внезапный уход Тимура от границ Руси как следствие Божьей милости к Русской земле. Крупицы исторической истины, содержащиеся в ней, в силу их уникальности заслуживают особого внимания.

Согласно «Повести о Темир-Аксаке», возле русской границы Тимур стоял две недели на одном месте. Известный стремительностью своих действий, Тимур, конечно, не случайно словно застыл на месте. Вероятно, он выяснял обстановку на Руси, а заодно добивался от Литвы выдачи Тохтамыша. Он уже не сомневался в своей полной победе над Тохтамышем. Соответственно, он рассматривал Орду и её русские улусы как своё владение, опустошать которое не имело смысла. Наконец, выросший под азиатским солнцем Тимур не хотел встретить осень среди русских лесов и болот. Выяснив, куда пошёл Тохтамыш, Тимур отступил от границ Руси и устремился в погоню за ним в Крым.

Московский «самодержец», 24-летний великий князь Василий, узнав о приближении «царя» Тимура, выехал в Коломну. Это был узловой пункт всей московской системы обороны южной границы. Главная установка, которой руководствовался Василий в своих действиях летом 1395 года, заключалась в том, чтобы не повторять ошибок отца 1382 года. Московская победа на Куликовом поле и драма нашествия Тохтамыша стали уроком для Дмитрия Донского и его сыновей. Летом 1382 года Дмитрий Донской оставил столицу и уехал в Кострому. Василий I пошёл навстречу врагу в Коломну. Что он предполагал делать, если Тимур двинется на Русь? Скорее всего, он думал встретить и остановить врага на переправах через Оку. Предполагалось, что после тяжёлых боёв с Тохтамышем войско Тимура сильно поредело и ослабло. И всё же трудно представить победу московского войска над многотысячными полчищами Тимура...

В 1382 году Дмитрий Донской не сумел найти таких распоряжений, которые обеспечили бы порядок и стойкость в Москве. Вспыхнувший в городе мятеж стал главной причиной катастрофы. Ни митрополит Киприан, ни княгиня Евдокия не сумели овладеть положением и бежали из города. Бояре не нашли себе вождя. В 1395 году Василий, возможно по совету митрополита Киприана, нашёл сильное решение, позволившее сплотить народ, поднять боевой дух. Этим решением стал перенос из Владимира-на-Клязьме в Москву чудотворной иконы Владимирской Божией Матери. Древний византийский образ, привезённый Андреем Боголюбским из Киева во Владимир, служил палладиумом Северо-Восточной Руси. Пережив Батыево нашествие и княжеские усобицы, почернев от времени и пожаров, икона теперь должна была спасти Москву от страшного «железного хромца» Тимура.

Современным людям трудно представить воздействие на человека Средневековья разного рода публичных церемоний и зрелищ. Казни и крестные ходы, встречи и проводы послов, торжественная интронизация правителей — всё это оживляло однообразный мир повседневности. Народная масса превращалась в толпу, которой легче было управлять. Перенесение Владимирской иконы сплотило москвичей, вселило в них надежду на победу.

В самый праздник Успения Божией Матери 15 августа 1395 года владимирцы с рыданием и стенанием проводили икону. Через десять дней её встречали в Москве. Дорога из Москвы во Владимир в те времена шла не так, как сейчас. Её главной линией был старый путь из Москвы на северо-восток через Троице-Сергиев монастырь, Переяславль-Залесский и Юрьев-Польской. В Переяславле-Залесском путник сворачивал на Юрьев-Польской и далее на Владимир. Этим же путём, в обратном направлении, ездили из Владимира в Москву. Общее расстояние составляло около двухсот вёрст. Процессия с иконой, вероятно помещённой в особой повозке, двигалась со средней скоростью 20 вёрст в день. В придорожных сёлах служили молебны, в жаркий полдень останавливались на отдых в густом лесу или у реки. Для поднятия духа время от времени запевали псалмы или акафисты.

Неизвестный автор «Повести о Темир-Аксаке» рассказывает, что в тотчас, когда Владимирскую икону встречали на окраине Москвы, Тимур приказал своему войску сняться с лагеря и уходить обратно в степь. Чудо свершилось. Богородица своим небесным покровительством спасла Москву.

В этой истории правда переплетается с фантазией. Тимур ушёл из Руси так же внезапно, как и появился. И едва ли в Москве знали точную дату его ухода. К тому же огромное войско со всем обозом уходило со стоянки в течение нескольких дней.

Памятником этим событиям стала не только «Повесть о Темир-Аксаке». На месте, где москвичи встречали икону, митрополит Киприан и великий князь Василий Дмитриевич решили устроить монастырь, главный храм которого посвящён Сретению. История спасения Москвы от нашествия Тимура стала одной из ярких жемчужин в венце легенд о чудесах, происходивших в разное время от иконы Владимирской Божией Матери.

Московский князь Василий дерзко распорядился национальной святыней, вывезя её из Владимира в свою столицу. Вероятно, сама идея переноса иконы исходила от митрополита Киприана. Византия была полна разного рода шествий со святынями. Весь Константинополь собирался на шествие с иконой Богородицы Одигитрии. В случае угрозы столице со стороны внешних врагов первым делом устраивали крестный ход по стенам с чудотворной иконой или ризой Богородицы.

Однако со святынями следовало обращаться осторожно. Дерзость князя Александра Васильевича Суздальского, забравшего из Владимира в Суздаль соборные колокола (1331 год), обернулась для князя позором: владимирские колокола в Суздале не стали звонить по-прежнему. Примечательно, что после ухода Тимура Василий приказал отвезти икону обратно во Владимир. В московском Кремле была написана точная копия её. Полагают, что иконописцем, исполнившим это ответственное поручение, был Андрей Рублёв. Новый перенос чудотворной Владимирской иконы в Москву состоялся ровно через сто лет: летом 1480 года, когда на Русь двинулся хан Большой Орды Ахмат.

Ныне икона Владимирской Божией Матери помещена в церкви, примыкающей к старому зданию Государственной Третьяковской галереи. В определённые часы дня икона доступна для молящихся, а в другие — для всех.

* * *

Урок нашествия Тимура состоял в том, что только совместными усилиями князья могут остановить нового завоевателя. Под 6907 (1399) годом летопись сообщает: «Того же лета князь великии Михаило Александровичь Тферскии с князем с великим с Московским покрепиша миру, и съеденишася Русстии князи вси в един, и бысть радость велика всему миру» (29, 143).

Идея объединения для всеобщего выживания мерцала в политическом сознании той эпохи. Но кто с кем должен объединиться и на каких условиях — каждый понимал по-своему. Эту неопределённую, зыбкую политическую ситуацию рубежа XIV—XV веков исследователь русского Средневековья А. Е. Пресняков характеризовал так:

«Время великого князя Василия Дмитриевича для Великороссии — тяжкая година неустойчивых, изнурительно-напряжённых отношений, непрерывных и безысходных конфликтов, на разрешение которых, сколько-нибудь определённое и прочное, у великокняжеской власти не было необходимых сил и средств. Эта власть словно мечется между разными союзами и разрывами; нет у неё внутренней силы для определённой постановки и последовательного разрешения сложных заданий, возникавших из международного положения Великороссии. То руководство судьбами Великороссии, которое составляло цель и внутреннее оправдание этой власти — в понимании её носителей и русского общества, — то и дело ускользает из рук великого князя Василия» (94, 238).

Источники слабо освещают логику поведения тогдашних правителей. Можно только догадываться, почему было принято то или иное решение. Догадки эти строятся исходя из системы ценностей современного человека. По молчаливой договорённости «выносится за скобки» фактор Бога. Возникшую ситуацию можно сравнить с игрой в шахматы... без короля. А между тем мысль о Божьей воле, о богоугодности или, напротив, богопротивности того или иного действия всегда воздействовала на поведение средневекового человека. Определить характер и степень этого воздействия в каждой реальной ситуации — задача, требующая от историка тонкого «слуха».

Древняя как мир геополитическая борьба — борьба за пространство, за природные ресурсы, за выход к морям и большим рекам... Война как средство укрепления власти правящей элиты... Во всём этом много чисто биологической борьбы за выживание.

Одни государства рождаются, другие находятся в расцвете своих сил, третьи клонятся к закату. В соответствии с этим строятся их политические приоритеты. На первый взгляд историку трудно понять мотивацию действий главных игроков этой «большой игры». Но только начертив контуры событий, можно дерзнуть на их осмысление.

* * *

Великий князь Московский Василий I стремился создать Великорусское государство, свободное от ордынского ига. В его состав должны войти с той или иной степенью самостоятельности Литва и Польша. Только объединив боевые силы Москвы, Вильно и Кракова, создав своего рода славянскую империю, можно навсегда освободиться от ордынского ига. Столицей новой империи должна стать Москва.

Главный теоретик «православного содружества наций», митрополит Киприан, подобно Василию I, тоже хотел создания русско-литовско-польского государства, при этом не слишком заботясь о том, кто будет его возглавлять. Современный историк утверждает, что «этот человек прилагал все усилия, чтобы противостоять восточноевропейскому сепаратизму и национализму, завоевать Византии друзей в трудный для неё час и объединить православные славянские народы через вовлечение их в лоно Константинопольской матери-церкви» (90, 527).

Свою линию в Восточной Европе вела Орда. Конечно, не следует преувеличивать хитроумие «кибиточных политиков». Покой степей накладывал отпечаток на дипломатию ханов. Их неофициальной религией был фатализм. Но всё же свои интересы понимали все. Новые правители Орды — Тимур и его ставленники Тимур-Кутлуг, Ширван и Едигей — желали натравить Москву на Литву, но при этом не допустить её политической самостоятельности.

Великий князь Литовский Витовт хотел окончательно выйти из подчинения своему кузену, польскому королю Ягайло. Ради этого Витовт готов был идти на сотрудничество даже с давним врагом Литвы — немецким Ливонским Орденом.

Витовт знал, что успешная война или энергичная мирная экспансия — лучший способ укрепить трон, и потому постоянно стремился расширять свои владения во все стороны. Наступление на Русь по трём направлениям — Смоленск и Новгород со Псковом — казалось Витовту наиболее перспективным.

Для Ордена, как и для Витовта, Польша была главным врагом. Однако Витовт понимал, что союз Литвы с Польшей (Кревская уния 1385 года) приносит ему не только унижения, но и преимущества.

Ливонский Орден нуждался в активном движении на восток. Рыцари хотели захватить как минимум Псков и Псковскую землю, а как максимум — Новгород.

Миролюбивый по натуре, Василий Московский не желал войны ни с кем. Он хотел дружить с Литвой, где после 1392 года фактически правил его тесть великий князь Литовский Витовт. Однако ценой литовской дружбы были территориальные уступки и участие в литовских походах. Стоявший за Василием I московский правящий класс не мог допустить литовской экспансии на Русь и не хотел посылать свои войска для участвия в литовских войнах. С трудом примирившись с потерей в 1404 году Смоленска, московские бояре категорически отказывались отдать Витовту Псков и Новгород.

Нашествие Тимура встряхнуло всех правителей Восточной Европы. Но оно прошло по верхам, не задело собственно русские княжеские отношения. Русские князья в разной степени подчинялись Василию I как главе всей политической системы Северо-Восточной Руси — великому князю Владимирскому. Московская боярская корпорация условно делилась на «старых» и «молодых». Василий должен был учитывать мнение тех и других. «Старики», вспоминая «великую тишину» Ивана Калиты, призывали к миру с Ордой; «молодые» предпочитали вспоминать Куликово поле...

У московской экспансии («собирания Руси») был, однако, свой предел. В борьбе с Москвой русские князья и боярские республики издавна обращались за помощью к Литве. Раньше Ольгерд, а теперь Витовт охотно поддерживали врагов Москвы. Витовт избегал большой войны и открытой ссоры со своим зятем Василием Московским, но при этом всегда готов был в удобный момент нанести неожиданный удар и отнять у Москвы часть её владений.

Таков был политический ландшафт конца XIV — начала XV века.

Для детализации этой картины обратимся к уже процитированной выше многозначительной и туманной фразе летописи (6907/1399 год): «Того же лета князь великии Михайло Александровичь Тферскии с князем с великим с Московским покрепиша миру, и съеденишася Русстии князи вси в един, и бысть радость велика всему миру» (29, 143).

Казалось, настал долгожданный всеобщий мир. Но эту приятную картину всеобщего примирения тут же разрушает острое, как кинжал, известие: «Того же лета послаша князи Рустии грамоты размётные к Витовту» (29, 143). Видимо, мир этот был скорее союзом князей против Витовта, нежели знаком всеобщего примирения.

Сквозь хронологическую путаницу, обычную для раннемосковских летописей, угадывается суть дела. Русские князья, опасаясь нашествия Тимура, поспешили заявить свою готовность идти на Витовта, который приютил в своих владениях преследуемого Тимуром Тохтамыша. На исходе 1395 года Тимур ушёл по следам своего врага на юг, в Крым. Не догнав быстроногого Тохтамыша, Тимур повернул обратно — в свой родной Мавераннахр. Но его порученцы (Койричак, Тимур-Кутлуг, Едигей) вскоре исполнили волю Тимура и окончательно разгромили Тохтамыша и его покровителя Витовта в битве на Ворскле 13 августа 1399 года.

В итоге Василий Дмитриевич успешно прошёл между Сциллой и Харибдой: избежал нашествия на Русь Тимура и Витовта и при этом уклонился от участия в войне Тимура и его порученцев с Тохтамышем и Витовтом.

Союз Василия I и Витовта мог изменить карту Восточной Европы. Но сколько таких союзов рухнуло из-за эгоизма их создателей! Идея тесного взаимодействия между двумя или тремя политиками для достижения общих целей стара как мир. Самым известным соглашением такого рода был знаменитый триумвират Юлия Цезаря, Гнея Помпея и Марка Красса. Поначалу этот союз помог триумвирам достичь промежуточных целей. Однако полного успеха добился один лишь Цезарь. Двое других оказались лишними. Рассорившись с Помпеем, Цезарь разгромил его войска в Фарсальском сражении. Уходя от преследования, Помпей бежал в Египет, где и был убит по приказу местного правителя. Красс погиб на войне с парфянами. И только Цезарь взошёл на вершину власти. Но его триумф был не долгим. Последний из триумвиров пал жертвой заговора в Риме в 44 году до нашей эры.

История предостерегает правителей от таких союзов, где каждый держит нож в рукаве. И всё же заворожённые мечтой о лёгком успехе, изобретатели союзов вновь и вновь идут на риск. Так было всегда.

Василий I был расположен к союзу с Витовтом отчасти по политическим, а отчасти по родственным соображениям. Энергичная и властолюбивая Софья склоняла мужа к союзу с отцом. В 1396 году Витовт приехал в захваченный литовцами Смоленск для личной встречи с Василием. Выбор Смоленска объяснялся политическим расчётом: намечался союз беглых смоленских князей с Олегом Рязанским — союз, направленный против Витовта. Вскоре Витовт начал войну с Рязанью, в которой Василий оказал тестю содействие.

Союз Москвы и Вильно открывал перед Витовтом новые перспективы. В 1397 году он вместе с Василием потребовал от Новгорода прекратить связи с Ливонским Орденом. Эти связи усиливали военную мощь как Новгорода, так и Ордена. Новгород ответил отказом, ссылаясь на свою традиционную независимость. Следствием этого стала московско-новгородская война 1397—1398 годов, основные действия которой развернулись на севере, в районе Вологды и Великого Устюга.

Весной 1398 года Витовт начал сближение с Орденом, увенчавшееся заключением Салинского договора (октябрь того же года). Эта тенденция испугала новгородцев, опасавшихся литовско-польской экспансии. Они поспешили закончить войну с Василием Московским и встать под его защиту. Ситуация требовала серьёзных стратегических решений. В Новгород в качестве великокняжеского наместника Василий отправил своего брата Андрея. Во Пскове появился другой московский порученец — князь Иван Всеволодович Тверской (29, 143).

Старая поговорка гласит: «Дружба дружбой, а служба службой». Василий понимал интересы Москвы и упорно не хотел уступать Витовту Новгород и Псков. Унаследованное от отца недоверие к Литве всё сильнее давало о себе знать.

* * *

Вероятно, московский двор отметил пышным застольем своего рода юбилей — десятилетие правления великого князя Василия Дмитриевича. Наблюдательные москвичи могли констатировать: в первые десять лет своего княжения (1389—1399) Василий I проявил хорошие способности к оборонительным действиям и дипломатическим манёврам. Он не потерял ничего из того, что оставил ему отец. И не только не потерял, но и приумножил за счёт суздальско-нижегородских земель. Впрочем, приобретение это многим казалось опрометчивым и поспешным. Слишком много обиженных осталось от этого произвола, слишком явной была несправедливость по отношению к собственным братьям...

Десять лет верховной власти показали: Василий был человеком уклончивым, но не слишком большого ума. Вероятно, он и сам это понимал. Отсюда его осторожность и постоянная готовность к неудаче. В своих трёх духовных грамотах (завещаниях) он рассуждает о будущем с философской покорностью судьбе: «А даст Бог сыну моему, князю Ивану, княженье великое держати...» (10, 56). Осторожность Василия оказалась оправданной. Первый наследник московского престола князь Иван Васильевич умер при неясных обстоятельствах где-то по дороге из Коломны в Москву (23, 232; 28, 163). Его похоронили в семейной усыпальнице — кремлёвском Архангельском соборе...

Последняя духовная грамота Василия I также не блещет оптимизмом. «А оже ми даст Бог Новъгород Нижнии, и яз и Новымъгородом Нижним благословляю сына своего князя Василья» (10, 59). По мнению современных исследователей, именно эта грамота, «скреплённая печатями великого князя, его братьев и его тестя Витовта, стала утверждённым и действующим завещанием Василия Дмитриевича» (64, 33).

Всё сомнительно и шатко. Да и сам факт наследования трона Василием II вызывает у Василия I сомнение. «А даст Бог сыну моему великое княженье, ино и яз сына своего благословляю князя Василья...» (10, 61). Сомнения только усиливаются большим количеством поручителей за исполнение последней воли Василия I. Это и княгиня Софья, и братья Андрей, Пётр и Константин, и, наконец, сам великий князь Литовский Витовт...

* * *

Многое продумал и просчитал осторожный Василий I. Но главная задача так и осталась нерешённой. Запутавшейся в мелочных спорах Руси нужен был не лукавый царедворец, а дерзкий, харизматический вождь. Дело Дмитрия Донского сиротело без продолжателя. Но спрос рождает предложение. На исторической сцене явился человек яркой харизмы и подлинного героизма. Обстоятельства сложатся так, что вся его энергия уйдёт на борьбу с дворцовыми завистниками. Он похож на Гулливера, опутанного лилипутами. Имя этого героя без подвига — князь Юрий Дмитриевич Звенигородский...

Рассыпавшаяся на крупные и мелкие осколки Орда шла к концу своего исторического пути. В то время как все силы хана Тимур-Кутлуга были брошены на борьбу с Витовтом и Тохтамышем, отдельные ордынские отряды без всякого позволения центральной власти хозяйничали и грабили в Поволжье. Их проводниками нередко выступали лишённые своих уделов русские князья-изгои. Особенно отличались в этом отношении обездоленные Василием I суздальские князья.

Осенью 1399 года Семён Суздальский пришёл из Орды с отрядом царевича Янтака численностью около тысячи воинов. Нижегородцы укрылись в крепости и развернули оборону. После трёх дней осады был заключён мир. Однако татары, нарушив условия мира, 25 октября 1399 года ворвались в город и принялись грабить жителей. Князь Семён на упрёки горожан только разводил руками и говорил, что не имеет власти над татарами. Пробыв в городе две недели и узнав о приближении московской рати, татары ушли восвояси. Между тем всё это произошло во время мира между Василием I и правителем Орды Тимур-Кутлугом.

Татары Семёна были самоуправцы из Волжской Болгарии. Они мало зависели от Сарая и слушались только своих улусных «царевичей». Это позволило Василию I предпринять акцию возмездия. Во главе войска, посланного в Нижний Новгород и дальше в Булгары, был поставлен 26-летний брат великого князя Василия Дмитриевича Юрий Дмитриевич Звенигородский.

Несмотря на то, что связь Булгара с Сараем была в то время весьма слабой, всё же это была провинция Орды. Первому большому походу на Орду в Москве придавали особое значение. Поход был тщательно подготовлен. С войском были посланы лучшие воеводы и старейшие московские бояре. Сам Василий остался дома. Он понимал, что неудача похода повлечёт за собой падение его авторитета.

За всем этим угадывалась и некая дворцовая интрига против Юрия Звенигородского. Провал предприятия означал бы его личный провал как полководца. Такому ходу событий в Москве многие были бы рады. Однако в этом походе Юрий Звенигородский показал себя хорошим воеводой. Москвичи захватили ордынские (точнее булгарские) города: Болгары, Жукотин, Казань, Кременчуг. Все земли бывшей Волжской Болгарии были опустошены. «И въевав три месяци, възвратися съ великою победою и съ многою корыстию в землю Рускую» (22, 72). В сущности, это был первый наступательный поход русских войск на один из улусов Орды. Мечта о возмездии степнякам становилась реальностью. Князь Юрий Дмитриевич стал долгожданным героем сопротивления. Привезённая им из похода добыча позволила с размахом сыграть давно сговорённую свадьбу Юрия с дочерью смоленского князя Юрия Святославича Настасьей.

Какие чувства испытывал Василий I, глядя на веселье брата? Ему судьба послала горе. 30 ноября 1399 года, в воскресенье, когда день уже клонился к вечеру, умер его шестилетний сын Дмитрий...

* * *

Разгром Витовта в битве на Ворскле (1399) затормозил процесс распада Орды на отдельные улусы и тем самым косвенно воспрепятствовал процессу освобождения Руси от власти монголов. Но это касалось далёких перспектив. А пока Русь радовалась разгрому Тохтамыша и столь же ненавидимого всеми «латинянина» Витовта.

В Северо-Восточной Руси в эти годы ясно заметна смена поколений правителей крупнейших княжеств. Эпоха великих бойцов закончилась. Дмитрий Донской сошёл со сцены раньше всех — 19 мая 1389 года. Судя по всему, его свалила какая-то тяжёлая болезнь. В августе 1399 года настала очередь вечного соперника Дмитрия Донского — князя Михаила Александровича Тверского. Неутомимый боец, он прожил долгую жизнь и умер 26 августа 1399 года в возрасте 66 лет.

Старая Тверь с достоинством покидала историческую сцену. В 90-е годы XIV века вражда Москвы с Тверью заметно поутихла. Тохтамыш ясно дал понять тверскому князю, что Орда окончательно отдаёт великое княжение Владимирское Москве. Тесное сотрудничество Твери с Литвой закончилось ещё с кончиной Ольгерда в 1377 году. Двенадцать сыновей Ольгерда перессорились между собой. Любимец отца Ягайло, получив великокняжеский трон, унаследовал и зависть своих многочисленных братьев.

Подобно Ивану Калите, Михаил Александрович Тверской объединил свой уход из мира с уходом от власти. За несколько дней до кончины он покинул дворец и принял монашеский постриг. Судьба напоследок дала ему достойное утешение — участие в торжественной встрече присланной в Тверь из Константинополя иконы «Страшный суд». Тема иконы была весьма актуальной. Согласно многим древним пророчествам, по истечении седьмой тысячи лет должен был произойти Страшный суд. Этим подарком патриархия отблагодарила благочестивого князя за щедрую милостыню, посланную им в Византию. Какой-то тверской книжник составил пространную повесть о кончине великого князя Михаила Александровича, исполненную церковной риторики и восхвалений княжеского благочестия.

Что думал Василий Дмитриевич, слушая рассказы о благочестивой кончине старого врага их семьи? Безусловно, Москве выгодны были распри, которые неизбежно должны были начаться в Твери между сыновьями и племянниками умершего. Традиционная политика Москвы состояла в том, чтобы поддерживать князей Кашинских — младшую ветвь Тверского княжеского дома — в их борьбе с правящей в Твери старшей ветвью потомков святого князя Михаила Ярославича Тверского. Так оно и вышло.

Не зная причин, мы берём из летописи одни только голые факты. Иван Тверской, наследник трона, придя к власти, велел своим боярам отказаться от клятвы верности младшим князьям — Василию Кашинскому и Ивану Кашинскому. Обиженные князья обратились с жалобой на произвол Ивана Тверского к матери — княгине-вдове Авдотье. Она пыталась примирить сыновей, но успеха не имела. Между тем вдова князя Бориса велела своим боярам присягнуть на верность Ивану Михайловичу.

Тверская усобица пошла своим обычным порядком, то разгораясь, то затихая, словно следуя за движением какого-то неведомого маятника...

* * *

Борьба с лишёнными престолов суздальско-нижегородскими князьями была не только в военном, но и в моральном отношении очень трудной для Василия I. Тохтамыш за немалую мзду дал ему ярлык на Суздаль и Нижний Новгород, но это не меняло сути дела. Главная сложность состояла в том, что мать Василия I княгиня Евдокия была дочерью Дмитрия Константиновича Суздальского. Его сыновья Василий Кирдяпа, Иван и Семён доводились ей родными братьями, а великому князю Василию Дмитриевичу — дядьями. Расправа с близкими родственниками всегда была тяжким грехом и напоминала об участи святых братьев Бориса и Глеба.

Политические притязания в те времена всегда подкреплялись аргументами религиозного характера. Уход Тимура объясняли покровительством Богородицы Московскому княжескому дому. Но свои чудеса были и у соперников Москвы. Летописи сообщают, что весной 1401 года в Суздале были найдены спрятанные в тайнике в стене городского Рождественского собора Страсти Господни. Было объявлено, что эти святыни привёз из Константинополя архиепископ Дионисий, занимавший суздальско-нижегородскую кафедру в 1374—1385 годах. Этот энергичный иерарх принимал активное участие в борьбе вокруг митрополичьей кафедры и в связи с этим неоднократно посещал Константинопольскую патриархию. Во время одной из этих поездок он был схвачен в Киеве местным князем Владимиром Ольгердовичем и умер в тюрьме. Полагали, что святотатство князя (заточение епископа) совершено было по настоянию жившего тогда в Киеве митрополита Киприана — соперника Дионисия в борьбе за Киевскую митрополичью кафедру.

Вся эта тёмная история вызывает много вопросов. Имя Дионисия служило знаменем утраченной независимости Суздальско-Нижегородского княжества. Но зачем было Дионисию прятать святыни? И почему их нашли именно весной 1401 года? И кто был инициатором этой акции — Москва или Суздаль? И в какой мере обнаружение святыни было случайным, а в какой — нарочитым?

Так или иначе, но по распоряжению Василия I святыни были торжественно перенесены из Суздаля в Москву. Московский князь знал, как важно поднять дух народа религиозным действом. И на этот раз древние святыни призваны были воодушевлять народ для отражения ожидаемого нашествия Орды. Битва на Ворскле 1399 года неизбежно должна была повториться новым нашествием татар на Москву. Так оно и случилось. Несколькими годами позже, в 1408 году, всю Северо-Восточную Русь опустошило нашествие Едигея. Но Москва уцелела. Народ верил, что Страсти Христовы в 1408 году спасли Москву, как спасла её икона Владимирской Божией Матери от нашествия Тимура в 1395 году.

Вот сообщение Симеоновской летописи об этих событиях:

«В то же лето изъобретены быша страсти Господа нашего Исуса Христа, ихже некогда принесе боголюбивыи епископ Дионисии Суждалский из Царяграда, премногою ценою искупив я, и многою верою и любовию приобрете я, и великим трудом оттуду принесе я. Потом же неколико время в граде Суждали съхранены быша в каменой стене церковной, заздани быша. Сея же весны обретены быша, и несоша их на Москву. Сретоша же их честно с кресты весь чин священническыи, и весь градъ» (29, 149).

Так из чудесных происшествий, из воодушевления церковных процессий рождалась вера в особую историческую миссию Москвы — непобедимого православного Третьего Рима.

Глава 6

СМОЛЕНСК

«На первом плане в княжение Василия Дмитриевича стоят, бесспорно, отношения литовские», — утверждал С. М. Соловьёв (104, 377). Сложный, противоречивый характер этих отношений ярко проявился в истории борьбы за Смоленск.

Старый Смоленск, подпоясанный крепостной стеной — творение зодчего Фёдора Коня, — привольно раскинулся на береговых холмах Днепра. Город увенчан словно парящим в воздухе гигантским Успенским собором. Заросшие вековыми клёнами и липами овраги таят в себе кости врагов, покушавшихся на честь города. Поляки, литовцы, французы, немцы... Ну а если разрыть два-три древних кургана, рассеянных по смоленским лесам, откроются такие древности, от которых начинают трястись руки у бывалых археологов.

Смоленское княжество в XI—XII веках поставляло кандидатов на киевский «золотой стол». Положение на пути из Варяг в Греки давало Смоленску особое значение. Это был город-купец и в то же время город-воин. Но, как ни странно, история Смоленска в эти далёкие века известна гораздо хуже, чем история какого-нибудь сравнительно небольшого городка Северо-Восточной Руси.

Батыево нашествие пронеслось над Русью как грозовая туча. Был ли Смоленск задет движением монгольских орд? Письменные источники об этом молчат. Здесь есть какая-то тайна. На неё намекает красивая древняя легенда — Повесть о Меркурии Смоленском. Прекрасный юноша, похожий на благородного рыцаря Айвенго из романа Вальтера Скотта, усердно помолившись Богородице, разгоняет толпы язычников-татар и спасает город от беды. Действительность была, конечно, не столь романтичной. Однако факт остаётся фактом. В летописи нет сведений о том, что татары захватили город. Возможно, они обошли Смоленск стороной. Было ли это связано с его военным могуществом или ещё с чем-то — неизвестно. Но так или иначе, разорения, постигшего Владимиро-Суздальскую Русь, Смоленск не испытал. Или не захотел рассказать об этом потомкам...

* * *

История Смоленска полна белых пятен. Его присутствие в политической жизни XIII—XIV веков всегда ощущается, но редко бывает очевидным. Захват Смоленска великим князем Литовским Витовтом в 1404 году — результат странной беспечности московского великого князя Василия Дмитриевича. Для правильного понимания этого события необходим экскурс в глубокое прошлое.

Великий строитель Древнерусского государства князь Ярослав Мудрый, обдумывая порядок наследственных уделов своих сыновей, оставил Смоленск Вячеславу. Но уже через два года Вячеслав ушёл туда, «где несть ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная». Старший Ярославич, великий князь Киевский Изяслав, разделил выморочный удел на три доли, одну из которых взял себе, а две другие отдал братьям Святославу и Всеволоду. Так Смоленск перешёл в руки Всеволода, а позднее и его сыновей и внуков.

Владимир Мономах, обозначая своё властное присутствие, построил в Смоленске каменный собор в честь Успения Божией Матери. Внук Мономаха Ростислав Мстиславич, сын Мстислава Великого, стал поистине подарком судьбы для Смоленска. При нём город расцвёл и стал родовым гнездом многолюдного клана князей Ростиславичей. Пять дерзких сыновей — Роман, Давид, Святослав, Рюрик, Мстислав Храбрый, следуя примеру своего беспокойного отца, рыскали по дорогам Русской земли в поисках славы и добычи. Их можно было видеть в Киеве, Новгороде, Владимире-на-Клязьме и далёком Галиче. Со временем эту удалую семью пополнили племянники и внуки Ростислава.

Ростиславичи умели хранить семейную доблесть и крепко держать меч в руке. Их побаивались и новгородские бояре, и свирепый Андрей Боголюбский, и даже сам Всеволод Большое Гнездо.

Ростиславичи были благочестивы и не забывали родного гнезда. Каждый из них имел в Смоленской земле свой собственный домен и всегда мог укрыться здесь в тяжёлую годину. Благодарные Всевышнему за процветание рода, они построили в Смоленске около двадцати пяти каменных церквей. Больше было только в стольном Киеве.

С нашествием татар Смоленск уходит в неизвестность. Что происходит там среди Ростиславичей — неясно. Но очевидно, что Смоленск из торгового центра превращается главным образом в крепость. С запада на него надвигается крепнущая Литва, где в 1240 году Миндовг объединил племена и создал Литовское государство; с востока нацеливается Великое княжество Владимирское. Как любое молодое государство, Великое княжество Литовское стремится к экспансии.

История Смоленска в XIII—XIV веках состоит почти из одних вопросов. В городе и княжестве — удельная война. Младшие братья рвутся к власти, оттесняя старших. Дяди спорят за власть с племянниками. Литва не платит дань Орде. Но татары не хотят большой войны с Литвой, ограничиваясь грабительскими набегами. Таким был, например, поход татар вместе с русскими князьями на Смоленск в 1340 году. В середине XIV века великий князь Литовский Ольгерд начал наступление на татар на юге, в Нижнем Поднестровье. В битве под Синими Водами (1366) ордынцы потерпели поражение. Литва крепнет и тянется к Северному Причерноморью.

Смоленские князья пытаются взять под свою руку Брянск. Литва выступает против этих намерений. Она захватывает Верховские княжества (по верхней Оке). Однако против Литвы выступает Олег Рязанский, союзник и тесть смоленского князя Юрия Святославича.

Борьба за Смоленск обострилась в 1395 году, когда Витовт решил воспользоваться усобицей среди смоленских князей. Он пригласил всё семейство якобы для примирения и справедливого третейского суда. Первому поддавшемуся на эту уловку князю Глебу Святославичу был оказан почётный приём. Вслед за ним на встречу с Витовтом потянулись и остальные. Собрав всё смоленское княжеское гнездо, Витовт велел схватить их и отправить под стражей в Литву. Воспользовавшись всеобщей растерянностью, литовцы захватили Смоленск. Власть в городе перешла к наместникам Витовта.

Победа Витовта не была окончательной до тех пор, пока на свободе оставался ускользнувший от литовцев старший из смоленского гнезда князь Юрий Святославич. Он обратился за помощью к своему тестю Олегу Рязанскому. Соединив свои силы, князья принялись грабить и опустошать литовские владения.

Московский великий князь Василий Дмитриевич явно не желал помогать Юрию Святославичу вернуться на смоленский стол. Более того, он словно одобрял захватнические планы своего тестя. В 1396 году Василий приезжал в захваченный литовцами Смоленск на встречу с Витовтом. Судя по всему, между тестем и зятем был заключён договор о разделе сфер влияния, согласно которому Витовт признавал за Василием Нижний Новгород, Суздаль и Муром, а Василий обещал Витовту нейтралитет по отношению к Смоленску. Василий удерживал Олега Рязанского от враждебных действий по отношению к Литве, а когда сам Витовт вторгся в рязанские земли, не только не препятствовал ему, но даже устроил тестю торжественную встречу в Коломне — втором по значению городе Московского княжества.

Не зная закулисной стороны московско-литовской игры, трудно оценить её оправданность. Ясно лишь то, что Василий Дмитриевич вёл сложные политические манёвры, цель которых — уход от рискованных военных авантюр в духе отца, Дмитрия Донского. Московские политики старой школы справедливо полагали, что дерзкая и безоглядная политика Витовта быстро приведёт его к катастрофе.

Между тем в захваченном литовцами Смоленске шла непрерывная борьба между сторонниками и противниками местной династии Ростиславичей. Живший в изгнании в Рязани князь Юрий Святославич получал от своих тайных сторонников призывы вернуться в Смоленск и обещания поднять восстание против управлявших городом литовских наместников. Юрий подталкивал своего тестя Олега Рязанского к новой войне с Литвой за Смоленск. Разгром Витовта в битве на Ворскле 12 августа 1399 года ускорил подготовку к этой войне. Витовт в этот период был слаб как никогда. Летом 1401 года Юрий Святославич вместе с Олегом Рязанским выступили в поход. К ним присоединились боявшиеся Олега и ненавидевшие Литву Приокские князья — Пронские, муромские и козельские. Подступив к Смоленску, Олег как главнокомандующий всем походом потребовал от жителей полной капитуляции и возвращения на стол Юрия Святославича. Смольняне сдались. Разграбив Смоленскую землю, Олег Рязанский ушёл восвояси, оставив Юрия Святославича на смоленском столе.

Однако Витовт был не из тех, кто легко мирится с поражением. Осенью 1401 года он подошёл к Смоленску с новыми силами и четыре недели осаждал город. Смольняне знали, какая участь ждёт сторонников Юрия Святославича, и сражались с отчаянием. Витовт заключил перемирие и отступил.

На другой год (1402) рязанско-литовская война возобновилась. Сын Олега Рязанского Родослав решил продолжить дело состарившегося и уже близкого к кончине отца. Он задумал напасть на Брянск — форпост Литвы в этом регионе. Однако литовская разведка знала своё дело. Витовт отслеживал поход Родослава. Возле Любутска — мощной пограничной крепости на Оке — Родослава встретили с войсками два литовских воеводы — Симеон-Лугвений Ольгердович и Александр Патрикеевич Стародубский. Литовский аналог Александра Невского, Лугвений лихой атакой разгромил рязанцев, а самого Родослава взял в плен, где ему потом суждено было томиться три года в ожидании выкупа.

Борьба вокруг Смоленска продолжалась и в следующем, 1403 году. Летопись сообщает: «Князь великий Витовт посла князя Лугвеня к Вязме ратью, он же пришед, взя Вязму, а князя Ивана Святославичя изнима и приведе его к Витовту» (29, 150). Вязьма была уделом Смоленского княжества, а князь Иван Святославич — родной брат правившего в Смоленске Юрия Святославича. Взятием Вязьмы Витовт отрезал Смоленск от возможной помощи с востока — из Москвы.

В 1404 году наступает развязка смоленской эпопеи. Первая попытка Витовта взять Смоленск затянулась на три месяца и окончилась безрезультатно. Однако судьба города висела на волоске. Мощные стены и башни обветшали, а твёрдость защитников Смоленска ослабла. Не было надежды на помощь Олега Рязанского: старый воин скончался в 1402 году и был погребён в стенах своего любимого Солотчинского монастыря. Последней надеждой Смоленска была Москва. Князь Юрий Святославич Смоленский отправился туда на свидание с московским князем Василием Дмитриевичем. Но Москва не хотела ввязываться в войну с Витовтом за Смоленск. Переговоры затянулись. Князь Юрий предлагал Василию Дмитриевичу взять город в свои владения. Василий медлил с ответом. Между тем Витовт вновь подошёл к стенам Смоленска. Воспользовавшись отсутствием князя Юрия, приверженцы Литвы составили заговор и открыли ворота Витовту. В городе начались кровавые расправы со сторонниками старой династии. Но кнут всегда приходит в компании с пряником. Наряду с казнями Витовт дал городу и милости — торговые привилегии, ослабление налогов.

В Москве возмущались захватом Смоленска, но никаких действий не предпринимали. Князь Юрий Святославич вынужден был покинуть Москву и уехать в Новгород. Там его приняли с распростёртыми объятиями и дали в кормление несколько городов. Никто не знал, как сложится дальше судьба Смоленска. В этой игре Юрий Святославич был сильной картой. Понимал это и сам князь-изгнанник. Он вскоре вернулся в Москву и получил от великого князя Василия Дмитриевича хорошую должность наместника в Торжке.

Падение Смоленска — дотоле неприступной русской твердыни — потрясло Северо-Восточную Русь. Летописцы подробно представили это событие в своих трудах.

Симеоновская летопись сообщает:

«В лето 6912 (1404) князь великии Витовт с Ольгердовичи с Корибутом, с Лугвенем, с Швидригаилом и с всею силою приииде ратию к Смоленьску, и князь Юрьи с Смолняны в городе затворися. Витовт же, стоя всю весну, колико бився и тружався, не може его выстоять, и пушками бив, бе бо велми крепок Смоленск; и стояв 7 недель отступи прочь, а волостем Смоленским много зла учинил. И князь Юрьи, сославься с великим князем с Васильем с Московским и выеха из города не во мнозе, а княгиню свою з бояры остави в Смоленсце, а сам прииде на Москву, и би челом князю великому Василию Димитриевичу, даючися ему сам со всем княжением своим. Князь же великии Василеи не прия его, не хотя изменити Витовту. Князю же Юрью на Москве сущу, а Витовт в то время собрав силу многу и пришед, ста у Смоленска. Гражане же не могуще терпети в граде, в гладе пребывающи, и здаша град Витовту месяца Июня 26. Витовт же взем Смоленск и княгиню Юрьеву изнема и посла в Литву, а князей Смоленских пойма и бояр, и разведе и заточи их, а иных смертью казни, а в граде наместники своя ляхи посажа. Слышав же то князь Юрьи побеже с Москвы в Новгород Великий и с сыном своим Феодором, и Новгородцы же приаша его с миром» (29, 150).

Новая страница в истории Смоленска будет открыта только в конце эпохи Ивана III, когда начнётся упорная борьба Москвы за контроль над этим городом. А завершится эта борьба уже при Василии III в 1514 году, когда московские полки поднимут свои хоругви на смоленских башнях. Но и на этом не закончится драматическая борьба Московского государства за Смоленск. Двухлетняя осада Смоленска войсками польского короля Сигизмунда III в Смутное время... Неудачная Смоленская война царя Михаила Фёдоровича в 1632—1634 годах... Возвращение Смоленска под крыло Российского государства по Андрусовскому миру 1667 года... Тяжёлые бои за Смоленск в 1812 году... Героическая оборона Смоленска в 1941 -м... Глубоко символично, что на гербе Смоленска изображена старинная пушка. А на этой пушке — символ тревоги и победы света над тьмой — звонкоголосый петух.

История последнего смоленского князя Юрия Святославича столь же драматична, как и история города. В 1404 году Новгород предоставил ему временное убежище. Однако надежда на возвращение на смоленский стол гнала его ближе к центру событий — к Москве. Как уже было сказано, Юрий получил от Василия Дмитриевича должность наместника в Торжке. Этот город был южным форпостом Новгорода, но при этом сохранял некоторую зависимость от Москвы. Таким образом Юрию надлежало, сидя в Торжке, «ждать у моря погоды». В зависимости от развития событий он мог быть востребован в любое время. Вероятно, сетования Юрия Святославича разделял его зять, Юрий Звенигородский. Хитроумная и осторожная дипломатия старшего брата едва ли была ему по душе.

Утрата родного стола и унижения «московского гостеприимства» сильно пошатнули психическое равновесие смоленского князя. По натуре это был человек яростный и жестокий. Подобно Ивану Грозному, он тешил свой свирепый нрав изобретением новых видов казней. В Торжке Юрий совершил убийство, о котором с возмущением рассказывают летописцы.

«И он тамо убил неповинна служащаго ему князя Семёна Мстиславичя Вяземскаго и его княгиню Ульяну; уязви бо ся плотским хотением на его подружие и взя ю к себе, хотя с нею жити; она же не хотяше сего сотворити и глаголаше къ нему: “О княже, что сие мыслиши? како аз могу мужа своего, жива суща, оставити и к тебе поити?” Он же въсхоте лещи с нею, она же съпротивися ему и, възем нож, удари его в мышцу. Он же зело возъярися и вскоре сам уби мужа ея князя Семёна Мстиславича Вяземскаго, служащаго ему и за него кровь проливающа и неповинна суща, ниже бо он научи ея сице сътворити; и сице его убил, а ей повеле руки и ноги отсещи и воврещи в воду; они же поведённое сотвориша и в воду ввергоша. И бысть ему в грех и в студ велик, и съ того побеже ко Орде, не терпя горкаго своего безверемяниа и срама и безчестиа» (23, 198).

Дальнейшая судьба последнего смоленского князя неизвестна. Как и многие другие князья-изгои, искавшие «правды» в монгольских кибитках, он затерялся в просторах степей, равнодушно поглощавших и правых, и виноватых...

Глава 7

ПРИСМИРЕВШИЕ ВРАГИ

Борьба вокруг Смоленска была для Василия I важной, но всё же не единственной заботой. Углём, тлеющим под золой, оставались отношения Москвы с присмиревшим врагом — Тверью. К концу своей долгой жизни тверской князь Михаил Александрович (ум. 26 августа 1399) пришёл к необходимости твёрдого мира с Москвой. Равным образом и Дмитрий Донской оставил сыну Василию миролюбивую политику по отношению к Твери. Сил для окончательного разгрома соперника не было ни у того, ни у другого. К тому же война с Тверью была чревата серьёзными осложнениями. Соседние княжества и государства, заметив перевес на стороне Москвы или Твери, тотчас бросились бы помогать ослабевшему.

Свидетельством добрососедских отношений Москвы и Твери в 90-е годы XIV века служит «докончание» Василия I с тверским князем Михаилом Александровичем. Василий обещает Михаилу: «А быти нам, брате, на татар, и на литву, и на немци, и на ляхи заодин» (10, 41).

Пользуясь относительным затишьем во внешних делах, наследник тверского престола князь Иван Михайлович (1399—1425) начал подавлять самостоятельность уделов Тверского княжества. Заветы покойного отца о любви и мире между сыновьями были забыты уже через 40 дней после его кончины. Так было всегда. Даже Ярослав Мудрый своими мудрыми наставлениями не смог преодолеть эгоизм сыновей.

Идеалисты и моралисты, среди которых был и летописец, могли сетовать и молиться, напоминая о Страшном суде. Но пока врата небесные ещё не отверзлись, жизнь, как и прежде, шла вперёд по костям проигравших. И утешением для них оставалось лишь сочувствие летописцев.

Вот что рассказывает о тверской усобице Симеоновская летопись:

«Князь Иван Михайлович после отца своего сел на княжение на великое на Тверское. И мало время пребыша и захотеша свою братью обидети, и повелеша бояром своим целование сложите к своей братии, к князю Василию и к князю Ивану Борисовичу. Князь же Василеи пришёл к своей матери, к великой княгини Овдотьи и сказаша ей, что “брата нашего бояре целование к нам сложили, что отец наш привёл их к тому, что хотети им нам добра”. И княгини же великая Овдотья посла свои бояре к великому князю, а дети её князь Василеи, князь Феодор, внук её, князь Иван, пославша своих бояр: “не по грамоте отца нашего твои бояре к нам сложили целовение, а ты бы, господине князь великии, пожаловал, велел бы еси своим боярам целование держати по нашего отца грамотам”. И князь же великий отвечал: “бояре сложили к вам целование по моему слову”. И оттоле нача великий князь вражду вздымати на свою матерь и на свою братию, и на свого братанича, нача на них нелюбие держати. Княгини же Борисова от рода Смоленьска, возмя своего сына, и боярин его Воронец, аки древний Бут, и биша челом великому князю: “мы, господине, не посыловаша своих бояр к тобе”. Оттоле же нача на свою братию нелюбие держати, а их возлюбиша. И приеха князь Василий на годину отца своего в Тверь в свою отчину» (29, 148—149).

В своём стремлении к единовластию Иван Тверской был вполне последователен. Лишив своих бояр права заступаться за обиженных великим князем удельных князей, Василия Михайловича и Ивана Борисовича, Иван Тверской развязал себе руки для дальнейшего наступления на права своих братьев и племянников. Минул год, и Иван перешёл к прямому произволу по отношению к сородичам. Отобрав у своего строптивого брата князя Василия Кашинского некоторые волости и передав их своему смиренному племяннику Ивану Борисовичу Кашинскому, великий князь Тверской Иван Михайлович отказался давать объяснения кому-либо по этому вопросу. Летописец определил это сильной метафорой: Иван «нача вражду вздымати на свою матерь и на свою братью» (29, 149).

Кто же был прав, а кто виноват в этой княжеской распре? Тверской летописец явно сочувствует удельным князьям. Но диалектика процесса состояла в том, что за удельным сообществом была правда прошлого, а за Иваном — правда будущего. Только собрав в кулак все свои боевые силы, Тверь могла сохранить независимость или хотя бы заставить считаться со своими интересами. Но это «собирание земли и власти» не могло идти иначе как через произвол и насилие.

Так понимал положение и московский князь Василий Дмитриевич, внимательно следивший за событиями в Твери.

Не сумев сломить высокомерие великого князя Тверского Ивана Михайловича семейными увещеваниями, обиженные братья обратились за помощью к Церкви. Издавна иерархи мирили князей и урезонивали своенравных. Но князь Иван отверг посредничество тверского епископа Арсения. Тогда обиженные удельные князья решили прибегнуть к помощи игумена Троице-Сергиева монастыря Никона. Однако и Никон уже не мог, подобно Сергию Радонежскому, лично вразумлять споривших князей. Для этого авторитета Никона было недостаточно. Но своё отрицательное отношение к произволу великого князя Тверского Ивана Михайловича и сочувствие обиде кашинского князя Василия Михайловича он выразил «сериевским» способом: принял приглашение Василия Кашинского приехать в Кашин и окрестить новорождённого сына князя Василия.

Эта история изложена в летописи бегло. Но недомолвки только усиливают любопытство историков.

«В лето 6909 (1401) князь же великии (Тверской. — Н. Б.) отняше у своего брата у князя у Василья езеро Лукое и Вход Еросалим и даша братаничю своему князю Ивану. Князь же слаша к нему Василеи отца своего владыку Арсениа, прося суда обчего. Князь же великии отвечал: “суда ти о том не дам”. Князь же Василеи поеха в свою отчину в Кашин, и родися сын у его княгини Настасий, за неделю до Покрова, и приеха княгини великаа к своему сыну, к князю Василью, а из Сергиева манастыря приеха честный муж, игумен Никон, и крестиша сына его, и бысть радость велика князю Василию о приезде матери своея и о рожении сына своего, и о Никоне игумене, и крестиша его княгини великая Овдотья (вдова великого князя Михаила Александровича Тверского. — Н. Б.) и игумен Никон, и нарекоша имя ему в святом крещении Дмитрии» (29, 149).

Забыв на время княжеские распри, жители Кашина праздновали приход в мир ещё одного будущего правителя. Народ ликовал, звонили колокола, под дудку медведчика плясали учёные медведи... И даже монахи радовались случаю, получив от князей обильный «корм» — праздничный стол. Люди в рясах — тоже люди. Безвестный монах летописец, ненароком размечтавшись об утехах мира сего, с горечью написал на полях своей рукописи: «За тыном пьют, а нас не зовут...»

Тверские князья перенесли свои распри на суд Орды. Хан Зелени-Салтан симпатизировал кашинским князьям. Но в 1412 году Зелени-Салтан был убит, и преемник его отпустил тверского князя Ивана Борисовича «с честью и пожалованием».

«Этим оканчиваются известия о тверских делах в княжение Василия Дмитриевича. Дела ордынские и литовские мешали московскому князю пользоваться тверскими усобицами» (104, 360).

Наблюдения над летописями позволили С. М. Соловьёву сделать ещё одно наблюдение. «Тверской князь боялся князя московского наравне с ханом татарским; это всего лучше показывает значение Москвы при сыне Донского» (104, 360).

* * *

Сложные и переменчивые отношения связывали Москву с другим и тоже присмиревшим врагом — Рязанью. Глубокие сдвиги в расстановке политических сил в Восточной Европе на рубеже XIV—XV веков проявились и в новом положении Рязанского княжества. Князь Олег Рязанский, следуя примеру Твери, прекратил свою вечную вражду с великим князем Дмитрием Ивановичем Московским. В 1385 году он помирился с ним и даже породнился с Москвой, женив сына Фёдора на дочери Дмитрия Донского Софье. Несколько лет спустя, в 1401-м, дочь Фёдора Олеговича Рязанского Василиса вышла замуж за сына Владимира Андреевича Храброго Ивана.

Династический союз Московского княжеского дома с Рязанью переплетался с политическим сотрудничеством. Согласно договору 1402 года Рязань признала себя «младшим братом» Москвы. И, к чести своей, потомки Олега до начала XVI века оставались верны этому договору. Даже во время московской усобицы второй четверти XV века Рязань оставалась на стороне того правительства, которое в данный момент находилось в Москве. И всё же у Рязани оставались свои собственные интересы, жертвовать которыми она не собиралась. Первым из них был Смоленск. В то время как Василий I под давлением Витовта и своей жены Софьи Витовтовны готов был отдать Смоленск Литве, Олег Рязанский изо всех сил помогал смоленскому князю Юрию Святославичу, женатому на его дочери. Не допускать захват Смоленска Литвой и дальнейшее продвижение Витовта через Верховские княжества вниз по Оке — стратегия Олега Рязанского.

После кончины Олега (1402) на трон взошёл его сын Фёдор. Летопись сообщает, что младший брат Фёдора, Родослав, отправился в поход на Брянск. Этот старинный русский город, более известный тогда как Дебрянск (лесные дебри), в первой половине XIV века служил яблоком раздора между Москвой и Литвой. На Брянск смотрели с вожделением и смоленские князья. Географическое положение Брянска в верховьях реки Десны, на дороге из Киева в Ростов, влекло сюда многих завоевателей. Борьба Москвы за Смоленск переплеталась с борьбой за Брянск.

Как мы знаем, поход Родослава на Брянск оказался неудачным. На границе с Литвой, возле города Любутска на Оке (близ современной Калуги) рязанцев неожиданно встретило сильное литовское войско. Очевидно, литовцев предупредил о намерениях Родослава какой-то доброжелатель. Возможно, это был сам Фёдор Олегович, желавший избавиться таким образом от брата и соперника. В жестоком бою Литва взяла верх. Родослав был взят в плен, а его войско разбито.

Пленного князя Родослава доставили к Витовту, который распорядился посадить его в темницу и там держать «в нуже великой» до получения выкупа. Фёдор Рязанский долго не хотел (или не мог) заплатить за брата назначенный Витовтом огромный выкуп — три тысячи рублей. Лишь три года спустя Родослав был отпущен в Рязань, где вскоре и умер. Вероятно, его сгубила тюремная сырость. Так бесславно закончил свой век последний из Рюриковичей, носивший славянское княжеское имя — Родослав. Все остальные князья XIV—XV веков носили уже только христианские календарные имена, полученные ими при крещении.

Московский князь Василий I внимательно следил за рязанской драмой, однако не спешил выручать Родослава, брата мужа своей сестры. Холодные политические расчёты вновь торжествовали над родственными чувствами.

Глава 8

ЖЕСТОКОСТЬ

Во времена Василия I Русь всё ещё жила под дамокловым мечом ордынского погрома. Дикая, беспощадная лавина косматых всадников уничтожала всё на своём пути. Своего рода психологическим оружием степняков была жестокость. Летописцы рассказывают, что при виде татар мирные русские жители от ужаса впадали в оцепенение. Конечно, время брало своё, Русь понемногу поднимала голову. И всё же страх таился на дне души.

Сильнейший приступ этого непреодолимого страха летописи отмечают зимой 1408 года, когда на Москву внезапно устремились полчища Едигея:

«Да аще явится где един татарин, то мнози наши не смеяхуть противитися ему, аще ли два или три, то мнози Руси, жёны и деты мечюще, на бег обращахуся» (29, 158).

Отношения Василия I с Ордой заслуживают особого рассмотрения. Распад Орды, начавшийся с кончины последнего из великих ханов Джанибека в 1357 году, носил волнообразный характер. Появление сильного родового вождя объединяло улусы, а его гибель вновь возвращала Орду к состоянию полураспада.

Эта переменчивость власти в степях крайне осложняла ордынскую политику русских князей. Предугадать развитие событий вокруг Золотого трона было практически невозможно. Горький урок нашествия Тохтамыша убедил Василия I в том, что Русь ещё слаба для свержения власти Орды. Исходя из этого, он решил построить свою восточную политику на максимальной лояльности ханской власти вообще, не делая принципиальных различий между тем или иным временным обладателем трона.

Три года, проведённые при ханском дворе (1383— 1386), стали для московского княжича полезной школой. Обычаи и нравы, язык и военная тактика степняков — всё это было ему хорошо известно. Он стал, вероятно, самым «отатарившимся» из русских князей XIV—XV веков. Однако ордынцы хорошо понимали, что русский человек и в тюбетейке — русский. Он только и ждёт случая, чтобы свергнуть их власть.

Наибольшую опасность для Орды представлял союз Москвы и Литвы. Витовт не мог простить татарам своего позора в битве на Ворскле. Он искал дружбы с Москвой для совместной борьбы с Ордой. Но Василий I не спешил повторить подвиг отца, бросившего вызов Мамаевой Орде. Строго говоря, Василий до поры до времени не хотел воевать ни с кем. Его стратегия заключалась в неторопливом «собирании Руси» путём поглощения более слабых княжеств. Этот метод принёс ему успех в суздальско-нижегородском споре. Теперь следовало не спеша «переварить» добычу и точно выбрать новую цель.

«Литовская партия» при московском дворе (Софья Витовтовна, митрополит Киприан, «старые бояре», князья Гедиминовичи) отговаривала Василия от большой войны с Витовтом. Князь принял этот совет. Трёхлетняя война 1406—1409 годов состояла главным образом из переговоров и демонстрации сил. (Выражаясь современным языком, это была «странная война»). Верховские княжества (мелкие княжества в верхнем течении Оки) понемногу уходили из-под власти Москвы под власть Литвы. Утратив Смоленск в 1404 году, Василий не рвался его вернуть. В этой зыбкой ситуации правивший в Орде при номинальном правителе хане Булате эмир Едигей («второе издание» временщика Мамая) решил нанести Москве упреждающий удар, помешать ей заключить союз с Литвой.

Со времён Батыя особенностью монгольского способа ведения войны был обман противника, вероломное нарушение всех и всяческих договоров. Обоснованием такого поведения была высокомерная уверенность монголов в том, что их противники — существа низшего порядка. По отношению к ним такие понятия, как честь, совесть, честность, — недействительны. Этой существенной мелочи в этике монголов и не понял Василий I. Вероятно, он решил, что монголы уже считают его за своего. А своих обманывать у них было не принято. (Эту бытовую честность монголов отмечал ещё Серапион Владимирский, русский проповедник второй половины XIII века). Из этой самонадеянности Василия и выросла трагедия Руси зимой 1408/09 года.

Фактически правивший в Орде временщик эмир Едигей задумал разыграть своего рода многоходовую шахматную комбинацию. Он убеждал Василия I в том, что смотрит на него как на своего сына. Едигей посылал вспомогательные отряды своих татар для участия в очередной стычке Василия с Витовтом. Едигей для Василия как отец, а Василий ему как сын — и потому Едигей по-родственному сообщает Василию тайный замысел хана — поход на Литву. Дабы не мешать ордынцам и не вступать с ними в случайный конфликт, Василий должен отвести свои войска с нужного направления, а для почёта либо выехать навстречу хану Булату лично, либо выслать своих братьев или бояр с дарами.

Василий поверил Едигею и отправил навстречу татарам своего боярина Юрия с посольством. Прибыв в Орду, Юрий и его люди были тотчас схвачены и взяты под стражу. Едигей поспешно погнал свою орду на Москву. Московская разведка не уследила за развитием событий.

Не ожидавший от Едигея такого коварства Василий от какого-то случайного очевидца узнал, что татары уже подходят к Москве. В городе началась паника. Погром Москвы от Тохтамыша был у многих в памяти. Василий, следуя примеру отца, уехал из Москвы в Кострому, взяв с собой жену и детей. К счастью для москвичей, судьба столицы оказалась в твёрдых руках опытного, 55-летнего князя Владимира Андреевича Серпуховского. Он успокоил панику, укрепил город и сел в осаду. Белокаменная московская крепость, построенная Дмитрием Донским в 1367—1368 годах, выдержала первый натиск татар. Осада началась 1 декабря 1408 года. Простояв три недели, татары ушли обратно в Орду, где уже зрел заговор против Едигея. За свой уход Едигей взял с Москвы выкуп — три тысячи рублей. За время осады татары, рассыпавшись по уездам, страшно разграбили всю Северо-Восточную Русь.

Большой отряд литовцев во главе со Свидригайло Ольгердовичем, нанятый Василием незадолго до нашествия для укрепления своих боевых сил, без боя ушёл обратно в Литву, разграбив по дороге Серпухов. Причины такого странного поведения Свидригайло летописец не сообщает. Вероятно, потратившиеся на выкуп москвичи просто не смогли заплатить обещанное вознаграждение.

Татары Едигея ушли. Сам темник несколько лет спустя был убит своими соплеменниками. Он остался в истории не только как разоритель Руси, но и как основатель Ногайской Орды — самостоятельного осколка Золотой Орды. Борьба с ногаями, этим беспокойным наследием Едигея, заняла у Руси ещё 300 лет. Не знаем, оправдывался ли Василий перед своим народом за трагедию декабря 1408 года или просто свалил всё на гнев Божий и измену литовцев Свидригайло. Во всяком случае, летописи отмечают, что зима 1408/09 года оказалась «чёрной» для Руси не только из-за Едигеевщины, но также из-за лютых морозов и голода. Беда не приходит одна. «На то же лето дороговь бысть велика всякому житу; множество христиан изомроша от глада, а житопродавцы обогатеша» (29, 159).

* * *

Великий фильм Тарковского «Андрей Рублёв» состоит из нескольких новелл. Одна из них — «Набег». Татарский отряд, приведённый русским боярином Карамышевым по поручению русского князя Семёна Суздальского, внезапным налётом захватывает Владимир. Город со всеми его жителями и святынями подвергается страшному разгрому. Виновник всему — русский боярин, выполняющий приказ своего князя, — хмуро глядит на дело рук своих...

В своё время многие сомневались в исторической достоверности фильма. Одни упрекали Тарковского в очернении русского Средневековья, другие говорили, что фильм вообще не про историю Руси, а про вечные ценности и трагедию художника в жестоком мире. Как бы там ни было, новелла «Набег» написана по рассказу летописи о нападении татар царевича Талыча на Владимир в 1410 году. История этой трагедии заслуживает внимания. В ней как в капле воды отразилась страшная своей обыденностью жестокость эпохи Василия I.

Напомним исторические координаты этого события. Вечно враждовавшие за суздальско-нижегородское княжение братья Дмитрий Константинович и Борис Константинович ещё в 60-е годы XIV века поняли, что их спор может быть решён только при помощи Москвы. Дмитрий первым поклонился потомкам Калиты. За это он получил Нижний Новгород и Суздаль. Его младший брат Борис отправился размышлять о превратностях судьбы в удельный Городец на Волге.

Оба брата имели потомство. Борьба в княжеском семействе вспыхнула вскоре после кончины князя Дмитрия Константиновича в 1385 году. Сын Дмитрия Константиновича Василий Кирдяпа уже давно сидел в Орде, надеясь первым упасть в ноги хану Тохтамышу в случае кончины отца. Но и брат усопшего Борис Константинович, не теряя времени, интриговал в Орде, куда отправился со своим сыном Иваном.

В конце концов Тохтамыш отдал Нижний Новгород Борису Константиновичу. Сын Дмитрия Семён вернулся в Суздаль ни с чем. Старая вражда суздальских братьев и племянников покрылась пеплом, но не погасла.

Москва следила за суздальско-нижегородской усобицей, до времени не вмешиваясь в борьбу. В 1386 году князь Борис Константинович ездил в Орду и пробыл там от весны до осени. Очевидно, он укреплял свои позиции при дворе Тохтамыша. Тогда же рухнул престиж главного соперника Бориса Константиновича, князя Василия Дмитриевича Кирдяпы. Он жил в Орде в качестве заложника и совершил неудачную попытку бежать. Но вскоре Тохтамыш простил Кирдяпу, отпустил его на Русь и дал в управление Городец на Волге, где прежде правил Борис Константинович.

Убедившись в том, что Тохтамыш не склонен вникать в суздальско-нижегородские споры, Москва снова, как в 1365—1366 годах, взялась энергично поддерживать Суздальскую ветвь (Василий Дмитриевич Кирдяпа, Иван (умерший в 1377 году) и Семён Дмитриевич). Против Бориса Константиновича Дмитрий Донской собрал большое войско и двинулся вместе с Дмитриевичами на Нижний Новгород. 10 марта 1388 года союзники вышли к Волге. Борис запросил пощады. Дмитрий Донской дал ему в управление его старый удел — Городец. В Нижнем Новгороде вокняжился Василий Кирдяпа. Однако вскоре Борис поехал в Орду и вновь выпросил себе Нижний Новгород.

Молодой московский князь Василий Дмитриевич в 1392 году поехал в Орду и выкупил у Тохтамыша всё Суздальско-Нижегородское княжество, да ещё в придачу Мещеру и Тарусу. Это была богатая добыча. Но теперь Василию Московскому предстояло вести борьбу не с одним кланом местных князей, а с обоими. Ненависть кипела в сердцах лишённых уделов и глубоко оскорблённых суздальцев. Не имея сил для открытой борьбы с Москвой, Дмитриевичи и Борисовичи готовы были уничтожить всё, что хоть как-то принадлежало теперь сыновьям Дмитрия Донского. Жертвой этой слепой ненависти побеждённых и стала в 1410 году святыня Русской земли — Успенский собор во Владимире.

* * *

Суздальские братья отличались не только жестокостью, но и высокими боевыми способностями. Потомки отважного Андрея Суздальского — младшего брата Александра Невского — все до единого были хорошими воинами. В борьбе с Василием I им случалось даже выходить победителями. Незадолго до набега на Владимир Даниил Борисович и его брат Иван Тугой Лук заключили союз с булгарскими (Булгар на Волге), жукотинскими и мордовскими князьями и вместе двинулись на Нижний Новгород.

Узнав о замыслах братьев, Василий I выслал против них войско во главе со своим братом Петром. Навстречу мятежникам двинулись по приказу Василия I не только московские, но также ростовские, ярославские и суздальские (Василия Кирдяпы) полки. Возле села Лысково (в 80 километрах вниз по Волге от Нижнего Новгорода) произошёл жестокий бой. Жертвой сражения стал сын Василия Кирдяпы Даниил. Борисовичи одержали победу, но как справедливо заметил историк А. В. Экземплярский, «не видно, чтобы дело их выиграло от этой победы» (123, 432). Братья так и не смогли взять Нижний Новгород.

Раздосадованные Борисовичи снова отправились в Орду. Правивший там сын Тохтамыша Зелени-Салтан был чем-то недоволен Москвой и отдал ярлык на Нижегородское княжение братьям Даниилу и Ивану. Однако Василий I решил, что настало время использовать и свои связи в Орде. В 1412 году он отправился в степь с огромным караваном подарков для хана и его окружения. Безусловно, Василий лично знал сына Тохтамыша и готов был к торгу. Но судьба решила задачу проще. Коварный Зелени-Салтан был убит своим братом Керим-Бердеем. Этот последний и дал Василию I ярлык на Нижегородское княжение.

Однако и теперь братья Борисовичи не сдались. Подробности их деятельности источники не сообщают. Однако есть сведения, что в 1414 году они снова бесчинствуют в Нижнем Новгороде или его окрестностях. Для борьбы с ними Василий I отправил войско под началом своего брата Юрия Звенигородского. Способный полководец, Юрий отбросил мятежников на юг, за реку Суру (правый приток Волги).

Ещё несколько лет братья Борисовичи кружили вокруг Нижнего Новгорода, не прекращая своей партизанской войны. Наконец они выбились из сил и пошли на мировую. В 1417 году Борисовичи приехали в Москву и примирились с великим князем. Владимирский погром 1410 года был забыт. Вероятно, суздальским князьям разрешено было жить в Москве и пользоваться частью своих прежних вотчин и привилегий.

Но какой-то беспокойный дух, назовём его оскорблённым чувством чести, не давал братьям покоя. Зимой следующего года они бежали из столицы неизвестно куда. На этом всякие известия о братьях Борисовичах в источниках исчерпываются. Как окончил свои дни палач Владимира князь Даниил Борисович Городецкий — неизвестно. Как бы там ни было, но Василий I выдал свою дочь Василису замуж за сына Даниила — Александра. Грехи отца в роспись брачного договора не вошли.

История суздальско-нижегородской фронды весьма поучительна. Московский князь Василий I на удивление долго терпел мятежников на своих восточных границах. Был ли это тонкий расчёт опытного правителя, умеющего дать созреть любому серьёзному вопросу, или слабость, неспособность московских воевод и самого князя одним ударом разгромить ловкого и дерзкого врага? Кто знает...

Летописец с возмущением описывает расправы, которые учинили татары и их русские подручники в захваченном ими Владимире. «Начата люди сечи и грабити... и всю церковь разграбиша, а попа Патрекиа емше начата мучити... на сковраде пекоша и, и за ногти щепы биша, и ноты прорезав, ужа въдергав, по хвосте у конь волочиша, и тако в той муце и скончася» (29, 160).

В нескольких лаконичных, но словно отлитых из бронзы фразах изображён подвиг ключаря Патрикия. Вот сюжет, достойный размышления. Принято думать, что летописец писал свои хроники, «добру и злу внимая равнодушно, не ведая ни жалости, ни гнева». Но это бесстрастие — мнимое. За внешней краткостью и простотой фразы — натянутая как тетива лука эмоциональная напряжённость. Этому искусству истории как рассказа следовало бы научиться и младшим братьям летописцев — современным историкам. Холодноватый академизм в изображении людей и дел давно стал для них признаком хорошего тона. Пусть так. Но, может быть, бесстрастные историки «бесстрастны потому, что плохо знают изучаемое ими, недостаточно “вжились” в прошлое, потому что равнодушны к страданиям давно умерших людей, т. е. их с достаточной полнотой не воспринимают... Чем полнее познает историк прошлое, тем более он “живёт” в нём, а жить “sine ira et studio” (“без гнева и пристрастия”. — Н. Б.) нельзя» (73, 239).

Породнившись с героями минувших времён, историк должен дорожить любыми, даже самыми незначительными на первый взгляд сведениями о них. Вот и пример. Ключарь Успенского собора во Владимире грек Патрикий... Несомненно, он был ставленником митрополита Киприана. На такую ответственную должность Киприан мог поставить только человека, которому всецело доверял. И не ошибся в своём доверии. Замученный ордынцами, Патрикий отдал жизнь за порученные ему церковные ценности, за спасение людей, которых он укрыл в соборе. Он исполнил евангельский завет о любви к ближнему. Но если таким был ставленник Киприана, то каким же был сам митрополит?

История ключаря Патрикия бледнеет перед той кровавой бойней, которую устроил в 1386 году смоленский князь Святослав Иванович.

За год до этого, в 1385 году, литовцы отняли у смольнян город Мстиславль и округу. Раздосадованный потерей части своего княжества, Святослав вторгся в утраченные земли и устроил дикую расправу с теперь уже не его, а литовскими подданными. Конечной целью этого страшного похода было возвращение Мстиславля.

«И много зла, идуще, учиниша земле Литовьскои, воюя землю Литовьскую. Иных Литовьскых мужей Смолняне изымавше, мучаху различными муками и убиваху; а иных мужей и жён и младенцов, во избах запирающе, зажигаху. А других, стену развед храмины от высоты и до земли, межь брёвен рукы въкладываху, ото угла до угла стисняху человеки; а пониже тех других повешев, межи брёвен руки въкладше, стисняху такоже от угла до угла; и тако висяху человецы; такоже тем образом и до верху по всем четырём стенам сотворяху; и тако по многым храминам сотвориша и зажигающе огнём во мнозе ярости. А младенци на копие возстыкаху, а другых, лысты (ноги. — Н. Б.) процепивше, вешаху на жердех, аки полти, стремглав; нечеловечьне без милости мучаху» (23, 91).

На фоне этих рассказов встаёт тень Ивана Грозного. Но не забудем, что свирепость — это «продукт эпохи». Люди и животные жили рядом. Вид крови не смущал даже детей. Смерть была заурядным событием. Средневековье было жестоким по всей Европе. Единственным утешением была мечта о земном возмездии палачам. Летописец с явным удовлетворением сообщает, что свирепый мучитель князь Святослав Иванович Смоленский был наказан быстро и строго. К осаждённому смольнянами Мстиславлю подошла помощь — большое войско литовских князей. В разгоревшейся битве Святослав Смоленский и его двоюродный брат Иван Васильевич были убиты, а сыновья Святослава взяты в плен. Столицу княжества Смоленск вскоре опустошил мор, после которого в городе осталось «точию десять человек» (23, 93).

Можно предположить, что развлекавшийся мучениями пленных смоленский князь Святослав и устроивший расправу с городом Владимиром князь Даниил Суздальский — исключения из правил, выродки рода человеческого. Но увы! Обыденной жестокостью замарана и военная слава великого князя Литовского Витовта. Средневековый польский историк Ян Длугош рассказывает, что, потерпев неудачу при штурме Виленского замка, занятого воинами короля Владислава-Ягайло, Витовт вместе со своими тогдашними союзниками крестоносцами возвращался в Пруссию, «посадив на колья детей и кормящих матерей и совершив разные другие жестокости ради мщения» (9, 25).

Глава 9

ЭХО ГРЮНВАЛЬДА

15 июля 1410 года состоялась Грюнвальдская битва — одно из тех событий, которые на долгое время определили пути развития Восточной Европы. Эхо Грюнвальдской битвы докатилось и до Москвы. Её главные участники — польский король Владислав (до крещения Ягайло), великий князь Литовский Витовт, магистр Тевтонского Ордена Ульрих фон Юнгинген — были хорошо известны на Руси и считались её злейшими врагами. Однако реальность заставляла московских дипломатов искать сближения то с одним, то с другим участником большой европейской политики. Московские летописцы помещают большой рассказ об этом событии, заимствованный, по-видимому, из новгородских и псковских летописей. Ниже мы приводим летописный текст (по Симеоновской летописи), снабжая его необходимыми комментариями.

«В лето 6918 бысть побоище королю Ягайлу Олгердовичю, наречённому Володиславу, и князю великому Литовскому Витовту Кестутьевичю с немци, с прусы, в земли их Прусской межи городов Дубравны и Острода, и убиша местеря и маршалка и кундуры побиша и всю силу их немецкую побиша и городы их немецкие поимаша, но толко три городы не вдашася королю и Витовту. И бысть тое осени ляхом и литве три побоища с немци, а на всех трёх немец избиваху. Много же и христиан, и литвы, и ляхов избито бе от немець и стоаше под Марьиным городом (замок Мариенбург, столица Тевтонского Ордена. — Н. Б.) 8 недель и взяша около его два охабня (передовых укрепления. — Н. Б.), а третьего вышняго не взяша города; ходиша же по Немецкой земли пол други натцати недели» (29, 159—160).

Главным возмутителем спокойствия в Восточной Прибалтике был Немецкий (Тевтонский) Орден и его филиал — Ливонский Орден. История этого своеобразного государства уходит своими корнями в эпоху первых Крестовых походов в Святую землю. Полная лишений и опасностей жизнь рыцарей в Палестине заставила их объединяться в сообщества по типу монашеских орденов. Формирование орденов шло главным образом по национальному признаку. Немецкие рыцари основали Тевтонский (немецкий) Орден, французские — Орден Тамплиеров (храмовников), итальянцы — Орден иоаннитов (Иоанна Крестителя). Вступая в орден, рыцари давали монашеские обеты нестяжания, послушания и целомудрия. Помимо этих обетов рыцарь клялся посвятить свою жизнь борьбе с врагами христианства. К ним в первую очередь относились мусульмане, а также язычники. Верховным главой всех рыцарских орденов, их учредителем и попечителем был римский папа. Орденам запрещалось вмешиваться в европейские усобицы и поднимать меч на христиан. Осуждались и войны с православными христианами, хотя в этом вопросе папа часто шёл на уступки воинственным настроениям рыцарей.

К концу XII века крестоносцы были почти полностью вытеснены из Святой земли арабами. Орденам оставалось только объявить о самороспуске. Однако рыцари не спешили сдавать оружие. И в Европе они нашли «врагов Христа» — языческие литовские племена юго-восточной Прибалтики. Тевтонский Орден предложил свои услуги по борьбе с язычниками польскому князю Конраду Мазовецкому, владения которого постоянно подвергались набегам пруссов. Князь предложил Тевтонскому Ордену поселиться на окраине его владений и заняться борьбой с пруссами. Предложение было принято. Вскоре рыцари подчинили язычников и заставили их принять крещение. Те, кто не хотел оставить веру отцов, были уничтожены либо ушли в Жемайтию, северную область Литвы, где долго сохранялось язычество.

Рыцари Тевтонского Ордена оказались весьма успешными колонизаторами. Чёткая военная структура Ордена была эффективной и в мирное время. Во главе Ордена стоял великий магистр. Его опорой служил капитул — совет высших братьев из пяти человек: великий контур, великий маршал (полководец Ордена), великий интендант, великий госпитальер (начальник госпиталей) и великий казначей. Каркас Ордена составляли братья-рыцари и орденские слуги (полубратья). Для получения рыцарского статуса юноша должен был совершить подвиг в сражении с врагами христианства. Прежде рыцарь получал посвящение от короля в Святой земле. Теперь посвящение мог дать магистр Ордена. Такая возможность привлекала в Орден аристократическую молодёжь со всей Европы. Война с язычниками-литовцами открывала дорогу к подвигу и желанному посвящению в рыцари. Сам магистр препоясывал соискателя мечом, облачал его в рыцарский плащ, наносил ему символический удар в плечо. Духовенство совершало соответствующий молебен. Всё было красиво и торжественно.

Получив посвящение в рыцари или просто совершив подвиг, подтверждавший уже имевшийся статус рыцаря, воин обычно покидал Пруссию и возвращался домой. Однако некоторые оставались и переходили в кадровый состав Тевтонского Ордена.

Орден не только воевал, но и вёл большое хозяйство. Рыцарский замок был своего рода усадьбой — центром большого феодального хозяйства. Рыцари занимались торговлей, пользуясь близостью моря и устья больших рек.

Тевтонский Орден находился сравнительно далеко от Руси и не имел с ней общих границ. А вот между Ливонским Орденом и Русью, точнее — Псковской боярской республикой, существовала общая граница, на которой шла непрерывная борьба. Псковичи совершали набеги на ливонские города и замки. Орден отвечал стремительными ударами, разграблением псковских волостей. Псковичи ненавидели «божьих дворян», как называли русские крестоносцев.

Грюнвальдская битва была сокрушительным ударом для Тевтонского Ордена. За этой очевидностью кроется много исторических загадок. Новгородские и псковские летописцы должны были бы радоваться этому событию. Но самое раннее сообщение о победе польско-литовско-русского войска при Грюнвальде — известие Новгородской Первой летописи младшего извода — звучит совершенно отстранённо и в то же время отличается какой-то странной недосказанностью. Нет обычного в летописях замечания летописца — «и помози Бог» тому или иному из соперников. Возможно, это объясняется тем, что оба соперника были католиками, латинянами и стало быть, с точки зрения православного летописца, не достойны Божьей помощи... Пусть так. Но есть и какая-то неожиданная географическая точность в указании места битвы: «межи городы Добровны и Острода» (13, 401).

Летописец сообщает, что все немецкие города были взяты, но «только три города не дашася королю и Витовту» (13, 401). Какие же это города? Замок Мариенбург — столица Тевтонского Ордена? Да, конечно. А ещё? Неизвестно.

А вот ещё загадка: «...и бысть тое осени ляхом и литве три побоища с немцами и трижды немец избиша» (13, 401). Что это за «три побоища»? Летописец молчит. Грюнвальд? Да, конечно. Битва при Короново? Да, вероятно. Согласно польскому хронисту XV столетия Яну Длугошу, второй по значению победой над крестоносцами в этой войне была битва при селении Голуб (9, 149—150). Здесь небольшой отряд поляков внезапной атакой разгромил войско рыцарей Ливонского Ордена, пришедших на помощь братьям-рыцарям Тевтонского Ордена.

Рыцари Ливонского Ордена сильно досаждали новгородцам и псковичам. Ситуация затрагивала и московского великого князя Василия I, традиционно выступавшего в роли защитника Новгорода и Пскова. Разгром Тевтонского Ордена сам по себе не вызывал у русских особых сожалений или, наоборот, восторгов. Но Великий Новгород дорожил союзом с крестоносцами Ливонского Ордена как возможными соратниками в борьбе с натиском Литвы. Великий князь Литовский Витовт, опираясь на мощь польского короля Владислава-Ягайло (союз между ними был заключён в 1392 году), становился ещё опаснее для боярских республик.

Рыцари обоих орденов не могли, конечно, завоевать всю Северо-Восточную Русь. Но враги Руси могли объединиться. Литва уже поглотила огромную территорию Западной и Юго-Западной Руси и энергично продолжала наступление на Новгород и Псков. Понятно, что в этой ситуации многие на Руси внимательно наблюдали за ходом польско-литовской войны с Орденом.

Сбивчивый рассказ новгородских и псковских летописей о Грюнвальдской битве, по-видимому, является результатом сокращения какой-то не дошедшей до нас летописной повести о разгроме Ордена в 1410 году.

Особым сюжетом следует выделить участие смоленского полка в Грюнвальдской битве. Ян Длугош рассказывает о том, как в разгаре битвы литовские полки дрогнули и стали отступать. Положение спасли стойкие смольняне. «В этом сражении русские рыцари Смоленской земли упорно сражались, стоя под собственными тремя знамёнами, одни только не обратившись в бегство, и тем заслужили великую славу. Хотя под одним знаменем они были жестоко изрублены и знамя их было втоптано в землю, однако в двух остальных отрядах они вышли победителями, сражаясь с величайшей храбростью, как подобало мужам и рыцарям, и наконец соединились с польскими войсками; и только они одни в войске Александра Витовта стяжали в тот день славу за храбрость и геройство в сражении...» (9, 102).

Существует мнение, что смоленскими полками командовал литовский князь Лугвень (Лугвений) Ольгердович (9, 204). В пользу этого мнения можно вспомнить и большой опыт Лугвения в командовании русскими полками, полученный им на новгородской службе, и его вовлечённость в борьбу Витовта за Смоленск в 1395—1404 годах. В описании Яна Длугоша некоторые полковые хоругви носили имена литовских князей. Среди этих князей Длугош называет «Сигизмунда Корибута, Лингвеновича Симеона, Георгия» (9, 91). Этот Георгий, очевидно, Юрий, сын Лугвения. Легко угадываются три хоругви смоленских войск — хорутвь князя Лугвения, хоругвь полка смольнян и хоругвь воинов из Вязьмы — смоленского удела.

Грюнвальд ослабил немецкое влияние в регионе, но усилил влияние победителей — Польши и Литвы. Для Руси особую опасность представляла литовская экспансия. Противостоять ей можно было только соединёнными усилиями русских земель и княжеств. Политическая ситуация в регионе усложнялась отсутствием единства между двумя боярскими республиками. Давно минуло то время, когда Новгород называл Псков «братом своим молодшим». Теперь «старший брат» относился к младшему с холодным цинизмом. Когда на Псков обрушивался очередной набег рыцарей, псковичи умоляли новгородцев о помощи, но помощь не приходила. Псковичам оставалось только надеяться на собственные силы и горько сетовать на эгоизм «старшего брата».

Лишённые поддержки Новгорода, псковичи искали её в Москве. Великий князь Московский и Владимирский традиционно признавался великим князем и в Новгороде. Обычно он приезжал в Новгород для вступления «в должность», после чего уезжал обратно в Москву, оставляя на Волхове в качестве наместника одного из своих младших братьев. Этот московский порученец налаживал дружеские отношения со Псковом и иногда помогал псковичам в борьбе с Орденом. Так постепенно складывался московско-псковский союз, плодом которого в конечном счёте стал поход псковичей на Новгород в ходе Московско-Новгородской войны летом 1471 года.

* * *

Грюнвальдская битва неоднозначностью своих последствий напоминает Куликовскую. Вожди польско-литовско-русского войска — король Владислав-Ягайло и великий князь Литовский Витовт — не сумели в полной мере воспользоваться плодами своей победы. Со времён польского хрониста Яна Другоша считается, что Грюнвальд не стал концом Тевтонского Ордена из-за ошибок и медлительности короля Владислава. Другое объяснение — неудачная осада Мариенбурга, столицы Ордена. Как бы там ни было, но эта война с Орденом, как и война Дмитрия Донского с Мамаем, принесла союзникам не только военно-политическую, но и нравственную победу. Миф о непобедимости могущественного врага был развеян.

Явленная в Грюнвальде мощь польско-литовского союза воодушевляла польского короля Владислава и великого князя Литовского Витовта на новые победы. Повод для новой военной кампании — на сей раз против Новгорода и Пскова — найти было несложно. Приговором для Новгорода и Пскова стало жестокое слово «измена»... Обе боярские республики, изменив прежним договорам, уклонились от участия в войне с Орденом в 1410—1411 годах. Такую политику при желании можно было объявить предательством и нарушением прежних договоров. С этим обвинением и пошли Ягайло с Витовтом походом на Новгород...

Зимой 1411/12 года, в то время, когда московский великий князь Василий находился в Орде у хана Зелени-Салтана (Джелал-ад-Дина), Ягайло и Витовт отозвали из Новгорода своего «опекуна», литовского князя Лугвения Ольгердовича, и предъявили городу тяжкие обвинения в нарушении договора о дружбе. В воздухе запахло новой войной. Новгородцы поспешно выгнали из города жившего там на положении «политического эмигранта» князя Фёдора Смоленского — сына лютого врага Витовта последнего смоленского князя Юрия Святославича. (В 1404 году Смоленск после долгой борьбы был захвачен Витовтом и вошёл в состав Великого княжества Литовского). Оправдываясь перед великим князем Василием и польским королём, новгородцы ссылались на свои мирные договоры с Орденом.

Литовско-польские демарши на сей раз, однако, не привели к новой войне западных соседей с Новгородом. Вот что рассказывает летопись о событиях 1412 года:

«О размёте (разрыве. — Н. Б.) королю Ягайло и Витовту с Новым городом.

А король Ягайло и князь великий Витовт и Лугвень вскинуша на Новгород грамоты взметные января 2 ркуще, что “были естя нялися нам, только к нам сложат немцы и вам было к немцам сложите такоже, а с нами быта за один, и мы о том к вам посылали панов Немира и Зиновия братошича, встоите ли в том слове, и вы им отвечали: Новгород того не может учинити, как есмя с литовским мирны, так и с немцы, мы князя Лугвеня выяли к себе от вас, а с немцы есмя мир вечный взяли, и с Угры, и с всеми нашими граничными мирны есмя; а своё слово забыли естя, как нам изнемалися, да ещё ваши люди нам лаяли, и безчинствовали и погаными нас звали, ещё же над тем приняли естя нашего ворога княж Юрьева сына Святославича князя Фёдора”, а Лугвень сложил целование к Новгороду, рек: “А я с королём и с Витовтом один человек”. Князь же Фёдор рече к Новгородцам: “О мне с Витовтом розмирия не дръжите”, и отьеха в немцы» (29, 161).

Поездка Василия I в Орду была сильным и своевременным дипломатическим ходом. Москва дала знать Литве, что в случае новой войны вся мощь увядавшей, но всё ещё сильной Орды будет на стороне Москвы. Для Литвы напоминание о битве на Ворскле (12 августа 1399 года), где Витовт и его союзники были разгромлены Тимур-Кутлугом, сыграло роль ушата холодной воды. На время все успокоились и занялись мирными делами.

Глава 10

НА КУРГАНЕ

Среди традиционных политических установок, которые оставляли своим наследникам первые московские князья, ключевой была дружба с Ордой. Конечно, слово «дружба» здесь несколько условно. Симбиоз Руси и Орды — загадочная формула Л. Н. Гумилёва. Скорее это было беспрекословное подчинение, слегка приукрашенное обязанностью ордынцев защищать свой «русский улус» от западных соседей — Литвы и Польши. Время от времени в летописях мелькают сообщения о совместных русско-ордынских походах. Но степные покровители и соратники приносили Руси больше вреда, чем пользы. Не вникая в подробности владельческой принадлежности той или иной территории, оказавшейся на их пути, татары грабили и жгли всё подряд. Князья изо всех сил старались провести «союзников» мимо своих земель и поскорее отправить их обратно в степь.

Случалось, что русские князья ходили на войну вместе с татарами (Андрей Городецкий, Фёдор Чёрный). Ходили они на Северный Кавказ, возможно, и по иным дорогам. По сути это были искатели ханской милости и богатой добычи в далёких краях.

Василий I хорошо знал печальный опыт совместных с татарами походов. Он уклонялся от этих «союзников» всеми силами. Но был и другой опыт — дипломатический. Со времён Александра Невского великие князья шантажировали своих строптивых сородичей нашествием татар. Эта угроза заставляла принять требования Москвы даже «суровых и непокоривых» новгородцев. Сложнее было запугать фактически независимое от Орды Великое княжество Литовское. Но и тут ордынская карта имела немалую силу. С этой целью Василий I летом и осенью 1412 года и ездил в Орду.

Летопись сообщает об этой поездке предельно кратко: «В лето 6920 князь великий Василей Дмитриевич ходил в Орду к царю Зеди Салтану, Тохтамышеву сыну. Такоже и князь Иван Тферскыи ходил в Орду к тому же царю. Князь же великий Василей тое осени выиде из Орды» (29, 161).

Царь Зеди Салтан — это, по-видимому, хан Сеид-Ахмат. Тут летописец допускает некоторую путаницу. В эти годы на престоле Золотой Орды номинальные правители менялись один за другим, но реальной властью обладал эмир Едигей. После нашествия Едигея на Москву в 1408 году Василий I выждал три года, после чего решил ехать в Орду для примирения с Едигеем и его коронованными ставленниками. Со времён Дмитрия Донского поездки русских князей на поклон хану стали довольно редким явлением. Отсюда и замалчивание летописцем этого события. Впрочем, Василий I не зажился в Орде, вернувшись той же осенью домой.

Одновременно с Василием I в Орду ездил и тверской князь Иван Михайлович. Вероятно, он опасался того, что московский князь повторит успех 1392 года и купит у хана ярлык на тверские земли, как прежде купил ярлык на Нижегородское и Суздальское княжества.

Как проходили эти мучительные для любого русского человека поездки в Орду? Всё приходилось везти с собой из дома. В голой степи негде было взять дров для походного костра, негде приготовить привычную для русских пищу и найти чистую воду, негде помыться в бане и так по мелочам быта до бесконечности.

А ещё ледяной степной ветер с песком и камнями зимой, тучи мошкары в зарослях по берегам Ахтубы летом, множество змей, мелькающих в потрескавшихся стенах глинобитных домов... И над всем этим — постоянное чувство смертельной опасности, глядящей сквозь притворную улыбку ханских придворных.

Василий выдержал всё это дважды — в 1392 и 1412 годах.

Удивительно, но факт: до наших дней не сохранилось ни одного описания путешествия в Орду, написанного русским человеком. А между тем русские ездили в Орду часто и по самым разным надобностям. В жанре путевого дневника выполнено краткое описание поездки в Константинополь через ордынские степи Игнатия Смольнянина, приближённого одного из епископов, сопровождавших митрополита Пимена. По распоряжению Пимена Игнатий записывал всё, что казалось ему достойным внимания во время этого путешествия. Так родилось знаменитое «Хожение Пимена в Царьград» (1389 год).

В Орду из Руси вели две торные дороги: по Волге до Сарая и по Дону до Переволоки и дальше вниз по Волге. Вероятно, московский князь Василий I предпочитал Волжский путь, так как его владения простирались вниз по Волге до устья Суры. Дальше начинались улусы степняков. Первое впечатление от степного мира красочно передал Игнатий Смольнянин в своём «Хожении Пимена в Царьград».

Позади остались провожающие с их сетованиями и пожеланиями. Впереди — безлюдные пространства, некогда цветущие, а ныне заброшенные города и селения. Впереди — полная опасностей Половецкая степь, или, как её называли арабские путешественники, Дешт-и-Кипчак. Разбросанные по степи курганы древних царей таили несметные сокровища. Но добыть их никто не пытался. Степняки презирали сокровища земледельцев.

Послушаем рассказ наблюдательного смоленского путешественника.

«Поидохом же от Переславля Рязаньского в неделю Фомину. Провадиша же с нами и три струги, да насад на колёсах; в четверток же приидохом к реце Дону и спустихом суды на реку на Дон. И в вторый день приидохом до Чюр Михайловых; сице бо тамо тако нарицаемо есть место, некогда бо тамо и град был бяше, и ту утешение вземше и о Господе целование сотворше, и с радостию и со умилением проводиша нас епископи, и архимандрита, и игумени, и священници, и иноци, и бояре великого князя Олга Ивановичи Рязаньского, целовавшеся вси целованием святым, и от того места возвратишася в свояси.

Мы же в Неделю святых мироносиц оттуда с Пименом митрополитом вси поидоша: Михайло епископ Смоленьский, и Сергий архимандрит Спаский, и протопопи, и протодьякони, и священници, и иноци, и слуги, влезше в суды, и поплыхом рекою Доном на низ. Бысть же сие путное шествие печално и унылниво, бяше бо пустыня зело всюду, не бе бо видети тамо ничтоже: ни града, ни села; аще бо и быта древле грады красны и нарочиты зело видением места, точью пусто же все и не населено; нигде бо видети человека, точию пустыни велиа, и зверей множество: козы, лоси, вол цы, лисицы, выдры, медведи, бобры, птицы, орлы, гуси, лебеди, жарави, и прочая; и бяше все пустыни великиа. В вторый же день речнаго плавания минухом две реце, Мечю и Сосну... и Перевоз минухом и тамо обретохом первие татар много зело, якоже лист и якоже песок. В среду же пловуще минухом Великую Луку и царёв Сарыхозин улус; и тако оттуду начя нас страх обдержати, яко внидохом в землю Татарьскую, их же множество обапол Дона реки, аки песок. В четверток же пловуще минухом Бек-Булатов улус, стада же татарекиа видехом толико множество якоже ум превосходящь: овцы, козы, волы, верблюды, кони. Таже в пяток минухом Червленыа горы; в неделю же шестую, Слепого, пловуще минухом Ак-Бугин улус, и ту многое множество татар, и всяких скот стады без числа много. От татарь же никтоже нас пообиде, точию, воспросиша ны везде, мы же отвещахом, и они слышавше, ничтоже нам пакости творяху, и млеко нам даяху, и сице с миром в тишине плавахом. В понеделник же проидохом Бузук реку. Канун в Вознесеньева дни приспехом пловуще до моря, града Азова» (23, 95-96).

Чужая речь, непривычные обычаи и обряды — всё это отягощало жизнь русского князя в Орде. Но всё же самым тяжёлым испытанием были унижения, которым он должен был подвергаться для того, чтобы встретиться с ханом, получить у него ярлык на своё княжение. Вот что рассказывает об этом итальянский купец Иоасаф Барбаро, который побывал в Орде в первой половине XV столетия и оставил любопытные записки о том, что он там увидел и что привлекло его внимание.

«Мы отправились к ставке царевича, которого нашли под шатром и в окружении бесчисленных людей. Те, которые стремились получить аудиенцию, стояли на коленях, каждый в отдалении от другого; своё оружие они складывали вдалеке от царевича, на расстоянии брошенного камня. Каждому, к кому царевич обращался со словами, спрашивая, чего он хочет, он неизменно делал знак рукой, чтобы тот поднялся. Тогда проситель вставал с колен и продвигался вперёд, однако на расстояние не менее восьми шагов от царевича, и снова падал на колени и просил о том, чего хотел. Так продолжалось всё время, пока длился приём» (2, 145).

Однообразная жизнь кочевника время от времени становилась более интересной благодаря своего рода спортивным состязаниям, которые татары любили устраивать на стоянках. Вот что рассказывает об этом Барбаро:

«В этих местах состязания происходят следующим образом. К деревянной балке, положенной горизонтально на два деревянных столба (это устройство похоже на виселицу), привешивают на тонкой бечёвке серебряную чашу. Состязающиеся на приз стрелки имеют стрелы с железной частью в виде полумесяца с острыми краями. Всадники скачут с луками на своих конях под эту виселицу и, едва только минуют её, — причём лошадь продолжает нестись в том же направлении, — оборачиваются назад и стреляют в бечёвку; тот, кто, срезав её, сбросит чашу, выигрывает приз» (2, 156).

Но развлечением среди развлечений было пьянство, которому в Орде были привержены все — от хана до последнего подёнщика.

Так в пьяном угаре шёл день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Степь заколдовала Русь чарами своего безвременья...

Глава 11

МЕЧ И КОЛОКОЛ

В эпоху сомнительных достижений и неопределённых перспектив история всё же находит своих героев. Среди церковных деятелей на смену величественному Киприану приходит мужественный грек Фотий. Полководцем, достойным сравнения с Александром Невским, явился Лугвений — не знавший поражений литовский князь с русской судьбой. В тёмных лесах вологодского севера созерцали свою «Русскую Фиваиду» ученики и собеседники Сергия Радонежского. Знаком неугасаемой милости Божией к Русской земле стало явление чудотворной иконы Божией Матери в Московской земле...

Отношения Москвы с Литвой в период правления Василия I похожи на спутанный клубок разноцветных нитей. Одна из этих нитей — отношения церковные.

За души людей боролись христиане-католики и христиане-православные, язычники-огнепоклонники Литвы, мусульмане в торговых городах Золотой Орды, язычники-шаманисты в степях. Такая ситуация создавала предпосылки для разного рода церковно-политических интриг. Правители лавировали между этноконфессиональными общинами, отыскивая политическую выгоду. Великий князь Литовский Ольгерд всю жизнь притворялся христианином, а похоронен был по языческому обряду — с конём и оружием на огромном костре. Великий князь Литовский Витовт четыре раза менял веру, переходя от православия к католичеству и обратно.

Среди прочего политического наследия московский великий князь Василий Дмитриевич получил от отца горький опыт смуты на митрополии. Он воспринял этот опыт и сделал выводы. Не желая терять время и деньги на протежирование разного рода соискателей митрополичьего престола, он сделал ставку на союз с митрополитом Киприаном. Своими миротворческими усилиями Киприан был весьма полезен и Василию Дмитриевичу, и Витовту. Но всё на свете имеет свой конец. 16 сентября 1406 года митрополит Киприан скончался в своей подмосковной резиденции селе Голенищеве.

Не желая обострять отношения с Литвой, Василий Дмитриевич не стал выдвигать и направлять в Константинополь своего кандидата на митрополию, как это делали прежние московские князья. Иначе поступил Витовт, отправивший в Константинополь своего претендента на митрополию — луцкого епископа Феодосия Грека. Об этом патриарху сообщили московские и литовские послы, направившиеся в Константинополь по церковным делам после смерти митрополита Киприана.

Такое развитие событий озадачило и, вероятно, опечалило греков, привыкших устраивать торг для соискателей сана митрополита Киевского и всея Руси. Но время шло, и ни Москва, ни Вильно не меняли своей позиции. Тогда наконец греки решили послать на Русь своего человека, афонского монаха и патриаршего порученца Фотия. 1 сентября 1408 года (в новый год по византийскому календарю) Фотий был посвящён патриархом Матфеем I (1397—1410) в сан митрополита Киевского и всея Руси.

Личность митрополита Фотия мало известна историкам. По некоторым сведениям, он принадлежал к кругу учёных интеллектуалов и был близок со знаменитым богословом, монахом константинопольского Студийского монастыря Иосифом Вриеннием. К этому можно добавить, что готовность Фотия отправиться в далёкую и дикую страну, опустошённую княжескими усобицами и татарскими набегами, показывает в нём сильное религиозное чувство. Положение митрополита Киевского и всея Руси требовало не только миссионерской отваги, но и трудолюбия, способности понять другой народ, выучить чужой язык. Всё это представляет Фотия как человека выдающегося, закалённого долгими годами иноческого безмолвия в афонских скитах.

Символика дат, их совпадения были любимым предметом размышлений для средневековых мудрецов. Митрополит Фотий прибыл со свитой в Киев ровно через год после своего посвящения — 1 сентября 1409 года. Приурочивание церковно-политического события (въезд в город нового иерарха, прибытие чудотворной иконы, закладка храма или крепости и т. п.) к календарному празднику было обычным способом возбуждения религиозного энтузиазма народа.

Древний Киев с его соборами и монастырями, святынями и легендами — корень русского православия. Но корень этот был иссохшим. Первая забота, с которой пришлось столкнуться Фотию в Киеве и литовских епархиях своей обширной митрополии, — розыск имущества митрополичьей кафедры, расхищенного в период безвластия между кончиной Киприана и прибытием Фотия (1406—1409). Благодаря своему авторитету и опыту управления предшественник Фотия митрополит Киприан держал хозяйство митрополии под контролем. Но когда рука стареющего Киприана стала разжиматься, митрополичье добро потекло по зарукавьям. С кончиной Киприана грабёж принял тотальный характер. Не только мелкие жулики, но и крупные хищники приняли участие в разграблении наследства митрополичьего дома.

Митрополит Фотий энергично принялся за восстановление хозяйства, но вскоре понял, что здесь замешаны крупные фигуры вплоть до самого великого князя Витовта. Попытки вернуть похищенное наталкивались на яростное сопротивление новых владельцев. Митрополит быстро нажил себе врагов среди литовской православной знати.

Между тем Фотия ждали в Москве. Пробыв полгода в Киеве, митрополит начал собираться в дорогу. Отношения между Москвой и Вильно в это время несколько улучшились благодаря мирному договору, заключённому в сентябре 1408 года после московско-литовского противостояния на реке Угре (23, 205).

22 марта 1410 года, накануне Пасхи, Фотий прибыл в Москву. Здесь он нашёл ту же печальную картину, что и в Киеве. «Митрополичий дом» — как называли в то время всё хозяйство митрополичьей кафедры — был разграблен, митрополичьи сёла обезлюдели. Трудно было найти ответственных за грабёж. Всё сваливали на разгром Северо-Восточной Руси в нашествие Едигея (декабрь 1408 года) и набег на Владимир царевича Талыча (1410). Деятельность Фотия затруднялась падением авторитета константинопольского патриарха. В одном из своих посланий (1393 год) патриарх Антоний упрекал московского князя Василия I в отсутствии должного уважения по отношению к Константинополю. Дошло до того, что имя византийского императора в Москве перестали упоминать на великой ектении. В ответ на эти упрёки москвичи только посмеивались и пожимали плечами. Нравы Царьграда и его безвыходное положение были хорошо известны в Москве.

Василий Дмитриевич встретился с Фотием, посочувствовал его горю. Князь оценил достоинства митрополита. Одно из них состояло в том, что Фотий был «учителей», то есть считал своим долгом обращаться к пастве с посланиями по разного рода нравственным и дисциплинарным вопросам. В настоящее время известно 46 произведений, надписанных именем митрополита Фотия (53, 8). Никто из киевских митрополитов до Фотия не имел достаточно способностей и желания для такого количества сочинений. Послания Фотия носят компилятивный характер и состоят главным образом из фрагментов Священного Писания и творений Отцов Церкви (53, 19). Однако иногда он поднимается до ярких образов. Рассуждая об ответственности христиан перед Богом, Фотий с горечью восклицал: «Блюдитеся убо, възлюбленнии, яко дние лукави суть, и время своих слуг поставлеет. И не чудитеся, взлюбленнии о Господи, аще пастырие образом суще, паче же волцы быша» (53, 116).

Летописец высоко оценил митрополита: «Бе же Фотий митрополит смыслен зело и добродетелен и мужествен» (23, 34).

Митрополит мог бы привести пример того, какие «лукавые» времена на дворе, из своего собственного опыта. Во время подготовленного нижегородским князем Даниилом Борисовичем набега татарского царевича Тальпа на Владимир (лето 1410 года) он едва не попал в плен к татарам. Только в последний момент митрополит узнал об опасности и при помощи своих доброхотов укрылся в лесах в окрестностях Сенежских озёр близ Владимира.

Посланное из Москвы войско обратило в бегство татар Тальпа. Отслужив панихиду по убиенным, Фотий поспешил в Москву...

* * *

Сотрудничество великого князя Василия Дмитриевича и митрополита Фотия изначально было связано с головокружительным матримониальным проектом: женитьбой старшего сына константинопольского императора Мануила II Палеолога (1391—1425) Иоанна на дочери Дмитрия Донского и сестре Василия I Марии.

Браки между русскими князьями и византийскими принцессами были большой редкостью и до прихода монголов (63, 366, прим. 3). С приходом же «поганых» они прекратились вовсе. Русь рассматривалась всем христианским миром как улус Золотой Орды. Родниться с монгольскими данниками не желал ни один европейский правитель. Единственный «международный» брак, на который могли рассчитывать русские князья, — женитьба на знатной монголке в Орде. Но такой союз для русского князя всегда был отравлен горьким привкусом унижения.

Можно думать, что в Москве Фотий выполнял роль свахи. Отправляя его на Русь, Мануил поручил митрополиту обговорить матримониальное дело с великим князем Московским. Грекам нужны были русские деньги, чтобы поддерживать существование остатков некогда великой Византийской империи. Император лелеял столь же фантастический, сколь и заманчивый для греков план: при помощи русских убедить хана Золотой Орды напасть на турок с востока и тем спасти Империю.

Несмотря на детский возраст княжны Марии (которой было тогда всего десять лет), план стали проводить в жизнь (28, 55). В 1411 году невесту «отпустили» в Константинополь ко двору императора Мануила. Василий Дмитриевич спешил. Отблеск византийского величия должен был укрепить его положение как главы всего сообщества русских князей.

Однако, как это часто бывало в истории, хитроумные планы правителей разрушила случайность. Прожив в Константинополе три года, русская принцесса скончалась от морового поветрия. Её жених Иоанн VII Палеолог имел долгое и беспокойное царствование (1425—1448). Не знаем, вспоминал ли он свою малолетнюю русскую невесту. Но русская история сохранила этот несостоявшийся брак как некую историческую мечту. Исполнение московско-византийского брачного проекта в силу неблагоприятных обстоятельств пришлось отложить на полторы сотни лет. В 1472 году византийская принцесса Софья Палеолог станет второй женой московского великого князя Ивана III...

Управившись с «византийским проектом», митрополит Фотий решил, что настало время для поездки в Киев и далее по литовским православным епархиям. Обычно такие митрополичьи объезды сопровождались рукоположением новых епископов на смену умершим, провинившимся или ушедшим на покой. Под 6919 (1411) годом летопись сообщает: «Того же лета поеха Фотеи митрополит в Литву и тамо на Киеве постави Савостияна владыку ко Смоленьску» (28, 55). На Рождество Богородицы 8 сентября 1411 года митрополит в Луцке поставил Туровского владыку Евфимия. Далее Фотий отправился в Галицию. На праздник Всемилостивого Спаса 1 августа 1412 года он выехал из Галича в обратный путь, в Москву.

Примечательно, что свои торжественные деяния Фотий приурочивал к значимым церковным праздникам. Митрополит знал, как с помощью красочного ритуала создать в народе религиозное возбуждение.

Путешествие Фотия по литовским епархиям в 1411— 1412 годах было своего рода подвигом. Он проехал около полутора тысяч вёрст в одну сторону и столько же — в обратную. И что это были за вёрсты! Разлившиеся реки, разбитые дороги, местные царьки и просто разбойники... Но в Москве его ждал не заслуженный отдых, а новые козни столичной знати, ненавидевшей Фотия и как чужака-грека, и как честного человека. Спесивые московские бояре опасались влияния митрополита на великого князя, невежественные иерархи не могли простить ему византийской образованности.

За более чем годовое отсутствие Фотия в Москве повторилось то, что было и раньше: расхищение владычных вотчин и статей дохода. Торопясь скрыть следы своего воровства, расхитители принялись настраивать против Фотия великого князя Василия Дмитриевича. Митрополита обвиняли в том, что он отдаёт предпочтение Киеву и Литве, отправляет туда «узорочье церковное и сосуды» из Москвы (23, 223). Всё это была явная клевета хотя бы потому, что и Москва, и Киев были много раз опустошены татарами и никаких особых драгоценностей не было упомянуто даже в завещаниях московских князей.

Одновременно с московской кампанией против митрополита враги Фотия в Литве выдвинули перед Витовтом те же самые обвинения: он переносит церковные святыни и ценности в Москву. Эта «зеркальная» клевета выглядит наивно. Однако бороться с ней было трудно. Фотию явно недоставало искусства «сидеть на двух стульях», которым в совершенстве обладал его предшественник Киприан.

В 1414 году до Фотия дошла весть о том, что Витовт настоятельно просит патриарха отделить Литовскую православную митрополию и дать ей самостоятельного митрополита. Патриарх Евфимий II (1410—1416) отказал Витовту. Тогда великий князь Литовский решил избрать митрополита на Литву путём созыва собора епископов, то есть по существу отделиться от Константинопольской патриархии. Узнав об этих угрозах, Фотий быстро собрался и отправился в Литву с целью помешать расколу митрополии Киевской и всея Руси.

Оклеветанный недругами Фотий был изгнан из Литвы. Мало того, он был там объявлен лишённым сана. Епископы православных епархий на территории Литвы подписали особую грамоту, в которой обличали митрополита во всех смертных грехах. Историк церкви Е. Е. Голубинский полагал, что причиной этого изгнания и охуления была личная неприязнь Витовта к Фотию (63, 370). Горячий нрав Фотия, его обличительные послания довели враждебные отношения князя и митрополита до крайности.

Изгнав Фотия, Витовт стал искать ему замену. Это была нелёгкая задача. Православная церковь в Литве была большой организационной структурой. Она делилась на церковно-административные округа — епархии. Количество епархий менялось в зависимости от внутрицерковной ситуации (28, 112). Для управления всем этим нужен был незаурядный пастырь.

Во главе двенадцати православных епархий в своих владениях (Чернигово-Брянской, Переяславской, Белгородской, Владимирской (Волынской), Галицкой, Юрьевской, Перемышльской и Луцкой, Холмской, Туровской, Полоцкой, Смоленской, Самборской) Витовт поставил весьма колоритную фигуру — игумена Григория Цамблака, племянника митрополита Киприана. Ещё летом 1406 года Григорий Цамблак по благословению патриарха поехал из Константинополя в Москву для встречи с Киприаном, который, видимо, хотел оставить его своим преемником на кафедре митрополии всея Руси. Однако уже в дороге, на территории Литвы, Цамблак узнал о кончине Киприана. Не ожидая в Москве тёплого приёма, он надолго задержался в Литве, где вскоре вошёл в доверие к великому князю Литовскому Витовту. Во второй половине 1414 года Витовт послал Цамблака в Константинополь для поставления на Литовскую православную митрополию.

В разгоревшейся церковной смуте московский князь Василий Дмитриевич действовал заодно с Фотием. Они совместно отправили в Константинополь посольство с обличением Цамблака как смутьяна и врага Церкви, присвоившего себе полномочия митрополита Фотия. Патриархия приняла сторону Москвы. Цамблак в Константинополе был извергнут из священнического сана, предан отлучению и едва не подвергся казни. Казалось, что Москва одержала полную победу над Вильно в церковно-политической борьбе. Однако Витовт был не такой человек, чтобы смириться с поражением. Он пошёл напролом, сметая церковные каноны и традиции. Ссылаясь на Апостольские правила, Витовт заставил епископов самостоятельно возвести Цамблака в митрополичье достоинство. 14 ноября 1415 года в Новгородке-Литовском епископы поставили Григория Цамблака в митрополиты Литовские.

Собор литовских епископов издал грамоту, в которой объяснял самовольное избрание Григория Цамблака тем, что в Константинополе патриарх не имеет власти, а только исполняет волю императора, который смотрит на дела с точки зрения корысти и обмана. В Москве внимательно наблюдали за развитием событий. Многие замечали, что вся эта история с Фотием и Григорием Цамблаком весьма похожа на смуту, сотрясавшую Московскую митрополию в конце правления Дмитрия Донского. Идея избрания митрополита собором епископов без санкции патриархии время от времени всплывала в церковной жизни. Очередную попытку такого рода предпринял духовник Дмитрия Донского коломенский поп Митяй. Однако духовенство всякий раз стремилось сохранить связь с патриархией, находя в ней защиту от притязаний светской власти. Судьба самозваных митрополитов обычно была печальной. Поп Митяй умер при загадочных обстоятельствах на корабле по дороге в Константинополь. Ходили упорные слухи, что кончина его была насильственной (60, 332).

Неопределённая ситуация на Русской митрополии сохранялась в течение четырёх лет, до самой кончины Цамблака в конце 1419-го — начале 1420 года. За это время Фотий успел примириться с Витовтом, а Цамблак, напротив, утратил расположение великого князя Литовского. Проводив Цамблака в последний путь, Витовт не стал возражать против воссоединения всех русских епархий, как литовских, так и московских, под омофором митрополита Фотия.

Фигура Григория Цамблака во многом остаётся загадочной в истории Русской православной церкви. Опираясь на поддержку Витовта, Цамблак шёл своим тернистым путём самозванца. Свои рукописи он подписывал как «смиренный Григорий Цамблак, митрополит Киевский, Галицкий и Всеа России». Окружённый великими правителями и подогреваемый великими замыслами, Цамблак и сам втянулся в большую политическую игру. По поручению Витовта он ездил на Констанцский собор Римской католической церкви, который проходил с 5 ноября 1414-го по 22 апреля 1418 года (63, 365). На этом соборе обсуждался и вопрос об унии католической и православной церквей. Насколько известно, Цамблак выступал там как твёрдый приверженец православия. Но сам факт его участия в переговорах с латинянами дал повод его московским недругам упрекнуть его в связях с Римом.

Все перипетии истории с киевским митрополитом, естественно, горячо обсуждались в Москве. Свидетельством тому стал сбивчивый рассказ летописи об этих событиях под 1425 годом:

«О Цамблаке. Григорий Цамблак, митрополит, поставленыи от Витовта, рече к великому князю Витовту: “что ради ты, княже, в Лятской вере, а не в православной вере христианской?” И отвеща ему Витовтъ: “аще хощеши не токмо единаго мене видети въ своей православной вере, но и всех людей неверных моея земли Литовскыя, то иди в Рим и имеи прю с папою и с его мудреци, и аще их преприши, то мы вси христиане будем, аще ли не преприши, то всех христиан вашея веры, иже в моей земле, имам превратите в свою веру Немецкую”. И посла его в Рим съ папы своими.

О том же. О сём же Григории Цамблаке Фотии, митрополит Русский, писа, яко той мятежник церковный зоветься митрополитом Киевским, а поставлен есть от неправедного съборища в Новегородце в Литовъском, не избранием святых отец, ни испытанием соборным, ни разсужением правилным, ни рукоположением святого патриарха, ни по преданию церковному, но паче мучительскы самозаконно поставление его съдеавша, якоже в сонном привидении играюще проявление сии спешаще гнуснии и меръзскаго оного поставляють и в освящённую одёжу непотребнаго несвященне одевають, еже “достоинъ” въгласивше ему, иже многа студа и лукавства достоинаго, но мирскими властьми, и по хотению своему желание обреете на пребывающаго мене митрополита по достоанию въ животе, яже о нём и пръвее явленна быша на съборе в Цариграде, елико смущение сътвори на Христову церковь, от святеишаго вселенскаго патриарха Еуфимиа и от божественаго и освященнаго събора изъвержен бысть из сану от поповьства и проклят бысть» (29, 164).

Летописец бесстрастно констатирует: «В лето 6926 (1418). Митрополит Григории Цамблак прииде из Рима в Литву». Зазвонили киевские колокола, но дни его были уже сочтены: «В лето 6927 (1419). Тое же зимы умре Григории митрополит Цамблак на Киеве» (29, 165).

Так закончил свой путь ещё один забытый потомками выдающийся деятель Русской православной церкви...

* * *

В 1412 году случилось событие, достойное упоминания. Оно не изменило ход истории. Но в нём ярко проявилось то, что принято называть «духом времени». Речь идёт о явлении иконы Божией Матери на речке Колоче близ Можайска. Вот древнейшая версия летописного рассказа об этом событии:

«В лето 6921 от Можайска в 15 вёрст в отчине князя Андрея Дмитриевичя явися знамение в Колочи. Некий человек, именем Лука, простълюдин сына, и прииде ис Колочи к Можайску с иконою пречистыа Богородица, держаще на руце младенец Господа нашего Исуса Христа, с едину же страну иконы тоя на затворце Никола чюдотворець, а с другую Илья пророк, от неяже многа и различна исцелениа быша, и якоже приближися к граду, и срёте ю весь град от великих даже и до малых, и до ссущих млеко. Оттоле же поиде къ Москве, такоже и по иным градом, и сретахуть ея с кресты митрополити, епископи и весь священническыи чин, такоже и князи и княгини з детми и боляре и вси велможи и всё православное христианское множество, чюдес ради бываемых от нея: мнози бо слепии, хромии, разслаблении и глусии, и вси недужнии, с верою пришедши и здрави быша, елико не может ум человечь изрещи такова человеколюбив Божиа и милости Его на нас грешныхъ» (29, 161).

Явления чудотворных икон, привлекавшие всеобщее внимание, случались редко. Лет за тридцать до Колочской иконы явилась чудотворная Тихвинская икона Божией Матери (23, 83). За сотню лет до этого в Костроме явилась чудотворная икона Фёдоровской Божией Матери. На эти события можно смотреть с разных точек зрения. В атеистической традиции принято думать, что чудотворные иконы появлялись, так сказать, «по заказу» и были своего рода церковной акцией. Безусловно, «заказные» явления икон и чудеса имели место, как имели место и «самопроизвольные» случаи такого рода. Найти прозаические корни можайской истории достаточно просто. Можайск был западным форпостом Московской Руси. После того как Литва захватила Смоленск (1404) и Вязьму (1402), её граница вплотную приблизилась к Можайску. В ожидании нападения литовцев на город необходимо было воодушевить его защитников разного рода чудесными историями, суть которых сводилась к идее небесного покровительства Руси вообще и Можайску в частности.

Витовт был католиком. Латинская Литва надвигается на православную Русь. Но Русская земля — под покровом Богородицы. Война с Литвой — не просто война, а война за нашу православную веру. Как Дмитрий Донской готовил своих воинов к жертвенному подвигу Куликова поля, так и Василий I готовил своих бойцов к грядущей битве с Литвой. Ярким символом этой борьбы стал образ Николы Можайского с храмом в одной руке и мечом в другой. Колочская чудотворная составляла необходимую смысловую пару к образу Николы Можайского...

Обретение иконы сопровождалось чудесами. Но оно имело и свою прозаическую историю. Любая икона со временем чернела, покрывалась трещинами, разъедалась червями. Согласно тогдашнему представлению, состарившуюся икону нельзя было просто выбросить или сжечь. Чаще всего икону поновляли иконописцы. Старый слой левкаса и живописи покрывали новым. Затем икону ставили на место до следующего поновления. Но иногда по каким-то причинам икона приходила в полную негодность. Расстаться с ней следовало уважительно. Икону либо хоронили в землю, либо пускали плыть по реке, либо ставили на дерево в лесу. Прежний владелец иконы заказывал новую и часто забывал о старой. Но её мог случайно найти кто-то другой. Такая находка становилась событием в том случае, если она совпадала с чудесами — исцелением недужных, самопроизвольным перемещением иконы с одного места на другое и т. п. На дереве нашёл чудотворную Феодорскую икону костромской князь Василий Квашня — младший брат Александра Невского. На дереве нашёл икону Николая Мирликийского Дмитрий Донской по пути на Куликово поле. Позднее на месте чудесной находки возник Николаевский Угрешский монастырь. В земле, на пожарище, откопали икону Казанской Божией Матери в 1579 году. В честь чудесного события строили часовню или церковь, молвой о новых чудесах привлекали богомольцев.

В истории новообретённой иконы содержится урок религиозной морали. Приведём краткий рассказ об этом событии (изложенный по Никоновской летописи) из «Истории России» С. М. Соловьёва:

«Сказание о Луке Колоцком. Лука был простой поселянин, живший в 15 верстах от Можайска на реке Колоче; он нашёл на дереве икону Божией Матери, от которой начали твориться чудеса; Лука понёс икону в Можайск, в Москву; повсюду появление её сопровождалось чудесами, и Лука собрал от приносов большое богатство; разбогатевши, он построил себе на Колоче большой и красивый двор, как будто князь какой, набрал отроков, вкусно пил, ел, ездил на охоту с ястребами, соколами и кречетами, держал множество псов и медведей и утешался ими. Мы видели, до какой дерзости дошёл Лука относительно своего князя. Когда медведь оставил его чуть живым, то князь Андрей Дмитриевич приехал к нему немедленно и стал говорить ему: “Зачем ты полюбил бесовское позорище и пляску и предался пьянству? Бог тебя прославил чудотворным образом Своей Матери, а ты низошёл к бесполезному мирскому житию; поделом тебе так и приключилось!” Лука с плачем стал умолять князя распорядиться его богатством на дело богоугодное, и князь построил монастырь Колоцкий, где Лука постригся и умер в покаянии» (104, 661).

В повести о Луке Колоцком явственно ощутима та «прелесть простоты и вымысла», которой восхищался А. С. Пушкин в Киево-Печерском патерике (96, 333). События происходят как бы сами по себе, без реальных причин. Они парят в мистическом пространстве, подобно святым на древних иконах и фресках. Это другой мир, где в объяснениях и доказательствах нет нужды. И вместе с тем это вполне реальные события, которые преображаются всеобщей жаждой чудесного.

Итак, крестьянин Лука нашёл икону на дереве. Это вполне возможно: старые иконы оставляли на деревьях. Лука поставил икону на новое место, но тоже на дереве. Это было самое естественное для верующего человека решение. Лука не удержался и сообщил о своей находке односельчанам. Весть дошла до кого-то из представителей местной власти. Тот явился на пашню к Луке и потребовал показать ему икону. Оглядев находку, боярин хотел силой отнять её. (Заметим: опять-таки вполне естественное поведение для боярина). Лука откупается от боярина своим единственным богатством — «овсяным хлебом». Боярин соглашается, берёт хлеб, отдаёт икону и уезжает. Невзрачная на вид икона-складень, до сих пор не творившая никаких чудес, не заинтересовала похитителя.

Луке стало ясно, что надо что-то делать с иконой. Он берёт её к себе домой. Далее события ускоряются. Один из родственников Луки, приложившись к иконе, получает облегчение от своих страданий.

Чудеса множатся. Новгородский летописец записывает долетевшие из Москвы поразительные слухи. «Того же лета (1413) от Можайска града за 10 вёрст, въ отчины князя Андрея Дмитриевича, от иконы Пресвятыя Богородица явилося жалованиа и прощениа людем много: слепым, хромым, раслабленым, глухым и немым, и несть мощно сказати или исчести их, ум человечь не можеть изрещи, колико человеколюбие божие и какова милость на людех» (13, 404).

Теперь уже ни у кого нет сомнений, что икона Луки — чудотворная. К нему стекаются страждущие односельчане. В новом статусе обладателя чудотворной иконы Лука уже не может оставаться в своей деревне. Икону просто отнимут и унесут. (История знает множество примеров того, как христианские реликвии силой похищали у их владельцев).

Лука понял, что у него есть только один способ выйти из положения с честью и прибылью — поднести икону князю. Объявив своё намерение, он поспешил с иконой в Можайск. Имя князя спасло его от новых посягательств на икону со стороны местных властей.

Удельный князь Андрей Дмитриевич Можайский был, судя по всему, озадачен появлением чудотворной иконы на дереве в глухих краях его удела. Однако князь не хуже крестьянина знал правила игры. Он с честью принял икону в Можайске. Но затем, не задерживаясь, отправил её дальше в Москву, в подарок своему старшему брату, великому князю Василию Дмитриевичу. Тот благосклонно принял дар, отслужил подобающий молебен, пронёс икону в крестном ходе. Но при всём том Василий Дмитриевич не захотел оставлять икону в Москве. Это было бы слишком большой честью для удельного князя — пополнить своими сомнительными для москвича находками московские древние святыни. Василий тепло поблагодарил брата, но икону вернул и велел отослать обратно в Можайск. На месте её явления князь велел построить храм во имя Божией Матери, а затем устроить монастырь. Так завершилась эта примечательная история, где православное благочестие смешано с политическим расчётом.

Хитроумный Лука, блестяще сыгравший эту пьесу, получил дары от князей и бояр и построил себе богатый дом. Как всякий разбогатевший крестьянин, он держался с соседями высокомерно и любил продемонстрировать своё богатство всякой барской потехой, и прежде всего псовой и соколиной охотой. За этим занятием его и настигла судьба. Лука попал в лапы к медведю, спасся едва живой и ушёл в монастырь. Покаявшись и примирившись с Богом и людьми, он окончил свой земной путь в Колочском монастыре. Там же хранилась и явленная ему Колочская икона Пресвятой Богородицы.

Икона эта представляет собой складень, центральная часть которого несёт на себе изображение Божией Матери типа Одигитрии, а две боковые — Ильи-пророка и Николая-угодника (70, 232). Эти изображения Колочской иконы не случайны. Николай Чудотворец — святой патрон города Можайска. Илья-пророк, память которого церковь празднует 20 июля, символизирует начало сбора урожая хлеба. В повести о Луке Колочском, по-видимому, не случайно Лука откупается от похитителя иконы странной данью — «овсяным хлебом». Очевидно, здесь мелькает живая черта истории иконы — связь этих событий с праздниками аграрного календаря.

* * *

Культ героев античности, свойственный Западу, чужд русской духовной традиции. Чувство чести, сильно притупленное унизительными поездками в Орду и подобострастными поклонами на ханском дворе, проявлялось у русской знати главным образом в спорах за лучшее место за княжеским столом.

Необходимость постоянно держаться в тени предопределила отсутствие ярких отличительных черт у русских князей XIV—XV веков. Об этом иронично писал В. О. Ключевский: «Все московские князья до Ивана III как две капли воды похожи друг на друга, так что наблюдатель иногда затрудняется решить, кто из них Иван и кто Василий» (81, 47).

Средневековая русская история не знает портретов. Только приобщившись к западноевропейской историографической традиции, историки почувствовали вкус к личностному началу в своих повествованиях. Исторические портреты и речи исторических персон — росчерки пера Василия Татищева. Летописец избегал описаний не только внешности правителя, но и его личных качеств. В этом он следовал запросам своих заказчиков, а те — установкам социальной среды, где всякая оригинальность осуждалась как проявление гордости — главного из «семи смертных грехов».

Констатируя бедность красок для исторического портрета, историк всё же улавливает некоторые намёки. В тех случаях, когда личность произвела сильное впечатление на современников, летописец уделяет ей повышенное внимание, сообщает некоторые подробности. Но в сеть истории попадает лишь крупная рыба-

Великий князь Литовский Витовт был одним из самых ярких правителей своего времени. Его образ действий был по преимуществу наступательным. Далеко не все его замыслы оканчивались удачно. Но уже одной Грюнвальдской битвы, в которой он, если верить Яну Длугошу, играл главную роль, достаточно для почётного места в истории. Современник и соперник Витовта, московский великий князь Василий Дмитриевич, громких побед не имел.

Известно, что характерной чертой выдающегося правителя является умение подбирать способных и преданных людей. Что касается Василия I, то его ближнее окружение (московские бояре и удельные князья) мы знаем только по именам и отчествам. Источники не позволяют выделить подлинные таланты в этом однообразном ряду. Исключение составляет, пожалуй, один только князь Владимир Андреевич Серпуховской, в котором мы не столько узнаём, сколько угадываем выдающегося полководца и благородного человека.

Московская правящая верхушка многими нитями связана была с западнорусской и литовской элитой. Семён Гордый был женат на дочери Гедимина. Владимир Андреевич Серпуховской и Борис Константинович Нижегородский — на дочерях Ольгерда. Василий I женился на дочери Витовта Софье. В Москве хорошо знали весь клан литовских Гедиминовичей и особенно — беспокойное сообщество двенадцати сыновей Ольгерда. Летописцы, а стало быть, и современники явно выделяли из них одного — князя Семёна Ольгердовича, более известного на Руси под языческим именем Лугвений, а в Литве — как Лингвен (9, 91).

Трудно сказать, что означает это имя-прозвище. Возможно, ключ к нему таится в глубинах литовского языка. По-литовски ЛЕНГВАС — лёгкий. Есть литовское имя ЛЕНГВЕНИС.

Биография русских князей обычно не имеет ни начала ни конца. Год рождения Лугвения неизвестен, как неизвестен и год его кончины. Его отец Ольгерд скончался в 1377 году. Мать Лугвения, вторая жена Ольгерда тверская княжна Ульяна Александровна, была матерью семерых из двенадцати сыновей великого князя Литовского: 1) Андрея Полоцкого; 2) Владимира Бельского; 3) Ивана Острожского; 4) Якова; 5) Лугвения Волынского; 6) Василия Черторижского; 7) Олелько Киевского.

Таким образом, в жилах Лугвения текла славянская кровь. Возможно, и выбор невесты для молодого княжича определило это обстоятельство. Во всяком случае, Лугвений, насколько известно, никогда не воевал против Москвы или Твери. Летопись называет его Волынским (23, 156; 28, 591). Однако уже сын Лугвения Юрий называл себя «русским князем» (93, 84).

В летописях Лугвений впервые упоминается в 1386 году как участник совместного похода литовских князей Скиригайло, Корибута, Лугвения и Витовта на смоленского князя Святослава Ивановича. 29 апреля 1386 года близ города Мстиславля (прежде смоленского, а недавно захваченного литовцами) произошла упорная битва, в которой литовские князья одержали победу. Смоленский великий князь Святослав Иванович и его братанич (сын брата) Иван были убиты в сражении. Победители осадили Смоленск и заставили жителей заплатить выкуп и принять на княжение «из литовской руки» князя Юрия Святославича. Бедствия смольнян усугубил сильный мор. По свидетельству летописца, в городе осталось всего десять человек (23, 93).

Для литовских князей победа имела большое стратегическое значение. Смоленск был главным форпостом Руси в борьбе с литовской экспансией. Здесь Лугвений, должно быть, впервые вкусил сладость триумфа победителей. Ольгердовичи и Витовт «поидоша восвоя си съ победою великою и славою, победивше многое множество смоленьскаго воинства...» (23, 92).

Летописец явно сочувствует литовским князьям в их войне с князем Святославом Ивановичем Смоленским. Это странное на первый взгляд сочувствие, по-видимому, объясняется моральным фактором. Перед битвой Святослав устроил поголовное истребление всего населения в окрестностях Мстиславля. Необычайная свирепость расправы, возмутившая даже привычного к таким сценам летописца, была вызвана тем, что жители Мстиславля незадолго перед этим перешли под руку Литвы. Гибель смоленского князя и разгром всего смоленского гнезда Рюриковичей в битве под Мстиславлем стали заслуженным возмездием за уничтожение неповинных людей. Сбылись слова Спасителя: «Мне отмщение, Я воздам» (Рим. 12, 19).

Смоленский поход 1386 года стал для Лугвения первым боевым уроком. Здесь же он близко сошёлся с Витовтом, став его надёжной опорой в будущем. «А третий полк князь Семион Лугвень и с ним же вкупе князь Витовт Кестутьевич» (19, 343).

Подобно другим литовским князьям, не имевшим постоянного удела или же недовольным этим уделом, Лугвений искал серебра и славы «на стороне». Он охотно принял предложение своего брата, польского короля Ягайло, отправиться в Новгород в качестве князя-«кормленщика». Король надеялся, что Лугвений приживётся в Новгороде и превратится в наместника польского короля.

Ягайло, придя к верховной власти, искал великих дел. Таким делом могло быть подчинение Новгорода и Пскова польской короне (114, 136). Не имея достаточно сил для военного решения этого вопроса, Ягайло надеялся установить контроль над Новгородом при помощи своих доверенных лиц — князей-кормленщиков, сидящих в новгородских «пригородах». Одним из таких порученцев и стал Лугвений. Очевидно, что для выполнения столь деликатной миссии он должен был обладать способностями не только полководца, но и тонкого дипломата.

Статус Лугвения как князя-кормленщика, собирающего за военную службу дань с новгородских «пригородов», был достаточно скромным и вполне традиционным. Статус же московского удельного князя Петра как наместника великого князя Владимирского был выше, так как подразумевал определённую зависимость Новгорода от Москвы. Эта сложная ситуация княжеского «двоевластия» в Новгороде усложнялась собственно новгородской властью — народным вече. Вот как описывает политическую ситуацию в Новгороде в 1388—1392 годах историк А. Е. Пресняков.

«Новгород искони не мог обойтись своими силами, и связь с литовскими князьями, в конце концов, могла получить существенное значение только при опоре их — для обороны Новгорода — в войсках великого княжества (Литовского. — Н. Б.), взамен тех полков “Низовской земли”, на которые всё меньше приходилось рассчитывать. Договор Великого Новгорода с Гедимином привёл только к неудачным попыткам использовать для новгородских дел князей Наримонта, затем Патрикия. Однако на том дело не кончилось. В 1388 г. прибыли в Новгород послы князя Лугвения-Семёна Ольгердовича с притязанием его на те пригороды, на каких сидел Наримонт Гедиминович, и принятый с честью князь Лугвений въехал в Новгородскую землю. Князь Лугвений-Семён стоит во главе новгородских войск в их столкновении с Псковом, в 1390 г. отражает набег шведов на Орешек. Но он не стольный князь новгородский, хотя новгородцы приняли его от руки великого князя Ягайло; в присяжной грамоте 1389 г. на имя короля польского, литовского и русского Владислава-Ягайла Лугвений именует себя “опекальником мужем и людям Великого Новгорода” по поставлению от Ягала и обещает ему и королеве Ядвиге стоять при них и при короне польской “с тыми людьми с Великого Новгорода” до тех пор, пока он их “держит в своём опеканьи”. Это момент, когда Ягайло, признав в принципе слияние своего Литовского великого княжества с Польшей, переводил связь земель, соединённых с его великим княжением подручничеством местных князей, на “корону польскую”. Широкий политический план грозил захватить и Новгород в эту связь зависимости от “короны польской”, если бы “опеканье” Новгорода князем Лугвением могло вытеснить традиционную принадлежность Новгорода к великорусскому великому княжеству. Однако... Лугвению не удалось оторвать Новгорода от великого княжества. Его приезд в Новгород был, по-видимому, связан с разладом отношений между Новгородом и великим князем и произошёл, когда в Новгороде не было великокняжеского наместника, однако, когда новгородцы “докончали (в 1390 г.) мир по старине” с великим князем Василием и приняли его наместника, они сохранили у себя на пригородах князем-кормленщиком Лугвения. Это своеобразное двойственное положение... создавало надо полагать некоторую опору новгородской самостоятельности перед великорусской великокняжеской властью. И в 1392 г. едва ли случайно за отъездом Лугвения из Новгородской земли следуют новый подъём великокняжеских требований и “розмирие” из-за них с великим князем, а затем появление в Новгороде князей белозерского Константина и литовского Романа» (94, 230).

Для успешной карьеры в Новгороде Лугвению нужны были победы и триумфы. И не случайно уже самый въезд Лугвения в Новгород был увязан с большим церковным праздником. Новгородская летопись сообщает, что князь Семён (Лугвень) Ольгердович прибыл в Новгород 15 августа 1389 года «и прияша его новгородцы с честью» (13, 383).

Приезд князя на особо чтимый на Руси большой церковный праздник Успения Божией Матери свидетельствует о том, что Лугвений был не только христианином, но и православным. Польский король Ягайло в соответствии с условиями Кревской унии (1385) перешёл в католичество. Лугвений же не изменил вере своей матери.

Давней заботой новгородцев была война с немцами. В январе 1390 года Орден заключил договор с литовским князем Витовтом относительно совместных действий против Ягайло. В этой ситуации Ягайло при помощи Лугвения убеждает новгородцев продолжить войну с Орденом. Однако в Новгороде существовала и сильная «партия мира», требовавшая вернуться к мирной жизни. Весы успеха колебались...

«Того же лета (1390) ездиша новгородци с Немци на съезд и не взяша мира» (13, 383).

В этой борьбе Псков проявил себя как союзник немцев и враг Новгорода. Соответственно, его ожидало наказание от «старшего брата». Большое новгородское войско под предводительством Лугвения выступило из Новгорода за запад, в сторону Пскова. Там уже знали про боевые таланты Лугвения. Да и братоубийства никто не хотел. Псков выслал навстречу Лугвению своих послов. Они встретили новгородское войско на полпути к Пскову, в Сольцах. Здесь псковичи подписали соглашение с Новгородом, по которому обязывались «за должник, и за холоп, и за робу, и кто в путь ходил на Волгу (ушкуйники. — Я. Я), а за тех не стояти псковичам, но выдавати их» (23, 123). Честь этой бескровной победы новгородцы по справедливости могли приписать Лугвению. Его слава как полководца и дипломата росла.

Продолжавшаяся уже семь лет война Новгорода с немцами всем надоела. Купцы терпели убытки, а городская беднота не имела работы. Осенью 1391 года в Изборске состоялась встреча новгородских бояр с большой делегацией немецких купцов из Любека, Готского берега, Риги, Юрьева, Колывани «и ыз иных изо многых». Был заключён мир. Той же зимой немецкие купцы привезли в Новгород свои товары и заново отстроили пустовавший из-за войны семь лет Ганзейский двор в Новгороде (13, 384).

Вечный враг Ордена польский король Ягайло и его брат Лугвений были недовольны прекращением новгородско-немецкой войны. Орден отныне мог сосредоточиться на борьбе с Польшей и Литвой. За кулисами большой политики произошли перемены. В 1392 году возник конфликт, сильно напоминающий провокацию с целью возобновить войну.

В 1392 году Лугвений сидел на «кормлении» в одном из новгородских «пригородов» — городке Орешек (позднее Шлиссельбург). Там и развернулись действия этой скоротечной авантюры. Летописец подчёркивает, что напавшие на новгородские земли немцы были не рыцари Ордена, а самоуправные «разбойники немцы» (13, 384).

«Того же лета (1392) пришедши из моря разбойнице немце в Неву, взяша сёла по обе стороне реке, за 5 вёрст до городка до Орешка. И князь Семеон (Лугвений. — Н. Б.) с городцаны сугнавши, иных изби, а иных разгониша, а язык в Новгород приведоша; и тогды же поехаше в Литву къ своей братьи, а городок покинувши» (13, 385).

Вся эта история вызывает много вопросов. Почему Лугвений покинул своё «кормление» и уехал в Литву сразу после столь удачного действия против немцев? Очевидно, на то были серьёзные причины как личного, так и политического характера. В 1392 году в Литве умерла мать Лугвения — вторая жена Ольгерда Ульяна Александровна Тверская. Это печальное событие, вероятно, призвавшее для прощания всех её детей, совпало с резкой переменой в польско-литовских отношениях. По соглашению, заключённому в начале августа 1392 года в Острове, Литва получала большую самостоятельность в рамках общих условий Кревской унии 1385 года. Формально оставаясь в подчинении у Ягайло, Витовт фактически становился самовластным правителем великого княжества Польского, Литовского и Русского. Такое решение позволяло Ягайло и Витовту прекратить войну между собой и приступить к совместной борьбе против Ордена. Лугвений, только что успешно разгромивший немцев на Неве, безусловно, был настроен продолжать войну с «божьими дворянами» под знамёнами Ягайло и Витовта. Наконец, Лугвений не мог остаться равнодушным к тому переделу владений между потомками Кейстута и Ольгерда, который начался после прихода к власти в Литве Витовта (65, 200).

В Москве, где молодой князь Василий Дмитриевич выстраивал собственные политические приоритеты, внимательно следили за событиями в Литве в целом и за передвижениями Лугвения в частности. Этот удалец, подобно Александру Невскому совершавший свои подвиги на реке Неве, мог стать весьма полезным для Москвы человеком. Но его следовало сделать своим, привязать к Москве прочными узами. Таковыми во все времена были узы брачные.

В воскресенье 14 июня 1394 года состоялась свадьба Лугвения и Марии — дочери Дмитрия Донского и сестры московского великого князя Василия Дмитриевича (23, 156). Такие русско-литовские браки были выгодны обеим сторонам, приобретавшим союзников и осведомителей по обе стороны русско-литовской границы.

Жизнь Лугвения в браке с Марией продолжалась всего пять лет. 15 мая 1399 года Мария умерла. Причина смерти княгини неизвестна. Её тело привезли в Москву (вероятно, из Литвы) и похоронили в кремлёвской церкви Рождества Богородицы (23, 172). Эта каменная церковь была построена вдовой Дмитрия Донского, княгиней Евдокией, в 1393 году и служила памятником Куликовской битве и усыпальницей для знатных особ.

Вскоре Лугвений женился вторично. О его жене сведений нет. Известно лишь, что в 1411 году «родися князю Лыгвену сын Ярослав на Копории и наречён въ крещени Феодор» (28, 55). В западнорусских летописях семейная жизнь Лугвения представляется более подробно. «Семион Лыгвень; Семионовы сынове Лугвеньевы: Юрья, Ярослав бездетен» (28, 612).

Неожиданно место рождения княжеского сына — Копорье, один из новгородских пригородов, крепость на восточном берегу Финского залива. Охрана таких «пригородов» и была «кормлением» — военной службой, которую Лугвений нёс на благо Новгорода. Судя по географии боевых подвигов Лугвения, он получил «в кормление» тот же надел, что и его предшественник по новгородской службе, князь Патрикий Наримонтович. Под 6891 (1383) годом летопись сообщает: «А в Новъгород приихаша князь Патрикии Наримантович, и прияша его новгородци, и даша ему кормление: Орехов город, Корельскыи город и пол-Копорьи города и Луское село» (13, 379).

Лугвений был признан современниками выдающимся полководцем. Витовт, утвердившись на троне великого князя Литовского в 1392 году, стал охотно пользоваться его услугами. Летопись отмечает победу Лугвения в сражении с рязанским княжичем Родославом близ Любутска на Оке в 1402 году. Поход сына Олега Рязанского на Брянск, принадлежавший тогда Литве, был эпизодом затянувшейся войны за Смоленск. Олег Рязанский поддерживал своего зятя Святослава Юрьевича Смоленского в борьбе с Витовтом за Смоленск.

В перечне литовских воевод, руководивших этим сражением, летописец первым называет Лугвения (23, 187).

Очевидно, его способности уже были известны. И на сей раз Лугвений отличился. Он не только разгромил рязанцев, но и взял в плен Родослава Олеговича. Витовт приказал посадить Родослава в темницу и держать до получения огромного выкупа — 3 тысячи рублей. Разорённая татарами Рязань была небогатым княжеством. Родослав получил свободу только три года спустя. Его отец Олег Рязанский умер 5 июля 1402 года. Возможно, его кончину ускорила весть о пленении сына.

Убедившись в полководческих способностях Лугвения, Витовт на следующий, 1403 год дал ему ответственное поручение: захват Вязьмы, одного из уделов Смоленского княжества. Борьба Витовта за Смоленск была главной военной темой этих лет. Лугвений блестяще справился с задачей, взял Вязьму и пленил её правителя князя Ивана Святославича из Смоленского дома. В Вязьме попал в плен и ещё один князь — Александр Михайлович. Происхождение его неизвестно. Лугвений привёл обоих пленников к Витовту (23, 188). Литва ликовала. Но Москва с тревогой следила за тем, как её западная граница неумолимо приближается к столице...

Весной 1404 года Витовт выступил в большой поход на Смоленск. В походе приняли участие Ольгердовичи Корибут, Лугвений и Свидригайло. Осада длилась всю весну, но не принесла успеха. Город был хорошо укреплён, а сидевший в крепости князь Святослав Юрьевич Смоленский решил стоять до последней возможности. Витовт отступил, но вскоре опять вернулся к Смоленску. В то время как смоленский князь уехал в Москву просить помощи у Василия I, смольняне сдали город Витовту...

Полководческое искусство и дипломатическая ловкость Лугвения ясно проявились на новгородско-псковском направлении. В 1407 году новгородцы просили Витовта прислать к ним Лугвения на княжение. Витовт согласился. Для «кормления» Лугвению даны были три города. Очевидно, это были Орешек, Копорье и Корельский городок (28, 53).

Вершиной полководческого успеха Лугвения стала Грюнвальдская битва, в которой он, как полагают, командовал героическим смоленским полком. Именно стойкость смольнян решила колебавшийся исход всего сражения.

Смолкли трубы Грюнвальда. Лугвений вернулся к своим прежним службам в Новгороде. Тут его уже ждали новые подвиги. Москва защищала Новгород от трёх врагов: шведов, Литвы и Ливонского Ордена. Наименее опасным из них были шведы. Ещё со времён Рюрика и Олега — как полагают, этнических шведов по происхождению — шведы хорошо знали Новгород и новгородские земли. Путь из Варяг в Греки в IX—XI веках был стержнем древнерусской государственности.

Однако эпоха варягов ушла в далёкое прошлое. Во времена Василия I шведы уже исчезли из русской жизни. Шведская угроза оставалась реальностью только для Новгорода. Но и туда шведы («свей») являлись лишь время от времени, в облике судоходного или пешего набега. Шведов отделял от Руси Финский залив Балтийского моря. Долгие сухопутные дороги до Карельского перешейка шли через современную южную Финляндию. Там, под шведской властью, жило финское племя тавастов. Они одинаково ненавидели как угнетателей шведов, так и грабителей русских. Таким образом, нападение на новгородские земли было для шведов довольно сложным делом по объективным причинам. И всё же такая опасность существовала...

Для защиты от набегов русских шведы в конце XIII века поставили на Карельском перешейке мощную крепость Выборг. Все попытки русских взять её оканчивались неудачей. Новгородцы, в свою очередь, в начале XIV века выстроили у истока Невы из Ладожского озера каменную крепость Орешек. Нева стала естественной границей новгородских владений со шведами. Однако земли от истоков Невы и далее вдоль западного берега Ладожского озера, населённые карелами, новгородцы присвоили себе, обложив карел данью. Новгородцы выстроили там крепость Карельский городок (современный Приозёрск). Это вызвало понятное недовольство шведов. Дело шло к войне...

Московские князья Пётр и Константин, братья Василия I, прибывавшие в Новгород в качестве наместников, не проявляли особого интереса к идее шведского похода. Это далёкое и сомнительное предприятие в землях бедных тавастов не сулило москвичам большой добычи. Иначе повёл себя литовский «кормленщик» в Новгороде князь Лугвений Ольгердович. Он охотно откликнулся на предложение новгородцев отомстить шведам за нападение на новгородский «пригород» Карельский городок. Этот поход на шведов подробно описан в новгородских и более кратко — в московских летописях.

«Того же лета (1411 года. — Н. Б.) приходиша свиа (шведы. — Н. Б.) войною и взяша Новгородской пригород Корелский. И поидоша за ними новогородцы с князем Семёном (Лугвением. — Н. Б.) Олгордовичем и, пришед в землю свийскую, сёла повоеваша и пожгоша, а свей поимаша, а иных иссекоша, а у города Выбора охапень (нижний ряд крепостных укреплений. — Н. Б.) взяша и пожгоша» (29, 160).

Новгородская летопись добавляет некоторые подробности. Узнав о нападении шведов, новгородцы под началом Лугвения стали собираться в поход. На сборы потребовалось всего три дня — «толко за три дни по сеи вести» (13, 402). Безусловно, это была заслуга Лугвения. Его же заслугой были и минимальные потери новгородцев при штурме Выборга: погиб всего один человек, некий Павел с Нутной улицы (13, 403). Очевидно, Лугвений здраво оценил силу главной крепости и не стал гнать своих воинов на бессмысленную гибель.

Штурм Выборга состоялся 26 марта 1411 года, на Собор Архангела Гавриила и на следующий день после Благовещения. Два года спустя новгородцы, участники похода на Выборг, поставили каменную церковь во имя Архангела Гавриила и освятили её в тот самый день — 26 марта (13, 404).

Общий успех и богатые трофеи шведского похода высоко подняли престиж Лугвения в Новгороде. Новгородцы были довольны им. Время способствовало Ольгердовичу. Великий князь Василий I временно отошёл от новгородских дел и погрузился в ордынские проблемы. В 1412 году он «ходил в Орду к царю Седи-Салтану, Токтамышеву сыну» (29, 161). Воспользовавшись временной отстранённостью Москвы, объединившиеся в борьбе с Орденом Витовт и Ягайло усилили натиск на Новгород. Поводом, как мы уже знаем, стал отказ новгородцев от участия в большой войне с Орденом в 1410—1411 годах, венцом которой стала Грюнвальдская битва. Теперь для новгородцев настало время расплачиваться за свою уклончивость. 2 января 1412 года в Новгород прибыли послы. «А король Ягайло и Витовт и Лугвен въскинуша грамоты възметныи к Новугороду» (13, 403). Этим жестом триумвиры фактически объявили Новгороду войну. Примечательно, что имя Лугвения стоит в одном ряду с именами Ягайло и Витовтом.

В ходе начавшихся переговоров Лугвений понял, что дело идёт к войне Ягайло и Витовта с Новгородом. Не желая воевать против своих литовских братьев и сородичей, он «сложил целование к Новгороду» (29, 161), объявив, что он со своими старшими братьями королём Ягайло и Витовтом «один человек» (13, 404).

Последовали новые переговоры, в результате которых смоленский князь-изгнанник Фёдор Юрьевич (укрывавшийся в Новгороде) объявил, что не желает быть виновником нападения Витовта и поэтому покидает город и уезжает к немцам в Ливонию. Это заявление смягчило обстановку. Войны удалось избежать. А год спустя, в 1414 году, Витовт «пожаловал» новгородцев, восстановив с ними мирные отношения. При этом Новгороду удалось сохранить мир и с немецким Орденом. Судя по всему, Лугвений сыграл немалую роль в мирном исходе литовско-новгородской тяжбы.

Вероятно, «странствующий рыцарь» князь Лугвений ещё не раз блистал своим умом и воинским талантом. Но годы брали своё. В 1421 году митрополит Фотий, объезжая литовские епархии, посетил Лугвения в Мстиславле (28, 59). Под стенами этого города Лугвений с братьями в 1404 году разгромил войско смольнян. Очевидно, за это он получил в дар (в кормление?) от Витовта второй по значению город Смоленской земли. Важное стратегическое значение Мстиславля — на полпути между Смоленском и Брянском, на границе Литвы с Россией — требовало пребывания здесь сильного воеводы.

Последнее известие о Лугвении лаконично. В июне 1431 года он утверждал договор с крестоносцами. Полагают, что умер он «между июнем и сентябрём 1431 года» (93, 209).

Лугвений избегал участвовать в войне с Москвой. По первой жене он имел там много свойственников. Закономерно, что его потомки перешли на московскую службу и сделали там блестящую карьеру под именем князей Мстиславских. Вот что сообщают об этом родословные книги:

«Князь Семён Ольгердович Лугвень оставил двух сыновей: Ярослава и Юрия Семёновичей. Юрий Семёнович имел сына Ивана Юрьевича, одна дочь которого Ульяна Ивановна вступила в брак с князем Михаилом Ивановичем Ижеславским (Изяславским), которому передала право на владение княжеством Мстиславским. От этого брака родились: сын Фёдор Михайлович Мстиславский, переселившийся в Москву (в июле 1526 г.), и дочь Настасья Михайловна — за князем Степаном Семёновичем Збаражским.

Князь Фёдор Михайлович Мстиславский, вступив в службу царя Василия, сделался московским боярином и женился на племяннице государя, дочери его сестры — великой княгини Евдокии Ивановны и казанского царевича Куйдагула (в крещении Петра) — княжне Настасье Петровне (29 августа 1529 г.). От этого брака родился один сын — князь Иван Фёдорович, а мать его, овдовев (30 июня 1537 г.), вступила во второй брак с князем Василием Васильевичем Шуйским (6 июня 1538 г.), умершим в ту же осень. Князь Иван Фёдорович Мстиславский, почти одногодок с Грозным, был его товарищем детства и на 20 году жизни из кравчих пожалован в бояре. Женился он на дочери князя Александра Горбатого-Суздальского — княжне Ирине (6 августа 1566 г.), оставившей супругу два сына и две дочери: Ирину Ивановну, постригшуюся в 1587 году вслед за смертью отца в монахах (1586 г.), но дожившую до царствования Михаила Фёдоровича, и Настасью, бывшую (с 1589 г.) за князем Василием Кардануковичем Черкасским, боярином (умер 5 января 1616 г.) Жена его умерла 7 июня 1607 г. Братья её были: князь Фёдор и князь Василий Ивановичи. Князь Фёдор Иванович — последний конюший, правитель государства, женат был два раза: на княжне Ульяне (умерла 6 апреля 1586 г.) и на княжне Домне Михайловне Темкиной-Ростовской (умерла 7 июня 1630 г.). От первого брака был сын Василий, умерший в младенчестве, а от второго — дочь Ольга, умершая 3 декабря 1609 г. А князь Василий Иванович (боярин 1576 г.) был совсем бездетный, так что со смертью князя Фёдора Ивановича (умер 19 февраля 1624 г.) род князей Мстиславских совсем прекратился» (92, 330).

Глава 12

ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА

Среди многочисленных бедствий, предвещавших скорый конец света, наихудшим была эпидемия, или, как тогда говорили, «мор». По некоторым характерным признакам можно узнать, что под словом «мор» обычно скрывается бубонная, или лёгочная, чума. Только в конце XIX века учёные выявили бациллы чумы и научились бороться с ней. На Русь чума являлась неоднократно, опустошая целые города и уезды. Переносчиками чумы были как сами заболевшие, так и неизменные спутники болезни — серые крысы. Заражённые бациллой чумы крысы быстро погибали, вызывая у оставшихся крыс инстинктивное паническое бегство. Полчища крыс, словно мутная волна, покрывали землю, преодолевая препятствия и разнося заразу повсюду. Это было жуткое зрелище. (Переселение крыс ярко описано в романе Гайто Газданова «Вечер к Клэр»). На лапках заражённых крыс бациллы попадали в жилища людей, на столы и лавки, на посуду и одежду.

Чума развивалась быстро. Через два-три дня дом живых превращался в дом мёртвых. В XIV—XV веках чума волнами опустошала всю Европу. Её самая сильная вспышка, так называемая «Чёрная смерть» — на Руси её назвали «Великий мор», — случилась в 1348—1353 годах. Тогда вымерло около 30 процентов населения всей Западной Европы. Но эта эпидемия была далеко не единственной.

Борьба с чумой была главной заботой средневековых врачей. Они знали, что болезнь передаётся через общение с больным, причём тогда, когда болезнь ещё не проявилась явственно. Первым профилактическим средством стал карантин — запрет на контакты с больным. Впервые этот метод осознанно применили в XIV столетии, когда итальянские корабли, пришедшие из охваченных чумой районов Леванта, не допустили в порт Марселя прежде, чем они простояли три недели на рейде, дожидаясь появления в команде заражённых чумой матросов. Спустя три недели больных не оказалось, и корабль был допущен в порт.

Карантины стали ставить не только в портах. На больших дорогах выставляли заставы, не пропускавшие едущих в заражённые районы или возвращавшихся из них. Считалось, что чума не любит можжевелового дыма. Отсюда окуривание можжевельником как профилактическая мера. Врачи в Европе, отправляясь к больному, надевали на лицо маски с ароматными травами. И всё же лучшим средством оставалась итальянская пословица: «Чтобы спастись от чумы, надо встать пораньше и убежать подальше». Этому совету последовали персонажи «Декамерона» Боккаччо, бежавшие из охваченной чумой Флоренции в свои загородные поместья.

Москва пережила тяжёлую эпидемию чумы в 1350— 1360-е годы. Тогда умерли мать Дмитрия Донского княгиня Александра и его брат, а также его дядя, московский великий князь Семён. Василий Дмитриевич, конечно, знал от отца об этом бедствии. Вероятно, он молил Бога избавить Москву от мора. Но молитвы не помогли. В 1417 году чума вновь пришла на Русь. Вот что рассказывает об этом Симеоновская летопись:

«В то же лето бысть мор страшен в людех в Новегороде Великом, и в Ладозе, и в Русе, и в Порхове, и в Пскове, и в Торжьку, и в Тфери, и в Дмитрове, и по властем их; и толь велик бысть мор, яко живии не успеваху мёртвых погребати, ниже доволни бяху здравии болящим служити, но един здравый десятерым болем служаще, и мнози двори пусти быша, а во ином един человеех остася или два, а инде едино детище. Болезнь же сицева бысть людемъ: преже яко рогатиною ударить за лопатку или противу сердца под груди и промежи крил, и разболевся начнеть кровию хракати, и огнь ражжет, по сём пот иметь, потом дрожь иметь, и иметь ходити по всем съставом человечим недуг той; железа же не единаче, иному на шии, другому на стегне, овому под пазухою или под скулою, или за лопаткою и в паху, и на инех местех, и в болезни той полежавше с покаанием и с маслом, мнози же и аггельска образа сподобившеся, от житиа отхожаху; сице бо милосердие своё и казнь с милостию людем своим посла» (29, 163—164).

В охваченных чумой городах и сёлах помимо вопросов медицинского свойства возникали проблемы моральные. Всем было ясно, что, ухаживая за больным и занимаясь его погребением, можно заразиться самому. Одни, рискуя жизнью, выполняли свой долг милосердия. Другие предпочитали держаться подальше от заражённых, даже если это были близкие родственники. Эта моральная проблема существовала с древних времён. Её отметил ещё древнегреческий историк Фукидид (V век до н. э.), рассказывая о чуме в Афинах. Историк Церкви Евсевий Памфил (III век), повествуя о чуме, охватившей Римскую империю в I веке н. э., противопоставляет эгоистичному поведению язычников жертвенную готовность христиан, для которых смерть была лишь переходом в лучший мир:

«Весьма многие из наших братьев (христиан), по преизбытку милосердия и по братолюбию, не жалея себя, поддерживали друг друга, безбоязненно навещали больных, безотказно служили им, ухаживая за ними, ради Христа, радостно умирали вместе. Исполняясь чужого страдания, заражались от ближних и охотно брали на себя их страдания. Язычники вели себя совсем по-другому: заболевавших выгоняли из дома, бросали самых близких, выкидывали на улицу полумёртвых, оставляли трупы без погребения — боялись смерти, отклонить которую при всех ухищрениях было нелегко» (11, 262).

Летописец словно обрывает свой рассказ о распространении эпидемии в 1417 году упоминанием города Дмитрова. Отсюда до Москвы оставалось всего около 60 вёрст — день пути для всадника. От Дмитрова шла большая дорога на север, вдоль рек Дубны и Сестры, к Волге, а далее в Тверь. Эпидемия шла проторённой дорогой, следуя за купеческими обозами и тропами богомольцев. Но, судя по всему, в Дмитрове мор был остановлен. Перепуганная Москва на сей раз осталась жива. Свирепые заставы, где бросали в огонь всякого заболевшего или просто пытавшегося тайком обойти заставу, сделали своё дело. Мор отступил, словно усмехнувшись: «Я ещё вернусь!»

Чуму прогнали лютые морозы. Но морозы тоже собрали свою страшную дань. Летописец говорит об этом в своей обычной лаконичной и внешне бесстрастной манере: «Тое же зимы мнози людие от мраза изомроша, студёна бо была зима велми» (29, 163).

Прошло три года. Ужасы мора стали забываться, но смерть сдержала своё обещание вернуться. В 1420-е годы она широко разгулялась на северо-востоке Руси:

«В лето 6928 (1420) бысть мор силён на Костроме и в Ярослале, в Галиче, на Плёсе, в Ростове, почен от Успениа Богородици; и тако вымроша, яко и жита бе жати не кому. А снег паде на Никитин день и иде 3 дни и 3 нощи, паде его на 4 пяди, и потом съиде, и потом мало кто что съжа, и бысть глад по мору» (29, 195).

Чем больше был город, тем больше людей толкалось на его торжищах, тем сильнее была опасность чумы. И самым уязвимым в этом отношении был, конечно, Новгород. Страх заставил новгородцев запереть ставни и сидеть по домам. Но где найти спасение от подпольных крыс?

В 1421 году мор вернулся в Новгород под руку с голодом: «Того же лета и глад бысть в Новегороде... Тое же осени септявриа в 8 почя быти болезнь коркотная, и на зиму глад бысть» (29, 166). Связь голода и мора вполне понятна: обессиленные голодом люди были лёгкой добычей для болезни.

В путанице летописных известий один и тот же по времени мор порой упоминается дважды под соседними годами. Распутать эти хронологические узлы не мог порой и сам летописец, собиравший сведения для своего труда из разных источников. Но, кажется, летопись даёт верный интервал: за рассказом о море 1421 года шёл более пространный рассказ о море следующего, 1422 года: «В лето 6930 глад бысть велик по всей земли Русской и по Новгородской, и мнози людии помроша з голоду, а инии из Руси в Литовское выидоша, инии же на путех с глада и з студенаго помроша, бе бо зима студёна, инии же и мертвыа скоты ядяху, и кони, и псы, и кошкы, и люди людей ядоша, а в Новегороде мёртвых з голоду 3 скуделницы (братские могилы. — Н. Б.) наметаша. Кулиша же тогда на Москве оков ржи по рублю, а на Костроме по два рубля, а в Нижнем Новегороде по 6 рублёвъ»(29, 166).

* * *

Неизбежное приближение Страшного суда заставляло людей больше думать о своих и чужих грехах. Великий князь Василий I, конечно, был не чужд такому взгляду. Среди своих грехов он видел главный — захват Суздальско-Нижегородского княжества в 1392 году. Отняв у своих близких родственников их родовое владение, заставив их скитаться по миру, Василий Дмитриевич совершил тяжкий грех. Расплатой за этот грех он мог считать любое случившееся с ним, его семьёй или его подданными несчастье.

О грехах Василия I говорили на площадях и в походных шатрах, в кабаках и общественных банях. Его осуждали молчаливые заволжские старцы, собеседники и ученики Сергия Радонежского. И первым среди старцев вразумлял Василия в своих посланиях знаменитый Кирилл Белозерский. И хотя оправданием для князя было необходимое для общего блага «собирание Руси», совесть и «правда» смущали его душу.

Степняки обычно устраняли избыток претендентов на верховную власть с помощью яда. Русские князья были гораздо более разборчивы в этом вопросе. Образ святых Бориса и Глеба, память Святополка Окаянного заставляли опустить руку с ножом или кубок с ядом. Более того. На Руси известна была великая сила покаяния. В приливах раскаяния Василий I пытался устроить судьбу своих обнищавших кузенов. На некоторое время они успокаивались, но потом вновь принимались за ту кровопролитную партизанскую войну, которая приносила им если не надежду, то по крайней мере некоторое удовлетворение. Усобица внутри Московского княжеского дома, вспыхнувшая во второй четверти XV века, была психологически подготовлена усобицей внутри Суздальского дома. И тут и там один и тот же ритм событий: возмущение — нетерпение — преступление — раскаяние — опять нетерпение.

В этом отношении весьма наглядна судьба младшей ветви суздальских князей. Племянник Василия I, князь Иван Борисович Суздальский по прозвищу Тугой Лук, родился в 1370 году. После захвата Нижнего Новгорода Василием I в 1393 году он вместе с женой и детьми был сослан.

После тщетных хлопот в Орде и стычек с московскими полками Иван в 1416 году «ударил челом» Василию I. Одновременно с Иваном смирился и покаялся его брат Даниил. В Москве им, а также сыну Ивана Борисовича Александру было даровано прощение. Однако унизительное положение прощённых, но не возвращённых на уделы князей не устраивало гордых Борисовичей. Прежде всего, это был вопрос чести.

Зимой 1418 года братья бежали из Москвы неизвестно куда. Где они скитались последующие годы — неизвестно. Источник сообщает, что по кончине Иван Борисович был похоронен с почётом в главном храме Нижнего Новгорода — Спасо-Преображенском соборе. Очевидно, он был опять прощён Василием I. Более того, в 1418 году сын Ивана Тугой Лук женился на дочери великого князя Московского Василисе (123, 432).

Примириться с суздальскими родичами и ввести их в своё окружение в качестве первого ряда бояр — такова была линия Василия I в этом вопросе. Это был не только политический компромисс, но и компромисс со своей христианской совестью. Время показало успешность этой стратегии. Потомки Семёна Дмитриевича Суздальского, брата жены Дмитрия Донского Евдокии, остались в Москве и стали родоначальниками могущественного боярского клана князей Шуйских.

Путь половинчатых решений, путь компромиссов и уступок — таков был общий стиль политики Василия I. Это был христианский путь, путь наименьшего кровопролития. Князь заботился о спасении своей души. И, вероятно, в этом многого достиг. Однако обратная сторона политики компромиссов состояла в том, что наследник престола, будущий Василий Тёмный, получил от отца такое количество нерешённых проблем, раздражённых самолюбий и эгоистических притязаний, преодолеть которое он оказался не в силах.

Дмитрий Донской первым из московских князей начал рубить головы своим крамольникам боярам. Эти расправы дорого стоили его христианской совести. Но только так он сумел усмирить аристократию и оставить сыну Василию московскую знать единой, как сжатый кулак. Сын Донского Василий I был мягче отца. В итоге его наследие, оставленное сыну, напоминало не кулак, а скорее открытую ладонь...

Василию Тёмному пришлось расплачиваться за доброту отца. И эту дорогую плату вместе с ним суждено было платить всей Русской земле...

* * *

Московский великий князь Василий Дмитриевич был на удивление равнодушен к тому, каким он останется в памяти потомков. Во всяком случае он не заботился о своём летописании. Можно, конечно, объяснить краткость и сбивчивость московских летописей времён Василия I всякого рода неблагоприятными обстоятельствами. Но обстоятельства примерно такого же свойства — войны, пожары, сырость, мыши и т. д. — не помешали тому, что летописание Новгорода первой четверти XV века дошло до нас в цветущем состоянии. Тогда как московское — увы, увы, увы...

Наряду с великим князем заказчиком летописи мог быть епископ или митрополит. Митрополит Киприан поставил себе при жизни памятник в виде митрополичьего летописного свода 1408 года. Митрополит Фотий, в отличие от Киприана, не был завзятым книжником и писал главным образом гневные послания на еретиков или своих соперников по кафедре. Единственный гипотетический свод, приписываемый ему исследователями летописания, — так называемый Владимирский полихрон Фотия 1418—1423 годов, — при ближайшем рассмотрении оказывается химерой (86, 109).

Кто виноват в упадке московского и общерусского летописания во времена Фотия — гибель архивов или равнодушие первоиерарха к летописной работе? Неизвестно. Но, как бы там ни было, печальная ситуация с источниками ставит историков в тяжёлое положение. Вот, например, характерное признание такого рода.

«Каковы же были итоги княжения Василия I? Мы очень мало знаем о последних годах его правления: после 1418— 1425 гг. ...в общерусском летописании обнаруживается зияющий провал — вплоть до окончания междоусобной войны в Московском княжестве в середине XV в. Однако на основании имеющихся у нас данных можно утверждать, что главный политический успех Василия Дмитриевича — присоединение им Нижнего Новгорода — был весьма непрочным» (86, 56).

Пробелы московского летописания той эпохи отчасти восполняют цветущие народным красноречием новгородские и псковские летописцы. Чего стоит одно только описание бури и потопа, перепугавших новгородцев 19 мая 1421 года. То, что пережили новгородцы, переживали и в Москве, и повсюду. Могло показаться даже, что Страшный суд уже пришёл:

«В лето 6929 в Новегороде в Великом бысть поводь велика в Волхове и снесе 20 городень великаго мосту, и буре велицеи бывши, и разбишася от воды и уличнии мосты, и храми мнози от основания исторжены быша. Мнози же воды ради на верх хором живяху, и монастырей 19 обьят вода, яко ни пению быти в них. И толице скорби бывши, яко уже людем чяющи потоп нашедши на них, ещё же пакы и туча великы взыде майя 19 с полудне с громом страшным и с шумом великим, в полунощи молнии же блистающе, якоже и прозрети немощно бе, яко бо чающе людем ожженом быти от огня оного, понеже бо и тучя она пришед над град ста и изменися от дожденосия на огненое видение, людие же всяко чающе пламеню быти пожигающу грещники и ужасашася, нача вопити: “Господи помилуй” и прочая многая молениа, и обеты приношаху Господеви и пречистеи Матери Его, и всем святым Его, понеже бо и камение из облака являшеся. Архиепископ же Симион с чином священным и все богобоязнивии людие, вшедше в церковь Премудрости Божиа, ници падше, с многыми слезами из глубины сердца с вздыханми молящеся. Такоже и по прочим церквам священницы и людие творяху, и тако преиде нощь та страхом онем. Пришедшу же дню и бысть тишина, и туча она бысть невидима, и едва людие в себе преидоша от страха оного» (29, 166).

Такова была пронизанная ожиданием конца света повседневная жизнь средневековой Руси.

Людям не дано знать о сроках второго пришествия. Спаситель мог явиться через много лет, а мог — в эту ночь. Книжники искали сроков Последних времён в древних пророчествах. Но роковые даты проходили — а мир продолжал существовать. И в этой неопределённости оставалось только одно: жить по вечному закону: «довлеет дневи злоба его»... Каждому дню — свои заботы...

Сам Василий I никогда не был в Новгороде. Всякий раз, когда ему следовало там быть, обстоятельства останавливали его. Братья великого князя, Юрий и Константин, наместничали в Новгороде и знали этот город как свои пять пальцев. Конечно, они рассказывали старшему брату о тайнах великого города.

Новгородцы любили строить каменные храмы. Материалом для строительства служила серая известковая плита, выходы которой часто встречались по берегам Волхова. Купцы средней руки и новгородские бояре ставили себе скромный памятник в виде приземистой кургузой церкви, все линии которой словно прочерчены от руки. Верхи новгородского общества могли позволить себе более значительные храмы с высоким подклетом, в котором они хранили своё добро от пожара и воров. Большим любителем строительства был глава новгородской церкви — архиепископ. Обилие каменных храмов было впечатляющим знаком могущества и богатства Новгорода.

Москва при Василии I строила меньше, чем Новгород. Но это была совсем другая по форме и по духу архитектура. Из этих так называемых «раннемосковских храмов» сохранились только четыре, причём два из них — в Звенигороде, в уделе князя Юрия Дмитриевича, брата Василия I. Это собор Успения на Городке (1400 год) и собор Рождества Богородицы Саввино-Сторожевского монастыря (1405 год). Третий храм — собор московского Андроникова монастыря (1427 год), четвёртый — Троицкий собор Троице-Сергиевой лавры (1422—1423 годы). Удивительно, но факт: освящение этих храмов не упомянуто в летописях или иных источниках той поры. Поэтому их датировка носит условный характер. Её предложили историки архитектуры, основываясь на разного рода косвенных соображениях. Все четыре раннемосковских храма сложены из белого камня. Но этот камень, в отличие от новгородского, подвергнут тщательной обработке. Владимиро-суздальская основа сочетается в московских храмах с обилием владимирских черт в декоре. Но при этом ни один из них не может быть безоговорочно признан принадлежащим к владимиро-суздальской архитектурной школе.

По своему историческому значению первое место среди раннемосковских храмов принадлежит, конечно, Троицкому собору Троице-Сергиевой лавры. В нём находится главная святыня Русской православной церкви — рака с мощами «Игумена Земли Русской», преподобного Сергия Радонежского. Уже в середине XV века он почитался как святой. Нетленные мощи Сергия были открыты в 1422 году при постройке каменного собора во имя Святой Троицы. Кто дал монахам немалые деньги на постройку храма? Очевидно, в сборе средств участвовали вся семья великого князя, а также его братья. Собор хорошо сохранился до наших дней. В нём день и ночь горят свечи, читается акафист преподобному Сергию. Молчаливая очередь богомольцев выстраивается у гробницы святого, чтобы приложиться к его святым мощам.

Снаружи легко заметить, что собор имеет только одну главу и невелик по размерам. Однако удачно найденные пропорции придают ему монументальные очертания.

Внутри собора и солнечным днём царит сумрак, пронизанный острыми лучами света из узких окон. Пламя множества свечей придаёт интерьеру собора какое-то особое мерцающее сияние. Здесь бьётся сердце русского православия. Здесь билось оно и шесть веков тому назад...

* * *

Семейную жизнь великого князя Московского Василия Дмитриевича трудно назвать счастливой. В браке с Софьей Витовтовной он имел девятерых детей, из которых пятеро — сыновья. Ранняя смерть собрала в этой семье обильную жатву. Старший сын, Юрий, родился в 1395-м и умер в 1400 году. Второй сын, Иван, родился в 1396 году, успел жениться, но вскоре также умер при неясных обстоятельствах на дороге из Коломны в Москву. Случилось это в 1417 году. Третий сын, Даниил, умер младенцем (1401—1402). Четвёртый, Семён, не оставил по себе ничего, кроме имени. Таким образом, наследовать московский престол в год смерти Василия I (27 февраля 1425 года) мог только единственный выживший пятый сын Василия I — девятилетний Василий II.

Что касается дочерей, то их судьбы тоже не назовёшь счастливыми. Старшая, Василиса, была замужем за одним из суздальских князей, Александром Даниловичем Взметнем. После его кончины она была выдана отцом замуж за другого удельного суздальского князя, Александра Брюхатого. Дочь Мария умерла в младенчестве.

Младшая из дочерей, Анастасия, стала женой киевского князя из династии Гедиминовичей, Александра (Олелько) Владимировича. Он доводился внуком великому князю Литовскому Ольгерду.

Наиболее удачной поначалу казалась судьба дочери Анны. Она ещё в детстве была предназначена в жёны Иоанну, старшему сыну византийского императора Мануила II Палеолога. В 1411 году Анна обвенчалась с Иоанном, но в 1417 году скончалась от мора и была похоронена в одном из константинопольских монастырей.

Вопрос престолонаследия особенно беспокоил Василия I из-за накатывавшейся волнами эпидемии чумы. Чувство личной ответственности перед Богом за «собирание Руси» было развито у всех потомков Ивана Калиты. Семён Гордый в завещании умолял наследников не ссориться между собой, «чтобы не погасла свеча» — символ богоугодности московского дела.

Всё это было очень важно и очень серьёзно. Но смерть не интересовали хлопоты людей. Время Василия I вышло в урочный час. Час этот настал 27 февраля 1425 года — «в третий час ночи», как уточняет летописец (29, 167).

Под тихие напевы панихиды и плач домочадцев в московский Кремль входила новая и страшная пора: время мятежей и смут.

Время отца закончилось. Началось время сына.

Часть вторая

СЫН

Глава 13

ГОРЬКОЕ ДЕТСТВО

Будущий великий князь Василий Тёмный родился 10 марта 1415 года. Он был поздним и последним ребёнком у своей матери. Великой княгине Софье Витовтовне было тогда уже около сорока лет.

Роды оказались трудными. Княгиня едва не умерла. Такие дети — «последыши» — бывают особенно дороги для матери и долго остаются под её, часто деспотической, опекой.

Московский двор в своих преданиях любил переплетать правду с вымыслом. Рассказывали, будто отец младенца, великий князь Василий Дмитриевич, дабы облегчить страдания супруги, велел обратиться к святому старцу, жившему тогда в монастыре Иоанна Предтечи «под бором за рекою Москвою», с просьбой помолиться о здравии княгини Софьи (23, 225). Старец посоветовал князю совершить усиленную молитву и успокоил его, предсказав, что всё обойдётся и нынче же вечером у княгини благополучно родится сын — будущий наследник московского престола.

Предсказание исполнилось. И тут случилось другое чудо. Некий невидимый ангел вызвал из кельи княжеского духовника и велел ему немедля идти во дворец и наречь новорождённому имя Василий — по-гречески «Царский».

Детство Василия было безрадостным. Можно сказать даже, что он вовсе был лишён детства, которое у него отняла большая политика. Наследник престола всегда окружён невидимым кругом отчуждения. Вероятно, Василию не хватало общения со сверстниками. Мать берегла его как зеницу ока. Все знали, что если какой-то несчастный случай или злой умысел оборвёт жизнь наследника — к власти придёт Юрий Звенигородский. И тогда многие служебные карьеры оборвутся и многие головы полетят с плеч.

В тесном мире княжеского дворца взрослые говорили главным образом о скучном для ребёнка: о происках суздальских князей и хитрости новгородцев, о своеволии удельных братьев и замыслах татар. В соседнем митрополичьем дворце с утра до вечера обсуждали проклятых латинян и измену униатов. И во всех разговорах неизбежной темой вставала чума, широко гулявшая в эти годы по Русской земле. «Мор» унёс почти весь серпуховской княжеский дом и сильно сократил московский. Вероятно, родители спасали наследника от заразы старым проверенным способом — «встать пораньше и убежать подальше». Тогда разыгралось много житейских драм. Но летописи этих лет (1415—1425) отличаются небывалым лаконизмом и скупостью на подробности реальной жизни. Кажется, летописец и сам потерял интерес к жизни, сосредоточившись на описании смерти. А смерти было в избытке...

Гнев Божий разверз небеса и напомнил страшные видения Апокалипсиса. Засуха сменялась потопом, а потоп — мором. И всё же жизнь брала своё. Можно думать, что в три года княжича посадили на коня и совершили над ним обряд пострига. В пять лет Василию объяснили, что такое литургия и какую силу имеет клятва с целованием креста. В семь лет его стали учить грамоте.

Окружающий мир был страшен. Но страх отступал, когда рядом был сильный и мудрый отец. И вот настал час, когда отец навеки закрыл глаза. И тогда мир открылся перед отроком Василием во всей своей беспощадности...

* * *

Кончина Василия I в ночь с 27 на 28 февраля 1425 года перевела вопрос о престолонаследии из области мнений в область действий. Московские бояре и митрополит Фотий попытались уговорить пятидесятилетнего Юрия Звенигородского явиться в Москву и присягнуть на верность Василию II. Летописи довольно сбивчиво излагают события этих тревожных дней. Юрий поначалу, кажется, готов был согласиться и даже выехал в Москву. Однако какое-то дурное предчувствие (а может быть, и чьё-то тайное предостережение) заставило его остановиться. Приглашение в Кремль (хотя бы и заверенное самим митрополитом) вполне могло быть приглашением на тот свет. История ранней Москвы знала немало примеров того, как доверчивых соперников заманивали на переговоры, а затем бросали в темницу. Вдова Василия I Софья, оставшаяся в роли регентши при несовершеннолетнем сыне, отличалась властным и жёстким характером. От неё можно было ожидать всего. На её стороне был и глава Церкви митрополит Фотий. Но если на Боровицком холме действительно решили избавиться от Юрия, то и маленький подмосковный Звенигород не мог послужить ему надёжным убежищем...

Поразмыслив обо всём этом, Юрий свернул с проторённой московской дороги. Просёлками да околицами мятежный князь повёл свой отряд во вторую удельную столицу — Галич Костромской, или, как его ещё называли, «Галич Мерьский» (от названия угро-финского племени меря — древних обитателей окско-волжского междуречья).

«Ледовый поход» князя Юрия Звенигородского стал началом многолетней смуты в Русской земле. Разбуженное чудовище вырвалось на свет из своих тёмных лабиринтов. Между разными ветвями потомства Дмитрия Донского началась братоубийственная война. То затихая, то вновь разгораясь, она продолжалась до 1453 года[3].

Глава 14

МЯТЕЖ

Юрий Звенигородский не поехал в Москву присягать племяннику. Однако и воевать с ним он не был готов. Собственный удел Юрия, состоявший из двух обособленных территорий — подмосковного Звенигорода и отдалённого Галича с округой, был слишком слабой опорой для борьбы с Москвой. К тому же на стороне державного отрока Василия остались его младшие дядья — удельные князья Андрей, Пётр и даже прежде опальный Константин Дмитриевичи. Мать Василия II, княгиня-вдова Софья, узнав о мятеже Юрия, послала за помощью к своему отцу — великому князю Литовскому Витовту. Имея перед собой таких противников, Юрий в случае войны был обречён на поражение. Да и легко ли ему было ввергнуть меч между братии, посягнуть на святая святых московского дома — единомыслие?..

В итоге Юрий не спешил браться за меч. Не торопились с войной и москвичи. Дядя и племянник заключили между собой перемирие до Петрова дня — 29 июня. Однако до прочного мира было ещё далеко. И в Москве, и в Галиче копили силы. Весной 1425 года московское войско двинулось на Галич. Тем самым москвичи нарушали только что достигнутое перемирие. Но промедление было бы на руку Юрию, который, воспользовавшись перемирием, «розосла по всей своей отчине, по всех людей своих» (27, 183). И потому в Москве решили не придавать значения своим прежним обещаниям. Плацдармом для наступления на заволжские владения Юрия стала Кострома. Отсюда вверх по реке Костроме и её левому притоку Вексе шёл торный путь на Галич.

Узнав о начале войны, Юрий не стал дожидаться, пока его недруги подступят к Галичу. Вместо этого он ушёл в Нижний Новгород, где имел немало доброхотов. Вслед ему было послано большое московское войско под началом князя Андрея Дмитриевича. Однако догнать Юрия он не сумел (или не захотел). Дело кончилось тем, что московские полки вернулись в Москву, а Юрий — в Галич.

(Летописи весьма кратко сообщают о событиях этих лет и зачастую противоречат друг другу. К тому же московское летописание второй четверти XV века дошло до нас только в составе летописных сводов второй половины XV века, когда многие события уже представали в ином свете. Наконец, мы до сих пор весьма умозрительно представляем себе принципы работы летописца, зачастую сводя их к одной «политической тенденциозности» и забывая о чувстве религиозной ответственности, которое он постоянно испытывал (67, 187). Вслед за противоречащими друг другу летописцами по-разному толкуют ход событий и историки. Не будем утомлять читателя пересказом различных мнений. Заметим лишь, что из этой цеховой шкатулки мы извлекаем то, что представляется нам наиболее убедительным).

Одновременно с военными приготовлениями и движениями разворачивалась миротворческая деятельность главы Русской церкви митрополита Фотия. В 1425 году он дважды лично ездил к Юрию в Галич. Во время визита Фотия в Галич в июле 1425 года мятежный князь пообещал прислать в Москву послов для заключения прочного мира с племянником. Однако Юрий оставил за собой право апеллировать к хану Золотой Орды, который всё ещё оставался высшей правовой инстанцией для русских князей.

К осени 1425 года московская усобица затихла, словно испугавшись появления на исторической сцене нового действующего лица — чёрной оспы. Небывалая по масштабам эпидемия этой губительной болезни прошла в 20-е годы XIV века по русским землям, то уходя, то вновь возвращаясь. Летописные записи этих лет звучат уныло и монотонно, как погребальный звон. «Тое же осени бысть мор велик во Пьскове, и в Новгороде в Великом, и в Торжку, и во Твери, и на Волоце, и в Дмитрове, и на Москве, и во всех градех Русьских и во властех и селех» (21, 143).

Закутанная в окровавленный саван, смерть широко шагала по градам и весям. Несметные стаи ворон и крыс составляли её зловещую свиту. Она заглядывала и в хижину бедняка, и в княжескую палату.

В Москву сильнейшая волна эпидемии пришла в самом конце весны 1425 года. «А с Троицына дни (27 мая. — Н. Б.) почат быти мор на Москве; а пришёл от немец в Псков, а оттоле в Новъгород, такоже доиде и до Москвы...» (22, 93). Жертвами «мора» стали почти все потомки героя Куликовской битвы князя Владимира Андреевича Серпуховского. Учитывая то, что эпидемия распространялась с севера на юг, можно предполагать, что в Твери оспа появилась раньше, чем в Москве, то есть ещё весной 1425 года.

Историк первой половины XVIII века В. Н. Татищев (1686—1750), имевший в руках некоторые не дошедшие до нас летописи, приводит уникальное рассуждение об эпидемии 1425—1427 годов. «В лето 6935 (1427) мор бысть велик во всех городех руских по всем землям, и мёрли прысчем. Кому умереть, ино прысч синь и в третей день умираше; а кому живу быти, ино прысч черлен да долго лежит, дондеже выгнеет. И после того мору, как после потопа, толико лет не почали жити, но маловечнии, и худии, и счадушнии (тщедушные. — Н. Б.) начаша быти» (50, 234).

Известно, что сильные потрясения, испытанные в детстве или отрочестве, навсегда остаются в памяти человека. Они подспудно формируют его характер, причудливо отражаются в поступках, совершенных много лет спустя. «Трудное детство» (нехватка родительской любви и заботы, сцены жестокости, убийств и мятежей, необходимость самому отстаивать свои права) было суровой школой и для многих выдающихся правителей России: Дмитрия Донского, Ивана III, Ивана Грозного, Петра Великого. Эту школу прошёл и Василий II. Самыми яркими воспоминаниями его отрочества были события 1425 года. Ночной переполох во дворце после кончины отца, перепуганные лица придворных, скачущие во все концы всадники, слухи о крадущемся к Москве войске Юрия Звенигородского. Потом — панический страх зловещего «синего прыща», щиплющий глаза дым горького можжевельника, которым прогоняли заразу. Потом — бестолковый поход на Кострому, томительное ожидание вестей о мятежном дяде, который, казалось, готов был броситься на Василия со своими лесными головорезами из-за каждого поворота дороги. Вдобавок ко всему над поступками князя-отрока довлела деспотическая воля его матери — старой княгини Софьи Витовтовны.

Эта неукротимая женщина оставила глубокий след в истории московской династии. Её противостояние с другой сильной натурой, вдовой Дмитрия Донского Евдокией, не изображается, но угадывается в московских летописях той поры. В Москве Софью, по-видимому, не любили и считали «литвинкой». На ненависть она отвечала ненавистью. Кажется, не всё было в порядке и в отношениях Софьи с мужем. Австрийский посол Сигизмунд Герберштейн, посещавший Москву в первой трети XVI века и прилежно собиравший сведения об истории правящей династии, среди прочего отмечает: «Этот Василий Димитриевич оставил единственного сына Василия, но не любил его, так как подозревал в прелюбодеянии свою жену Анастасию (Софью. — Н. Б.), от которой тот родился...» (4, 65).

Ранние испытания, болезненные столкновения с более сильными характерами могут закалить волю отрока, но могут и сломить или деформировать её. И не из этих ли испытаний отрочества вынес Василий те малопривлекательные черты, которыми он будет отличаться в зрелом возрасте: нерешительность, притворство, склонность к самоуничижению? Окружённый монахами и обязанный своим престолом властному греку митрополиту Фотию, Василий рано усвоил все правила внешнего благочестия. Но там, где речь шла о делах и о помыслах, — его отношения с Богом оставались весьма непростыми.

Здравый смысл и, быть может, своего рода благородство заставили Юрия Звенигородского на несколько лет затвориться в своей заволжской столице и не показываться на общерусской сцене. Крестник преподобного Сергия Радонежского и строитель каменного собора над его могилой, храбрый полководец, более всего гордившийся тем, что он был сыном Дмитрия Донского, Юрий Звенигородский был далеко не худшим сыном своего жестокого века. Там, где была задета его честь или ущемлены его законные права, он становился непреклонен. Однако при этом он умел прощать и забывать обиды. Порой возникает ощущение, что свою борьбу против Василия II Юрий вёл без всякого энтузиазма и даже более того — с каким-то отвращением. Неохотно подчиняясь условностям своего времени и домогательствам честолюбивых сыновей, он поднимался и делал энергичный шаг, приводивший в смятение его врагов. Но скоро ему становилось скучно или даже стыдно перед самим собой. И тогда он вновь сидел в задумчивости у окна в своём высоком тереме над Галицким озером...

Вскоре после мирного договора с Юрием, заключённого летом 1425 года, москвичи принялись оскорблять князя, словно желая выманить его из лесного убежища. Очевидно, Софья Витовтовна хотела покончить с Юрием прежде, чем сойдёт в могилу её престарелый отец — могущественный великий князь Литовский Витовт. В год, когда Василий II занял престол, тому исполнилось 75 лет. Зимой 1426/27 года Софья Витовтовна вместе со своим сыном, великим князем Василием II, ездила на свидание к отцу. (Такие встречи вошли в обычай ещё при Василии Дмитриевиче, который несколько побаивался грозного тестя и стремился поддерживать с ним хорошие отношения). Помимо литовско-псковской войны, которая началась летом 1426 года и приближалась к миру благодаря посредничеству Москвы, на этой встрече с отцом Софья, конечно, заручилась его помощью на случай войны с Юрием Звенигородским.

Вскоре новый поворот событий вывел Юрия из равновесия. 23 февраля 1428 года в возрасте сорока двух лет умер бездетный князь Пётр Дмитриевич Дмитровский. После его кончины Юрий Звенигородский имел все основания рассчитывать на часть удела своего младшего брата. Традиция московской семьи требовала раздела выморочного удела между всеми оставшимися в живых сородичами. О том же прямо говорил и Дмитрий Донской в своём завещании: «А по грехом, которого сына моего Бог отьимет, и княгини моя поделит того уделом сынов моих. Которому что даст, то тому и есть, а дети мои из её воли не вымуться» (10, 35). Однако вдова Дмитрия Донского княгиня Евдокия Дмитриевна умерла ещё в 1407 году. И теперь в роли судьи должен был выступать князь-отрок Василий, а фактически — его мать Софья Витовтовна.

История с дмитровским наследством вновь показала, сколь мало считаются теперь в Москве с волей давно усопшего Дмитрия Донского. Василий II присоединил выморочный удел к своим владениям. Однако не желая восстановить против себя всех трёх деверей, Софья пошла на переговоры с ними. Итогом этих встреч стало заключение ряда договоров. Источники упоминают о трёх, но сохранился только один из них. Он был заключён 11 марта 1428 года между Василием II, Андреем и Константином Дмитриевичами, с одной стороны, и Юрием Звенигородским — с другой. Анализ этого договора (а также упоминания о двух других в Описи архива Посольского приказа 1626 года) позволяет сделать вывод о том, что Юрий Звенигородский пошёл (или вынужден был пойти) на ряд серьёзных уступок Василию II и признал его своим «старшим братом», то есть сеньором. Впрочем, Юрий вновь оставил за собой право апеллировать к верховному суду Орды. Однако он не спешил воспользоваться этим правом.

Но и в своём галицком изгнании Юрий Звенигородский сумел показать себя. В конце 1428 года на его лесную столицу совершили набег зимовавшие в Среднем Поволжье татары. Их вёл «царевич» Махмут-Хозя. В этом набеге ярко проявилась коварная особенность Галицкой земли: развитая речная сеть края обеспечивала местному населению удобные выходы к Волге; однако эти же реки и речушки служили зимой удобными дорогами для приходивших из района Казани с целью грабежа татарских отрядов. Во время первого набега (1428 года) татары сумели скрытно подойти к Галичу. Однако взять мощную галицкую крепость, располагавшуюся на высоком холме над озером, они так и не сумели. Вероятно, Юрий находился тогда в городе и лично руководил обороной. Простояв около месяца под стенами Галича и разграбив его окрестности, татары ушли к Костроме, а оттуда к Нижнему Новгороду.

Осенью 1430 года московский князь Василий вновь ездил на свидание с Витовтом в Литву. Вскоре после этой встречи с внуком, 27 октября 1430 года, восьмидесятилетний Витовт скончался. В Литве началась длительная усобица между братом Витовта Сигизмундом и племянником — Свидригайло Ольгердовичем.

Перемены в Литве отразились и на ситуации в Северо-Восточной Руси. Для Василия II Витовт был не только дедом, но и могущественным покровителем. Теперь его не стало. Другой доброхот юного московского князя, митрополит Фотий, зиму 1430/31 года вынужден был провести в Литве, где ему необходимо было наладить дружественные отношения с преемником Витовта — князем Свидригайло. Такая благоприятная ситуация и побудила Юрия Звенигородского напомнить о себе и о своих притязаниях. Зимой 1430/31 года он объявил о расторжении мира с Москвой. Подробности этой истории неизвестны. Однако летописи сообщают, что Юрий вновь, как и в 1425 году, «сел» в Нижнем Новгороде. Очевидно, ему помогали здесь не только громкое имя и слава победителя болгар, но и родственные связи по линии матери — княгини Евдокии Дмитриевны, дочери Дмитрия Константиновича Суздальского. Братья Евдокии — Василий Кирдяпа, Семён и Иван — к тому времени уже умерли. Однако живы были их многочисленные потомки — двоюродные братья и племянники Юрия Звенигородского.

Эти безземельные суздальские княжата надеялись при благоприятных обстоятельствах вернуть свои уделы. Юрий мог использовать их настроения для создания антимосковской коалиции.

Юрий полагал, что угроза потери Нижегородской земли и нового мятежа «суздальцев» сделает москвичей более уступчивыми. Однако из Москвы ему ответили войной. На Нижний Новгород была послана большая рать во главе с князем Константином Дмитриевичем. Кажется, это был не лучший выбор: братья явно не хотели воевать друг с другом. Юрий оставил Нижний Новгород и ушёл на восток, за реку Суру. Здесь уже кончались собственно русские земли и начинались владения языческих племён «черемисы» (так называли наши летописцы предков современных марийцев) и давно принявших ислам волжских болгар. Юрий впервые познакомился с этим своеобразным миром во время своего победоносного похода на болгар в 1399 году. Местные мусульманские и языческие князьки платили дань Орде, однако во всём остальном были вполне самостоятельны. Они готовы были поддержать любого опального русского князя и отправиться с ним в набег на русские города. Родной дядя Юрия Звенигородского (брат его матери), князь Семён Дмитриевич в 1398 году при поддержке этих лесных воителей захватил Нижний Новгород. По иронии судьбы именно Юрий Звенигородский, руководивший в 1399 году карательным походом на болгар, вынужден был теперь искать их поддержки и выступать в той самой роли, в какой выступал некогда Семён Дмитриевич, изгнанный Василием I из его нижегородских владений.

Константин Дмитриевич, дойдя с войском до Суры, постоял некоторое время на её левом берегу, в то время как Юрий с дружиной располагался на правом. Потом Константин повернул назад и через Нижний Новгород ушёл обратно в Москву. При дворе он объяснил свою сдержанность невозможностью переправиться через разлившуюся по весне Суру. После ухода московской рати Юрий вернулся в Нижний Новгород.

Желая лишить Юрия поддержки болгар, московское правительство весной 1431 года отправило в их земли карательную экспедицию под началом служилого князя Фёдора Давыдовича Пёстрого. Отмщения требовал и набег «царевича» Махмут-Хози на русские города (Галич, Кострому, Плёс и Лух) зимой 1428/29 года, в котором, несомненно, участвовали и болгары. Вообще в этот период собственно болгары для русских летописцев начинают до неразличимости сливаться с оседавшими в Среднем Поволжье и принимавшими ислам татарами.

Летом 1431 года над Северо-Восточной Русью, ещё не оправившейся от «великого мора» 1420-х годов, собрались новые беды. «В том же лете бысть знамение на небеси, три столпы огнены; тогда засуха велика была, болота и земля горели, и мгла стояла шесть недель, яко и солнце не видети, и рыбы в воде мёрли» (18, 144). Другой источник более подробно рисует ту же апокалипсическую картину: «Того ж лета сухмень была велика и воды добре мало, а земля, и боры, и леса горяху, и дым мног вельми, иногда же друг друга не видети, и с того дыму звери, и птицы, и рыбы в водах мряху, и человеци в нужи бяху велицей и умираху» (50, 235).

Человека Средневековья окружало множество опасностей, перед которыми он был совершенно беспомощен. Ему оставалось только замирать от ужаса и молить Бога о помощи. Страх — важнейший компонент тогдашнего мироощущения. Летописи насквозь пропитаны им. Только учитывая это, можно понять, какое мужество (или какая восхитительная беспечность) требовалось в ту пору для того, чтобы не просто жить, втянув голову в плечи, а ещё и действовать, мечтать, любить, надеяться...

Глава 15

СУД ОРДЫ

Итоги нижегородского похода лишили Юрия надежды отстоять свои права «домашними» средствами. Сразу же после кончины митрополита Фотия (2 июля 1431 года) он заявил о том, что настало время вынести его спор с Василием II на суд Орды. Молодой московский князь, конечно, не хотел ехать в степь. Давно минули те времена, когда Иван Калита являлся к ханскому двору едва ли не каждый второй год. Василий I за 36 лет своего великого княжения был в Орде всего лишь два раза. Сам Василий II не ездил в Орду даже по случаю своего восшествия на московский и владимирский престол. Однако дань Орде по-прежнему выплачивалась, и ссориться с ханом Василий явно не хотел. А между тем в случае отказа прибыть в Орду вместе с Юрием он рисковал навлечь на себя гнев Улу-Мухаммеда. В итоге Юрий мог получить в Орде большое войско для похода на Москву.

Как расценить решение Юрия Звенигородского обратиться к арбитражу Орды? Во всяком случае, это не было сознательным предательством интересов Руси и беспринципным низкопоклонством перед ханом. Юрий искал способ отстоять свою «правду» с наименьшими для страны потерями. И, как обычно, он находил ответ на трудные вопросы в деяниях своего великого отца. Дмитрий Донской неоднократно отстаивал свои права, апеллируя к ханскому правосудию. Так было в 1362 году, когда дед Юрия по матери Дмитрий Константинович Суздальский перехватил великое княжение Владимирское у двенадцатилетнего Дмитрия Донского; так было в 1371 году, когда тверской князь Михаил Александрович получил в Орде ярлык на великое княжение Владимирское. В обоих случаях решения Орды в конечном счёте были благоприятны для Москвы. Конечно, было бы лучше, если бы Юрий Звенигородский вообще отказался от претензий на московский трон и спокойно сидел в своём лесном Галиче. Но такое самоотречение было выше его меры...

Приняв решение о поездке в Орду, москвичи постарались первыми явиться к ханскому двору. Опыт прошлого подсказывал: тот, кто приедет раньше, имеет больше шансов на успех. Ещё до окончания сорокадневного траура по митрополиту Фотию московский князь и его опекуны начали сборы и приготовления к судьбоносному путешествию.

Свой отъезд Василий II назначил на 15 августа 1431 года. В этот день был престольный праздник главного московского храма — Успение Божией Матери. Молодой князь как бы отдавал себя под покровительство Богородицы — давней заступницы Москвы. Проводы шестнадцатилетнего отрока Василия к лютому ордынскому «царю» превратились в общенародное рыдание. «На праздник же Пречистый Успениа князь велики, по отпущении литургиа, повеле молебен пети Пречистей Богородици и великому чюдотворцу Петру, и слёзы излиа, и многу милостыню раздати повеле на вся церкви града Москвы и монастыри, и нищим всем, такоже повеле и по всем градом своим створити, и поиде ко Орде того же дне; а обедав на своём лузе противу Симонова под Перевесием, и поиде в путь свой» (22, 95).

Задержимся на этом бесхитростном описании. Оно — как бы случайно приоткрывшееся оконце в давно исчезнувшую и во многом уже непонятную для нас жизнь. Вот что говорит об этом один из великих историков: «Когда мир был на пять веков моложе, все жизненные происшествия облекались в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время. Страдание и радость, злосчастье и удача различались гораздо более ощутимо; человеческие переживания сохраняли ту степень полноты и непосредственности, с которой и поныне воспринимает горе и радость душа ребёнка. Всякое действие, всякий поступок следовал разработанному и выразительному ритуалу, возвышаясь до прочного и неизменного стиля жизни. Важные события: рождение, брак, смерть — благодаря церковным таинствам достигали блеска мистерии. Вещи не столь значительные, такие, как путешествие, работа, деловое или дружеское посещение, также сопровождались неоднократными благословениями, церемониями, присловьями и обставлялись теми или иными обрядами» (117, 7).

Довольно подробный рассказ о поездке Василия II в Орду в 1431 году, сохранившийся в некоторых летописях, был записан летописцем со слов кого-то из участников путешествия или же принадлежит перу самого участника событий. Общая тенденция рассказа — сочувствие Василию II. При этом автор не чужд патетики, причудливо переплетённой с несколько наивным реализмом. Чего стоит одно только замечание о том, что, поплакав в Кремле перед отъездом, Василий 11 вскоре славно отобедал «на своём лугу» возле Симонова монастыря...

Недели три спустя отправился в Орду и Юрий Звенигородский. Он также приурочил свой отъезд к одному из главных богородичных праздников — Рождеству Богородицы. 8 сентября 1431 года Юрий, отстояв обедню в соборе Рождества Богородицы Саввино-Сторожевского монастыря близ Звенигорода, выехал в Орду. Избрав этот день, он не только передал себя под покровительство Богородицы, но и лишний раз помянул отца: 8 сентября 1380 года Дмитрий Донской одержал победу на Куликовом поле.

Путешествие в Орду в это время года занимало от одного до двух месяцев. Но к этому сроку обычно прибавлялись и долгие месяцы ожидания: хан не любил спешить в такого рода делах. Просителям нужно было дать время раздать все подарки и истратить все припасённые деньги на подкуп влиятельных людей. Василий и Юрий вынуждены были остаться зимовать в степях. У каждого здесь были свои враги и свои доброхоты. Поначалу оба соискателя попали в распоряжение «московского даруги» (чиновника, ведавшего сбором ордынской дани с Московского княжества) по имени Минбулат. Он был явно на стороне Василия и не скрывал этого. «Князю же великому честь бе велика от него, а князю Юрию безсчестие и истома велика» (22, 96).

Оказавшись фактически в плену у своих врагов, Юрий обратился за помощью к некоему Тегине, принадлежавшему к знатному роду Ширинов. Тот силой отбил Юрия у Минбулата и увёл его с собой зимовать в Крым. Таковы были нравы в Орде на закате её истории...

Пока Юрий с Тегиней кочевали по Крыму, московские бояре занимались интригами при ханском дворе. Особенно искусен в этом деле оказался боярин Иван Дмитриевич Всеволожский — перешедший на московскую службу и при этом потерявший княжеский титул внук смоленского князя Александра Глебовича. Обвиняя Тегиню в стремлении подчинить себе всю Орду, а Юрия — в дружбе с Литвой, он сумел настроить против них весь двор и самого Улу-Мухаммеда. Весной, когда Тегиня явился к ханскому двору и узнал о его настроениях, судьба Юрия уже была предрешена. Опасаясь расправы, Тегиня не решился вмешиваться в тяжбу и открыто поддерживать Юрия. Последней надеждой мятежного князя оставалось его собственное красноречие на суде. Ордынские правители позволили каждому из соискателей выступить со своими аргументами. «И многа пря бысть межи их; князь велики по отчеству и по дедству искаше стола своего, князь же Юрьи летописци и старыми списки и духовною отца своего великого князя Дмитрия» (22, 96). Иначе говоря, Василий обосновывал свои права тем, что и отец его и дед получили московское княжение по прямой линии, от своих отцов. Юрий же ссылался на завещание Дмитрия Донского и приводил примеры из летописей, когда великокняжеский престол переходил к старшему в роде.

Спор князей затянулся. Но тут смиренно попросил слова боярин Всеволожский. Речь его (в передаче летописца) содержала аргументы иного порядка. Вместо бесплодных прений о том, в чём же заключается «правда», он убедительно показал, как вся эта тяжба должна выглядеть с точки зрения интересов Орды. «Наш государь великий князь Василей ищет стола своего великого княжениа, а твоего улусу, по твоему царёву жалованию и по твоим девтерем и ярлыком, а се твоё жалование пред тобою; а господин наш князь Юрий Дмитреевич хочет взяти великое княжение по мёртвой грамоте отца своего, а не по твоему жалованию, водного царя; а ты волен во своём улусе, кого въсхощешь жаловати на твоей воли, а государь наш князь велики Василей Дмитриевич великое княжение дал своему сыну великому князю Василию по твоему жалованию вол наго царя; а уже, господине, которой год сидит на столе своём, а на твоём жаловании, тебе, своему государю, водному царю, правяся (подчиняясь. — Н. Б.), а самому тебе ведомо» (22, 96).

Полагают, что Всеволожский ссылался на какие-то подлинные документы («девтери и ярлыки»), которыми хан ещё при жизни Василия I одобрил передачу престола Василию II. Однако основной смысл его мудрой речи состоял в следующем прагматическом рассуждении: зачем хану менять правителя в Москве, когда и нынешний вполне хорош для Орды? Согласившись с этим убедительным доводом, Улу-Мухаммед вынес окончательное решение. Притязания Юрия признавались необоснованными, а сам он в знак покорности племяннику должен был публично «конь повести под ним» (22, 96).

Выступить в роли стремянного у своего семнадцатилетнего племянника было бы нестерпимым унижением для старого князя. Он наотрез отказался от такой формы покаяния. Дело принимало плохой оборот: за неповиновение ханской воле Юрий мог заплатить головой. Но такой исход тяжбы едва ли был выгоден московским правителям. Избавившись от Юрия руками ханского палача, Василий наверняка получил бы непримиримых врагов в лице его братьев и сыновей. Да и моральная сторона дела, кажется, ещё имела некоторое значение для молодого великого князя. В итоге Василий стал просить хана отменить приговор. Другим фактором, заставившим Улу-Мухаммеда сменить гнев на милость, стала изменившаяся ситуация в степи. Против хана восстал один из Чингизидов — Кичи-Ахмед. Теперь Улу-Мухаммед не мог отталкивать от себя таких могущественных вельмож, как Тегиня. Тот, в свою очередь, приободрился и стал настойчиво требовать снисхождения для Юрия. В итоге хан отменил своё прежнее решение о покаянии Юрия и даже в качестве утешения за присуждённое Василию великое княжение прибавил к уделу Юрия город Дмитров со всеми прилежащими к нему волостями.

Глава 16

СКАНДАЛ НА СВАДЬБЕ

Летом 1432 года Василий II вернулся в Москву. Возвращаясь с победой, князья обычно приурочивали свой въезд в город к праздничному дню. Торжественность события умножалась торжественностью праздничного богослужения в городском соборе. Толпы свободных от работы горожан приветствовали своего победоносного правителя. Выехав из Москвы в Орду 15 августа 1431 года, на праздник Успения Богоматери, Василий II возвратился победителем «на Петров день» — 29 июня 1432 года. Этот день — как и первый — был избран не случайно. В московском Успенском соборе существовал придел в честь Спадения вериг с апостола Петра. Именно в этом приделе был погребён московский первосвятитель митрополит Пётр. В день отъезда князь Василий обращался к святому митрополиту Петру с просьбой о помощи. Теперь, в праздник Петроверигского придела, Василий совершил здесь благодарственный молебен. Таким образом москвичи могли наглядно убедиться в том, что их князь находится под особым покровительством первого московского святого — митрополита Петра.

В воскресенье 5 октября ордынский посол «царевич» Мансырь Улан совершил обряд возведения московского князя на великое княжение Владимирское.

Юрий, вернувшись из Орды, поехал в Звенигород, а оттуда в своё новое владение — Дмитров. Однако ему не суждено было долго наслаждаться своим приобретением. Ведь на него ополчилось само время, победить которое не смог ещё ни один самый искусный полководец. Время — этот вечный двигатель истории — всегда работает на пользу молодым. Оно расчищает им путь, сгоняя в могилы стариков. В эпоху, о которой идёт речь, люди начинали трудиться и воевать очень рано. Дорога жизни была обычно недлинной. Тот, кто достигал межи пятидесятилетия, считался уже стариком. И жить ему оставалось считаные годы...

9 июля 1432 года в возрасте пятидесяти лет умер младший брат Юрия Звенигородского князь Андрей Можайский. Другой брат, Пётр, скончался ещё в 1428 году в возрасте сорока четырёх лет. Таким образом, из пяти сыновей Дмитрия Донского, переваливших рубеж XV столетия, в живых оставался кроме Юрия лишь Константин. Точная дата его кончины неизвестна. Но можно думать, что это произошло около 1433 года. Кончина братьев, связанных с ним не только узами крови, но и общими интересами защиты своих удельных прав, сильно ослабляла позиции Юрия. Плохие для Юрия новости пришли осенью 1432 года и из Литвы. Его «побратим» князь Свидригайло был свергнут с престола своим соперником Сигизмундом и бежал в Полоцк. Там он собрал войско и попытался вернуть престол, но потерпел окончательное поражение в декабре 1432 года (69, 45).

Плохие новости для Юрия, напротив, придавали уверенности его врагам. Возникла реальная угроза того, что москвичи, пользуясь перевесом сил, попытаются схватить Юрия в Дмитрове или Звенигороде. Не желая стать лёгкой добычей для соперника, князь покинул Подмосковье и вновь забрался в свою галицкую берлогу. Опасения его, кажется, были не напрасными: уже осенью 1432 года Василий II приказал своим воеводам захватить Дмитров и арестовать находившихся там наместников Юрия.

Между тем в Москве для победителей настало время платить по векселям. Однако они к этому были явно не склонны. Глава московского посольства Иван Дмитриевич Всеволожский, столь удачно отстаивавший права Василия II в Орде, напомнил о том, что ему был обещан в случае успеха роскошный подарок: дочь боярина должна была стать невестой великого князя Василия. Но Софья и Василий ответили холодным отказом. Возможно, для отказа был найден какой-нибудь благовидный повод. Но это не меняло сути дела. Ещё недавно бахвалившийся своим будущим родством с великим князем, Всеволожский стал теперь всеобщим посмешищем.

Очевидно, что многоопытный боярин был не из тех, кто верит людям на слово. Софья Витовтовна и её сын перед отъездом в Орду дали Всеволожскому какие-то гарантии в виде клятв или обещаний при свидетелях. Поверив им, он не жалел сил и средств для достижения заветной цели. И цель была достигнута. Но, как известно, «оказанная услуга не стоит ни гроша». Исключительное возвышение Всеволожского после смерти Василия I и прежде задевало амбиции старомосковского боярства. Теперь оно могло и вовсе оттолкнуть его от престола. Кроме всего прочего, Софья не желала слишком близко подпускать этого хитрого и честолюбивого человека к своему сыну.

Страдая от унижения и сгорая жаждой мести, боярин бежал из Москвы. Он решил объединить всех потенциальных противников Василия II и подтолкнуть их к мятежу. С этой целью Всеволожский посетил Углич, где сидел на уделе младший сын Донского Константин. Боярин знал, что в 1419 году Константин имел крупную ссору со своим старшим братом, великим князем Василием I, из-за отказа присягнуть на верность четырёхлетнему Василию Васильевичу как будущему наследнику московского престола. Московский князь конфисковал тогда удел Константина, а сам он вынужден был некоторое время отсиживаться в Новгороде. Позднее братья помирились. Но старые обиды — как уголья под золой...

Неизвестно, что сказал Константин Дмитриевич разъярённому Всеволожскому. Кажется, князь в это сумеречное время своей жизни уже больше думал о душе, чем о злонравии московского двора. Однако встреча с ним была важна для боярина и как простой факт, из которого можно было извлечь пользу.

Из Углича кипящий ненавистью Всеволожский через Кашин поскакал в Тверь. Там в эти годы правил энергичный и честолюбивый князь Борис Александрович. Встреча с ним прибавила Всеволожскому уверенности в успехе. Теперь он мог приступить к главной части своего замысла — возмущению Юрия Звенигородского. Кривыми февральскими дорогами мятежный боярин помчался к далёкому Галичу. И разбуженные топотом копыт вековые ели лениво стряхивали вослед ему сугробы снега со своих мохнатых лап...

Главный виновник неудачи Юрия в Орде, Всеволожский не мог надеяться на хороший приём в Галиче. Явись он сюда прямо из Москвы, как обычный перебежчик, — не миновать бы ему темницы. Но теперь он прибыл к Юрию как доверенное лицо Константина Углицкого и Бориса Тверского. Вероятно, он привёз какие-то грамоты от них. Судя по стремительной реакции галицкого князя, оба его потенциальных союзника сообщали либо о своём нейтралитете, либо о поддержке выступления Юрия. Имея такие козыри на руках, Всеволожскому оставалось лишь покаяться перед Юрием в своём скудоумии и раскрыть всю тайную изнанку ордынского «правосудия». После этого он мог начать свою новую игру уже за другим столом. Привезённые им вести словно встряхнули Юрия. Галицкий затворник вновь вступил в стремя...

А в далёкой Москве думали тогда совсем не о войне. В эти короткие февральские дни там кипели радостные хлопоты. Семнадцатилетний великий князь Василий готовился вступить в брак с княжной Марией Ярославной — внучкой героя Куликовской битвы Владимира Андреевича Серпуховского. Эта династическая комбинация, автором которой, несомненно, была мать жениха, сулила Василию гораздо больше выгод, чем брак с дочерью Всеволожского. Удачным было уже то, что отец невесты князь Ярослав Владимирович (владевший по завещанию отца малоярославским уделом) умер в 1426 году во время «великого мора». Таким образом, великий князь был избавлен от какого-либо нежелательного воздействия со стороны тестя. Единственный из уцелевших после «великого мора» серпуховских князей, брат невесты, юный Василий Ярославич, обрадованный перспективой стать шурином самого великого князя, осенью 1432 года подписал с ним «докончание», фактически лишавшее его какой-либо политической самостоятельности.

По линии матери невеста принадлежала к знатнейшему московскому роду Кошкиных. (Ветви этого рода позднее дали России Романовых и Шереметевых). Её прадед — умерший в 1407 году боярин Фёдор Кошка — был свидетелем при составлении духовной грамоты Дмитрия Донского и любимцем Василия I. Дед невесты — боярин Фёдор Фёдорович по прозвищу «Голтяй» — был удостоен чести выступать одним из свидетелей духовной грамоты Василия I. Умер он около 1425 года. Дочь Фёдора Голтяя Марья в 1406 году вышла замуж за князя Ярослава Владимировича. Дядья невесты по линии матери ко времени свадьбы уже умерли, за исключением Андрея Фёдоровича Голтяева. Он верой и правдой послужил Василию II и сложил за него голову в злосчастном бою под Суздалем в 1445 году. Таким образом, невеста Василия II не была обременена длинным шлейфом алчной и спесивой родни. Но при этом она вводила в семейный круг великого князя своего брата Василия Серпуховского — важную фигуру в тогдашних политических комбинациях. Доволен был выбором Василия II и весь могущественный «Кошкин род».

В воскресенье 8 февраля 1433 года состоялась свадьба. И вот во время шумного и хмельного застолья произошёл скандал. Один из бояр (по некоторым источникам — Захарий Иванович Кошкин, по другим — Пётр Константинович Добрынский) стал вопить, что на князе Василии Косом (старшем сыне Юрия Звенигородского), который вместе с младшим братом Дмитрием Шемякой присутствовал на свадьбе, он опознал тот самый драгоценный пояс, что был некогда похищен из имущества Дмитрия Донского, а затем, пройдя через несколько рук, попал к Ивану Дмитриевичу Всеволожскому. Тот, зная историю пояса, тем не менее включил его в состав приданого, которое дал своей внучке, обручённой с Василием Косым. Последний, ни о чём не подозревая, решил щегольнуть новым богатым поясом на свадьбе Василия II.

Это невинное щегольство обернулось для него всесветным позором. Старая княгиня Софья подозвала к себе Василия Косого и собственноручно сорвала с него драгоценный пояс. Что толкнуло княгиню на этот поступок: простая алчность, хитроумный расчёт или вскипевшая вдруг злоба на врагов её сына — неизвестно. Однако последствия оказались катастрофическими. Глубоко оскорблённые братья Юрьевичи бросились вон из дворца. На другое утро они уже мчались сквозь февральскую метель на север, в Галич. Душившая их ненависть к Москве требовала исхода. В Ярославле они сорвали зло на ни в чём не повинных местных князьях — подручниках Василия II. По приказанию Юрьевичей их казна была разграблена. Такой же участи подверглись и богатейшие люди города.

Примчавшись в Галич, братья застали там уже почти собранное для похода на Москву войско. Юрий и сам хотел было посылать — а по некоторым сведениям, уже и послал (36, 189) — за старшими сыновьями в Москву. Младший, Дмитрий Красный, всё это время находился при нём. Теперь все сыновья были в сборе. Однако Юрий медлил с началом похода, ожидая прибытия всех своих сил. Поторапливаемые Всеволожским, галицкие мятежники всё же явно замешкались. Начавшаяся весенняя распутица также замедляла их продвижение. Лишь к концу апреля они подошли к Москве.

В Москве, однако, не сумели должным образом воспользоваться вынужденной медлительностью Юрия. Московские бояре словно впали в какое-то всеобщее оцепенение. О начале войны узнали в Кремле лишь тогда, когда войско Юрия уже подходило к Переяславлю-Залесскому. Отправленные навстречу мятежникам московские послы не сумели выиграть время и втянуть Юрия в переговоры. Вместо этого они насмерть переругались между собой. Во всём чувствовалось отсутствие уважаемой и сильной власти, особенно необходимой в пору военной тревоги. Искусная в дворцовых интригах, Софья Витовтовна оказалась беспомощной там, где требовались воинский опыт и героическая воля. Да и по части хитрости она теперь едва ли превосходила Юрия, советником которого был старый лис Всеволожский. Именно он велел Юрию отослать назад московских послов и не терять драгоценное время на переговоры.

Весть о неотвратимом приближении Юрия с его дикими галичанами повергла московскую знать в смятение. Многие стали говорить о том, что следует без сопротивления открыть мятежнику городские ворота и вместо слабого юноши возвести на московский престол доблестного воина. Слышны были и проклятия в адрес Софьи, которой не могли простить чрезмерного властолюбия и литовского происхождения. Единственным, кто оказался на высоте в это отчаянное время, был сам великий князь Василий. Женитьба прибавила ему мужества. Но дело заключалось не только в женитьбе. В тёмной и загадочной душе этого человека под коростой грехов и пороков скрывалась наследственная доблесть. Временами Василий вдруг вспоминал, что он внук двух великих воителей — Дмитрия Донского и Витовта.

Как бы там ни было, отчаявшись договориться с Юрием и не сумев собрать приличное войско, Василий вооружил кого попало, включая дворцовую челядь, московских купцов и простолюдинов. Во главе этого воинства он выступил навстречу врагу. Непривычные к «смертной игре» горожане для поднятия боевого духа приналегли на хмельное питие...

Не доходя вёрст двадцати до Москвы, на берегу Клязьмы, 25 апреля 1433 года произошло столкновение галицкого войска с отрядом великого князя. Для Юрия не составило особого труда опрокинуть и обратить в бегство перепившихся москвичей. Сам Василий II, убедившись в поражении и не дожидаясь конца побоища, поворотил коня и помчался обратно в Москву. Город имел мощную каменную крепость, взять которую не смогли даже полчища Едигея в 1408 году. Но Василий II, кажется, и не помышлял об «осадном сидении». Вероятно, он не доверял своим собственным боярам и опасался, что они схватят его и выдадут галичанам. К тому же Василию просто не хватило мужества, необходимого для того, чтобы в такой ситуации остаться в Москве и возглавить оборону. Он был сломлен происшедшим на Клязьме и совершенно упал духом. Пароксизм героизма окончился. На смену ему пришёл панический страх. Такую смену настроений нетрудно понять. В сущности, это был первый бой, в котором Василий II увидел смерть вблизи. Отныне непреодолимый страх перед окровавленным железом закрался в его душу и навсегда поселился в ней...

Из охваченной смятением Москвы Василий II, не медля ни минуты, бежал в Тверь. Вместе с ним отправились в изгнание его мать и жена. Учитывая состояние дорог в это время года (конец апреля), можно не сомневаться в том, что обе женщины проделали весь путь до Твери верхом. Не желая отставать от Василия, они мчались так, как только может мчаться всадник, за которым гонятся все силы ада. Таковы были наши «железные леди» XV столетия.

Тверь встретила беглецов холодноватой вежливостью. Давно ушли в прошлое те времена, когда тверичи готовы были начать войну с Москвой по любому поводу. Смирившись с первенством потомков Калиты, тверские князья в XV веке строили свою политику главным образом на благоразумии и умелом лавировании между Москвой, Литвой и Новгородом. Вот и теперь князь Борис Александрович не собирался вмешиваться в московские распри и поддерживать одну из сторон. Об этом он говорил и Всеволожскому во время его приезда в Тверь, об этом поведал теперь и поверженному великому князю Василию. Он дал понять изгнанникам, что само их пребывание здесь нежелательно.

Куда было бежать теперь бедному Василию? В Новгород? Но там он не имел друзей. В Литву? Но этим бегством он окончательно отдал бы Юрию всю Северо-Восточную Русь и стал бы добровольным изгнанником. Да и не было уже в Литве могущественного Витовта, готового вступиться за обиженного внука. Поразмыслив, беглецы приняли довольно неожиданное решение: спуститься вниз по Волге и обосноваться в Костроме. В сущности, это был очень неглупый ход. Василий II занимал удобнейшую в стратегическом отношении позицию. Из Костромы он мог пойти по Волге в Нижний Новгород и далее на юг, в Орду. В Кострому могли удобными речными путями собраться верные великому князю силы со всего московского севера. Отсюда он мог создать прямую угрозу владениям Юрия и выманить его из Москвы. Впрочем, всё это могло стать реальностью лишь при условии энергичных и смелых действий Василия II. Однако таких действий не последовало. Упав духом, он сидел в Костроме и покорно ждал своей участи.

Между тем Юрий двинулся на Кострому с войском, выслав вперёд своих сыновей. Юрьевичи без особых хлопот захватили Василия II и передали его в руки подоспевшего отца. Так по воле случая дичь превратилась в охотника, а охотник — в дичь. Но теперь Юрий оказался в новом затруднении: он явно не представлял, что ему следует делать с пленным Василием II и его семейством. По некоторым сведениям, боярин Всеволожский и многие влиятельные люди из окружения Юрия настаивали на решительных мерах, с помощью которых можно было бы навсегда устранить Василия II из политической борьбы. Такими мерами могли быть либо заточение, либо ослепление, либо попросту убийство Василия каким-либо тайным или явным способом. Но заточение могло породить новые смуты и мятежи, а убиение вызвало бы всеобщее осуждение. Таким образом, оставалось ослепление — древняя византийская казнь, с помощью которой человеку оставляли жизнь, но навсегда лишали возможности вернуться к власти. Очевидно, именно к этому и склонял Юрия мстительный Всеволожский.

Однако Юрий со свойственной людям его склада самоуверенностью, по-видимому, уже не считал Василия серьёзным соперником. Наряду с этим природное добродушие (а может быть, и твёрдо усвоенные семейные принципы) не позволяло ему решиться на крайние меры. Близкий к Юрию боярин Семён Фёдорович Морозов посоветовал отпустить Василия на удел, взяв с него клятву верности. О том, какой именно удел выделить пленнику, долго думать не приходилось. С формально-правовой точки зрения (на которой и стоял Юрий с самого начала своей тяжбы с обоими Василиями) это должен был быть тот самый удел, который Дмитрий Донской завещал Василию I, за исключением, конечно, самой Москвы и великого княжения Владимирского. Таким образом, оставались волости к югу от Москвы, центром которых была Коломна. В силу огромного стратегического значения этой крепости для Московского княжества она при всех семейных разделах Даниловичей неизменно оставалась в руках того, кто занимал московский престол. Однако Юрия такие тонкости ничуть не смущали. Главное для него состояло в том, чтобы дословно исполнить волю своего покойного отца. А тот, как известно, завещал Коломну сыну Василию — отцу Василия II. Стало быть, теперь она должна перейти к прямому наследнику — Василию II. Порешив дело таким образом (и должно быть, оставшись довольным своей рассудительностью), Юрий в торжественной обстановке (вероятно, в костромском соборе Феодора Стратилата, перед чудотворной Фёдоровской иконой Божией Матери) принял от Василия присягу на верность, а затем на княжеском дворе дал в его честь знатный пир и одарил ценными подарками. После этого Василий был отпущен из Костромы на свой небывалый коломенский удел. Ему разрешили взять с собой не только семью, но и своих бояр.

Очень скоро новому хозяину Москвы пришлось пожалеть о своём снисхождении к костромскому пленнику. Московская знать не желала служить галицкому князю. Её раздражали засилье худородных галичан при дворе, произвол всесильного фаворита Семёна Морозова. Юрий не сумел привлечь на свою сторону старый двор и примирить его с новыми выдвиженцами. Эта задача требовала хорошего знания людей, дальновидности и, так сказать, «системного мышления» — то есть именно тех качеств, которыми Юрий не обладал. Более того, звенигородский князь был настолько уверен в своей полной победе, что принялся немедленно сводить счёты с теми, кого он считал в Москве своими врагами. «Юрий, пришед в Москву, начат многи грабити и казнити, что ему преж не помогали» (50, 238). Смущённые и напуганные таким поворотом дела, москвичи всё чаще вспоминали старую поговорку: «Променяли кукушку на ястреба...»

И вот в Коломну потянулись вереницы добровольных беженцев из Москвы. Василий не только радушно принимал обиженных, но и всячески призывал к себе тех, кто готов был принять его сторону. Рассказывая об этом удивительном явлении, летописец заключает: «И тако вси людие от князя Юрия побегоша к нему служити, от мала и до велика, и Иван Дмитриевич (Всеволожский. — Н. Б.) с детьми» (21, 148). (Что касается Всеволожского, то он, как видно, уповал на то, что богатство и хитроумие при любых обстоятельствах сделают его желанным гостем в том и другом стане. Однако сказано в Писании: «Кто бросает камень вверх, бросает его на свою голову» (Сирах, 27: 28). Пройдёт совсем немного времени — и бедный Всеволожский вспомнит эти горькие слова...)

Долгожданная власть в Москве, для достижения которой было предпринято столько усилий, оказалась для галицкого семейства бесплотным призраком, растаявшим в их неуклюжих объятиях. Люди ручьями и реками перетекали из Москвы в Коломну. Бесталанный Василий II теперь казался москвичам олицетворением порядка.

Старшие сыновья Юрия, Василий Косой и Дмитрий Шемяка, переживали неудачи отца куда тяжелее, чем он сам. Унаследовав от Юрия неукротимый темперамент и бойцовские качества, они остались обделёнными его великодушием. Особой свирепостью отличался старший, Василий Косой. Озлобленный своим физическим недугом, запечатлённым в его прозвище, он страдал к тому же и больным честолюбием. После вокняжения Юрия в Москве Василий Косой, как видно, уже примеривался к роли наследника московского престола. Освобождение Василия II и поселение его в Коломне развеяли эти радужные мечты. Василий Косой не смог философски отнестись к новому повороту колеса Фортуны. Виновником своих несчастий он счёл отцовского любимца Семёна Морозова. Подкараулив боярина в дворцовых сенях, Василий вместе с братом, Дмитрием Шемякой, набросился на него и убил. После этого, спасаясь от отцовского гнева, Юрьевичи бежали из Москвы в Кострому. Так пролилась первая кровь и была преступлена какая-то незримая черта, за которой начинает действовать неумолимый закон — «кровь за кровь»...

Здесь следует заметить, что московская усобица второй четверти XV века, при всей её многозначности, была ещё и вулканическим извержением страстей. Пережившие спокойное, но однообразное правление Василия I, чудом или милостью Божьей уцелевшие во время «великого мора» 1420-х годов, люди того времени были переполнены жаждой жизни. Они захлёбывались собственными желаниями, с одинаковым упоением предаваясь то разнузданным чувственным наслаждениям, то глубокому отчаянию и мыслям о смерти. Впрочем, обстоятельства в данном случае лишь ярче высвечивали то, что уже заложено было в самой природе человека. Непоследовательность поступков многих героев Древней Руси, зачастую ставящая в тупик историков, объясняется глубокими отличиями самого их психологического типа. «Как правило, — говорит Й. Хейзинга, — нам трудно представить чрезвычайную душевную возбудимость человека Средневековья, его безудержность и необузданность» (117, 19).

Измена москвичей, гибель боярина Морозова и бегство старших сыновей настолько потрясли Юрия, что он вдруг разом утратил всю свою энергию и волю к победе. Он «посла к великому князю Василью, да вдеть на свой стол, а сам вде к Звенигороду; и умиришася с великим князем на том, что ему детей своих не приимати, ни помочи им не давати, и вде в свою вотчину в Галич» (24, 19). Договор с Василием II Юрий заключил, находясь в Звенигороде, между 25 апреля и 28 сентября 1433 года (69, 60). Согласно договору, смирившийся мятежник признавал себя «младшим братом» московского князя, обещал помогать ему во всём и не оказывать никакой помощи своим мятежным старшим сыновьям (10, 75).

К тому моменту, когда Василий II заключил этот договор с дядей, уже грянул гром над головой боярина Всеволожского. Уход Юрия из Москвы воодушевил Василия II. Он почувствовал себя победителем и мог теперь свести счёты с виновниками своих злоключений. Приезд в Коломну с повинной не спас могущественного боярина от беды. Не помогли ему и те гарантии безопасности, которыми он, несомненно, заручился, прежде чем ехать в Коломну. Возможно, Василий II узнал о том, что ещё недавно Всеволожский советовал Юрию решительно расправиться с племянником. Кроме того, злопамятный и склонный к интригам Всеволожский мог толкнуть Юрия на новый мятеж. В итоге и сам боярин, и его сыновья были брошены в темницу, а их обширные владения конфискованы. Но самое страшное для Всеволожского было впереди. Скупой на слова летописец так сообщает об этой истории: «Князь же великий Василей Московский Ивана Дмитриевича поймал и велел его ослепити...» (26, 490). Так вслед за старшими Юрьевичами омочил руки в крови и Василий II. Придёт время — и ему самому придётся испить из той кровавой чаши, которую он поднёс теперь Всеволожскому...

Юрий Звенигородский целовал крест на верность племяннику «по любви, в правду, без всякыя хытрости» (10, 80). Однако вынужденная верность никогда не бывает прочной. К тому же Юрий скоро затосковал в своём подмосковном Звенигороде. Его деятельная натура требовала движения и простора. Зажатый в тесном кольце валов, княжеский дворец казался ему захлопнувшейся мышеловкой. Близкая Москва постоянно напоминала о себе болезненными уколами самолюбия. Дайс точки зрения безопасности Звенигород был далеко не лучшим местом.

Вскоре смирившийся мятежник вновь погнал своих коней на север, в Галич. Вместе с Юрием туда отправился и его младший сын Дмитрий Красный — любимец отца, неизменно остававшийся с ним.

Раскол в беспокойном галицком семействе был выгоден москвичам. На Боровицком холме решили воспользоваться благоприятной ситуацией и бить врагов поодиночке. Едва успев утвердиться на вновь обретённом московском престоле, Василий II собрал войско и отправил его на Кострому, где находились тогда Василий Косой и Дмитрий Шемяка. Руководство походом было поручено московскому воеводе Юрию Патрикеевичу. Сын литовского князя Патрикея Наримонтовича, выехавшего в Москву в 1408 году, этот воевода был своим человеком во дворце: его жена приходилась родной сестрой Василию II.

Очевидно, Юрий Патрикеевич имел приказ во что бы то ни стало найти и разгромить Юрьевичей. Когда те отступили из Костромы вниз по левому берегу Волги — он последовал за ними. Дойдя до устья Унжи, Юрьевичи повернули и пошли вдоль речки Немды на север, в сторону Галича. Вслед за ними углубился в совершенно незнакомые ему заволжские леса и московский воевода. Ему казалось, что он вот-вот догонит и пленит мятежников. А между тем Юрьевичи получили долгожданную подмогу от вятчан — восточных соседей Галицкого княжества. Кажется, дрогнуло и связанное клятвами отцовское сердце Юрия Звенигородского: ходили слухи, что на помощь сыновьям он выслал отряд своих галичан. Теперь соотношение сил изменилось не в пользу москвичей...

28 сентября 1433 года на берегу лесной речки Кусь (правый приток Немды) мятежники неожиданно напали на московское войско и наголову разгромили его. Сам воевода был взят в плен. Вероятно, битва произошла близ устья Куси, верстах в семидесяти к юго-востоку от Галича. Юрьевичи послали к отцу с предложением объединить усилия и развить успех новым наступлением на Москву. Однако тот отказался. Идти на Москву в одиночку Юрьевичи не решились. С трофеями и пленными они вернулись обратно в Кострому. Дождавшись, когда на Волге станет лёд, братья перешли на правый берег и отправились зимовать к каким-то неизвестным «Турдеевым оврагам».

В Москве известие о битве на реке Кусь вызвало взрыв негодования. Виновником поражения москвичей молва (вероятно, пущенная из дворца) назвала князя Юрия, якобы тайно помогавшего сыновьям. Смыть позор поражения на Куси и восстановить свой престиж в глазах только что поддержавшей его московской знати Василий II мог лишь немедленной местью мятежникам. Однако гоняться за Юрьевичами по заволжским лесам было делом не только бесплодным, но и весьма рискованным. Иное дело — поход на Галич. Здесь численное и материальное превосходство москвичей могло быть использовано наилучшим образом. Для оправдания разрыва отношений с Юрием весьма кстати оказалась молва о помощи, оказанной им сыновьям. Таким образом, поход на Галич, начавшийся зимой 1433/34 года, получил вид «справедливого возмездия». В нём участвовали и войска союзников Василия II — Василия Ярославича Боровского и Ивана и Михаила Андреевичей, сыновей умершего незадолго перед тем Андрея Дмитриевича Можайского. Вместе с москвичами ходил на Галич и отряд, который прислал рязанский князь Иван Фёдорович.

Узнав о приближении большого московского войска во главе с самим Василием II, Юрий по лесным дорогам ушёл на север, в белозерские земли. Видимо, он хотел отвлечь от Галича часть сил союзников и прежде всего — князя Михаила Андреевича, уделом которого был Белозерский край. В этой кампании Юрий ещё раз показал себя мастером стремительных переходов по незнакомой местности в зимнее время.

Для обороны Галича Юрий оставил своих старших сыновей. Им удалось отстоять галицкую крепость на вершине холма. (Летописи противоречат друг другу в этом вопросе. Есть сведения, что Василий II «город Галич взя и сожже» (36, 190)). Вся Галицкая земля была подвергнута страшному опустошению. Очевидно, Василий II не рисковал затягивать осаду крепости, так как Юрий с отрядом уже вернулся из Белозерья и, спустившись вниз по Обноре, расположился в нижнем течении речки Мезы (Межи) — левого притока Костромы. Заняв этот стратегически важный район, Юрий создал угрозу тылам московского войска. Вместе с тем отсюда он мог напасть на Кострому — оплот московского присутствия в регионе. Манёвры Юрия заставили Василия II снять осаду и через Переяславль вернуться в Москву.

Въехав в Галич и самолично убедившись в катастрофических последствиях московского нашествия, Юрий воспылал жаждой мести. Он принял под свои знамёна всех трёх сыновей и призвал на помощь своих традиционных союзников — вятчан. Собранные им силы Юрий весной 1434 года двинул на Москву. Тем самым повторялась прошлогодняя ситуация. Обе стороны извлекли кое-какие уроки из прежней кампании. Юрий выступил пораньше, чтобы не попасть в весеннюю распутицу. Василий II решил встретить врага подальше от собственно московских земель, дабы не допустить их разорения озлобленными зимним погромом галичанами.

20 марта 1434 года войска соперников встретились у села Никола-на-горе в Ростовской земле. Военное счастье, как и прежде, оказалось на стороне многоопытного Юрия Звенигородского. Василий II и его союзник Иван Андреевич Можайский бежали с поля боя. Девятнадцатилетний великий князь вновь, как и год назад, вынужден был искать убежища неведомо где. Почему он не поскакал в Москву, где находились его мать и жена? Несомненно, здесь скрывалась та же причина, что погнала его прочь из Москвы после поражения на Клязьме весной 1433 года. Молодой великий князь не доверял москвичам и ожидал измены с их стороны. Москва легко могла стать для него западней. Последующие события показали, что у Василия были основания для подобных опасений...

Не мог Василий поехать и в Тверь, где его ожидала либо немедленная высылка, либо арест и выдача Юрию. Холодный приём, оказанный ему в Твери год назад, не оставлял сомнений на сей счёт. Таким образом, выбор путей сужался до двух: в Новгород или в Орду. Последний путь был наихудшим, и Василий оставлял его на самый крайний случай. А пока он решил попытать счастья в Новгороде. Очевидно, князь отправился туда по старинной наезженной князьями дороге: от Переяславля по Нерли Волжской до Волги, затем — немного вниз по Волге до устья Мологи, далее — вверх по Мологе, в земли Бежецкой пятины Великого Новгорода.

Преодолев за десять дней непрестанной скачки не менее восьмисот вёрст, Василий в четверг 1 апреля прибыл на Волхов. Обычно великие князья торжественно въезжали в Новгород в воскресенье, при большом стечении народа. Но теперь торжественная встреча была неуместна...

Союзник Василия II и его товарищ по несчастью Иван Можайский не пожелал разделить с великим князем его скитания. «Просчитав» ситуацию, он решил до выяснения обстановки остановиться в Твери, у своего дальнего родича, тверского князя Бориса Александровича. Василий через посла позвал Ивана к себе в Новгород, но тот, рассыпавшись в извинениях и оправданиях, ответил отказом. Спустя немного времени расчётливый можайский князь получил приглашение от Юрия и поспешил присоединиться к победителю. Так Василий получил ещё один наглядный урок человеческой низости. Из этих горьких уроков измены он постепенно и создавал для себя учебник жизни...

Между тем победители немедля устремились к Москве. По дороге Юрий на день-два задержался у Троицы, чтобы помолиться у гробницы своего крёстного отца, преподобного Сергия Радонежского. Звенигородский князь издавна имел доверительные отношения с троицкими иноками. В 1422—1423 годах при его активном участии в монастыре был выстроен первый каменный храм — Троицкий собор. Но не только камни и святыни влекли Юрия на Маковец. Здесь, в этой лесной монашеской академии, ещё не забыт был тот великий подвижнический дух, который поднял Русь с колен во времена Дмитрия Донского и преподобного Сергия. Здесь, под монотонный звон монастырского колокола, незримо ткалась живая нить русской истории.

24 марта 1434 года галичане подступили к Москве и начали её осаду. В Кремле руководил обороной боярин Роман Иванович Хромой. Впрочем, «обороны» как таковой, судя по всему, и не было. Юрий приступил к Москве в среду на Страстной неделе. Им владели навеянные посещением Троицы покаянные настроения. Последние три дня Страстной недели князь, как и подобает благочестивому христианину, провёл в посту и молитве. В Великий четверг принято было исповедоваться, в пятницу — стоять на выносе плащаницы, в субботу — идти на пасхальную всенощную. Мог ли Юрий пренебречь этими обычаями? Более того, князь великодушно позволил москвичам беспрепятственно отгулять Пасху и первые два дня Святой недели. Потрясённые таким поведением Юрия, москвичи в среду Святой недели добровольно открыли перед ним городские ворота...

Разумеется, московские летописи, отредактированные книжниками Василия II, умалчивают о том, какими способами Юрий взял Москву. Однако если бы князь достиг этого железом и кровью, летописец не преминул бы обличить его за кровопролитие в такое святое время. Молчание же в данном случае красноречивее всяких слов.

Не желая терпеть в Москве присутствие жены и матери Василия II, Юрий выслал обеих княгинь в Звенигород (36, 190). После этого он торжественно взошёл на великое княжение Владимирское.

Глава 17

КОЛЕСО ФОРТУНЫ

Между тем Василий II вынужден был вести жизнь бесприютного изгнанника. В Новгороде его встретили враждебно. Уже на четвёртый день к его резиденции на Городище устремилась толпа вооружённых горожан, требовавших немедленного отъезда беглеца. На то были свои причины. Московская смута усилила пролитовские настроения в Новгороде. В 1434 году в городе находился литовский князь Юрий Лугвеньевич. Он не имел оснований сочувствовать Василию II: тогдашний литовский великий князь Свидригайло был близок с Юрием Звенигородским. В итоге московский неудачник уже 26 апреля покинул берега Волхова и перебрался в Тверь. Но и там ему было отказано в убежище. Тогда, отчаявшись найти доброжелателей на Руси, Василий отправился вниз по Волге. Путь его лежал через Кострому и Нижний Новгород — в Орду.

Это решение нелегко далось Василию II. Но жалоба хану и его вмешательство оставались последней надеждой пасынка Фортуны. Впрочем, и эта надежда была очень слабой: в Орду он ехал почти без денег. Что ждало его впереди? Триумфальное возвращение в Москву на плечах косматых всадников, подобных туче саранчи? Но давно уже минули те времена, когда русские князья поднимались на залитый кровью трон по ханскому ковру. Теперь навести на Москву татар значило навсегда потерять своё гордое имя внука Дмитрия Донского. Да и решится ли хан на войну с многоопытным Юрием во имя интересов какого-то Василия? Не всё ли ему равно, кто из потомков Калиты будет в урочное время присылать в Орду положенную дань? И тогда уделом несчастного Василия станут насмешки ордынских вельмож, нестерпимые унижения бедности и наконец — тот образ жизни, который вели его нижегородские родичи после захвата их владений Василием I в 1392 году. Кровавые набеги на русские земли вместе с каким-нибудь забубённым ордынским «царевичем», затем московский плен и наконец — глухая кончина в ссылке, в захолустье...

Так или примерно так рассуждал, должно быть, Василий II, остановившись в Нижнем Новгороде, на самом краю православной земли, откуда уходила пыльная дорога во владения степного «вольного царя». Однако времени на размышления у него оставалось совсем немного. Уже седлали коней в каких-нибудь трёх днях гоньбы в стольном Владимире весёлые всадники, которым не терпелось схватить бедного Василия и отправить его в тот дальний путь, из которого ещё никто не возвращался...

* * *

Утвердившись на московском княжении, Юрий отправил Дмитрия Шемяку и Дмитрия Красного в погоню за Василием II. Примечательно, что Василий Косой остался в Москве. Очевидно, отец по каким-то причинам хотел в этой ситуации держать его при себе.

Юрьевичи предполагали перехватить Василия II в Нижнем Новгороде. Однако они успели доехать лишь до Владимира-на-Клязьме. Здесь их догнала весть о том, что 5 июня 1434 года их отец умер.

Кончина Юрия была скоропостижной: летописец замечает, что он умер «въскоре» (33, 148). Смерть его была столь желанна для московского семейства, что невольно закрадываются разного рода подозрения. Впрочем, по меркам той эпохи 59-летний Юрий был уже глубоким стариком. Потрясения последних лет, помноженные на возраст, — вполне достаточное объяснение его неожиданной кончины. Возможно, Юрий предчувствовал недоброе и именно поэтому оставил при себе старшего сына... Как бы там ни было, его исчезновение нанесло сокрушительный удар всему галицкому мятежу. Своим импульсивным благородством, широтой натуры и обращением к идеалам времён Дмитрия Донского Юрий придавал банальной усобице некое величие и историческую перспективу. С его кончиной она окончательно приняла характер семейной дрязги, в которую оказалась поневоле втянута вся Русская земля.

За тот недолгий срок, который отпущен был Юрию как великому князю Московскому, он сумел нагнать страху на удельную мелкоту своими властными замашками. Пользуясь положением, он заключил ряд договоров, в которых возвышалось значение московского князя среди прочих правителей. Но наиболее эффектным деянием Юрия стала чеканка московской монеты с изображением его небесного покровителя — Георгия Победоносца, поражающего дракона. «Чудо Георгия о змие» (так называли эту сцену в Древней Руси) было символической парафразой борьбы Руси с Золотой Ордой. С лёгкой руки мятежного князя Юрия Георгий, побеждающий змия, навсегда стал символом Москвы.

И всё же эти эффектные деяния Юрия не дают основания утверждать, что проживи он дольше — Москву ожидали бы небывалое благоденствие и стремительное возвышение. Правление Юрия было чревато, во-первых, продолжением усобицы с Василием II, причём на сей раз — с участием татар. Во-вторых, преклонный возраст Юрия создавал реальную перспективу скорого прихода к власти его старшего сына Василия Косого — провинциального честолюбца с узким кругозором, чёрствой душой и непомерными амбициями. По сравнению с ним даже неудачник Василий II был наименьшим из зол.

Отметим и ещё одно обстоятельство. Только смерть Василия II, не имевшего ни братьев, ни сыновей, могла позволить галицкому семейству прочно утвердиться на московском троне. Юрий, конечно, понимал это. И тем не менее он не позволил себе расправиться с племянником даже тогда, когда тот оказался в его руках в Костроме весной 1433 года.

Прощаясь с нашим лесным генералом, почтим его память краткой похвалой, как это делали старые летописцы.

Как и его отец Дмитрий Донской, Юрий, несомненно, был харизматической личностью. Его можно назвать прямым потомком тех былинных богатырей, которые одним своим боевым кличем обращали в бегство целые полки и отворяли ворота городов. Соратники обожали его, а враги попросту боялись. Вероятно, как все люди этого типа, он был необычен и своей внешностью: ростом, осанкой, взглядом, манерой говорить, огромной физической силой. Впрочем, никаких достоверных портретов мятежника или хотя бы замечаний о его внешности не сохранилось.

Своих сторонников Юрий набирал среди таких же, как и он, глубинных людей: галицких лесовиков-промысловиков, свободолюбивых и диких вятчан. Уверенный в своей тяжёлой земной силе, он питал глубокое презрение к врагам и потому постоянно давал им обыгрывать себя в хитросплетениях политической игры. Запустив дело до полной безнадёжности, он вдруг словно пробуждался и начинал буйствовать. И тут случалось чудо: судьба вновь оказывала милость своему беззаботному любимцу.

Люди, подобные Юрию Звенигородскому, могли существовать лишь в это удивительное время, когда на пути от ордынского улуса к Московскому государству Северо-Восточная Русь на какое-то краткое время (одно-два поколения!) оказалась предоставленной сама себе. Старый порядок рушился на глазах, а новый ещё не сложился. В этой стихии расплавленной государственности и расцветали люди, подобные звенигородскому воителю. Опоздав на Куликово поле, он взял своё в лихом походе «в татарскую землю» в 1399 году и вбил свой гвоздь в гроб Золотой Орды.

Одни историки считали Юрия принципиальным защитником феодальной раздробленности и потому — исторически негативной личностью. Другие полагали, что у него была какая-то оригинальная «политическая программа» (69, 59). Однако ничего определённого (если не считать умозрительной схемы противостояния свободолюбивого Русского Севера и холопствующего Юга) они сказать о ней не могли. Третьи лишь печально констатировали: «Нет оснований видеть в галицких князьях представителей “удельно-княжеской оппозиции”, но и об их стремлении поднять знамя Дмитрия Донского также нет свидетельств» (86, 93). При всём том историки обычно как-то упускают из виду одно простое обстоятельство. Мятеж Юрия был прежде всего делом оскорблённой чести. Среди тогдашней русской аристократии такие порывы встречали полное понимание и сочувствие.

Как и положено харизматическому лидеру, Юрий ощущал себя избранником небес. Его отношения с Богом выходили за рамки обычного ритуального благочестия. С ранней юности пленившись тихими речами радонежских старцев, князь всю жизнь жертвовал на храмы, чтил святыни, а главное — старался елико возможно избегать греха. Как и его великий отец, Юрий знал, что копьё святого Георгия может удержать не всякая рука...

Эпическая фигура Юрия Звенигородского исполнена шекспировского трагизма. Могучий разрушитель «рабского прошлого», он был обречён на гибель под колёсами не менее рабского будущего. Времена благородных витязей, побеждающих дракона, но не способных победить собственную гордость, заканчивались. Приближались времена мирных холопов «государя всея Руси». И своевольный Юрий (а также и все ему подобные) неизбежно должен был быть признан «язвой общества».

Противник Юрия Звенигородского, Василий II был его полной противоположностью. Он был поздний ребёнок. Как все последыши, вероятно, тщедушен и слабоват здоровьем. Единственный наследник, он вырос в своих московских теремах под усиленным надзором бабок и мамок, без шишек и синяков, но зато и без азартного духа потешных дворовых сражений. Сознание своей исключительности в сочетании с острым чувством физической неполноценности рано испортили его характер. В его поведении высокомерие смешивалось со склонностью к самоуничижению. Он трусил — и впадал в ярость от собственной трусости. Поэтому его героизм всегда носил несколько истерический характер.

Мать Василия, княгиня Софья, обучила его всем тонкостям придворных интриг, раскрыла перед ним все тайны восточноевропейских дворов. Её холодная злоба порой пугала Василия не меньше, чем дикая сила звенигородского дядюшки Юрия. Ненависть к Юрию ему внушили с пелёнок. В итоге он стал панически бояться его, хотя и старался скрыть страх под маской высокомерия.

Великий князь Василий Дмитриевич не смог воспитать сына героем. Во-первых, он просто не успел заняться этим, скончавшись в год, когда наследнику исполнилось десять лет. Во-вторых, он и сам был далеко не героем, этот осторожный и довольно бесцветный человек. Как личность Василий I, несомненно, уступал своей властной и честолюбивой супруге.

Однако по иронии судьбы изъяны воспитания и душевного склада Василия II оказались важными достоинствами для правителя, призванного покончить со смутой. Во имя собственного спасения он должен был создать некую Систему, которая только и могла противостоять стихийной силе Юрия и других паладинов хаоса.

* * *

«Король умер... Да здравствует король!» — такова была суть известий, которые доставил младшим Юрьевичам во Владимир запылённый гонец из Москвы. Василий Косой извещал братьев... о своём восшествии на московский престол. Однако оба Юрьевича отказались признать старшего брата своим господином и великим князем. Свой отказ они, по свидетельству летописца, объяснили брату так: «Аще не восхоте Бог да княжить отец наш, а тебе мы сами не хотим...» (21, 149). В решении Юрьевичей можно усмотреть некую принципиальность. Их отец в своей борьбе основывался на принципе престолонаследия от брата к брату, то есть «по старшинству». Теперь, после кончины Юрия Звенигородского, старшим по династическому положению среди потомков Ивана Калиты оказывался Василий Васильевич. Таким образом, сохраняя верность принципам, которые исповедовал их отец, Юрьевичи должны были уступить Москву своему недавнему сопернику.

Раскол среди Юрьевичей объяснялся, вероятно, не только принципиальными соображениями. На «личный момент» указывает и формулировка ответа младших братьев Василию Косому — «а тебя мы сами не хотим». Высокомерный тон ответа, несомненно, был зеркальным отражением надменного тона послания к братьям нового московского правителя. Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный менее всего хотели оказаться в подчинении у своего жестокого и властного брата. К делу примешивалась и острая жажда мести. Сложившаяся в момент кончины Юрия ситуация позволяла им наконец-то посчитаться с Василием Косым за давние обиды. Своего родного брата они ненавидели и боялись куда сильнее, чем двоюродного брата, Василия Васильевича. Этого последнего Юрьевичи попросту презирали. Им казалось, что при необходимости они смогут расправиться с ним так же легко, как это делал их отец. В довершение ко всему Василий Косой, кажется, был настолько упоен своим новым положением, что даже не подумал о возможной измене братьев. Воистину, никогда человек не бывает так слаб, как в минуту своего триумфа...

Решение младших Юрьевичей отложиться от Василия Косого было, по существу, первым самостоятельным выступлением на исторической сцене князя Дмитрия Шемяки. Именно он, а не его простоватый и набожный младший брат, был инициатором этого «мятежа среди мятежников».

Здесь уместны будут несколько штрихов к портрету Дмитрия Шемяки. В момент кончины отца ему было около двадцати шести лет (124, 106). Это был коренастый крепыш (изучение костных останков князя, взятых из его гробницы в Новгороде, позволило определить его рост — около 168 сантиметров (124, 212)), обладавший незаурядной физической силой. Последнее подтверждается его прозвищем. «Шемяка» («Шеемяка») — силач, способный любому «намять шею». Люди такого склада часто бывают от природы добродушны и невозмутимы. Однако если вывести их из равновесия — они действуют с яростью и силой раненого медведя...

Новый головокружительный поворот колеса Фортуны — которыми вообще так богата вся история галицкого мятежа — превратил Василия Васильевича из готового к бегству в Орду изгнанника в торжествующего победителя. Младшие Юрьевичи, ещё недавно травившие его как зайца, теперь почтительно предлагали ему мир и московский престол. Приняв протянутую руку и пообещав братьям существенное увеличение их владений, Василий спустя несколько недель уже подступал к Москве во главе того самого войска, которое Юрьевичи вели на него к Нижнему Новгороду. Не имея под рукой посланного на Василия Васильевича войска и не надеясь на преданность москвичей, Василий Косой бежал из Москвы, прихватив с собой не только великокняжескую, но и городскую казну. В качестве заложницы беглец увёз тёщу Василия Васильевича — боярыню Марию Фёдоровну Голтяеву. Вслед за княжившим в Москве лишь один месяц Василием Косым из города бежали и некоторые его сторонники.

В поисках союзников для борьбы с Москвой Василий Косой отправился сначала во Ржев (откуда, вероятно, ссылался с Литвой), затем в Тверь и далее — в Новгород. Выехав из Новгорода осенью 1434 года, мятежник двинулся в Бежецкий Верх, затем в вологодские земли, а оттуда — на Кострому. Легко заметить, что он скитался теми же дорогами, которыми ходил в своё время и копивший силы для войны с Москвой Юрий Звенигородский. Целью этих рейдов были разграбление владений недругов, пополнение рядов своих сторонников, а главное — выбор удобной позиции и подходящего момента для стремительного броска на Москву.

Собравшись с силами, Василий Косой выступил из Костромы в поход на Москву. Он явно следовал по стопам своего отца. Однако прежних результатов уже не было. Ситуация круто изменилась не в пользу галичан. Да и сам Василий Косой не обладал достоинствами Юрия Звенигородского.

6 января 1435 года, в самый праздник Богоявления, московское войско во главе с великим князем Василием Васильевичем разгромило полки Василия Косого в кровопролитной битве на реке Которосль, между Ярославлем и Ростовом. Летопись сообщает точное место сражения: «...у Кузмы и Демьяны на Которосли» (33, 148). (Несомненно, это современный посёлок Козьмодемьянск в 15 километрах южнее Ярославля). Сам Василий Косой успел ускользнуть с поля боя. Минуя Ростов, он устремился в поисках убежища в тверские земли, в Кашин.

Битва на Которосли — первое поражение галицких воителей в сражении с полками великого князя Василия Васильевича. Оно укрепило боевой дух москвичей, подорванный длинной чередой побед лесовиков. Да и сам великий князь впервые ощутил сладкий вкус победы. Кажется, он умел извлекать уроки из своих неудач. Во всяком случае, его распоряжения выглядят вполне толковыми, хотя и несколько запоздалыми. Узнав о бегстве Василия Косого, «князь великы посла за ним в погоню воевод своих...» (33, 148).

Однако великокняжеские воеводы не успели захватить Василия Косого до того, как он ушёл в тверские земли и тем самым стал недосягаем для них. Тверской князь Борис Александрович принял беглеца весьма благосклонно. Продолжение московской войны было столь же выгодно Твери, как и Новгороду. Пока потомки Дмитрия Донского выясняли отношения друг с другом, их «геополитические соперники» могли спать спокойно. И потому тверской князь не только приютил побитого Юрьевича у себя в Кашине, но и помог ему собрать и вооружить сотни три бойцов. Разумеется, это была всего лишь горстка наёмников. Однако для такого предприимчивого и дерзкого человека, как Василий Косой, и этого было достаточно, чтобы вновь вступить в игру. К тому же судьба, благосклонная к отчаянным, вновь дала Василию шанс поправить свои дела...

Не имея возможности преследовать врага в тверских землях, посланные для его поимки московские воеводы решили обосноваться в Вологде. Там они стояли с войском, «переимая вести про князя» (33, 148). Расчёт москвичей был прост и основателен: рано или поздно Василий Юрьевич вынужден будет покинуть тверские земли и направиться в свой галицкий удел. Путь по Волге через Ярославль был надёжно перекрыт московскими полками, во главе которых, вероятно, находился сам великий князь Василий Васильевич. Мятежнику оставалась лишь одна дорога домой: через лесные дебри ярославского Заволжья. На этом пути его и следовало перехватить ударом с севера, из Вологды. Сложность заключалась лишь в том, чтобы своевременно получить весть о движении врага...

Однако Василий Косой не только разгадал замысел москвичей, но и нащупал их слабое место — полную зависимость от данных разведки. Выступив из Кашина, Юрьевич со своим небольшим отрядом, словно волчья стая, скрылся от глаз в заснеженных чащах. У этого лесного невидимки была вполне определённая цель. Преодолев по одному ему ведомым глухим дорогам около трёхсот вёрст, Василий внезапно появился под стенами Вологды и захватил город. Оторопевшим воеводам вместе с их застигнутым врасплох воинством оставалось только сдаться на милость победителя.

Этим блестящим с военной точки зрения рейдом Василий Косой отомстил москвичам за своё поражение на Которосли и укрепил за собой репутацию достойного наследника непобедимого Юрия Звенигородского.

Захватив Вологду и разгромив московских воевод, Василий Косой на какое-то время стал хозяином всего заволжского севера. Против него выступил лишь один из местных правителей — князь Фёдор Дмитриевич Заозёрский, владения которого располагались к востоку от Кубенского озера. Он попытался внезапной атакой пленить Василия и разгромить его отряд. Однако это ему не удалось. В жестоком сражении князь Фёдор был разбит и сам едва успел спастись. Василий Косой захватил в плен всю его семью.

Одной из главных забот галицкого мятежника было пополнение казны. Деньги нужны были ему прежде всего для продолжения борьбы за Москву. Именно это и послужило главной причиной последовавшего за вологодским «взятием» похода Василия Косого на Великий Устюг. Князь не поленился проделать около четырёхсот вёрст по зимним дорогам от Вологды до Устюга. Богатый торговый город, куда стекалась дань со всей «Пермской земли» и куда охотники свозили добытую в бескрайних северных лесах пушнину, находился под контролем Москвы. В церковном отношении он входил в состав Ростовской епархии.

Торная дорога из Вологды в Устюг зимой проходила по замёрзшей реке Сухоне. Пользуясь этим наезженным «зимником», скорый гонец мог добраться от одного города до другого дней за шесть-семь. Очевидно, что к тому времени, когда Василий Косой, повоевав в Заозерье, добрался до Устюга, здешние власти уже знали о его нападении на Вологду и о пленении им знатных московских бояр. Московский воевода князь Глеб Иванович Оболенский и находившийся тогда в Устюге представитель ростовского архиепископа («десятинник владычен») Иев Булатов решили сделать то, что не удалось заозерскому князю Фёдору Дмитриевичу: пользуясь малочисленностью отряда Василия Косого, внезапно напасть на него и убить мятежника. В случае успеха заговорщиков ожидали милости великого князя и щедрая благодарность знатных пленников, которых Василий Косой возил с собой.

Приняв этот план, правители Устюга беспрепятственно впустили Василия Косого в город. Главная трудность состояла теперь в том, чтобы застать мятежника и его свиту врасплох. С этой целью заговорщикам, по-видимому, пришлось решиться на своего рода святотатство. Летописцы, стремящиеся елико возможно обелить действия московской стороны, весьма глухо излагают эту неблаговидную историю. «...И там на Устюзе хотели его (Василия Косого. — Н. Б.) убити, на порании Велика дни, на заутрени, и бысть ему весть; он же един перебеже межи кор (ледяных торосов. — Н. Б.) Сухону, на Дымкову сторону, а кто не поспел людей его за ним, и устюжане тех побили, а что были иманцы князя великого бояре, тех всех отполонили у него» (33, 148).

Очевидно, расправа с галичанами была назначена на тот момент, когда князь Василий в окружении местной знати будет идти во главе процессии — крестного хода вокруг храма, которым начиналась пасхальная заутреня. Эта ситуация была самой благоприятной для внезапного нападения: князя окружали заговорщики, а его дружинники (вероятно, безоружные) шли где-то позади, растворяясь в толпе горожан. Тут-то и грянул сигнал к расправе. Наверное, им должен был стать звон соборного колокола...

Однако судьба и на сей раз была благосклонна к старшему Юрьевичу. Предупреждённый кем-то в самый последний момент, он успел вырваться из кипящей убийством толпы и, пользуясь темнотой, незамеченным добраться до берега Сухоны. Была уже середина весны (17 апреля), но, по счастью для беглеца, ледоход на реке ещё не начался. (Под этим годом летописец отмечает: «а весна была велми студёна» (21, 148)). Ночью, карабкаясь по вздыбившимся ледяным глыбам, князь Василий сумел перебраться на другой берег. Поутру он собрал горстку своих уцелевших воинов и не мешкая двинулся на юго-восток, в издавна дружественную галицким князьям Вятскую землю. Ему предстояло преодолеть шесть или семь сотен вёрст по весеннему бездорожью, бог весть как переправляясь через разлившиеся реки и подтаявшие болота. Несомненно, это был человек стального закала. Ярость и жажда мести умножали его богатырские силы.

Примерно месяц спустя Василий Косой с подоспевшими на помощь вятчанами уже стоял в Костроме, готовясь к новому походу на Москву. Великий князь Василий Васильевич с войском подошёл к Костроме и расположился возле Ипатьевского монастыря. От города его отделяло устье разлившейся по весне реки Костромы. Москвичи были настроены миролюбиво, и причиной этому было не одно только половодье. Великий князь, напуганный вологодским конфузом своих лучших воевод, побоялся вновь испытывать судьбу. Он предложил Василию Косому в обмен на мир признать не только его наследственные права согласно завещанию Юрия Звенигородского, но и прибавить к владениям мятежника богатый Дмитров, которого домогался ещё его отец. Нуждаясь в передышке, Василий Косой согласился на мировую.

Перемирие между внуками Донского было шатким. Унылые затяжные дожди отзывались осенней скукой. Скука располагала к воспоминаниям, а воспоминания будили злость...

Оба кузена слишком сильно ненавидели друг друга, чтобы спать спокойно. Василию Косому, должно быть, снились в ночных кошмарах «устюжская заутреня», рёв опьянённой кровью толпы, предсмертные крики друзей, заглушаемые медным гулом пасхальных колоколов — вестников любви и мира. Гордый Юрьевич не мог забыть, как в темноте, объятый ужасом, метался он среди ледяных торосов, слыша за спиной приближавшийся шум погони. Единственным, что могло избавить его от этих наваждений, была месть. И вот осенью того же года неугомонный галичанин вновь бросает перчатку всему и вся.

В «устюжской заутрене» одним из главных заговорщиков оказался десятинник ростовского архиепископа Иев Булатов. Очевидно, и сам владыка Ефрем (1427—1454) был врагом Василия Косого. И потому свою новую войну с Москвой неугомонный Юрьевич начал с того, что на обратном пути из Дмитрова в Кострому пограбил владения ростовской епископской кафедры. Тем самым галичанин дал понять, что не считает себя связанным условиями «Ипатьевского» мирного договора. Послав соответствующие «размётные грамоты» великому князю, он решил для начала вернуть себе Галич, которым согласно завещанию Юрия Звенигородского владел Дмитрий Красный, связанный с великим князем союзническими обязательствами. Василий Косой без труда оттеснил брата и утвердился в Галиче. Благодаря своему географическому положению этот город был удобным плацдармом для наступления на самых различных направлениях. Отсюда поздней осенью 1435 года (по зимнему пути) Василий Косой отправился по замёрзшим лесным рекам на север — к ненавистному для него Устюгу. Князя кроме его собственной дружины сопровождали всё те же воинственные вятчане — постоянная опора галицких князей.

В начале января 1436 года войско Василия Косого подошло к Устюгу и осадило город. Устюжане хорошо понимали, какая участь грозит многим из них в случае захвата города разъярённым Юрьевичем. Черпая силы в отчаянии, небольшой и слабо укреплённый Устюг держался до последней возможности. Он был взят галичанами только через девять недель при помощи вероломства. Василий Косой целовал крест на том, что не причинит вреда защитникам крепости в случае капитуляции (41, 86). Однако, вступив в город, учинил там свирепый погром.

Нарушение клятвы, скреплённой целованием креста, считалось в ту пору ужаснейшим из преступлений. Церковь сурово осуждала таких клятвопреступников. «Крест аще кто целуеть мал, не разумея, а преступить, 5 лет есть епитемия его. А разумеяй преступить, кровию своею токмо да искупится, юже прольеть мученическыи за Христа» (46, 483).

Месть, о которой Василий Косой мечтал почти год, была ужасной. Победитель «город взял, а князя великого воеводу Глеба Ивановича убил Оболеньского, и десятинника владычня Иева Булатова повесил, и многих устюжан, бояр и гостей, посекл и повешал, поминая им ту злобу, что хотели его самого изъимати, а людей у него много побили, а бояр князя великого отполонили» (33, 149).

Новый мятеж Василия Косого и его успешные действия в Заволжье сильно встревожили московских правителей. Казалось, что энергия и удача этого безумца способны сокрушить любые преграды. О его планах можно было лишь догадываться. Во всяком случае, следовало готовиться к отражению ещё одного похода галичан на Москву. С этой целью великий князь Василий II собрал под свои знамёна всех потомков Дмитрия Донского. В союзе с ним состоял и ярославский князь Александр Фёдорович Брюхатый. Для войны с Василием Косым москвичи наняли известного своей доблестью литовского князя Ивана Друцкого, который зимой 1435/36 года жил во Пскове.

В Москве сильно опасались того, что в случае новых успехов галичан на сторону Василия Косого может переметнуться его младший брат Дмитрий Шемяка. Кажется, эти опасения были напрасными: второй Юрьевич мирно сидел в своём Угличе и думал не о войне, а о женитьбе. Но, как известно, «пуганая ворона и куста боится». Москвичи решили заранее пресечь возможную измену. Когда Дмитрий зимой 1435/36 года явился в Москву, чтобы пригласить великого князя на свою свадьбу, тот приказал схватить его и бросить в темницу. Местом заточения была избрана Коломна, куда в 1434 году галицкие князья сослали самого Василия II.

Узнав о вероломном пленении своего господина, весь «двор» Дмитрия Шемяки поехал служить Василию Косому. Желая сгладить неприятное впечатление от захвата Шемяки, великий князь смягчил режим его содержания в Коломне. Освобождённый от оков, Дмитрий мог теперь жить там почти вольной жизнью.

* * *

Между тем приближалось время решающих сражений. Расправившись с устюжанами и тем самым укрепив тылы, Василий Косой до начала весенней распутицы успел привести своё войско в Вологду. Здесь его ожидал приятный сюрприз в виде «двора» Дмитрия Шемяки. Около пятисот всадников во главе с воеводой Акинфом Волынским пополнили войско Василия Косого. Из Вологды мятежник (вероятно, всё той же знакомой дорогой, по рекам Обноре и Костроме) спустился на юг, к Волге. Когда на Волге закончился ледоход, Василий Косой в районе Костромы переправился на правый берег и не мешкая двинулся через Нерехту в сторону Ростова. Однако московские полки, которыми командовал сам Василий II, уже успели выйти почти на те же рубежи, на которых они в январе 1435 года остановили мятежника. Источники по-разному называют место этого решающего сражения. Достоверно известно только одно: битва произошла 14 мая 1436 года где-то в окрестностях Ростова.

Здесь, среди дружественных ему ростовчан и ярославцев, великий князь Василий Васильевич чувствовал себя увереннее. На этой земле он уже испытал радость победы в битве на Которосли в январе 1435 года.

Князь Василий Юрьевич, казалось, не спешил начинать сражение. Вместо этого он прислал к великому князю парламентёра — монаха соседнего Борисоглебского монастыря по имени Русан — с предложением отложить сражение на следующий день. Очевидно, посредничество духовного лица усыпило бдительность московских воевод. Василий II согласился на отсрочку и распустил свои полки по окрестностям «по кормы», то есть для поисков пропитания воинам и лошадям. Вскоре выяснилось, что «отсрочка» была лишь коварной уловкой. На вероломство Василия II по отношению к Дмитрию Шемяке его брат отплатил той же монетой. Когда москвичи и их союзники (князь Иван Андреевич Можайский, младший брат Василия Юрьевича князь Дмитрий Юрьевич Красный, литовский князь Иван Друцкий) разъехались по своим станам, мятежник попытался неожиданной атакой захватить лагерь Василия II и пленить его самого. Очевидно, это был единственный шанс Василия Юрьевича, не имевшего надежд на успех в решающем сражении из-за малочисленности своей рати. Впрочем, галицкие князья вообще были склонны ко всякого рода дерзким и неожиданным предприятиям, которые им часто удавались...

Однако московские дозоры своевременно заметили приближавшихся врагов и срочно оповестили великого князя. На сей раз он повёл себя мужественно и, не помышляя о бегстве, самолично принялся трубить тревогу. На его счастье, московские полки не успели ещё разбрестись слишком далеко. Услышав сигнал, воины быстро примчались к ставке великого князя и вступили в бой с мятежниками. В итоге вероломство Василия Юрьевича обернулось против него. В пылу сражения он отделился от своего войска и, по-видимому, решил уйти незамеченным. Но один из московских воевод, Борис Тоболин, опознал беглеца и, позвав на помощь князя Ивана Друцкого, кинулся в погоню. На сей раз удача изменила галичанину. Пленённый преследователями, он был приведён в стан великого князя, а оттуда отправлен под стражей в Москву.

Сражение под Ростовом произошло в понедельник 14 мая 1436 года. Накануне церковь праздновала Неделю о слепом и вспоминала евангельскую историю о чудесно исцелённом слепце. Для галицкого князя Василия Юрьевича это совпадение оказалось зловещим предзнаменованием. Через неделю после битвы он был ослеплён в московской тюрьме по приказу Василия II (41, 86). Жестокой расправе подверглись и пленённые союзники Василия Юрьевича — вятские воеводы Дятел и Семён Жадовский. Первого повесили в Москве, второго отдали на растерзание разъярённой толпе в Переяславле.

Судьба надолго отвернулась от Василия Юрьевича. Проведя десять лет во мраке слепоты и смраде московской темницы, он всё же дожил до тех дней, когда его мучитель Василий II сам попал в руки врагов, был ослеплён и сослан в Вологду. Однако и тут радость галичанина была недолгой. Василий II через год вернул себе Москву и великокняжеский престол. Все эти удары судьбы сокрушили некогда могучего и непобедимого старшего Юрьевича. Под 1448 годом летописец сообщает о его кончине, не поясняя, где и при каких обстоятельствах это произошло...

Упрятав мятежника в темницу, Василий II присоединил к своим владениям его бывший удел — города Звенигород и Дмитров с округой. Средний сын Юрия Звенигородского Дмитрий Шемяка был освобождён из-под стражи в Коломне. 13 июня 1436 года он целовал крест на верность Василию II и признал себя его «младшим братом». В тот же день князья скрепили своими печатями текст «докончания». «А где всядешь сам на конь на своего недруга, и мне с тобою поитьти, — клялся Дмитрий Шемяка великому князю. — А где мене пошлёшь, и мне поитьти без ослушания. А где пошлёшь своих воевод, и мне послати с ними своих воевод» (10, 90). Лишь после этого Дмитрий Шемяка смог вернуться к себе в Углич, где его уже полгода ждала невеста — княжна Софья Дмитриевна Заозёрская.

Союзники великого князя в войне с Василием Косым получили награды — прибавления к владениям. Довольные, они разъехались по своим удельным гнёздам. Пожар московской усобицы угас на целое десятилетие...

Глава 18

МЕТЕЛЬ

Мятеж галичан нанёс тяжёлый удар по престижу Москвы как политического центра всей Северо-Восточной Руси. Однако Юрий Звенигородский и его сыновья лишь усугубили те трудности, с которыми столкнулось московское «собирание Руси» в первой трети XV века. Московские земли были опустошены нашествием Едигея в 1408 году, они вновь обезлюдели из-за «великого мора» в последние годы правления Василия I. Близкое соседство могущественной Литвы стало постоянным соблазном для всех недовольных московским первенством. Наконец, существовала проблема харизматического лидера — любимого героя Средневековья. Москве в этот период явно не хватало нового Дмитрия Донского, храброго и удачливого, умевшего где лаской, а где и плахой смирить кичливую знать, способного зажечь толпу своей кипучей энергией и несокрушимой верой. И хотя внутренние распри в Литве и Орде в 1430-е годы на время избавили Москву от угрозы новых нашествий, — необходимость «подтянуть вожжи» и укрепить авторитет великого князя Владимирского была очевидна.

Важнейшей сферой политической борьбы издавна являлась борьба вокруг митрополичьей кафедры. Сильнейшие правители Руси стремились провести на высшую ступень церковной иерархии своего человека. На избрание того или иного кандидата часто оказывали влияние Литва и Орда. Константинопольский патриарх принимал окончательное решение лишь после тщательного учёта всех «плюсов» и «минусов» каждого из кандидатов.

После кончины митрополита Фотия 2 июля 1431 года москвичи, по некоторым сведениям, безуспешно пытались провести на кафедру своего кандидата — рязанского епископа Иону (47, 89). Главой Православной церкви в Литве стал Герасим — ставленник великого князя Литовского Свидригайло, занимавший прежде смоленскую епископскую кафедру. О его приезде на Русь в 1434 году Псковская летопись сообщает в следующих примечательных словах: «Того же лета Герасим владыка, на осень, приеха из Царя-града от патриярха поставлен митрополитом на Рускую землю, и приеха в Смоленск. А на Москву не поеха, зане князи руския воюются и секутся о княжении великом на Рускои земли» (44, 42). Последнее объяснение выглядит малоубедительно: во-первых, литовские князья «воевали и секлись» в те годы ничуть не меньше, чем московские, а во-вторых, Герасим как архипастырь обязан был выступить в роли миротворца, как это обычно делал его предшественник, митрополит Фотий. Единственной веской причиной, по которой Герасим не ехал в Северо-Восточную Русь, могло быть лишь то, что в Москве его считали митрополитом Литовским, то есть раскольником, не имевшим здесь никаких канонических прав.

Карьера литовского митрополита Герасима была недолгой. Великое княжество Литовское страдало тогда от столь же губительной внутренней смуты, что и Северо-Восточная Русь. Против великого князя Свидригайло выступил его двоюродный брат Сигизмунд. Соперничество Гедиминовичей было окрашено средневековой жестокостью. Заподозрив митрополита Герасима в какой-то «измене», Свидригайло в июне 1435 года приказал сжечь его на костре. Такого ещё не знала история Русской церкви...

Главой всей Русской церкви в Константинополе был назначен грек Исидор — ревностный сторонник соединения Православной и Католической церквей. Ценой церковной унии греки надеялись получить военную помощь от католических государей. Обстановка требовала срочных и чрезвычайных мер: турки-османы стояли уже у самых ворот Константинополя.

Митрополит Исидор торжественно въехал в Москву 2 апреля 1437 года — во вторник на Святой неделе. Спустя всего пять месяцев он отправился в сопровождении большой свиты из духовных лиц на церковный собор в Италию. Вернулся Исидор в Москву только 19 марта 1441 года. Но через несколько дней митрополит-униат по приказу великого князя Василия II был взят под стражу. Вскоре ему дали возможность бежать из Москвы, а затем и из русских земель. Таким образом, в период с 1431 по 1448 год (когда собором русских епископов был поставлен первый автокефальный митрополит Иона) русские земли вообще не имели высшей церковной власти — важного фактора политической стабильности. А между тем молодой великий князь Василий II, как никто другой, нуждался в мудрых советах старца-митрополита. Его собственные решения часто отмечены были печатью поспешности и недальновидности. Одним из таких решений стал закончившийся катастрофой «белевский поход» московского войска...

* * *

Примирившись с галицкими братьями Юрьевичами, Василий II на следующий год решил на деле испытать их лояльность. Поводом для этого стала война против ордынского «царя» Улу-Мухаммеда. Низложенный своим дядей и соперником ханом Сеид-Ахмедом, внук грозного Тохтамыша с небольшим отрядом осенью 1437 года обосновался в верховьях Оки. Местные «верховские» князья находились в двойной вассальной зависимости: от Литвы и от Москвы. Вторжение татар в их владения не представляло особой опасности для Москвы. Однако Василий II всё же собрал большое войско и послал его против Улу-Мухаммеда. Между тем именно этот хан в 1432 году решил спор между Василием II и Юрием Звенигородским в пользу Василия. Теперь московский князь предпочитал об этом не вспоминать.

Руководство кампанией было поручено Дмитрию Шемяке и Дмитрию Красному. Трудно понять, почему великий князь доверил Юрьевичам свою армию, а сам остался дома. Возможно, он решил повторить ситуацию 1399 года, когда Василий I в ответ на враждебные действия ордынских «царевичей» на восточных границах своих владений послал Юрия Звенигородского во главе московского войска воевать земли волжских болгар. Тогда поход принёс москвичам славу и богатую добычу. Но теперь всё сложилось по-иному...

Летописи по-разному описывают обстоятельства военной катастрофы, получившей у современников название «Белевщины». Однако в целом московские летописцы в один голос объясняют поражение нерадивостью и самонадеянностью князей Юрьевичей. Ещё по дороге к Белеву они позволяли своим воинам грабить те земли, через которые пролегал их путь. Устрашённый многочисленностью подступившей к Белеву московской рати, хан готов был признать себя вассалом Москвы и в знак покорности послать своих сыновей в заложники к Василию II. Однако Юрьевичи отвергли эти заманчивые предложения. В ответ небольшой татарский отряд рано утром 5 декабря 1437 года скрытно приблизился к русскому стану и стремительной атакой наголову разгромил московское войско. Ходил слух, что один из русских военачальников, мценский воевода Григорий Протасьев, тайно сносился с татарами и способствовал их победе (31, 240). (Два года спустя он был пойман и по приказу Василия II ослеплён).

«Белевщина» срезала цвет московского воинства. Источники пестрят именами знатных воинов, павших в этом побоище. Воодушевлённые своей фантастической победой, татары могли теперь нагрянуть и под стены Москвы. В этой ситуации Василий II поспешил заключить договор о взаимопомощи с тверским князем Борисом Александровичем, обязуясь отказаться от каких-либо претензий на его владения.

Согласно некоторым источникам, после победы под Белевом Улу-Мухаммед пошёл по Оке к Волге. Там он обосновался несколько выше устья Камы. Некоторые историки считают этот эпизод началом Казанского ханства. Другие полагают, что хан никуда не уходил из полюбившегося ему Белева. Как бы там ни было, летом 1439 года Улу-Мухаммед решил свести счёты с москвичами. Стремительным броском он привёл свою орду к стенам московской крепости. 3 июля началась её осада (41, 87).

Не рискнув вступить в сражение, Василий II оставил столицу на попечение своих воевод, а сам уехал в недоступные для татар заволжские леса. Едва ли кто-то мог прямо упрекнуть его в трусости. Ведь точно так же поступил в 1382 году сам Дмитрий Донской, бежавший от нашествия Тохтамыша, а в 1408 году — Василий I, уходивший от нашествия Едигея. Однако и воинской славы этот побег Василию II, конечно, не прибавил...

Оборону Москвы великий князь поручил литовскому князю Юрию Патрикеевичу, сыну князя Патрикея Наримонтовича, выехавшего на московскую службу в 1408 году. Прямой потомок великого Гедимина, Юрий удостоился чести породниться с московской династией. Василий I дал ему в жёны свою дочь. Василий II, по-видимому, всецело доверял шурину и поручил ему ответственный пост московского наместника.

Храбрый Гедиминович оказался на высоте положения.

Десять дней татары безуспешно пытались взять Москву. Однако, как и в 1408 году, при нашествии Едигея, белокаменная крепость, выстроенная ещё Дмитрием Донским, осталась неприступной. Опустошив окрестности города и уведя множество пленных, орда Улу-Мухаммеда отошла на юг, в верховья Оки.

Великий князь после ухода татар вернулся из Заволжья и обосновался в Переяславле-Залесском. Сюда он вызвал на совещание своих кузенов — Дмитрия Шемяку и Дмитрия Красного. Оба они, судя по молчанию источников, не принимали участия в обороне Москвы. Желая задобрить Юрьевичей, Василий II поручил младшему из них временно управлять Москвой, «а сам поживе в Переславли и в Ростове до зимы, бе бо посады пождьжены от татар, и люди посечены, и смрад велик от них» (33, 150). Трудно понять, чем продиктована была эта поразительная фраза: простодушным натурализмом бесстрастного свидетеля событий — или скрытым презрением к правителю, не пожелавшему вернуться в разорённую по его же вине столицу из-за смрада разлагавшихся в июльскую жару непогребённых тел?

(Сокровенное значение того или иного замечания летописца часто раскрывается лишь в контексте всего известия. В данном случае следует иметь в виду, что несколькими страницами выше в той же самой Ермолинской летописи содержится описание совершенно иного поведения Дмитрия Донского в сходной ситуации. В 1382 году полчища хана Тохтамыша разорили Москву. После ухода татар Дмитрий с двоюродным братом Владимиром Серпуховским немедленно вернулся на пепелище. «По сём же прииде князь велики и князь Володимер на Москву и видеша град пожьжен, а церкви разорены, а трупиа мёртвых многа суща вельми, и многы слёзы излияша, и повелеша телеса мёртвых погребати, и даваша от 80 мертвецов по рублю, и выиде того 300 рублёв» (33, 129). Сопоставление напрашивалось само собой. Благородство Дмитрия Донского, оплакивающего общее горе и на свой счёт погребающего погибших, — и брезгливое равнодушие к новой трагедии его жестокосердного внука).

В рассказ о нашествии Улу-Мухаммеда вставлено ещё одно жуткое известие: «Того же лета князь великы Григорья Протасьевича поймав, и очи вымал» (33, 150). Из этих мелочей и обмолвок в Ермолинской летописи незаметно складывается мрачный образ великого князя Василия II — жестокого и коварного правителя, чуждого воинской доблести.

Впрочем, нельзя забывать, что в целом ряде летописей той эпохи (включая и Ермолинскую) отразился взгляд на события врагов Василия II. Их суждения и построения могут быть не менее тенденциозными, чем славословия официальных придворных летописцев.

В сумраке монастырской кельи писалась бесконечная книга Истории. И время от времени чья-то невидимая рука переворачивала уже исписанные страницы, открывая новые, пока ещё чистые... Новые люди приходили в мир, требовали себе места под солнцем, вытесняли из жизни поколения отцов и дедов, чтобы со временем разделить их участь.

Осенью 1437 года княгиня Мария Ярославна родила первенца-сына, наречённого в крещении Юрием. Теперь 22-летний Василий II должен был думать не только о том, как сохранить власть над Русью, но и о том, как передать её собственному сыну. Однако маленький Юрий прожил лишь около трёх лет. Смерть унесла его в январе 1440 года. В утешение Бог послал скорбящим родителям другого сына — Ивана...

Вслед за кратким сообщением о рождении у Василия II сына Ивана на странице летописи — словно выцветшее пятно засохшей крови. «Тое же весны Федко Блудов Сука Василья убил да Ивана Григорьевича Протасьева утопил. Того же лета и самого Федка, поймав, повесили на Коломне на осокори» (29, 150). Что стояло за этой чередой убийств — летописец не объясняет. Но надо же было такому мрачному сообщению оказаться рядом с благой вестью о рождении наследника престола...

* * *

Вскоре московский двор был потрясён странной и жуткой кончиной младшего из галицких князей — Дмитрия Красного. Мимо этой средневековой истории не мог пройти Н. М. Карамзин, пересказавший летописи в следующих словах:

«Меньший брат, Димитрий, скоро умер в Галиче, достопамятный единственно наружной красотою и странными обстоятельствами своей кончины. Он лишился слуха, вкуса и сна; хотел причаститься Святых Тайн и долго не мог, ибо кровь непрестанно лила у него из носу. Ему заткнули ноздри, чтобы дать причастие. Дмитрий успокоился, требовал пищи, вина; заснул — и казался мёртвым. Бояре оплакали князя, закрыли одеялом, выпили по нескольку стаканов крепкого мёду и сами легли спать на лавках в той же горнице. Вдруг мнимый мертвец скинул с себя одеяло и, не открывая глаз, начал петь стихиры. Все оцепенели от ужаса. Разнёсся слух о сём чуде: дворец наполнился любопытными. Целые три дня князь пел и говорил о душеспасительных предметах, узнавал людей, но не слыхал ничего, наконец действительно умер с именем Святого: ибо — как сказывают летописцы — тело его, через 23 дня открытое для погребения в московском соборе Архангела Михаила, казалось живым, без всяких знаков тления и синеты» (72, 110).

Помимо таинственной кончины Дмитрия Красного, этот год был отмечен для Москвы новыми военными тревогами. 20 марта 1440 года великий князь Литовский Сигизмунд был убит заговорщиками. 29 июня того же года на литовский престол вступил новый правитель — князь Казимир Ягайлович, брат польского короля Владислава. Как обычно, смена власти в Литве сопровождалась заговорами, мятежами и бегством недовольных новым режимом вельмож ко двору московского великого князя. В литовских усобицах Москва издавна делала ставку на православную часть местной аристократии, недовольную засильем католиков. С помощью единоверцев московские князья надеялись вернуть под свою верховную власть захваченные Гедиминовичами области Западной и Юго-Западной Руси. Такого рода усилия предпринимал и Василий II в 1440 году. Однако они оказались безуспешными. Мечты о возвращении Смоленска и Северской Украины по-прежнему так и остались мечтами.

Новгород, постоянно искавший дружбы с литовскими князьями для противодействия московскому произволу, поспешил заключить договор с Казимиром. Раздосадованный чередой неудач, Василий II решил напомнить новгородцам о том, что именно он, великий князь Владимирский, является их верховным сюзереном. Только стремительный карательный поход на Новгород мог укрепить авторитет Москвы, сильно пошатнувшийся после «Белевщины» и нашествия Улу-Мухаммеда. Такие походы (порой успешные, а порой и неудачные) предпринимали время от времени почти все великие князья владимирские со времён Андрея Боголюбского. Новгородская кампания зимы 1440/41 года была организована с большим размахом. Предвидя не слишком опасное, но достаточно прибыльное дело, московскому войску прислал помощь тверской князь Борис Александрович. С запада в новгородские владения вторглась псковская рать. Опустошая новгородские волости, сжигая ни в чём не повинные деревни и погосты, Василий II приближался к озеру Ильмень. Новгородцы сначала ответили великому князю разграблением некоторых московских владений по Северной Двине. Однако после того как Василий II захватил городок Демон, игравший важную роль в обороне южных областей Новгородской земли, «золотые пояса» сбавили тон. Новгородский архиепископ Евфимий II от имени всей боярской республики заключил с москвичами мир, по условиям которого Новгород должен был уплатить победителям 15 тысяч рублей контрибуции (33, 150).

Вернувшись из новгородского похода, Василий II отпраздновал рождение ещё одного сына — Юрия Младшего. Он появился на свет ровно через год после Ивана — 22 января 1441 года. Крестил младенца тот же игумен Троицкого монастыря Зиновий, который годом раньше окрестил княжича Ивана. В месяцеслове найден был и соответствующий святой, чьё имя следовало дать младенцу при крещении. За две недели до дня рождения Юрия Младшего месяцеслов содержал память преподобного Георгия Хозевита — древнего палестинского отшельника. (Имя Юрий возникло от искажённого произношения имени Георгий — «Гюрги»). Родителям явно хотелось дать младенцу имя своего умершего первенца — традиционное для князей московского дома. Их не смущали даже неприятные воспоминания о Юрии Звенигородском.

Глава 19

ДЕЛА ЦЕРКОВНЫЕ

Весной и летом 1441 года Василий II был занят главным образом церковными делами. 19 марта этого года в Москву явился митрополит-униат Исидор. Его попытки убедить великого князя и русских иерархов принять Флорентийскую унию успеха не имели. Через несколько дней после приезда Исидор по приказу Василия II был посажен под стражу в Чудов монастырь.

Вопрос о принятии унии имел не только религиозный, но и политический аспект. Здесь сталкивались самые различные традиции и интересы. Василий II нуждался в поддержке церковных верхов. Дружба с митрополичьей кафедрой была одним из важнейших принципов московской политики со времён Ивана Калиты. При Василии I митрополиты-византийцы Киприан и Фотий не раз помогали Москве улаживать конфликты с Литвой. Они и сами были кровно заинтересованы в сохранении мира в регионе. Только в условиях мира им удавалось «сидеть на двух стульях»: управлять всеми православными епархиями Восточной Европы, включая и те, которые находились в Литве и Польше. И всё же процесс политической консолидации в Восточной Европе неизбежно влёк за собой обострение конфронтации между Москвой, Вильно и Краковом, а стало быть, и распад некогда единой Киевской митрополии на три самостоятельных образования — московскую, литовскую и польскую православные митрополии. Политическое единение Литвы и Польши в рамках Кревской унии (1385), позднее — Городельской унии (1413) создавало предпосылки для объединения православных епархий этих стран под властью одного иерарха. Но для московской митрополии в этой системе места явно не находилось.

Разрыв с православными епархиями в Юго-Западной и Западной Руси воспринимался в Москве крайне болезненно. Многие считали такой исход трагедией, предательством своих единоверцев, брошенных на произвол «латинян». Любые шаги светской власти, ведущие к расколу, могли вызвать сильное недовольство в московских церковных кругах. С этим столкнулся ещё Дмитрий Донской, пытавшийся в 1378 году поставить на митрополичью кафедру своего фаворита попа Митяя, кандидатура которого была заведомо неприемлемой для «зарубежных» епархий. Наследник Донского Василий I не желал иметь те же проблемы и потому приглашал на московскую кафедру митрополитов-византийцев, которые в силу своей этнической «нейтральности» и политической гибкости более или менее устраивали как Москву, так и Вильно. Вероятно, ту же роль принял бы на себя и присланный из Константинополя митрополит Исидор. Однако патриархия, во-первых, сильно запоздала с назначением Исидора, что заставило москвичей подобрать собственного кандидата на митрополию — рязанского епископа Иону; а во-вторых, — и в этом была суть проблемы — Исидор оказался униатом, «изменником православия». Принять Исидора — значило бы в дополнение к едва утихшей «феодальной войне» получить ещё и «религиозную войну».

Арест митрополита-униата был едва ли не самым смелым решением осторожного Василия II. Отдав этот приказ, великий князь вступал на путь окончательного раскола издревле единой Русской митрополии и разрыва с Константинополем. Это был путь великого одиночества, вступив на который Московская Русь отныне должна была во всём полагаться только на свои собственные силы. Страх и сомнения одолевали бедного Василия. Он явно не создан был для таких судьбоносных решений. Ему хотелось убедить себя и всех окружающих в том, что ещё не все мосты сожжены, что можно ещё как-то уладить дело с Литвой и патриархом. Он приказал дьякам сочинить почтительное письмо патриарху Митрофану II (1440—1443) с жалобой на еретика Исидора и просьбой разрешить москвичам самим избрать церковного главу. В послании великий князь настаивал на том, что выборы митрополита на Руси отнюдь не будут означать её разрыва с константинопольской патриархией (102, 132).

В вопросе об Исидоре Василий II постоянно прислушивался к мнению русских иерархов и даже созвал с этой целью весной 1441 года своего рода поместный собор. Позиция епископов в этом сложном деле также была довольно противоречивой. С одной стороны, каждый из них понимал неизбежность возникновения национальной, автокефальной московской митрополии. Но была и обратная сторона проблемы. Традиционная связь Русской церкви с Константинополем, высокий статус митрополичьей кафедры помогали русским иерархам сохранять определённую независимость в отношениях со светскими властями. Да и сам великий князь, с одной стороны, желал подчинить себе митрополичью кафедру, а с другой — боялся ослабления авторитета этого общерусского института, огромные возможности которого московские князья давно научились использовать в своих интересах.

Великому князю следовало тщательно учесть все эти сложные, противоречивые настроения. Любой неосторожный шаг мог дать сильные козыри его врагам. Опаснее всего было навлечь на себя обвинения в «вероотступничестве» — самом тяжком из грехов, который стоил трона многим христианским правителям. Но нельзя было и дать основания для обвинений в нарушении церковных правил. В частности, арест и вообще насилие по отношению к епископу категорически воспрещались канонами. Митрополит Исидор, при всём его униатстве, был всё же законным образом рукоположенным иерархом Русской церкви. Содержание его под стражей, а тем более физическая расправа с ним грозили Василию II анафемой со стороны патриарха. Однако и освободить Исидора из-под стражи значило бы косвенно снять с него обвинения в «ереси». Таким образом, сложилась ситуация, напоминавшая знаменитую двусмысленную резолюцию императора Павла I: «казнить нельзя помиловать».

Поначалу москвичи хотели заставить Исидора отречься от унии, обещая взамен честь и свободу. В случае отказа митрополиту угрожали казнью. Однако это был твёрдый и храбрый человек, почитавший распространение унии своим нравственным долгом. На все уговоры он отвечал отказом. Дело таким образом зашло в тупик.

В конце концов, просидев под стражей с полгода, низложенный митрополит вместе с двумя учениками, иноком Григорием и Афанасием, бежал из Москвы в Тверь. Похоже, что этот «побег» был подстроен московскими властями. Известно, что Василий II не велел преследовать беглеца. В Твери поначалу, кажется, просто не поняли сути дела. Исидор был вновь арестован по приказу князя Бориса Александровича. Теперь уже ему пришлось ломать голову над тем, как поступить с «еретиком». Проведя ещё полгода в тверском заточении, Исидор не мечтал более об обращении Руси в унию. И когда тверской князь, следуя примеру Василия II, предоставил ему возможность уйти — «отпусти в Великий пост на средокрестнои недели» (45, 47), — Исидор не раздумывая уехал в Литву. Оттуда он перебрался в Рим, где был обласкан папой. Позднее Исидор дважды совершал рискованные путешествия из Рима в Константинополь по вопросу об унии. Умер этот неутомимый борец за соединение церквей в 1463 году. За заслуги перед Римом он был награждён папой саном кардинала и званием легата, а позднее даже удостоен титула «патриарха».

Благополучно избавившись от Исидора и переложив заботу о нём на плечи Бориса Тверского, Василий II поручил общее руководство церковными делами рязанскому епископу Ионе, который не имел ещё официального поставления в митрополичий сан ни от патриарха, ни от собора русских епископов. В таком двусмысленном положении он провёл семь лет (1441—1448).

Глава 20

КАПКАН ДЛЯ ШЕМЯКИ

Усмирив Новгород и уладив дело с Исидором, Василий II решил, что настало время совершить ещё один шаг — покончить с последним из мятежных Юрьевичей, князем Дмитрием Шемякой. Историки высказывают предположения, что его побудили к действию какие-то «крамольные» начинания Шемяки в ходе событий 1439—1441 годов. Однако никаких ясных сведений на сей счёт источники не содержат. Известно лишь, что осенью 1441 года Василий II попытался неожиданным ударом овладеть Угличем — удельной столицей Дмитрия Шемяки. В случае успеха этой вероломной акции Дмитрий Юрьевич оказался бы московским пленником и имел все шансы повторить судьбу своего старшего брата Василия Косого.

Однако такие стремительные рейды требовали качеств, которыми обладали старшие Юрьевичи, но не обладал Василий II. Поначалу замыслы великого князя сорвал некий дьяк Кулудар Ирежский, уведомивший Дмитрия Шемяку об опасности. Тот немедля ускакал из Углича на запад, в лесные чащи Бежецкого Верха. Высланная вслед за беглецом погоня вернулась ни с чем. Кто-то выдал Василию II виновника его неудачи. Месть великого князя, как обычно, была изощрённо жестокой. Он приказал забить несчастного кнутом, «по станом водя» (27, 150).

Волости Бежецкого Верха некогда принадлежали Дмитрию Юрьевичу Красному. После его кончины Василий II взял их под свою власть. Теперь Шемяка мстил великому князю, разоряя Бежецкий Верх. Оттуда он обратился к новгородцам с предложением стать их князем вместо Василия II. Однако те не желали портить отношения ни с Москвой, ни с Угличем и потому ответили Шемяке уклончиво: приезжай, если хочешь. Такое сомнительное гостеприимство князя не устроило, и на Волхов он не поехал.

Между тем войско Василия II вынуждено было вскоре покинуть Углицкое княжество из-за наступления весенней распутицы. Дмитрий Шемяка вернулся в свою разорённую столицу. Сюда к нему явился другой удельный князь — Иван Андреевич Можайский. Возмущённый столь явным произволом Москвы, он объявил о своей солидарности («одиначестве») с Шемякой. Впрочем, можайский князь был не так прост. Новая вспышка усобицы позволяла ему ещё раз выгодно продать свою поддержку той или другой стороне. Опасаясь создания антимосковской коалиции, Василий II поспешил переманить Ивана Можайского на свою сторону. Платой за верность стал Суздаль, переданный Василием II в управление князю Ивану. Однако при этом пострадал литовский князь Александр Чарторижский, выехавший на московскую службу и пожалованный Суздалем несколькими годами ранее. Лишившись столь сытного «кормления», он в досаде поехал служить к Дмитрию Шемяке. Получив подкрепление, Шемяка недолго думая решил отплатить Василию II той же монетой и совершить стремительный набег на Москву. Лесными дорогами он повёл своё войско из Углича к Троицкому монастырю. Отсюда до Москвы можно было добраться дня за два, а при сильном желании — и за день.

Но тут опасная затея Дмитрия Шемяки натолкнулась на сопротивление троицкого игумена Зиновия. Достойный преемник великого миротворца Сергия Радонежского, Зиновий решительно взял на себя роль посредника в княжеском споре. Запретив Шемяке «изгоном» нападать на Москву, он лично поехал с ним в столицу. Вскоре при посредничестве Зиновия между двоюродными братьями был заключён мир, по условиям которого Дмитрий Шемяка сохранял за собой Углич, Галич, Ржев и подмосковную Рузу. Земли, принадлежавшие сидевшему в московской тюрьме Василию Косому (Звенигород, Дмитров и Вятка), признавались владениями Василия II. Самым неприятным для Шемяки было, вероятно, то, что согласно договору ему надлежало вернуть Василию II солидный должок по ордынской дани. «А что, брате, ещё в целовании (то есть в мире. — Н. Б.) будучи со мною, не додал ми еси в выходы («выход» — название дани, которую платили русские князья ордынским ханам. — Н. Б.) серебра и в ординские протори, и что есмь посылал киличеев (послов. — Н. Б.) своих ко царём к Кичи-Маметю и к Сиди-Ахметю, а то ти мне, брате, отдати по розочту, по сему нашему докончанью», — настаивал Василий II (10, 107). Утаивание части ордынского «выхода», тайные сношения с татарами за спиной великого князя — все эти грешки Шемяки как-то не вяжутся с образом благородного рыцаря, борца за свободу, каким рисуют буйного Юрьевича некоторые историки.

Как обычно, договор был украшен заверениями во взаимной любви и верности. «Быти ти, брате, со мною, с великим князем, везде заодин, и до своего живота (то есть до конца жизни. — Н. Б.). А мне, великому князю, быти с тобою везде заодин, и до своего живота. А кто будет, брате, мне, великому князю, друг, то и тебе друг. А кто будет мне, великому князю, недруг, то и тебе недруг... А добра ти мне, великому князю, хотети во всём, везде. А мне, великому князю, тобе хотети везде, во всём добра» (10, 107).

Князья целовали крест и клялись в верности с таким трудом достигнутому соглашению. Потом, на пиру, они пили за здравие друг друга и желали друг другу всяческих успехов. Должно быть, каждый из них был в тот момент искренен и чист в помыслах. Но время шло — и мало-помалу накапливались новые обиды, множились долги, закипала злоба. Досада на ближнего незаметно переплавлялась в ненависть. И все эти страсти и страстишки плескались дурманящим зельем в тяжёлых серебряных кубках, плясали перед отяжелевшим взором в тусклом свете догоравшей свечи...

А там, за слюдяными оконцами островерхих теремов, за хмурыми заборолами городских стен, лежала печальная снежная пустыня. До самого окоёма тянулись немые леса, в которых терялись едва приметные нити дорог. Лишь кое-где чернели убогие деревеньки. Тонули в сугробах тяжёлые избы, где теплилась жизнь, топилась печь, мерцала под иконой трепетная лампадка. Там, в избах, в вечном страхе и безысходной нужде копошились те, о ком молчат пожелтевшие страницы манускриптов, о ком не напомнят потомству горделивые надписи на белокаменных саркофагах. Жизнь этих людей, обычно именуемых крестьянами, была до неразличимости слита с жизнью природы. Об их несчастьях и массовой гибели монах-летописец писал с тем же эпическим спокойствием, как и о стихийных бедствиях.

В то время как обитатели дворцов корчились в муках неудовлетворённой алчности или уязвлённого честолюбия, жители снежных пустынь страдали от нестерпимого голода и холода. Вся первая половина XV века выдалась на редкость тяжёлой для них. Бедствия шли волна за волной: татары, мор, усобица, голод, опять татары, опять голод... И каждая уносила в океан вечности тысячи и тысячи жертв. Новая волна нахлынула в 1442—1443 годах.

Под 6950 годом от Сотворения мира (1 сентября 1441 года — 31 августа 1442 года) в Никоновской летописи — унылый перечень бедствий. «Та же зима бысть люта зело, и мрази велии нестерпимый, и много скотом и человеком зла сотворися. Тоя же весны быша громи велицы и млънии страшни, и ветри и вихри велицы, и бысть страх на всех человецех. Тоя же весны бысть отзимие (мороз со снегом после продолжительной оттепели. — Н. Б.), и паде снег велик и паки соиде, и възсташа ветри, и быша мрази мнози и ветри велици, и бысть скорбь многа в людех. Того же лета бысть жито дорого» (24, 42).

Под следующим, 6951 годом (1 сентября 1442 года — 31 августа 1443 года) — новые жуткие картины этих словно проклятых Богом лет в Ермолинской летописи: «Та же зима была студёна, а сено дорого, а во Тфери меженина (нехватка хлеба. — Н. Б.), и пришло в Можаеск голодников много, и князь велел был их кормити, они же хотели и пристава самого свести; и с тех мест почали с голоду мерети, и наклали их 3 скуделницы (общие могилы. — Н. Б.), да хлебника мужика сожьгли в Можаисце же с женою, а он люди ел, душ пятьдесят и малых и великих потерял» (33, 151).

Можайские нравы даже в эти жестокие времена отличались какой-то особой свирепостью. В 1443 году местный князь Иван Андреевич, известный переменчивостью своих политических пристрастий, за какое-то неизвестное преступление упрятал в темницу своего боярина Ивана Андреевича вместе с детьми, а жену его сжёг на костре (33, 151).

В Новгороде горожане страдали от участившихся пожаров, вспыхивавших то тут, то там с подозрительным постоянством. В суматохе пожара лихие люди растаскивали вынесенное из горящих домов добро. Обезумевшие от горя погорельцы принялись хватать на улице всяких бродяг и бросать их в огонь, как обычно казнили поджигателей. «Тогда же от скорби тое пожаръные (то есть пострадавшие от пожаров. — Н. Б.) новогородцы поимаша многих людей напрасно, глаголюще: “Вы зажигаете, втайне ходяще, корысти ради своея, и таковы беды и напасти сотвористе!” И тако многих христиан на огне сожегоша, а иных в Волхов с мосту сметаша, а иных камением побита» (33, 42).

Глава 21

НА СТЕПНОМ ПОГРАНИЧЬЕ

Жестокостью тянуло и из Степи, где одряхлевшая Золотая Орда, словно издыхающий дракон, вдруг испускала языки дыма и пламени. В 6950 году (1 сентября 1441 года — 31 августа 1442 года) «приходиша татарове Болшиа Орды на рязаньскиа украйны (окраины. — Н. Б.) и много зла сотвориша и отьидоша с полоном» (24, 42). Пограбивший рязанские земли татарский «царевич» Мустафа, не зная, что делать с большим количеством пленников, решил продать их самим же рязанцам. «Рязанци же выкупиша своих пленённых у татар» (24, 61). Однако вскоре Мустафа вновь прислал в Рязань своих людей с неожиданной просьбой: разрешить его отряду перезимовать в Рязани. «Мустафа же паки прииде в Рязань на миру, хотя зимовати в Рязани; бе бо ему супротивно на Поли, а Поле всё в осень пожаром погоре, а зима люта и велми зла, и снези велици и ветри и вихри силни. И того ради миром прииде в Рязань и хоте зимовати в Рязани нужи ради великиа». Рязанцы, поразмыслив, впустили «царевича» в город. Очевидно, они надеялись, что в будущем тот отплатит им добром за добро.

Между тем в Москве узнали о рязанских событиях. Василий II решил воспользоваться бедственным положением татар и покончить с ними. Из Москвы на Рязань выступило войско под началом воевод князя Василия Оболенского и боярина Андрея Фёдоровича Голтяева. Великий князь придавал походу большое значение и потому отправил против Мустафы весь цвет своего воинства — «двор». Узнав о приближении московского войска, рязанцы велели татарам покинуть город. Отряд Мустафы встретил врага в заснеженном поле, на берегу речки Листани. Вид степного воинства был далеко не лучшим. «Татары же отнюдь охудеша и померзоша, и безконни быша, и от великаго мраза и студени великиа и ветра и вихра луки их и стрелы ни во что же быша; снези бо бяху велици зело» (24, 62). Глубокие сугробы не давали татарам возможности сражаться в конном строю. Да и самих коней у степняков почти не осталось. Неприхотливые татарские лошадки умели разрывать копытами снег и добывать мёрзлую траву. Однако необычайно сильные снежные заносы оставили их без привычной пищи и обрекли на голодную смерть. А между тем сражаться в пешем строю, да ещё среди сугробов, татарам никогда не приходилось.

Московские воеводы хладнокровно учли все эти обстоятельства. Поставив своих воинов на лыжи, они вооружили их дубинами, топорами и рогатинами. Вместе с регулярным московским войском в избиении татар приняли участие «мордва на ртах (лыжах. — Н. Б.) с сулицами (короткими копьями. — Н. Б.) и с рогатинами и с саблями». Подоспели и какие-то «казаки рязаньскиа такоже на ртах с сулицами и с рогатинами и с саблями» (24, 62). (Сражение на речке Листани зимой 1443/44 года — первое упоминание о казаках в исторических источниках).

В сложившейся ситуации у татар не оставалось шансов на победу. Но это были стойкие бойцы, мужеством которых невольно восхищается и русский летописец. Как затравленные волки, люди Мустафы решили дорого продать свои жизни. «Татарове же никако же давахуся в руки, но резашася крепко» (24, 62). После ожесточённого сражения почти весь отряд во главе с самим Мустафой остался лежать на окровавленном снегу. Москвичи потеряли одного из своих воевод — Илью Ивановича Лыкова.

Расправившись с «царевичем», Василий II бросил вызов всему степному сообществу. Вскоре последовали ответные действия. Первыми поплатились те, кто помогал москвичам в сражении на Листани — рязанские пограничники-казаки и мордовские князья. В сентябре 1444 года татары напали на «рязанские украины» — южные районы Рязанской земли. Той же осенью «воеваша татарове Мордву» (24, 62). Ближе к зиме зашевелился и сам отставной «царь» Улу-Мухаммед, перебравшийся к этому времени из верховьев Оки в район Нижнего Новгорода. Хан поднялся вверх по Оке и осадил Муром.

Василий II, собрав большое войско, выступил навстречу татарам. В походе участвовали все князья московского дома: Дмитрий Шемяка, Иван Андреевич Можайский и его брат Михаил Андреевич Верейский, Василий Ярославич Серпуховской. Разумеется, Василий II извлёк уроки как из белёвской трагедии, так и из победы над Мустафой. Первый из них состоял в том, что нельзя доверять руководство походом кому-то из удельных князей. Второй урок — стремление обеспечить безусловное численное преимущество над коварным и стремительным в манёврах врагом. Третий — учёт тех преимуществ, которые давала русским холодная и снежная зима.

Московское войско пришло во Владимир в начале января 1445 года. Отсюда лесными дорогами, утопая в сугробах, полки двинулись к Мурому. Однако «царь» Улу-Мухаммед не стал испытывать судьбу и спешно (по выражению летописца — «бегом») ушёл от Мурома по Оке обратно к Нижнему Новгороду. Передовые отряды московского войска побили татар в окрестностях Мурома. Доходили они и до Гороховца, откуда было уже рукой подать до Нижнего. В ответ на эти удары оставленные «царём» в Нижнем Новгороде татары напали на близлежащую волость Дух.

Не решившись преследовать татар до Нижнего Новгорода, Василий II повернул назад. Вероятно, этого требовали удельные князья-союзники, получившие известие о неожиданном набеге литовцев на их владения. Да и сам великий князь не желал затягивать поход. Уже заканчивался Великий пост и приближалась Пасха. В такое время всякий человек норовил быть поближе к родному дому и приходскому храму. В «великую пятницу», 26 марта 1445 года, Василий II вернулся в Москву.

Муромский поход Василия II при желании можно было представить как удачный. Однако он не принёс решающего успеха в борьбе с Улу-Мухаммедом. «Царь» по-прежнему сидел в Нижнем Новгороде, обосновавшись в «старой» крепости. Великокняжеские воеводы Фёдор Долголдов и Юшка Драница всё же сумели отстоять какую-то часть городских укреплений, но оказались там в западне. Не выдержав длительной осады, они ночью подожгли деревянные стены и башни и, воспользовавшись суматохой, бежали из города.

Глава 22

ПЛЕН

Скучая бездельем в своей пропахшей гарью нижегородской ставке, «царь» решил вновь развлечься войной. Весной 1445 года он отправил в набег на московские земли сыновей — Мамутяка и Ягупа. Василий II вновь вынужден был сесть на коня. 23 мая он встретил «Петрово заговение» (канун Петровского поста) в Москве, а уже на другой день выступил в поход против разбойничавших во владимирских и суздальских землях «царевичей».

Василий II никогда не умел совершать стремительных переходов. Его войско за месяц пути добралось лишь до Юрьева-Польского. Здесь великий князь 29 июня 1445 года встречал праздник апостолов Петра и Павла. Сюда, к Юрьеву, подтянулись со своими отрядами и удельные князья московского дома — братья Иван и Михаил Андреевичи, Василий Ярославич Серпуховской. Однако так и не явился главный воитель — князь Дмитрий Шемяка. Замешкался где-то в пути и служивший Василию II татарский «царевич» Бердедат со своим отрядом (69, 104).

От Юрьева московское воинство двинулось к Суздалю. Во вторник 6 июля полки подошли к городу. Здесь, на просторном лугу у речки Каменки, под стенами Спасо-Евфимиева монастыря, ратники стали лагерем. Желая проверить боеготовность своих сил, князья устроили «всполох» — нечто вроде учебной тревоги и общего построения. Выяснилось, что войско весьма немногочисленно и насчитывает лишь около полутора тысяч бойцов. (По-видимому, печальный опыт зимнего набега литовцев заставил удельных князей оставить больше сил для прикрытия собственных владений на западе и юго-западе Московского княжества). Теперь Василию II оставалось лишь уповать на прибытие новых сил и поднимать боевой дух своей братии традиционным способом — хмельным застольем. Вечером он устроил пир для князей и воевод, затянувшийся далеко за полночь. Наутро великий князь, собравшись с силами, отстоял заутреню в походной церкви. Но вчерашний хмель всё же брал своё. «И по заутреней възхоте князь великий ещё поопочинути» (24, 66).

Однако поспать ему в это утро так и не пришлось. В лагерь примчался гонец с известием о том, что татары уже совсем близко и вброд переправляются через речку Нерль. Вновь, как и в памятной битве с Василием Косым под Ростовом, Василий II стал в суматохе отдавать приказы и натягивать на себя многочисленные доспехи. К счастью, московские воеводы знали своё дело. Стряхнув остатки вчерашнего хмеля, они успели до появления татар выстроить полки и приготовиться к бою. Первый натиск «поганых» был отбит. Но тут татары применили свой любимый приём — притворное отступление. Отсутствие единоначалия и твёрдой дисциплины в разнородном московском войске привело к тому, что часть ратников кинулась преследовать бегущих, а другая часть осталась собирать трофеи и торжествовать победу. Между тем татары неожиданно остановились и, развернувшись, ударили на москвичей. Не ожидавшие такого поворота событий, русские воины дрогнули и обратились в бегство.

Преследуя их, «поганые» ворвались в московский лагерь. Итог сражения оказался катастрофическим: московское войско было наголову разбито. Сам Василий II вместе со своим двоюродным братом Михаилом Андреевичем Верейским попал в плен к татарам. Князья Иван Андреевич Можайский и Василий Ярославич Серпуховской, раненные в бою, «в мале дружине утекоша» (27, 188). Такой позор московскому войску никогда прежде испытывать не доводилось...

Московские летописцы (возможно, стараясь хоть как-то скрасить тягостное впечатление от поражения) указывают на подавляющее численное превосходство татар (3,5 тысячи — против 1,5 тысячи русских). Наряду с этим они рисуют картину героического поведения Василия II во время Суздальской битвы. «А на великом князе многи раны быша по главе и по рукам, а тело всё бито вёл ми, понеже бо сам мужествене добре бился бяше» (24, 65). Хочется верить в личное мужество первого воина тогдашней Руси. (О его достоинствах как полководца и организатора в этой ситуации говорить, конечно, не приходится). Но как часто придворные льстецы всех времён переписывали историю во славу своего Хозяина! Впрочем, как бы ни вёл себя московский князь в то июльское утро — суть дела от этого не менялась. Суздальское похмелье оказалось тяжким. «Царевичи» безнаказанно разграбили Суздаль и всю Владимирскую землю. Не решившись штурмовать Владимир, они простояли три дня под его стенами, а затем ушли в сторону Мурома. Оттуда «поганые» с огромной добычей и множеством пленных вернулись в Нижний Новгород.

Пленённый татарами, Василий II подвергся унизительной процедуре. С него сняли нательные кресты. Некий «татарин Ачисан» отвёз их в Москву и передал жене и матери великого князя. Этот зловещий «подарок» привёл в ужас весь двор. Весть о случившемся мгновенно распространилась и по городу. Началась паника, порождённая слухами о скором приходе татар. Город наполнился беженцами, надеявшимися пережить нашествие под защитой белокаменных стен. В довершение всего на столицу обрушилась новая беда — страшный пожар, вспыхнувший чуть ли не в самый день приезда татарина. «Того же месяца июля в 14 день, в среду, загореся град Москва внутри города в нощи и выгоре весь, яко ни единому древеси на граде остатися, но и церкви каменые распадошася и стены градные каменые падоша во многих местех; а людей многое множество изгоре, священноиноков, и священников, и иноков, и инокинь, мужей, и жён и детей, понеже бо отселе огнь, а из заградия татар бояхуся; казны же многи выгореша и безъсчислено товара всякого, от многих бо градов множество людей бяху тогда ту в осаде» (22, 113). Одних только задохнувшихся в дыму насчитали 1500 человек (41, 87).

Повреждённые пожаром московские стены уже не могли служить надёжной защитой. Жена Василия II, княгиня Мария Ярославна вместе с детьми, боярами и свекровью, княгиней Софьей Витовтовной бежали из города и отправились в Ростов. Оттуда в случае опасности они могли быстро выйти к Волге и скрыться от татар в дремучих заволжских лесах.

В июле 1445 года в Москве повторилось то, что она уже пережила в августе 1382 года при нашествии Тохтамыша. Не привыкшая к татарским набегам, да к тому же и оставшаяся вдруг без правителя, столица оказалась во власти паники. Страх перед татарами и обезумевшей толпой заставил знать бежать из города. Теперь его защита перешла в руки охваченного яростью отчаяния простонародья. Горожане, которым некуда и не на чем было бежать, стали спешно приводить в порядок повреждённые огнём городские стены. Даже уцелевшие от пожара дома превращались в своего рода укрепления. Люди готовы были до конца защищать своё родное пепелище.

К счастью, страхи москвичей оказались напрасными. «Царевичи» и не думали идти на Москву. Кажется, они и сами порядком перетрусили, ненароком пленив Василия II. Обычный грабительский набег оборачивался чем-то гораздо более серьёзным. На выручку великому князю Московскому должна была прийти вся боевая сила Северо-Восточной Руси. Опасаясь погони, Мамутяк и Ягуп со своей невиданной добычей — великим князем Московским — поспешили вернуться в Нижний Новгород к своему отцу Улу-Мухаммеду.

«Вольный царь» также решил, что теперь на него ополчится вся Северо-Восточная Русь. На всякий случай он в конце августа 1445 года перебрался из Нижнего Новгорода в Курмыш. Только там, на юго-восточной окраине нижегородских владений, рядом с родной степью, хан почувствовал себя в безопасности. Теперь он мог не спеша обдумать сложившуюся ситуацию.

Не вполне понимая характер отношений между внуками Дмитрия Донского, хан решил для начала выяснить позицию Дмитрия Шемяки. Он отправил к нему в Углич своего посла Бигича. Враждебный Юрьевичам московский летописец так описывает этот эпизод. «Он же (Дмитрий Шемяка. — Н. Б.) рад бысть, и многу честь подасть ему (ханскому послу. — Н. Б.), желаше бо великого княжениа; и отпусти его со всем лихом на великого князя, а с ним послал своего посла Феодора диака Дубенского, чтобы князю великому не выйти на великое княжение» (22, 113).

Неизменно лаконичные летописцы показывают лишь авансцену истории. То, что происходило за кулисами, скрыто мраком неизвестности. И всё же мы едва ли ошибёмся, если предположим, что в эту тревожную осень 1445 года, когда в Степи вновь решалась судьба Василия II, московская знать «подставила плечо» своему незадачливому князю. Практически каждый из «сильных людей» в Москве имел свои собственные, сберегаемые на крайний случай «выходы» на ордынских вельмож. Эти связи часто носили семейный, родовой характер и передавались по наследству как ценнейшее достояние. Теперь настало время привести в действие все эти сокровенные механизмы власти. Приход властного и дерзкого Дмитрия Шемяки на московский престол грозил разрушить складывавшийся десятилетиями баланс сил и интересов при московском дворе. Осознав общую опасность, московские бояре на время забыли о своих распрях и объединили усилия с целью вернуть Василия II на трон. Одновременно с этим была приведена в действие вся система московской секретной службы, издавна отслеживавшая ситуацию не только в Орде, Литве или Новгороде, но также при дворах великих и удельных князей.

Только учитывая работу этих могущественных, но невидимых миру сил, можно правильно понять весь дальнейший ход событий.

Разумеется, о посольстве Бигича к Дмитрию Шемяке в Москве вскоре узнали. По замыслу Улу-Мухаммеда, миссия Бигича, кроме переговоров с Шемякой, должна была припугнуть Василия II и московскую знать перспективой возвышения ненавистного им Галичанина, заставить москвичей быть более сговорчивыми.

Ханский посол добрался от Нижнего Новгорода до Углича недели за две-три. Там он провёл не менее недели, ожидая, пока Дмитрий Шемяка обдумает ситуацию и снарядит своё собственное посольство к хану во главе с дьяком Фёдором Дубенским. Наконец, обратный путь из Углича в Курмыш по осенней распутице должен был занять не менее трёх недель. Таким образом, хан мог ожидать возвращения своего посольства где-то в середине октября 1445 года. Однако уже 1 октября великий князь Василий II, его двоюродный брат Михаил Андреевич Верейский и все находившиеся при них спутники были отпущены на Русь. Их сопровождали многочисленные татарские вельможи, посланные ханом для контроля за исполнением взятых москвичами обязательств. Главное из них — выплата огромного выкупа, относительно размеров которого ходили самые противоречивые и фантастические слухи. Помимо денежной суммы князь Василий, по-видимому, обещал отдать некоторые города «в кормление» ханским приближённым.

Главный успех москвичей состоял в том, что хан не только отпустил Василия II из плена, но и признал его великим князем. Кроме того, дело решилось прежде, чем в борьбу за трон успел вступить Дмитрий Шемяка. Несомненно, он также предлагал хану какие-то весьма заманчивые условия. В летописях есть сведения, что решение в пользу Василия II было принято после того, как Улу-Мухаммеду сообщили, что Дмитрий Шемяка якобы убил его посла Бигича. Возможно, такой слух действительно был пущен сторонниками Василия II. Однако приведённый выше подсчёт времени показывает: хан вполне мог ждать возвращения своего посла ещё две-три недели. И всё же он принял московские условия, даже не поинтересовавшись тем, что предлагал ему Шемяка. Очевидно, для Улу-Мухаммеда как в 1432 году (когда он был на престоле Золотой Орды), так и в 1445 году (когда он вёл жизнь бесправного изгнанника) предпочтительнее было иметь на московском престоле более легитимного Василия II, на стороне которого были симпатии основной части аристократии. Поддержав галичан, хан мог вызвать новую вспышку московской усобицы. Это сулило ему некоторые временные преимущества: возможность безнаказанно грабить пограничные волости, захватывать целые города. Однако в перспективе хану гораздо выгоднее было получить поддержку и дань со всей системы великого княжения Владимирского. А для этого требовалась устойчивая, легитимная власть, а не сумятица бесконечной усобицы.

Едва успев выехать из Курмыша, Василий II был окружён своими доброхотами. Один из них, нижегородский воевода Юшка Драница, поначалу даже готовил побег великого князя из ханской ставки. Теперь, когда тот оказался на свободе, верный воевода «паде на ногу его, плача от радости» (33, 152). Он предложил князю сесть на заранее припасённые суда и тайком уйти от сопровождавших его татарских «послов». Однако Василий II отказался от этого заманчивого предложения. Обмануть хана — значило начать с ним новую войну. К этому московский князь был вовсе не готов. Более того, поддержка Улу-Мухаммеда нужна была ему для того, чтобы утвердить свой пошатнувшийся авторитет и пресечь козни своих удельных соперников и в первую очередь — Дмитрия Шемяки.

Приняв решение поддержать Василия II, хан утратил всякий интерес к переговорам с Шемякой. А между тем посольство Бигича и Фёдора Дубенского уже пустилось в обратный путь из Углича в Курмыш. Судьба вела этих несчастных прямо в руки их московских врагов...

Через два дня после отъезда из ханской ставки Василий II отправил в Москву гонца с вестью о своём возвращении. Летопись сохранила имя посланца — Андрей Плещеев. Он помчался в Москву торной дорогой: вдоль Волги до Нижнего Новгорода, а оттуда вверх по Оке — до Мурома. От Мурома дорога шла лесами до Владимира, а дальше, через Юрьев-Польский, на Переяславль-Залесский, Троицкий монастырь, Радонеж — к Москве. (Именно этим путём возвращался домой сам Василий II спустя несколько недель). Впрочем, Плещеев мог избрать и иной путь: от Мурома вверх по Оке до Рязани и Коломны, а оттуда — в Москву. Но так или иначе, путь его лежал через Муром, перешедший под власть Москвы ещё в конце XIV столетия.

Город стоял на высоком, изрезанном оврагами левом берегу Оки, угрюмо поглядывая бойницами своих чёрных стен в хмурую заречную даль. Внизу катила свои тёмные воды вспухшая от осенних дождей река. Захлёбывались в грязи расползавшиеся по косогорам дороги. Сеяло дождём низкое тусклое небо. Одиноко клинькала монастырская колокольня, созывая на молитву озябших иноков...

Шемякино посольство вместе с ханским послом Бигичем отправилось из Мурома вниз по Оке на судах. Коней погнали табуном вдоль берега. Где-то на полпути между Муромом и Нижним Новгородом великокняжеский гонец Андрей Плещеев столкнулся с этим отрядом и разговорился с главным табунщиком — неким Плищкой Образцовым. Гонец поведал угличанам о том, что Василий II отпущен на Русь и скоро займёт свой законный престол. Те кинулись к берегу и передали весть всему каравану. Дьяк Фёдор Дубенский — возможно, не без тайного умысла — убедил татарина Бигича вернуться в Муром и там дожидаться прибытия Василия II. Между тем в Муроме уже узнали от того же Андрея Плещеева о возвращении великого князя. Местный воевода Василий Иванович Оболенский распорядился схватить вернувшегося в город Бигича и бросить в темницу. На этом обрывает свой рассказ официальная московская летопись времён Ивана III. Однако на деле всё было несколько иначе и куда драматичнее...

Василий II был поистине странным человеком. В его характере угадывалось нечто женское, тревожное и непредсказуемое. Холодноватая кровь флегматичного Василия I причудливо смешалась в его жилах с неистовым темпераментом Софьи Витовтовны. Кажется, что этот человек вечно сражался с самим собой, противопоставляя своей бездарности и неудачливое™ то безумную отвагу, то изощрённое коварство, то почти детскую беспечность. Вот и теперь, возвращаясь из татарского плена, он совершил поступок, который в равной мере свидетельствует как о его беспечной храбрости, так и о холодном коварстве.

Хорошо осведомлённая в подробностях событий Ермолинская летопись рисует более детальную и во многом иную, нежели другие летописи, картину расправы Василия II с ханским послом. Когда великому князю донесли об идущем навстречу отряде Бигича, он решил любыми средствами перехватить его. Вероятно, Василий опасался переменчивости ханских симпатий. При помощи Бигича Дмитрий Шемяка мог склонить хана на свою сторону какими-то заманчивыми обещаниями. Да и сам факт прямых контактов удельного князя с Ордой был явным нарушением тех обязательств, которые Галичанин брал на себя в недавнем договоре с Василием II.

Однако прямое сражение с отрядом Бигича и Шемякиными послами было слишком рискованным: хан мог разгневаться, узнав о нападении на его посла. Да и татары, сопровождавшие Василия II, могли броситься на помощь своим соплеменникам. Наконец, и самих боевых сил для сражения с Шемякиным посольством у возвращавшегося из плена Василия II было маловато.

В этой ситуации великий князь решил прибегнуть к хитрости и избавиться от опасных послов без лишнего шума...

Вскоре московские разведчики сообщили о том, что плывущие на судах послы решили сойти на берег для ночлега. Великий князь со своей русской свитой оторвался от татарской части каравана и вплотную приблизился к спящему лагерю. В эту ночь сон татар был непробудно крепким: услужливые муромские наместники на прощанье выслали Бигичу «мёду много». Упившийся хмельным «мёдом», ханский посол стал лёгкой добычей для воинов Василия II. Они вывезли его из спящего лагеря и доставили в Муром. Из летописного рассказа можно понять, что таинственное исчезновение Бигича его спутники обнаружили только наутро. Вероятно, дьяк Фёдор Дубенский был подкуплен москвичами и стал соучастником похитителей.

Выведав у Бигича всё, что смогли, муромские воеводы, исполняя приказ Василия II, утопили татарина в Оке. Всё было сделано тайно, без огласки. Великий князь, вероятно, заявил о своей полной непричастности к исчезновению ханского посла. (Возможно, он даже возложил ответственность за происшедшее на Дмитрия Шемяку). Доказать его вину было трудно. Известно, что убийство посла татары считали самым тяжким преступлением. И если бы проделка Василия II стала известна хану — князь навсегда потерял бы всякий кредит в Орде. Но, как бы там ни было, цель москвичей была достигнута: прямые контакты Дмитрия Шемяки с Улу-Мухаммедом оборвались в самом начале.

Весть о возвращении Василия II и неудаче миссии Бигича застала Дмитрия Шемяку на пути в Курмыш. По-видимому, он выехал туда вслед за своими послами и надеялся лично получить от хана ярлык на великое княжение. Князь хотел добиться ханского суда над Василием II и с этой целью посылал Улу-Мухаммеду какие-то документы. Теперь всё оказалось напрасным. Колесо Фортуны сделало новый неожиданный поворот. Обманутому в своих надеждах князю Дмитрию приходилось думать не столько о торжественном вступлении на московский престол, сколько о спасении от мести Василия II. Прежде всего следовало укрыться за какими-то надёжными стенами. Именно так он и поступил. «А князь Дмитрей, слышав то, бежа к Углечю» (24, 66).

Столь стремительное крушение всех надежд могло сломить кого угодно, но только не Дмитрия Шемяку. Удары судьбы легко отскакивали от этой крепкой, прикрытой железным шлемом головы. Своё отступление он умел превращать в неожиданное для врага контрнаступление. Однако для открытого мятежа время ещё не настало. Вся Москва радовалась возвращению великого князя. На стороне Василия II было и ханское благоволение. Никто ещё толком не знал об унизительных условиях, на которых хан отпустил своего пленника. И князь Дмитрий, едва успев затворить за собой ворота Углича, принялся через своих людей разъяснять простодушно радовавшемуся народу, в какую долговую яму посадил всю Русскую землю его незадачливый кузен, целовавший крест на верность «поганой» Орде.

«И тако не улучи мысли своей злодей Шемяка (то есть не получив великого княжения. — Н. Б.), но почя крамолу воздвизати и всеми людьми мясти (возмущать. — Н. Б.), глагол юще, яко “князь велики всю землю свою царю процеловал и нас, свою братью”» (24, 152). Другие летописи подробнее раскрывают содержание будораживших народ и князей слухов, которые распускал «злодей Шемяка». «Царь на том отпустил великого князя, а он царю целовал (крест. — Н. Б.), что царю сидети на Москве и на всех градех Русьских и на наших отчинах, а сам хочет сести на Твери» (24, 67).

Между тем Василий II со своей русско-татарской свитой медленно приближался к Москве. Простояв несколько дней в Муроме, он поехал оттуда во Владимир. Вероятно, здесь состоялось его торжественное возведение на великокняжеский стол по древнему церемониалу — с участием ханских послов. «На Дмитриев день» (26 октября, в день памяти святого Димитрия Солунского) князь Василий прибыл в Переяславль-Залесский. Там его уже ждали княгиня-мать Софья Витовтовна, княгиня Мария Ярославна с сыновьями Иваном и Юрием, московские бояре «и множество двора его от всех градов» (24, 66). Великие княгини и весь московский двор временно перебрались в Переяславль после страшного пожара Москвы 14 июля 1445 года. Теперь настало время возвращаться. Конечно, набожный Василий II не преминул остановиться для благодарственного молебна у гроба преподобного Сергия Радонежского в Троицком монастыре. Здесь он «заговел Филипово заговение», то есть встретил 14 ноября — канун сорокадневного Рождественского («Филиппова») поста (24, 66).

В среду, 17 ноября 1445 года, после пятимесячного отсутствия, великий князь Василий Васильевич со всем своим семейством вернулся в Москву. Последствия страшного пожара всё ещё давали о себе знать. Для великого князя даже не нашлось достойного пристанища в Кремле. Он вынужден был остановиться «на дворе матери своея за городом, на Ваганкове; а потом оттоле съиде в град, на двор княже Юрьев Патрикеевича» (24, 66). Село Ваганьково располагалось в полуверсте к западу от Кремля.

Тяжёлые обстоятельства, в которых оказалась Москва, не позволяли Василию II сразу по возвращении начать войну против затаившегося в Угличе Дмитрия Шемяки. Однако время работало на великого князя. При первом же удобном случае он не преминул бы отомстить кузену за двойное предательство: уклонение от участия в походе на «царевичей» летом 1445 года и попытку получить московский стол в бытность Василия II в татарском плену. Понимая, что москвичи собираются с силами для удара, князь Дмитрий решил «действовать на опережение». Он принялся изо всех сил раздувать пламя мятежа. Распространяемые им панические слухи напугали многих князей, опасавшихся лишиться своих «столов». Забеспокоился даже обычно рассудительный князь Борис Тверской. Однако кроме полуфантастических слухов, исходивших из Углича, была и невыносимая очевидность: произвол приехавших с великим князем татарских вельмож, небывало тяжкие поборы с населения, предназначавшиеся для уплаты выкупа за освобождение Василия II. Особенно возмущались происходящим самолюбивые москвичи, многие из которых лишились всего во время июльского пожара. Эта катастрофа воспринималась ими как следствие поражения Василия II в битве под Суздалем. Бегство великокняжеской семьи из охваченного паникой города также врезалось в память москвичей. Наконец, многим казалась весьма привлекательной идея, которую отстаивал Дмитрий Шемяка: свергнув Василия II с престола, можно освободиться от необходимости выплачивать всем миром огромный выкуп, который он пообещал хану за своё освобождение из плена.

Василий II, конечно, знал о происках кузена. Но воевать с ним великий князь не имел ни сил, ни желания. В условиях московского оскудения и всеобщего ропота он попросту боялся начинать новую войну. Ему нужен был мир, и только мир. Именно поэтому Василий и решил ещё раз обратиться за поддержкой к Троицкому монастырю, настоятели которого, следуя заветам преподобного Сергия, считали миротворчество своей важнейшей религиозной обязанностью. Впрочем, другим заветом Преподобного был патриотизм. Некогда он благословил Дмитрия Донского на войну с Ордой. Теперь казалось, что незадачливый внук великого полководца вновь возложил на Русь ярмо ордынского ига. И потому среди троицких старцев крепли настроения в пользу смены великого князя. Одолжавшегося перед татарами Василия II следовало заменить на воинственно гремевшего доспехами Дмитрия Шемяку. И хотя воинская слава удалого Юрьевича несколько померкла после поражения от татар под Белевом, многие по-прежнему считали его самым достойным из внуков Дмитрия Донского. К тому же существовали и давние личные связи между галицким семейством и Троицким монастырём.

Холодная и на редкость снежная зима 1445/46 года была отнюдь не лучшим временем для богомолья к Троице. Однако великий князь не мог допустить, чтобы знаменитый Маковец стал оплотом его врагов. Возможно, его влекло к Троице и чисто личное чувство — желание помолиться о здравии и благополучии княгини Марии, которая незадолго перед тем забеременела. (13 августа 1446 года княгиня родит сына Андрея).

Для правильного понимания истинных причин тех или иных поступков людей Средневековья необходимо рассматривать их в контексте церковного календаря. Сверять свои действия с месяцесловом — старинный обычай православного народа. Этому обычаю следовали и в крестьянских избах, и в княжеских теремах. Примечательны в этой связи и даты роковой поездки Василия II в Троицу. В воскресенье 6 февраля (Неделя о мытаре и фарисее) начинался круг чтений Постной Триоди — службы, связанные с приближением Великого поста. Во вторник 8 февраля великий князь отпраздновал очередную, 13-ю годовщину своей свадьбы. А в четверг 10 февраля он отбыл из Москвы в Троицу (34, 183). В этот день праздновалась память мученика Харлампия. Этому святому молились о сохранении от внезапной, без покаяния смерти...

Глава 23

ПРЕРВАННОЕ БОГОМОЛЬЕ

Выехав из Москвы в четверг, Василий II рассчитывал прибыть в Троицу в субботу, чтобы встретить здесь Неделю о блудном сыне — второе воскресенье, посвящённое подготовке к Великому посту.

Отъезд великого князя из Москвы оказался той самой оплошностью, которой дожидались заговорщики. С этого момента история московской смуты понеслась вскачь, словно пришпоренная лихим наездником лошадь. Вот как рассказывает об этом Н. М. Карамзин:

«Ещё мера зол, предназначенных судьбою сему великому князю, не исполнилась: ему надлежало испытать лютейшее, в доказательство, что и на самой земле бывает возмездие по делам каждого. Опасаясь Василия, Димитрий Шемяка бежал в Углич, но с намерением погубить неосторожного врага своего, который, ещё не ведая тогда всей его злобы и поверив ложному смирению, новой договорною грамотою утвердил с ним мир. Димитрий вступил в тайную связь с Иоанном Можайским, князем слабым, жестокосердным, легкомысленным, и без труда уверил его, что Василий будто бы клятвенно обещал всё государство Московское царю Махмету, а сам намерен властвовать в Твери. Скоро пристал к ним и Борис Тверской, обманутый сим вымыслом и страшась лишиться княжения. Главными их наушниками и подстрекателями были мятежные бояре умершего Константина Димитриевича, завистники бояр великокняжеских; сыскались изменники и в Москве, которые взяли сторону Шемяки, вообще нелюбимого: в числе их находились боярин Иван Старков, несколько купцов, дворян, даже иноков. Умыслили не войну, а предательство; положили нечаянно овладеть столицею и схватить великого князя; наблюдали все его движения и ждали удобного случая.

[1446 года] Василий, следуя обычаю отца и деда, поехал молиться в Троицкую обитель, славную добродетелями и мощами Св. Сергия, взяв с собою двух сыновей с малым числом придворных. Заговорщики немедленно дали о том весть Шемяке и князю можайскому, Иоанну, которые были в Рузе, имея в готовности целый полк вооружённых людей. Февраля 12 ночью они пришли к Кремлю, где царствовала глубокая тишина; никто не мыслил о неприятеле; все спали; бодрствовали только изменники и без шума отворили им ворота. Князья вступили в город, вломились во дворец, захватили мать, супругу, казну Василиеву, многих верных бояр, опустошив их домы; одним словом, взяли Москву. В ту же самую ночь Шемяка послал Иоанна Можайского с воинами к Троицкой лавре» (72, 126—127).

Летописцы научили Карамзина мудрому смирению. И вслед за ними наш первый историк и последний летописец поверил в то, что всякий порядок — добро, а всякий мятеж — зло. «Самодержавие есть палладиум России», — любил повторять он (72, 105). Прекрасно зная все пороки российской власти, Карамзин знал и то, что крушение оной не устраняет тиранию, но лишь как бы размельчает и размножает её...

Стремясь сохранить в своём повествовании цельность взгляда на мир и трогательную простоту древнего летописца, Карамзин, конечно, вынужден был жертвовать анализом событий, уклоняться от разбора противоречий источников. А между тем подлинная история — как и подлинная жизнь — вырисовывается лишь как равнодействующая множества разнообразных желаний. Пока есть день и пока не настала ночь, всякий человек волнуется, хлопочет, отстаивая свои интересы, свою правду. Но никто не знает, что сулит ему день грядущий и как распорядится его желаниями сокрытое в ночи Провидение...

Летописи, повествующие о московской смуте, в основном относятся ко времени Ивана III. Естественно, Дмитрий Шемяка представлен в них как узурпатор и клятвопреступник. Однако официальные обличения злодея Шемяки не в состоянии скрыть той симпатии, которую невольно вызывал у многих современников этот могучий боец, умевший привлекать к себе людей. Не могут скрыть московские придворные книжники и по-детски беспомощного, потрясающе легкомысленного поведения Василия II в эти роковые дни. Даже получив предупреждение от перебежчика об опасности, тридцатилетний великий князь не сумел спастись от своих врагов.

В воскресенье 13 февраля, во второй половине дня, отряд Ивана Можайского внезапно нагрянул в Троицкий монастырь. Захваченный врасплох и насмерть перепуганный, Василий II стал лёгкой добычей своих ловцов. В простых крестьянских санях, под надзором одного из иноков, его повезли обратно в столицу. Поздно вечером в понедельник 14 февраля Василий был доставлен в Москву и помещён под стражей на дворе Дмитрия Шемяки. Вновь он оказался в позорной роли беспомощного пленника. Спустя всего полгода повторилась ситуация Суздальской битвы, когда беззаботная самонадеянность московского князя отдала его в руки врагов.

Первым делом Шемяка потребовал у Василия II подлинник секретного договора с татарами, где перечислялись все условия его освобождения. По этому поводу ходили самые фантастические слухи. Так, новгородский летописец сообщает, что Василий обещал хану за свою свободу 200 тысяч рублей, «а иное Бог весть и они» (27, 189). Пленник отказывался отдать документ, который мог стать главным пунктом обвинения в предательстве интересов Руси. Тогда Шемяка приказал произвести в княжеских покоях тщательный обыск. «И начата искати грамот, какову запись даде хану Улу-Магметю, и обретоша написану: дати за себе 5000 рублёв, да дани даяти на всяк год со всея земли Руския со 100 голов 2 рубля» (50, 263).

(Уникальное свидетельство Татищева о найденной грамоте заслуживает доверия. Историк ведёт свой рассказ об этих событиях очень близко к тексту Никоновской летописи. Встречающиеся время от времени новые сведения, очевидно, заимствованы им из оригинального списка этой летописи. Список не сохранился до наших дней. Однако его использование заметно и в исторических сочинениях императрицы Екатерины II, в рассказе об истории ранней Москвы).

Узнав из грамоты подлинную цену освобождения Василия II, князья и бояре пришли в ярость. Действительно, сумма, обещанная хану, была велика. В 1408 году осадивший Москву хан Едигей получил со всего города выкуп в размере 3 тысяч рублей. Ежегодная дань, выплачиваемая Орде великим князем Владимирским, в первой половине XV века колебалась в пределах 5-7 тысяч рублей (10, 49, 74). Как минимум столько же (5-7 тысяч рублей) Северо-Восточная Русь должна была, согласно договору, ежегодно выплачивать Улу-Мухаммеду за своего оплошавшего правителя. В сущности, речь шла о восстановлении обычных регулярных платежей в прежних размерах, но с выплатой своего рода «штрафа» (в размере годовой дани) за освобождение Василия II. Вся соль заключалась в том, что в эти годы ордынская дань, судя по всему, уже перестала выплачиваться. Из одного междукняжеского договора в другой тщательно переносился пункт о том, что в случае прекращения выплаты великим князем Владимирским общерусского «выхода» удельные князья имеют право присвоить свою долю платежей. Такой поворот событий был для всех заветной мечтой. Теперь с этой мечтой приходилось расстаться. Платить предстояло всем и помногу.

Именно финансовые споры и были главной причиной постоянных столкновений с ханом Улу-Мухаммедом в 1443—1445 годах. Ссылаясь на неурожай и голод, князья, по-видимому, отказывались платить обычный «выход». В роли главного «отказника» и патриота выступил, конечно же, Дмитрий Шемяка. Не желая отставать от своего соперника по части популярных во всех слоях общества антитатарских настроений, Василий II против воли втянулся в войну с ханом, которому он обязан был престолом. Хан не желал идти на уступки и отвечал набегами на пограничные области, нападениями на Муром, Нижний Новгород, Владимир и Суздаль. Великий князь вынужден был отвечать на удар. Что же касается бравого Юрьевича, то он — проигравший Белевский бой и не явившийся на Суздальский — был, кажется, более силён в словесных битвах и обличениях московского князя, нежели в сражениях с татарами в чистом поле.

Тот факт, что Василий II пообещал татарам возобновить выплату дани и дать особый выкуп за собственное освобождение, был очевиден для всех. Не могли же в самом деле привыкшие торговать русским «полоном» татары отпустить столь знатного пленника просто так! Невозможно было великому князю и умолчать о том, что интересовало всех — о сумме «выкупных платежей». Секрет заключался в другом. Сумма, названная Василием II после возвращения из татарского плена, кажется, не соответствовала действительности. Удельные князья, и в первую очередь Дмитрий Шемяка, сразу же заподозрили Василия II в обмане. Названную им сумму платежей они посчитали нарочито завышенной. В действительности хан мог потребовать гораздо меньших денег: в этом случае разницей между собранным и уплаченным великий князь мог бы существенно пополнить свою казну. Впрочем, возможен был и другой вариант обмана. Опасаясь всеобщего возмущения, Василий II мог назвать заниженную сумму; на деле же платить предстояло больше и дольше. Так или иначе, князья чуяли обман и требовали предъявить им подлинный текст договорной грамоты. Василий II до своего пленения отказывался это сделать, ссылаясь на то, что договор был устным. Бояре и духовные лица из числа тех, кто был с Василием II в плену, клятвенно подтверждали заверения своего патрона.

Приведённый В. Н. Татищевым уникальный эпизод с отысканием договорной грамоты — ключевой для правильного понимания всей ситуации. Без него описанные летописями драматические события февраля 1446 года как бы рассыпаются и теряют логическую связь. Летописцы времён Ивана III не посмели прямо сказать о том, что поводом для ослепления Василия II было обвинение его в обмане народа и своей «младшей братии», князей, относительно политических и финансовых условий освобождения. Эту идею взял на вооружение Дмитрий Шемяка. Ещё до захвата Москвы в феврале 1446 года он распускал слухи о том, что согласно тайному соглашению Василия II с ханом татары получат в управление все русские города, а сам великий князь Владимирский перенесёт свой престол из Москвы в Тверь. Эти слухи, падавшие на почву всеобщего недоверия к Василию II и страха перед татарами, обеспокоили даже такого хорошо информированного человека, как тверской князь Борис Александрович. Есть сведения, что он присоединился к заговору против Василия (36, 200).

Однако справедливо ли было предъявленное Василию II обвинение? Источники не позволяют однозначно ответить на этот вопрос. Ясно лишь, что в этой истории одна ложь накладывалась на другую. Василий II лгал относительно условий своего освобождения «в лучшую сторону». Шемяка противопоставлял этому свои домыслы. Позднейшие летописцы, очерняя поверженного Шемяку, выставляли его злостным клеветником.

Но вернёмся к рассказу Татищева. В нём есть ещё немало любопытных подробностей. Итак, искомая грамота (или фальшивка, изготовленная по приказанию Дмитрия Шемяки и подброшенная в покои великого князя) была найдена. Её содержание обличало Василия II в обмане. То, что говорил Василий о своих обязательствах перед Ордой, существенно отличалось от того, что содержалось в его договоре с Улу-Мухаммедом. Когда текст грамоты был оглашён, раздался вопль всеобщего негодования. «И князь Иван (Андреевич Можайский. — Н. Б.), видя сие, рече: “Почто верихом бояром его и чернцем не любящим?” Но тии, клянущеся, рекоша, яко словом тако обеща, и советоваху убити его. Но князь Иван и друзии мнози реша Димитрию: “Аще сие учиниши, то веждь, яко всии князи рустии востанут на тя; и аще Василий недобре живёт и люди своя всея Руския земли не бережёт и обидит, то возьми великое княжение, а ему дамы (дадим. — Н. Б.) удел твой, и того вси будем стрещи, дане востанет паки на тя и не мстит”. Но князь Димитрий с бояры московскими и чернцы уложиша ослепити его...» (50, 263).

Итак, разъярённый Дмитрий Шемяка обратил свой гнев на бояр и клириков Василия II. Те просят снисхождения, оправдываясь тем, что великий князь принудил их ко лжи. Одновременно они требуют его казни. Однако эта идея встречает сильные возражения со стороны князя Ивана Можайского. Он пугает Шемяку возмущением всех русских князей небывалой мерой наказания. В действительности убийства своих сородичей были не таким уж редким явлением среди Рюриковичей. В XIII—XIV веках такое случалось среди рязанских и смоленских князей. Порой грешили этим и московские князья. Юрий Данилович в 1306 году убил в Москве своего пленника рязанского князя Константина Романовича, а позднее сам был убит в Орде своим троюродным братом Дмитрием Михайловичем Тверским. Однако милосердие весьма жестокого в других случаях Ивана Можайского имело свою подоплёку: лично для него ситуация постоянного соперничества между Василием II и Дмитрием Шемякой была оптимальной. В этих условиях он мог с выгодой продавать свою поддержку то одной, то другой стороне.

Возможно, простоватый и впечатлительный Шемяка поддался красноречию Ивана Можайского и вправду убоялся прослыть братоубийцей, новым Святополком Окаянным. Впрочем, Шемяке и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы просчитать развитие событий в случае убийства Василия II. Все враги галицкого семейства немедленно объединятся вокруг сыновей Василия, которые в тот момент скрывались неизвестно где. Помимо двух старших сыновей, Ивана и Юрия, беременная княгиня Мария могла вскоре произвести на свет ещё одного сына — наследника и мстителя за отца. Таким образом, решением проблемы могло стать только полное уничтожение всего семейства Василия II. А для этого следовало хотя бы для начала собрать его под одной крышей. Именно этим Шемяка и должен был заняться в последующие недели.

Два дня победитель размышлял, как ему лучше распорядиться судьбой Василия II, сохранив ему жизнь. Действительно, задача была не из лёгких. Опыт прежних событий показывал, что нельзя отпускать Василия II на удел, взяв с него клятву верности победителю. В этом случае московская знать быстро вернула бы его на престол. Но и просто держать Василия в темнице было крайне опасно не только из-за переменчивости настроений московской толпы, но также и в силу неясной позиции хана Улу-Мухаммеда, который мог внезапно явиться на выручку своему протеже.

Таким образом, необходимо было убрать Василия II из Москвы и навсегда лишить его возможности претендовать на великокняжеский престол, но при этом сохранить ему жизнь. Единственный способ решения этой политической головоломки был подсказан Шемяке самим Василием. В бытность великим князем он стал использовать для расправы со своими врагами жестокую византийскую казнь — ослепление. Жертвами этой казни стали бояре Иван Дмитриевич Всеволожский и Григорий Протасьевич, а также старший из Юрьевичей, князь Василий Косой. Вероятно, для вынесения столь страшного приговора Шемяка устроил нечто вроде суда с участием представителей всех слоёв населения Москвы. Ненависть к низложенному правителю была в этот момент столь сильна, что провести подобное действо не стоило большого труда. Летописи сохранили даже нечто похожее на текст «обвинительного заключения». Князья-заговорщики упрекают схваченного Василия II: «Почто еси тотар привёл на Рускую землю, и городы дал еси им и волости в кормленье? А тотар любишь и речь их любишь паче меры, а хрестьан томишь без милости, а злато и сребро татарам даёшь, и именье великое; и за то и гнев (князей. — Н. Б.), что ослепил Василья Юрьевича» (27, 189).

Итак, настало время для бедного Василия II убедиться в верности слов Того, кто предупреждал: «Какою мерою мерите, такою отмерено будет вам» (Мк. 4: 24). Какой же наивностью или самонадеянностью нужно было обладать, чтобы в столь переменчивое время пренебречь этим грозным предупреждением!

В ночь с 16 на 17 февраля 1446 года Василий II был ослеплён в московском доме Дмитрия Шемяки.

Некоторые летописи сообщают страшные подробности этой казни. Дмитрий Шемяка велел своим людям приступить к делу. Они отправились в комнату, где находился князь Василий, набросились на него, повалили на пол и придавили доской. Конюх по прозвищу Берестень ножом ослепил князя, при этом сильно поранив ему лицо. Сделав своё дело, палачи ушли, оставив потерявшего сознание Василия «яко мертва» лежать на залитом кровью ковре (31, 260).

Пережитая трагедия удивительным образом возвышает человека. Из кровавой купели Василий II вышел уже не тем жалким неудачником, каким он был прежде. На его изуродованное ножом конюха лицо лёг отсвет загадочной славы древних страстотерпцев Бориса и Глеба. В его трагической слепоте, в тёмной повязке, навсегда скрывшей верхнюю часть его лица, современники узрели нечто вещее. На сцене русской истории появился неповторимый и по-своему величественный персонаж — Василий Тёмный.

Глава 24

ССЫЛКА

Князь Иван Можайский, захвативший Василия II и его бояр в Троицком монастыре, был настолько поглощён выполнением своей главной задачи, что как-то позабыл о малолетних детях великого князя. Оба княжича — шестилетний Иван и пятилетний Юрий — находились в монастыре вместе с отцом. В начавшейся суматохе верные слуги спрятали детей в каком-то укромном месте. На их счастье, Иван Можайский не стал задерживаться в обители. Со своей драгоценной добычей он поспешил назад, в Москву, где его с нетерпением ожидал Дмитрий Шемяка. Единственное, что успели сделать можайцы, — это дочиста ограбить людей из свиты Василия II. Недавних спесивых придворных, по свидетельству летописца, «нагих попущаша» (24, 69). Едва ли это всего лишь метафора: в ту скудную пору даже одежда была немалой ценностью...

Чёрные всадники исчезли в снежной мути так же стремительно, как и появились. Но и после отъезда можайцев детям Василия пришлось ещё несколько часов просидеть в своём убежище. Их доброхоты смогли объявиться только с наступлением темноты. На то были свои причины. Троицкие иноки, судя по всему, сильно недолюбливали Василия II и сочувствовали восстанию Шемяки. Обнаружив княжеских детей, они могли отправить их в Москву вслед за отцом.

Под покровом темноты верные слуги вывезли обоих княжичей из монастыря. Пробиваясь сквозь снежные заносы, маленький отряд двинулся на восток, в сторону Юрьева-Польского. Там, в селе Боярове, находился центр обширной вотчины братьев Ряполовских. Потомки младшего сына Всеволода Большое Гнездо, князя Ивана Стародубского, они дотоле были скромными статистами русской истории. Теперь настал их «звёздный час». Старший из братьев, князь Иван, был, по свидетельству летописи, «дядькою» (воспитателем) княжичей Ивана и Юрия (31, 260). Вместе с братьями Семёном и Дмитрием он решил спасти сыновей Василия II от опасности. Что двигало этими людьми: благородный порыв или дальновидный расчёт? Любовь к Василию II или ненависть к Дмитрию Шемяке? Не знаем. Ибо нет у истории большей тайны, чем тайна причин, по которым совершает человек то или иное своё деяние...

Взявшись спасать княжеских детей, Иван Ряполовский должен был подыскать для них более надёжное убежище, нежели свой боярский двор. Поразмыслив, он собрал своих людей и вместе с княжичами двинулся на юг, в Муром. Они обошли стороной Владимир и благополучно достигли цели. Выбор Ряполовского вполне понятен: муромские воеводы ещё совсем недавно захватили Шемякиных послов и потому не могли рассчитывать на его милость. Кроме того, из Мурома было рукой подать до кочевий хана Улу-Мухаммеда, который мог со своей ордой прийти на помощь Василию II или же, по меньшей мере, предоставить убежище его сыновьям. А пока муромская крепость была приведена в боевую готовность на случай нападения сил Дмитрия Шемяки.

Князья Ряполовские оказались далеко не единственными представителями знати, отказавшимися признать победу галицкого семейства. Внук героя Куликовской битвы Владимира Серпуховского и шурин Василия II, князь Василий Ярославич Серпуховской, не желая поклониться Галичанину и предчувствуя скорую опалу от него, бежал в Литву. К нему присоединился известный воевода, князь Семён Иванович Оболенский. Обоих с почётом принял польский король Казимир IV (1446—1492), предоставивший беглецам в управление Брянск, Гомель, Стародуб и Мстиславль. Туда же устремился и другой непреклонный сторонник Василия II — воевода Фёдор Басенок.

Между тем Дмитрий Шемяка, ослепив Василия II, распорядился отправить его в заточение «на Углеч», где ещё недавно сам мятежник жил в качестве удельного князя (33, 152). Одновременно он торжественно взошёл на московский великокняжеский престол. Львовская летопись сообщает, что и то и другое произошло 3 февраля 1446 года (31, 260). Дата явно ошибочная: Василий был ослеплён лишь две недели спустя, 16 февраля. Однако эта ошибка, допущенная переписчиком, составлявшим новую летопись на основе старой, обветшавшей, может вывести на подлинную дату события. В древнерусских рукописях принято было буквенное обозначение цифр. Цифра 3 обозначалась буквой «Г». В стёршемся от времени тексте её можно было спутать с буквой К, обозначавшей цифру 20. Все прочие цифры от 16 до 28 (возможный диапазон дат в феврале 1446 года) обозначались двумя буквами, и здесь ошибка была гораздо менее вероятна. Итак, высылка Слепого и интронизация Дмитрия Шемяки, скорее всего, состоялись 20 февраля. В 1446 году это было воскресенье — обычный день для всякого рода торжественных церемоний, сопровождавшихся большим стечением народа.

Найденная дата хорошо вписывается в исторический контекст. Действительно, Галичанин спешил возложить себе на голову заветный венец. Только тогда он мог с полным основанием распоряжаться судьбой низложенного Василия II и его семейства, карать своих врагов и награждать друзей. С 21 по 27 февраля 1446 года тянулась весёлая Масленица — лучшее время для нового правителя показать народу и знати свою щедрость, смыть хмельным мёдом оскомину от совершенного злодеяния. А 28 февраля начинался неумолимый, как возмездие, Великий пост...

В Угличе, под надзором Шемякиной дворни, Василий оказался в полной изоляции. Единственным утешением для него оставалась княгиня Мария Ярославна, которую отправили в Углич вместе с мужем. Мать Василия, княгиня Софья, поначалу была сослана в подмосковную Рузу. Однако вскоре её перевезли в более надёжное место — сначала далёкий Галич, а потом ещё более далёкую Чухлому.

Разобравшись с главными врагами, Дмитрий Шемяка занялся и малолетними сыновьями своего соперника. Старший из них, Иван, имел всего шесть лет от роду. Однако он мог стать своего рода знаменем для всех врагов галицкого семейства. Ведь и сам Дмитрий Донской начал борьбу за великое княжение, когда ему едва исполнилось девять лет.

Новому московскому правителю не хотелось затевать поход на Муром для поимки двух сбежавших от него мальчиков. Такое предприятие выглядело бы просто смешно. Кроме того, на помощь Мурому могли нагрянуть татары Улу-Мухаммеда. Поразмыслив, Шемяка решил обратиться за помощью к рязанскому епископу Ионе. Вероятно, Иона участвовал в интронизации Галичанина. Теперь ему было предложено отправиться в Муром, который входил в состав Рязанской епархии, и забрать оттуда сыновей Василия II. Шемяка клялся отправить детей к родителям, а самого низложенного великого князя отпустить на удел. За успешное выполнение этого деликатного поручения он посулил владыке скорое восхождение на митрополичью кафедру.

На дворе уже была весна. Иона отправился в Муром водным путём, по Москве-реке и Оке. Прибыв в город, он вступил в переговоры с окружавшими княжичей боярами, убеждая их согласиться на предложение Шемяки. Очевидно, многие из съехавшихся в Муром и сами склонялись к какому-то примирению. Первый благородный порыв угас, а унылая реальность состояла в том, что вскоре на них могло двинуться всё московское войско во главе с новым великим князем. Татары погрязли в собственных смутах и интересовались русскими делами лишь в смысле новых грабительских набегов. Москва присягнула на верность Галичанину, а все его сильные противники бежали в Литву. Мог ли Муром в одиночку выстоять против всей Северо-Восточной Руси?

В итоге хитроумные бояре предложили Ионе своеобразный компромисс. Он должен был торжественно, в городском соборе принять княжеских детей «под свою епитрахиль», то есть гарантировать им безопасность и своё покровительство. После этого они все вместе отправятся в Переяславль-Залесский, где находился тогда Дмитрий Шемяка.

Приняв все условия, Иона повёз княжичей Ивана и Юрия ко двору Шемяки. В пятницу 6 мая 1446 года они прибыли в Переяславль. Два дня Галичанин праздновал успех и угощал прибывших из Мурома духовных лиц и бояр. Ему было от чего веселиться. Теперь вся семья Василия II находилась в его руках. Сторонники Василия — кто добровольно, кто под страхом темницы — присягнули на верность новому великому князю.

На третий день он велел отправить детей в сопровождении владыки к отцу в Углич. Ни о каком самостоятельном уделе для Василия Тёмного или его сыновей речи уже не велось. Разговоры за плотно прикрытыми дверями шли совсем о другом. По сообщению Львовской летописи, князь Дмитрий склонялся всё же к мысли о расправе не только с Василием, но и с его сыновьями. Из Переяславля в Углич княжичей собирались отправить водным путём: через Плещеево озеро — в Нерль Волжскую и далее Волгой до самого Углича. Там, в разлившейся по весне Волге, и должны были они закончить свой короткий земной путь. Шемяка предлагал детей своего соперника «топити... в реце в Волзе, в мехи ошивши» (31, 260). Однако этот замысел натолкнулся на резкое сопротивление епископа Ионы и потому не был осуществлён...

Спустя несколько дней Иона вернулся из Углича, доставив детей к родителям. На сей раз Галичанин сдержал слово. Архиерею велено было отправиться в Москву и взять на себя управление всей Русской митрополией. Посох святителя Петра после пятнадцатилетнего перерыва обрёл, наконец, нового владельца. О том, что испытали дети, впервые увидев своего ослепшего отца, и что испытали родители, которым позволили взять к себе в темницу детей, источники не сообщают...

«Не имея ни совести, ни правил чести, ни благоразумной системы государственной, Шемяка в краткое время своего владычества усилил привязанность москвитян к Василию и, в самых гражданских делах попирая ногами справедливость, древние уставы, здравый смысл, оставил навеки память своих беззаконий в народной пословице о суде Шемякине, доныне употребительной», — писал Н. М. Карамзин (72, 129). Понятно, что историк не мог говорить спокойно, коль скоро речь заходила о мятежнике. Но так ли уж злонравен был победивший Галичанин?

О деятельности Дмитрия Шемяки в качестве московского князя в 1446—1447 годах известно очень мало. Сообщается, что он отправил своих «поклонщиков» на Волхов и вскоре был признан новгородцами великим князем Владимирским (33, 189). Однако помимо Новгорода у победителя существовало множество других проблем. Подобно многим лидерам, пришедшим к власти на волне всеобщего недовольства прежним режимом, Шемяка плохо представлял себе будущее. Его кипучая энергия была пригодна главным образом для разрушения. Скучная повседневная работа, многочасовое сидение с боярами, сложные интриги в Орде, наконец, вкус и готовность к спокойной жизни — всё это было ему совершенно чуждо.

(Впрочем, он успел провести денежную реформу и стал чеканить в Москве монеты облегчённого веса по образцу галицких. На этих монетах Шемяка велел поместить изображение всадника с копьём, надписи «Дмитрий-осподарь» и даже «Осподарь всея земли Русской» (69, 113). Неурядицы с денежной системой, падение покупательной способности монет начались ещё при Василии II. Шемяка только ухудшил положение своими новшествами).

Любитель героических экспромтов, князь Дмитрий при других обстоятельствах, возможно, стал бы известным полководцем. Однако, втянувшись в жестокую борьбу с московским семейством, он быстро растерял свои собственные достоинства, но при этом не сумел приобрести достоинств своих соперников. В итоге он делал одну ошибку за другой, быстро увеличивая ряды своих врагов.

«Видно, что с вокняжением Шемяки нарушилась привычная система политических взаимоотношений на Руси», — констатировал известный исследователь той эпохи Л. В. Черепнин (120, 796). Нервно ощущая слабость своих позиций в Москве, князь Дмитрий принялся настойчиво искать дружбы с Новгородом, но этим сильно обеспокоил тверского князя Бориса Александровича. И уж совсем непонятным для московского боярства было неожиданное благоволение нового великого князя к суздальским князьям, которым он решил вернуть их упразднённый ещё Василием I независимый престол. Но главная ошибка Шемяки состояла всё же в другом. Он не сумел найти общий язык с московскими боярскими кланами, не сумел сохранить ту сложную систему прав и обязанностей, почестей и привилегий, мест за столом и в княжеском совете, которая складывалась десятилетиями и обеспечивала правителю лояльность всего московского правящего класса.

Сложнейшей задачей было примирение старой московской знати с теми людьми, которые издавна служили Шемяке. Именно здесь, в этом крайне деликатном вопросе, требовались качества, которыми Галичанин явно не обладал: предусмотрительность и осторожность, хитрость и расчётливость. Выросший в провинции, он плохо знал отношения московского двора и не имел учителя, который мог бы исправить этот недостаток. К тому же он был слишком горд, чтобы учиться вещам, которые всю жизнь старался презирать.

А между тем среди московских вельмож неуклонно крепли настроения в пользу Василия Тёмного. Бояре то целыми партиями бежали в Литву к изгнаннику Василию Ярославичу Серпуховскому, то начинали сплетать заговоры с целью похитить великокняжеское семейство из Углича. А в самом Кремле Шемяку открыто попрекал обманом наречённый митрополит Иона, настойчиво требовавший отпустить Слепого на удел. О том же просили и другие иерархи, созванные для совета в Москву летом 1446 года.

Устав от этой докуки, Галичанин решил уступить. В сентябре 1446 года он отправился в Углич и там в присутствии всего двора и архиереев торжественно примирился с кузеном. Церемония была приурочена к одному из двенадцати важнейших церковных праздников — Воздвижению Креста Господня (14 сентября). Диалог победителя и побеждённого получился довольно странный. Князь Василий публично покаялся в «беззакониях многих», поблагодарил Шемяку за доброту: «...достоин есмь был главъныа казни (отсечения головы. — Н. Б.), но ты, государь мой, показал еси на мне милосердие, не погубил еси мене с безаконии моими, но да покаюся зол моих» (24, 71).

Трудно сказать, поверил ли Шемяка покаянию своего пленника, да и насколько искренним было это покаяние. Возможно, оно являлось лишь средством убедить московскую знать в том, что в случае своего возвращения на престол Василий II не станет мстить всем тем, кто был причастен к его низложению. Ведь само это низложение он теперь признавал справедливым и законным...

Впрочем, люди Средневековья легко впадали в экзальтацию и были куда более несдержанными в своих эмоциях, чем наши современники. Покаяние и самобичевание издавна рассматривались Церковью как высшая добродетель. Проливаемые при этом обильные слёзы служили верным знаком искренности чувств и Божьего прощения. И Василий, и Дмитрий, стоя в храме за праздничной службой, перед Крестом Господним, могли совершенно искренне чувствовать и выражать раскаяние — а через день могли столь же искренне точить нож друг на друга.

Итог угличского примирения состоял в том, что Василий II получил наконец свободу. В качестве удела Дмитрий Шемяка дал ему далёкую Вологду — древнее новгородское владение, перешедшее в конце XIV века под власть московских князей. (Как свидетельствует московско-новгородский Яжелбицкий договор 1456 года, владения Новгорода в Вологодской земле сохранялись и в середине XV века (5, 40)). Уже один этот выбор убеждает в том, что Шемяка очень мало доверял покаянным слезам своего двоюродного брата и, несмотря на слепоту, считал его потенциально опасным.

Вологда никогда прежде не была центром удела. В силу своей отдалённости, малонаселённости и оторванности от политических отношений среднерусского Центра Вологда едва ли могла стать опорой Василия II, если бы он решился начать мятеж против верховной власти Шемяки. Кроме того, вологодские земли соседствовали с костромскими, что давало Галичанину важные стратегические преимущества в случае новой войны.

Предоставив своему пленнику чисто символический удел, князь Дмитрий одновременно потребовал от Василия самых крепких клятв в верности, подтверждённых публичным целованием креста. Все прибывшие в Углич епископы во главе с наречённым митрополитом Ионой выступили поручителями за нерушимость клятв Василия II.

Наконец все церемонии и сборы подошли к концу. 15 сентября караван изгнанника тронулся в далёкий путь. Вместе с ним ехали уже не два, а три сына. Во время угличского плена (13 августа 1446 года, в день памяти святого Андрея Стратилата) княгиня Мария Ярославна родила сына, наречённого Андреем (31, 260).

Отпустив Василия Тёмного из-под стражи и предоставив ему свободу передвижения, Дмитрий Шемяка, что называется, «пустил щуку в реку». В истории Византии ослепление низложенного правителя навсегда лишало его перспектив вернуться на престол. Считалось, что высшая власть несовместима с каким-либо серьёзным физическим недостатком. Однако оказалось, что на Руси и слепой правитель имеет будущее. Все, кто по той или иной причине не хотел служить Галичанину, потянулись ко двору вологодского изгнанника. Повторялась ситуация 1433 года, когда отпущенный Юрием Звенигородским в Коломну Василий быстро собрал вокруг себя множество людей, недовольных правлением нового великого князя. Сам Василий Тёмный с первых же дней на свободе начал устанавливать связи со своими доброхотами и собирать силы для дальнейшей борьбы. Трудно сказать, что толкало его на этот путь: властолюбие или жажда мести? страх перед новыми гонениями или стремление сохранить престол за своим сыном Иваном? Вероятно, все эти чувства в той или иной мере сплетались в его тёмной душе.

Дождливой осенью 1446 года затерянная в северных лесах тихая Вологда вдруг ожила и закипела множеством невиданных гостей. Низложенный великий князь Василий с семейством, московский двор, челядь, многочисленные доброхоты изгнанника — вся эта пёстрая публика теснилась на подворьях, шумела в кабаках, звенела оружием в уличных стычках. Повсюду слышны были проклятия по адресу злодея Шемяки, отправившего великого князя в столь непригожее для его звания место.

Московские летописи дружно рисуют картину всеобщего возмущения вологодской ссылкой Василия. «...И поидоша к нему множество людей со всех стран, князи и боляре, и дети болярьские («дети боярские» — низший слой знати, предшественники дворян. — Н. Б.) и молодые люди, кто ему служивал, и паки кто не служивал, вси, иже зряще на нь, плакахуся тако велика государя, честна и славна по многим землям, видяще в толице беде суща» (33, 153). «Несть бо лзе такому государю в таковой далней пустыни заточену быти: слышав же то, бояря князя великого и дети боярские и люди многие побегоша от князя Дмитрия и от князя Ивана к великому князю» (24, 71).

Ещё недавно бранившая Василия за бездарность, жестокость, унижение перед татарами, небрежение о Руси, московская знать вдруг горячо возлюбила его. Такое превращение выглядит довольно подозрительно с точки зрения здравого смысла. Впрочем, здравый смысл далеко не всегда определяет поведение человека вообще и человека Средневековья в особенности. К тому же мы многого не знаем о подоплёке всей этой истории. Так, например, источники не сообщают, продолжал ли Шемяка собирать дань, обещанную Василием II татарам.

Из далёкого Галича сумела переслать наказ Василию его ссыльная мать (50, 265). Она требовала продолжить борьбу. Многоопытная Софья Витовтовна хорошо понимала, что для её сына тихая, как кладбище, Вологда может быть лишь краткой остановкой на распутье двух дорог, одна из которых ведёт на Москву, а другая — на тот свет. И чем хуже шли дела у Шемяки в Москве, тем скорее он мог отдать приказ убить Слепого. Сторонникам Василия нужно было действовать быстро, но осторожно, не испортив дела торопливой опрометчивостью.

Прежде всего князь Василий постарался как можно быстрее выбраться из той клетки, в которую его посадил Шемяка. Он сообщил своему тюремщику о намерении съездить на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь, расположенный в полутора сотнях вёрст к северу от Вологды. Эта знаменитая обитель была основана в конце XIV столетия учеником и собеседником преподобного Сергия Радонежского игуменом Кириллом Белозерским. По своему духовному авторитету она занимала второе место после Троицкого монастыря. Желая усыпить подозрительность Шемяки, князь Василий ссылался на то, что, находясь в заточении, он дал обет в случае избавления совершить паломничество в Кириллов монастырь. Для князя Дмитрия, отец которого имел особое почтение к преподобному Кириллу, состоял с ним в переписке и искал личной встречи, такое желание должно было звучать вполне убедительно. Кажется, он и не выразил каких-либо возражений против поездки Василия. Однако московские сторонники Слепого скоро поняли тайный смысл этого богомолья и толпами устремились на север, в дальнюю обитель. Пробраться туда (от Волги вверх по реке Шексне) было гораздо легче, чем в окружённую дозорами Шемяки Вологду.

Глава 25

ПОБЕГ

Кирилловское богомолье было лишь частью широкого замысла, который должен был вернуть Василию московский престол. Одновременно тайные гонцы были отправлены к тверскому князю Борису Александровичу и к серпуховскому князю Василию Ярославичу, находившемуся тогда в Литве. Вероятно, послан был надёжный человек и в Кириллов монастырь для предварительных переговоров с игуменом Трифоном. Василий сообщал о своём намерении вновь вступить в борьбу и просил о помощи.

Все эти тайные пересылки были, конечно, смертельно опасным делом. Василий Тёмный знал о том, что среди окружавших его людей были и осведомители Дмитрия Шемяки. Одного доноса или перехваченного письма было бы достаточно для катастрофы. Горький опыт недавнего прошлого требовал крайней осторожности. Поэтому князь Василий, по свидетельству В. Н. Татищева, «вся сия тако тайне содевая, яко ни княгине его о том ведусчи, токмо сам и тии посланнии» (50, 265).

И вот уже среди лесов открылась даль. Чёрными копьями поднимались над серой равниной озера храмы обители преподобного Кирилла. Столбом вставал дым над трубой знаменитой кирилловской поварни: там готовили скромное монастырское угощение для именитого гостя и его многочисленной свиты. Но всего этого благодатного покоя князь Василий видеть уже не мог...

В монастыре Василий Тёмный пробыл недолго. Здесь он получил ответ от тверского князя Бориса Александровича. Тот звал его к себе в Тверь, обещал предоставить убежище и всяческую поддержку. (Кажется, Борис Тверской был недоволен тем, как повёл дела Дмитрий Шемяка, став великим князем. И потому он решил «переменить фронт»). Кирилловский игумен Трифон своей духовной властью освободил Слепого от клятвы, данной им Дмитрию Шемяке. «А игумен Трифон и ин старец свят, именем Симан Карлсмазов, и со всею братьею, благословиша князя великаго пойти на великое княжение на Москву, а ркуще: “Буди твой грех на нас, еже еси целовал (крест. — Н. Б.) неволею”» (33, 153).

В Львовской летописи речь игумена Трифона к Василию II изложена, по-видимому, наиболее точно. «Игумен же Трифон и со всею братьею благослови великого князя и с его детми на великое княжение, а ркучи так: “тот грех на мне и на моей братии головах, что еси целовал (крест. — Н. Б.) и крепость давал князь Дмитрею; и поиди, государь, с Богом и с своею правдою на великое княжение, на свою отчину на Москву, а мы Господа Бога молим и благословляем”» (31, 260). Здесь выражена самая суть многолетней вражды потомков Дмитрия Донского: каждый отстаивал свою правду. У каждого были основания считать себя правым. Но кто мог сказать, чья правда была тяжелее на весах Всевышнего? Эту ключевую нравственную проблему той эпохи — проблему отсутствия приемлемой для всех «правды» — пытался разрешить ещё преподобный Кирилл Белозерский, писавший великому князю Василию I о необходимости уважать чужую «правду». Но в жизни достичь этого было невозможно. Одна «правда» наталкивалась на другую, подминала её под себя или разбивалась об неё, подобно тому как бились друг о друга льдины на весенней Волге под Угличем. И все они — и те, что раскололись, и те, что уцелели, — медленно уплывали куда-то в сумеречную даль...

Из монастыря князь Василий с семейством в конце октября — начале ноября 1446 года отправился не назад, в Вологду, а вперёд — в Тверь. Здесь ему был оказан тёплый приём. Князь Борис Александрович Тверской отличался осторожностью и дальновидностью. Свой союз с изгнанником он обусловил династическим браком: старший сын Василия Иван должен быть обручён с дочерью Бориса Марией. Тверская летопись утверждает, что инициатива помолвки исходила от родителей жениха: «...а сами её сватали» (25, 493). Другие летописи представляют дело иначе: помолвка Ивана с Марией была непременным условием тверской помощи Василию (31, 260; 41, 44).

Жениху в момент обручения было около семи лет. Этот будущий брак должен был символизировать примирение вечных соперников — Москвы и Твери. Когда-то такую же идею пытался осуществить московский князь Семён Гордый, женившийся третьим браком на тверской княжне Марье Александровне. Однако тогда дело окончилось неудачей: эпидемия чумы унесла и самого Семёна, и его «тверское» потомство. Теперь предстояла вторая попытка...

Понимая, что Василий И, как никогда, нуждается в поддержке Твери, князь Борис Александрович потребовал передачи ему Ржева — сильной крепости на северо-западной окраине Московского княжества, рядом с тверскими землями. Это ему было обещано. Передача Ржева, входившего тогда в состав удельных владений Дмитрия Шемяки, князю Борису Тверскому делала последнего вечным врагом Галичанина.

Между тем в Москве скоро узнали о действиях Василия Тёмного. Дмитрий Шемяка опасался неожиданного наступления на Москву объединённых сил Василия и его тверского покровителя. Он понимал, что время работает на его врагов. Надеясь устрашить тверского князя, а в случае войны — как можно раньше сразиться с ним, Галичанин покинул Москву и вместе со своим союзником Иваном Можайским занял стратегически выгодную позицию возле Волоколамска, неподалёку от тверского рубежа. Отсюда через Микулино Городище шла торная дорога из Москвы на Тверь. Здесь, по свидетельству летописи, войска Шемяки простояли весь Рождественский пост («Филиппово говение») — с 15 ноября по 25 декабря 1446 года (33, 154).

Сторонники Василия II, бежавшие от Шемяки в Литву, также узнали о происходящем. Сплотившись вокруг князя Василия Ярославича Серпуховского, они двинулись к Твери. Туда же шли и служившие Василию татары под началом двух сыновей хана Улу-Мухаммеда — Кайсыма (Касыма) и Ягупа. На сторону Слепого переезжали и многие московские ратники из войска Дмитрия Шемяки и Ивана Можайского. «И побегоша от них вси людие во Тверь к великому князю, развие остались их людие, галичане и можаичи» (33, 154).

Тверское «сидение» князя Василия было отмечено одной блестящей военной операцией. Изгнанник решил повторить дерзкий рейд Шемяки в феврале 1446 года, завершившийся захватом Москвы. Он отправил на Москву небольшой отряд (около сотни всадников) под началом боярина Михаила Борисовича Плещеева и тверского боярина Льва (17, 320). Благодаря своей малочисленности, а также тщательной разведке вражеских позиций отряд Плещеева незаметно прошёл мимо дозоров Шемяки. В ночь на Рождество Христово (25 декабря 1446 года) посланцы Слепого, воспользовавшись оплошностью стражи, беспрепятственно проникли в Москву. Вся городская верхушка находилась на всенощной в Успенском соборе. Наместник князя Дмитрия, некий Фёдор Галицкий, едва успел бежать из города. Видные сторонники Шемяки и Ивана Можайского были схвачены, а их имущество разграблено. (Свою жену Софью Дмитриевну Шемяка предусмотрительно отослал в Галич в самом начале этой войны). Горожане присягнули на верность своему прежнему правителю — Василию Васильевичу.

Между тем князь Дмитрий продолжал стоять на Волоке, разоряя южные окраины тверских земель. Кажется, он находился в полной растерянности и не знал, что предпринять. Люди и власть вытекали из его рук, словно песок сквозь пальцы. Некоторые историки считают Шемяку выдающимся полководцем. Если это и так, то бесцельное шестинедельное стояние на Волоке было самой тусклой страницей в его послужном списке.

Глава 26

ВОЗВРАЩЕНИЕ

К январю 1447 года положение Шемяки стало крайне опасным. Из Твери от князя Бориса прибыл посол Александр Садык. Борис требовал в течение недели прекратить войну и подчиниться Василию II. Взбешённый Шемяка велел схватить тверского посла (17, 320). Однако ярость не могла заменить силу. Со всех сторон к стану на Волоке Дамском стягивались вражеские силы. С севера, из Твери, двинулся с тверской подмогой Василий Тёмный. С ним шёл и сам тверской князь Борис. С запада, из Литвы, приближалось ополчение Василия Ярославича Серпуховского, соединившееся с татарами Кайсыма. С юга, от перешедшей на сторону Слепого Москвы, также можно было ожидать внезапного удара.

Опасаясь попасть в западню, князь Дмитрий увёл свою поредевшую рать от Волока к Угличу. Стремительные зимние марши с небольшим, подвижным отрядом — это была его стихия.

Василий II решил лишить врага всех его точек опоры. Московско-тверское войско направилось вдоль Волги к Угличу. Памятуя о горьком опыте недавнего прошлого, князь Василий отправил свою княгиню Марию Ярославну в Москву. Её присутствие в городе должно было стать гарантией возвращения на московский престол самого Василия.

Целью Василия Тёмного были полный разгром галицко-можайской коалиции и пленение её вождей. Их дальнейшая судьба рисовалась весьма печально. В лучшем случае обоих князей ожидало пожизненное тюремное заключение. Ожесточение борьбы достигло наивысшего предела.

Князь Дмитрий не рискнул защищать Углич. Оставив там своих воевод, он вновь ускользнул из железных объятий Слепого. Путь его лежал в родной Галич. Там, на самой кромке бескрайнего Севера, он был практически неуловим для преследователей.

Между тем войска Василия II совместно с тверскими воеводами Борисом Захарьичем и Семёном подступили к Угличу. Одна из главных баз Шемяки должна была быть уничтожена. Вероятно, у Слепого были и свои личные счёты с городом, в котором он провёл полгода в качестве узника.

Понимая, что пощады им не будет, угличане целую неделю защищались с отчаянием обречённых. Летопись сообщает, что при штурме Углича сложил голову один из самых преданных сторонников Василия Тёмного — бывший нижегородский воевода Юшко Драница. Однако превосходство осаждавших было подавляющим. У Слепого имелись даже пушки, которые прислал ему для штурма Углича вернувшийся в Тверь князь Борис Александрович (25, 493). Этим «нарядом» командовал знаменитый тверской мастер Микула Кречетников. «Таков беяше той мастер, но яко и среди немец не обрести такова» (17, 320). Во время осады к войску Василия II присоединился наконец и отряд Василия Ярославича Серпуховского, пришедший из Литвы. Не выдержав сокрушительного обстрела деревянного города из орудий, Углич пал. Это случилось, вероятно, незадолго до праздника святителей Афанасия и Кирилла Александрийских (18 января).

После взятия Углича тверские пушкари распрощались с Василием Тёмным. Их ожидал новый поход — на Ржев. После тяжёлой трёхнедельной осады и этот оплот Дмитрия Шемяки был сокрушён. Князь Борис Александрович, лично руководивший ржевским походом, вступил в покорённый город «о великом заговении», то есть около 19 февраля 1447 года. 17 февраля Церковь праздновала память великомученика Феодора Тирона. Вероятно, в ознаменование взятия Ржева князь Борис той же весной «церковь поставил святаго Феодора» (25, 493). Одновременно он предпринял большие работы по усилению тверской крепости. Расположенный под её стенами, на островке в устье речки Тьмаки, Фёдоровский монастырь был перенесён на новое место, а сам островок превращён в своего рода княжеский замок, окружённый со всех сторон водой. Вероятно, этот замок должен был стать надёжным прибежищем князя в случае пожара или внезапного захвата Твери каким-нибудь супостатом. Московские события 1446 года заставляли князя Бориса учитывать и такую возможность. Он понимал, что отныне имеет лихого Галичанина своим злейшим врагом и может в любое время подвергнуться его внезапному набегу. (Такой набег, но не на Тверь, а на Кашин, Дмитрий Шемяка действительно совершит в сентябре 1452 года).

Уход тверской артиллерии существенно ослабил силы Василия Тёмного. Однако война продолжалась. С Василием остались тверские воеводы Борис Захарьич и Семён. Они вернулись в Тверь только «на Фёдоровой неделе» — с 20 по 26 февраля 1447 года (17, 326). От Углича князь Василий двинулся к Ярославлю. Город открыл ему свои ворота. В Ярославле к Слепому явились и припозднившиеся где-то татарские «царевичи» Кайсым и Ягуп.

Дмитрий Шемяка не стал долго задерживаться в Галиче. По-видимому, он ожидал, что Василий II вот-вот явится сюда со своим многочисленным войском. Из Галича Шемяка поехал на север, в Чухлому, где находилась в ссылке мать Василия, Софья Витовтовна. Прихватив с собой старую княгиню (которой было уже не менее семидесяти лет!), Шемяка из Чухломы «побеже на Каргополе» (24, 73). Оттуда, из Каргополя, уже было рукой подать до заонежских владений Великого Новгорода. На Волхове Галичанин мог переждать тяжёлые времена, а в случае ухудшения ситуации — уйти во Псков или же в Литву. Там неизменно с охотой принимали всех врагов правившего в Москве великого князя.

Но если для Шемяки главная задача состояла в том, чтобы пробраться окольными путями в Новгород, то москвичи, напротив, должны были приложить все силы, чтобы не упустить беглеца. Понимая это, Галичанин ожидал, что воеводы Василия II попытаются перехватить его где-нибудь в районе Вологды. Такой вариант его вполне устраивал: в лучшем случае он надеялся внезапным ударом разгромить московскую заставу (как это сделал в 1435 году его старший брат Василий Косой), а в худшем — откупиться от преследователей, выдав им в обмен на свободный проезд княгиню Софью.

Однако Василий II не стал распылять свои силы в рискованной погоне за Дмитрием Шемякой, который хорошо ориентировался в бескрайних северных лесах и был способен на внезапные контратаки. Вместо погони князь Василий отправил из Ярославля к Галичанину своего боярина Василия Фёдоровича Кутузова с посланием. Тот нашёл Шемяку уже в Каргополе. Содержание великокняжеского послания сводилось к просьбе освободить из плена княгиню Софью. Летописец сохранил исполненные ядовитой насмешки слова послания: «Брате князь Дмитрей Юрьевич! Коя тебе честь или хвала, что держишь у себе матерь мою в полону, а свою тётку? Чем сим хочешь мне мститися? А яз уже на своём столе, на великом княжении...» (24, 73).

Отправив гонца к Шемяке, Василий II недолго пробыл в Ярославле. Ему хотелось поскорее вернуться домой, в Москву. В пятницу, 17 февраля 1447 года, он вновь вступил под гулкие своды Успенского собора московского Кремля. Ровно год назад, в ночь с 16 на 17 февраля 1446 года, князь Василий был ослеплён на московском дворе Шемяки. Прошёл год — и вот он вновь воссел на свой поруганный трон. В этом совпадении дат современники должны были увидеть волю Провидения. Сам Всевышний правил Василию путь к престолу...

Заканчивалась Сырная неделя — Масленица. Приближалось «великое заговенье». Покаянные обряды Прощёного воскресенья давали Василию отличную возможность публично примириться с московской знатью, простить боярам их измены и самому повиниться в грехах недавнего прошлого. Традиционные масленичные пиры стали достойным завершением всей успешной военной кампании против Галичанина. С началом Великого поста войско было распущено, и жизнь в Москве стала входить в обычную колею.

Некоторое время спустя на Боровицкий холм пришла радостная весть. Дмитрий Шемяка, поразмыслив, решил отпустить княгиню Софью. Вероятно, он искал путей к примирению с Василием II. Отпустив княгиню в Москву, Шемяка дал ей в провожатые отряд под началом своего боярина Михаила Сабурова.

Великий князь поехал навстречу своей престарелой матери. Они пребывали в разлуке уже более года. Встреча произошла в Троицком монастыре.

Вероятно, именно тогда в обители на смену игумену Досифею, который был, по-видимому, связан с Галичанином, пришёл Мартиниан Белозерский. Из Жития Мартиниана известно также, что Василий Тёмный назначил его своим исповедником — «духовным отцом». Настоятель маленького Ферапонтова монастыря, затерянного в лесах Белозерья, Мартиниан стал известен великому князю во время его кирилловского богомолья. Вместе с кирилловским игуменом Трифоном он помог Василию снять невидимые оковы «крестоцелования» и благословил его на борьбу с Шемякой.

Из Троицы княгиня Софья направилась не в Москву, а в Переяславль. Очевидно, она любила этот город, где не раз переживала трудные времена. Доставивший Софью боярин Михаил Сабуров не поехал назад к Шемяке, а остался служить Василию II.

После тревожных событий 1446 года и начала 1447 года наступило затишье. Однако Василий Тёмный не терял времени даром. В 1447—1448 годах он вёл сложную дипломатическую игру, целью которой была политическая изоляция Дмитрия Шемяки. Щедрыми пожалованиями новых владений и льгот была достигнута лояльность удельных князей. В понедельник 19 июня 1447 года Василий II подписал договор со своим кузеном князем Михаилом Андреевичем Верейско-Белозерским. Тот клялся: «И быти ми, господине, с тобою с великим князем везде заодин» (10, 127). Такое же обещание содержится и в договоре Василия II с князем Василием Ярославичем Серпуховским (10, 132), заключённом одновременно с первым. На Ильин день, 20 июля 1447 года, был заключён московско-рязанский договор. Князь Иван Фёдорович Рязанский также клялся быть верным «младшим братом» Василия Тёмного (10, 143).

Отношения Василия II с Дмитрием Шемякой были определены в договоре, заключённом летом 1447 года. Текст его не сохранился, однако суть ясна из других источников. Шемяка признавал кузена «старшим братом» и клялся не затевать против него какого-либо зла. Тем же летом, 11 июня, была составлена «перемирная грамота» между Дмитрием Шемякой и Иваном Можайским, с одной стороны, и Василием Серпуховским и Михаилом Верейским — с другой. Князья заявляли о прекращении войны. Условия мира затрагивали интересы не только этих четверых, но и пятого — великого князя Василия II. Василий Серпуховской и Михаил Верейский выступали как представители его интересов. Галичанин и Иван Можайский обещали вернуть Василию II похищенные ими из великокняжеской казны ценности и документы. Дмитрий Шемяка признавал утрату Углича и Ржева. Оба мятежника оговаривали невозможность своего приезда в Москву, «доколе будет у нас в земле отец наш, митрополит» (10, 141). Только под гарантии безопасности, данные митрополитом, они готовы были явиться в Москву для личной встречи с Василием И. Однако рязанский епископ Иона, считавшийся наиболее достойным кандидатом, всё ещё не был возведён на митрополичью кафедру. Эта ситуация требовала какого-то решения. Но серьёзность вопроса заставляла Василия II действовать очень осторожно и взвешивать каждый шаг. На престоле святителя Петра ему нужен был верный человек...

Осенью 1447 года сын и наследник Улу-Мухаммеда «царь казанский Мамутек» отправил своих татар в набег на Владимир, Муром и другие русские города. Ходили слухи, что татар призвал на русские земли Дмитрий Шемяка. Для отпора грабителям из Москвы была послана рать. Кажется, эта скоротечная война с татарами завершилась без особых потерь. Однако она переполнила чашу терпения высшего духовенства, которое на сей раз решительно встало на сторону Василия Тёмного.

29 декабря 1447 года пять епископов (Ефрем Ростовский, Авраамий Суздальский, Иона Рязанский, Варлаам Коломенский, Питирим Пермский) обратились к Шемяке с грозным посланием, требовавшим полного подчинения великому князю. Они упрекали Галичанина в том, что, вопреки договору с Василием, он до сих пор не возвратил вывезенную им из Москвы великокняжескую казну и архив. Но главное — он по-прежнему интригует против Василия, ссылаясь с Великим Новгородом, удельными князьями и казанскими татарами. Уподобившись царю Ироду, он готовит новое кровопролитие. «И та християнская кровь вся на тобе же будет», — заключали иерархи (47, 115). В случае отказа немедленно подчиниться Василию и исполнить условия договора они грозили Шемяке отлучением от церкви.

Дата обнародования столь важного документа была избрана не случайно. В этот день Церковь вспоминала «святых младенцев, от царя Ирода избиенных»...

Неизвестно, какое впечатление произвело на Шемяку обращение епископов. Однако для Василия Тёмного это был хороший козырь. Теперь он имел моральное право взяться за оружие. Прогнав татар и оставив во Владимире для дозора своего юного сына Ивана с боярами, Василий II использовал собранное войско против Дмитрия Шемяки (35, 269). Зимой 1447/48 года московская рать во главе с самим великим князем двинулась на Галич. Остановившись в Костроме, Слепой начал переговоры с Шемякой.

(Именно к этому моменту московской усобицы относится примечательное своей непосредственностью замечание новгородского летописца: «И стояху (Василий и Шемяка. — Н. Б.) против себе о реце о Волге, а новгородци не въступишася ни по одном; а земли Русьской останок истратиша межи собою бранячися...» (27, 190)).

Жизнь научила Василия не торопиться и побеждать врагов постепенно, шаг за шагом вытесняя их из круга. Вот и теперь он удовольствовался тем, что Галичанин под самыми страшными клятвами обязался «не хотети... ни коего лиха князю великому, и его детём, и всему великому княжению его и отчине его» (22, 121). Едва ли великий князь поверил в искренность и твёрдость обещаний Шемяки. Однако важная промежуточная цель была достигнута: отныне их роли поменялись, и в случае нового столкновения роль презренного клятвопреступника явно выпадала Галичанину.

Раннюю Пасху 1448 года (24 марта) Василий Тёмный встречал в Ростове. Кажется, он любил этот город с его древними святынями и малиновым перезвоном колоколов, гостеприимным владычным двором и бескрайним, как море, сонным озером. Владыка Ефрем дал великому князю сразу два пира подряд: один в воскресенье, на Пасху, а другой — на следующий день, в честь праздника Благовещения. После этого князь Василий с войском двинулся назад, в Москву. Через пять дней, «в неделю Фомину» (22, 121), он уже въезжал в Белокаменную.

Лето и осень 1448 года прошли мирно. Впрочем, для войны время было малопригодное: на Северо-Восточную Русь накатила волна эпидемии и эпизоотии. «А на лето бысть мор на кони и на всяку животину, и на люди был, да не мног» (22, 121). Осень принесла новые тревоги: 1 сентября «пал снег» (25, 494).

Вероятно, именно летний «мор» и стал причиной (или поводом?) смерти Василия Косого, томившегося в московской тюрьме с 1436 года. После захвата Москвы Дмитрием Шемякой в феврале 1446 года Василий Косой, конечно, был освобождён, но скорее всего оставлен в Москве под присмотром. Внезапный захват Москвы силами Василия Тёмного 25 декабря 1446 года вновь превратил князя Василия в узника. Летописи предельно кратко сообщают о его кончине: «Того же лета преставися князь Василей Юрьевич слепой и положен бысть в церкви Архангела Михаила на площади» (31, 261).

Смерть уравнивала победителей и побеждённых. И сколько бы ни враждовали потомки Дмитрия Донского при жизни, после кончины они мирно ложились бок о бок в семейной усыпальнице — построенном ещё Иваном Калитой белокаменном Архангельском соборе...

Печальная судьба старшего брата могла бы послужить предупреждением для Дмитрия Шемяки. Однако он был не из тех, кто умеет учиться на чужих неудачах. И не о таких ли, как он, искателях приключений сказано было мудрым царём Соломоном: «Может ли кто взять себе огонь в пазуху, чтобы не прогорело платье его? Может ли кто ходить по горящим угольям, чтобы не обжечь ног своих?» (Притч. 6: 27-28).

Глава 27

АВТОКЕФАЛИЯ

В конце 1448 года Василий II созвал наконец съезд епископов, главной темой которого было соборное поставление наречённого митрополита Ионы на кафедру. Оригинальность этого замысла состояла в том, что со времён Крещения Руси глава Церкви утверждался константинопольским патриархом. Только после этого он становился полноправным первоиерархом. Избрание митрополита собором русских епископов не противоречило церковным канонам, однако нарушало древнюю традицию и, в сущности, означало разрыв с патриархатом. Флорентийская уния 1439 года и история с митрополитом Исидором сильно уронили авторитет Константинополя в глазах московских «ревнителей православия». Однако иерархи понимали и другое. Утратив связь с константинопольским патриархом, они не только отступали от «заветов мудрой старины», но и оставались один на один с московской великокняжеской властью, тяжёлую руку которой дал почувствовать ещё Дмитрий Донской. Всё это заставляло иерархов весьма осторожно относиться к идее автокефалии (то есть «самоглавия», организационной самостоятельности) Русской церкви.

В декабре 1448 года в Москве собрались владыки, возглавлявшие крупнейшие епархии, — Ефрем Ростовский, Авраамий Суздальский, Варлаам Коломенский, Питирим Пермский. Ровно год назад они выступили с обличением Дмитрия Шемяки. Теперь им предстояло новое ответственное дело: избрать на митрополию намеченного великим князем на эту роль рязанского владыку Иону. Новгородский архиепископ Евфимий и тверской владыка Илья лично не явились, но прислали грамоты с согласием на избрание Ионы. В воскресенье 15 декабря 1448 года состоялась официальная церемония избрания Ионы первым русским автокефальным митрополитом.

(Святитель Иона до конца своих дней вынужден был доказывать сомневающимся законность своего возвышения. В завещании он говорит об автокефалии: «И сие убо створи сын нашь великый князь не кычением (кичливостью. — Н. Б.), ни дръзостию, но и поучение (попечение. — Н. Б.) имеа о православной же христианьстей вере и своего спасения ища» (49, 651). Однако многие — и в их числе высоко чтимый московской знатью игумен Пафнутий Боровский — отказывались признать законность принятия Ионой митрополичьего сана. Иона вынужден был искать управы на Пафнутия у самого великого князя Василия II (43, 191)).

Первое, что сделал Иона в новом качестве, — возвёл ростовского архиепископа Ефрема в сан архиепископа. Летописец объясняет это тем, что некогда ростовский владыка Феодор, племянник преподобного Сергия, получил сан архиепископа от константинопольского патриарха. Теперь митрополит Иона дал тот же сан владыке Ефрему. Такое скоропалительное повышение слишком похоже на заранее условленную награду. Не этот ли Ефрем был руководителем «избирательной кампании» Ионы? Недаром же Василий II провёл с ним два памятных дня в марте 1448 года на ростовском владычном дворе...

Возведя Иону на митрополичий престол, Василий II вправе был ожидать от него полной лояльности. Новый митрополит не замедлил её выразить. «По поставлении своём на митрополию Иона разослал окружную грамоту, обращённую к князьям, боярам, воеводам и всему “христоименитому людству” об изменах князя Дмитрия и отлучении, наложенном на него всем освящённым собором, если он возобновит свои покушения на великого князя, “на христианское нестроение и кровь”» (94, 403).

Весна 1449 года была на редкость ранней. Весеннее тепло волновало кровь. Дмитрий Шемяка, не выносивший долгого безделья, решил отбить у Василия II свою давнюю опорную базу — Кострому. Отсюда в случае успеха он мог начать очередное наступление на Москву. Конечно, начиная эту войну, Шемяка нарушал обещания и клятвы, которые он дал Василию II при заключении мира в Костроме зимой 1447/48 года. Но, может быть, и его, как недавно Василия, освободил от страшных клятв какой-нибудь верноподданный игумен?

За два года перед тем, в начале 1447 года, Василий II одолел Шемяку при помощи тверского князя Бориса Александровича. На сей раз Слепой едва ли мог рассчитывать на поддержку тверичей. 25 марта 1449 года, в самый праздник Благовещения, Тверь стала жертвой ужасающего пожара. Тверская летопись так говорит о его последствиях: «...потере град Тверь, и стена вся, и князя великого двор, и церкви и двори вси; а зажгли его Ростопчины дети, Иванко да Степуря. А зажгли его у Вользкых ворот пониже, на низ по Вълзе; а загорелся на раней зоре...» (25, 494). Называя имена поджигателей, летописец не сообщает, в чьих интересах они действовали. Однако вполне вероятно, что к пожару Твери приложил руку Дмитрий Шемяка. Сведение счетов с помощью «красного петуха» было обычным явлением в ту эпоху. Сожжением Твери Шемяка отомстил князю Борису за измену — переход на сторону Василия и захват Ржева. Но ещё важнее было то, что тверской пожар, а также тяжба Бориса Тверского с королём Казимиром IV, отнявшим у него Ржев, лишали великого князя главного союзника в той новой войне, которую готовился начать весной Галичанин.

На Пасху (13 апреля) князь Дмитрий подступил к Костроме, «преступив крестное целование и проклятые на себя грамоты» (24, 74). Однако взять город оказалось не просто: Василий II оставил там сильный гарнизон под началом своих испытанных приверженцев — князя Ивана Васильевича Стриги Оболенского и Фёдора Басенка. С ними были «многие дети боярьские, двор великого князя» (24, 74).

Выражение «двор великого князя» некоторые историки предлагают понимать так, что Василий Тёмный усиленно распространял среди своих сторонников служилое землевладение и формировал свой «двор» главным образом из «детей боярских» — дворян, владевших поместьями. Если это так, то следует признать, что уже первые дворяне сражались за своего государя весьма усердно. Им удалось продержаться в Костроме до подхода основных сил великого князя. Василий II не только сам появился под Костромой во главе большого войска, но и привёл с собой митрополита Иону и епископов. Иерархи должны были публично уличить Шемяку в нарушении крестного целования.

Не желая сражаться под стенами Костромы, где сидел московский гарнизон, Дмитрий Шемяка двинулся навстречу Слепому. У села Рудина, под Ярославлем, два войска встретились на широком поле. Казалось, вот-вот начнётся кровопролитная битва. Однако дерзкому напору и воинскому счастью Шемяки Василий II и на этот раз противопоставил не только мощь своих объединённых сил, но также искусство тонкой интриги. Зная, что важной частью сил Галичанина является дружина Ивана Можайского (часто менявшего фронт и незадолго перед тем вновь взявшего сторону Шемяки), Василий привёл под Кострому его младшего брата — князя Михаила Андреевича Верейского. Тот вступил в переговоры с братом и склонил его оставить Галичанина. Взамен великий князь обещал увеличить владения князя Ивана, прибавив к ним Бежецкий Верх. Узнав об измене своего союзника, Шемяка счёл за лучшее заключить перемирие и вернуться в Галич.

Летом 1449 года Василий Тёмный вновь отправился из Москвы на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. Вероятно, поездка была приурочена к 5 июля — дню обретения мощей преподобного Сергия. В отсутствие супруга (26 июля) княгиня Мария Ярославна родила ему шестого сына, наречённого Борисом (31, 261). (Пятый сын, Симеон, родившийся в 1447 году, умер в младенчестве). Имя младенцу, как обычно, подсказал месяцеслов. 24 июля церковь вспоминала первых русских святых — князей-страстотерпцев Бориса и Глеба. В этот день, 24 июля 1015 года, князь Борис пал жертвой наёмных убийц, подосланных его братом Святополком Окаянным. Выбор имени для княжеского сына подчёркивал и те родственно-союзнические отношения, которые сложились у Василия Тёмного с князем Борисом Александровичем Тверским.

Между тем на юго-восточные области Московской Руси вновь нагрянули татары. (Некоторые летописи относят этот набег к осени 1450 года). Внезапность набега позволила им дойти до речки Пахры в ближнем Подмосковье. Спасло положение только вмешательство служивших Василию II татар под предводительством Кайсыма. Покинув свой лагерь под Звенигородом, они так же внезапно ударили на растерявшихся от такой неожиданности грабителей. «И с коими стретился (Кайсым. — Н. Б.), тех бил и полон отьимал; они же, видев то, бежаша назад» (24, 75).

Несмотря на атаку Кайсыма, татарам удалось увести множество пленных, среди которых оказалось даже несколько боярынь, проводивших лето в своих подмосковных вотчинах, в том числе княгиня Марья, жена князя Василия Ивановича Оболенского — любимого воеводы Василия II.

Хрупкий мир между Василием Тёмным и Дмитрием Шемякой продержался всего лишь до осени 1449 года. Поначалу Василий решил взять Галич стремительной атакой сравнительно небольшого отряда под началом князя Василия Ярославича Серпуховского. Однако доброхоты Шемяки успели заранее известить его об этом предприятии. Галичанин спешно вывез жену и сына Ивана в Новгород, а сам вернулся назад. Раздосадованный неудачей, Василий II с началом зимы предпринял большой поход на Галич. Когда московские войска подходили к Костроме, пришла весть о том, что Шемяка бежал из Галича к Вологде. Слепой приказал изменить направление и вместо Галича идти по реке Костроме, а затем вверх по Обноре на север, в сторону Вологды. Однако Галичанин словно издевался над москвичами. С полпути он повернул назад и возвратился в Галич. Тогда и князь Василий повернул войско назад, к Галичу. Обосновавшись в Ивановском монастыре у села Железный Борок на реке Костроме, великий князь велел своим воеводам идти вперёд и взять Галич штурмом. Общее руководство осадой он поручил князю Василию Ивановичу Оболенскому.

Глава 28

ВЗЯТИЕ ГАЛИЧА

Взятие Галича было весьма трудной задачей. Крепость находилась над городом, на вершине холма, крутой склон которого спускался к Галичскому озеру. Два других склона обрывались глубокими оврагами. Последний, отлогий склон, обращённый к равнине, был укреплён валом и рвом. Здесь находился главный въезд в крепость. Мощная дерево-земляная твердыня была выстроена в Галиче ещё во времена Юрия Звенигородского. Теперь в ней находился сильный гарнизон, командовал которым сам Дмитрий Шемяка.

Войско князя Оболенского появилось под стенами Галича 27 января 1450 года. С большим трудом московские воины вскарабкались по обледенелым скатам холма вверх, к главным воротам крепости. Там их уже ждал Дмитрий Шемяка со своими полками. Галичанин понимал, что затяжная оборона переполненной людьми крепости не сулит ему ничего хорошего. На этом пути его подстерегали многие опасности: голод, болезни, измена собственных приближённых. Шемяку могла спасти только немедленная победа над уставшими с дороги и ещё не освоившимися на местности москвичами. К этому же подталкивал князя и его неистовый бойцовский темперамент.

На другой день на поле перед крепостью произошло решающее сражение. Галичане как могли поддерживали своих воинов со стен. «И начаша прьвое с города пушки пущати, и тюфяки, и пищали и самострелы, но ни во что же се бысть им» (22, 122). Князь Оболенский предусмотрительно поставил московские полки достаточно далеко от стен крепости, чтобы они не пострадали от галичской артиллерии. Всё решалось на поле, в кровавой сумятице рукопашного боя, под серым январским небом...

«И бысть сеча зла и поможе Бог великому князю: многих избиша, а лучших всех изымаша руками, а сам князь (Дмитрий Шемяка. — Н. Б.) едва убежа, а пешую рать мало не всю избиша, а город затворился» (24, 75). Судьбу сражения решило не только численное превосходство московской рати, но также её более высокая боевая выучка и лучшее вооружение. В то время как у «сермяжников»-галичан (над бедностью которых посмеивался ещё митрополит Фотий, приезжавший в Галич на переговоры с князем Юрием Дмитриевичем в 1425 году) основной силой было кое-как вооружённое пешее ополчение, — москвичи действовали преимущественно в конном строю. В состав московской рати входили и служилые татары царевича Кайсыма, пугавшие непривычных к сражению с «погаными» галичан своими дикими воплями и невероятной ловкостью в седле.

Согласно свидетельству В. Н. Татищева, исход боя решила смелая атака московского воеводы князя Дмитрия Ряполовского. Во главе «двора» великого князя он в разгар битвы бросился в центр галицкого войска. Напор «дворян» был столь сильным, что армия Шемяки оказалась рассечённой на две части. Тогда князь Василий Иванович Оболенский во главе пешего полка надавил на левый фланг неприятеля, а татарская конница «царевича» Кайсыма — на правый. Галичане дрогнули. Их смятение усилилось, когда они поняли, что сам Дмитрий Шемяка бежал с поля боя. Москвичам оставалось только докончить дело беспощадным истреблением обратившихся в бегство воинов Шемяки (50, 268-269).

Остатки разбитого галицкого войска укрылись в крепости. Дмитрий Шемяка с небольшим отрядом, как призрак, растаял на лесных просторах Заволжья. Лишь два месяца спустя он вдруг объявился в Новгороде...

(Новгородская летопись сообщает, что Шемяка прибыл в Новгород «месяца априля в 2 день, в среду на Вербьной недели» (27, 192). Однако этот день пасхального цикла указывает не на 1450-й, а на 1449 год. В 1450 году среда Вербной недели приходилась на 25 марта — праздник Благовещения. Очевидно, летописец вычислил дату 2 апреля позднее, при очередной переработке текста, исходя из того, что данное известие с указанием только дня пасхального цикла содержалось в статье 6957 года. Таким образом, Шемяка торжественно въехал в Новгород, где его всё ещё многие считали законным великим князем, на праздник Благовещения — 25 марта 1450 года. Понимая, чем может обернуться для Новгорода дружба с мятежником, архиепископ Евфимий в том же году начал «покрипливати» (укреплять. — Н. Б.) новгородскую крепость — Детинец (27, 192)).

Василий Тёмный получил весть о битве под Галичем, вероятно, уже на другой день. Он велел отслужить благодарственный молебен в монастырском храме во имя Иоанна Предтечи. После этого Слепой приказал отвезти его в Галич. Засевшие в крепости горожане, узнав о прибытии великого князя, сдались. «Он же, град омирив, и наместники своя посажав по всей отчине той, и поиде к Москве» (24, 75).

К Масленице (7 марта) победитель был уже в Москве и до начала Великого поста успел отпраздновать с боярами успешное завершение галичского похода. Несомненно, взятие Галича было решающим успехом Василия II в его последней тяжбе с Дмитрием Шемякой. Теперь окончательная победа Слепого уже мало у кого вызывала сомнения. И эта определённость, разумеется, умножала ряды его сторонников.

Между тем Москва понемногу поднималась после многих тяжких испытаний последних лет. Оживает каменное строительство — верное свидетельство экономического благополучия. Летом 1450 года богатый купец Владимир Ховрин поставил на своём дворе каменную церковь Воздвижения Честного Креста. Прежняя, также каменная церковь, стоявшая на этом месте, распалась во время страшного пожара в июле 1445 года, «по Суздалыцине» (24, 75). Теперь, пять лет спустя, купец сумел наконец отстроить храм заново. Это был хороший признак: Москва возрождалась после нескольких лет упадка.

Как это обычно бывало в ту эпоху, каменный храм должен был служить памятником какому-то выдающемуся событию. На это событие указывало уже само посвящение храма празднику Воздвижения, который по церковному календарю приходился на 14 сентября. Именно в этот день, 14 сентября 1446 года, Василий II был освобождён из заточения в Угличе.

Летом 1450 года развернулись строительные работы и на митрополичьем дворе. Святитель Иона заложил здесь каменную палату, дополненную год спустя церковью Положения ризы Божией Матери. Это редкое посвящение связано было с соответствующим византийским церковным праздником. Император Лев Великий в 469 году поместил во Влахернском монастыре (в пригороде Константинополя) принесённую из Иерусалима ризу и пояс Богородицы. С тех пор эти святыни пользовались величайшим уважением у греков, веривших в то, что они способны уберечь город от врагов.

Из Византии праздник Ризоположения (2 июля) перешёл и в древнерусские месяцесловы. Он стал органической частью того истового почитания Божией Матери, которым со времён Андрея Боголюбского отличалась Северо-Восточная Русь. Во Владимире и Новгороде Ризоположенские церкви были устроены как надвратные. Они венчали главные городские ворота. Теперь церковь Ризоположения появилась и в Москве...

Лето 1450 года было богато и грозными знамениями. Люди по-прежнему жили в страхе перед неведомыми бедствиями, перед новыми проявлениями гнева Божьего. 5 августа «бысть туча велика на Москве и гром страшен, и порази церковь камену соборную Архангела Михаила» (24, 75). А через неделю сильная буря сломала крест на том же Архангельском соборе. В этих небывалых ударах стихии по усыпальнице московских князей москвичам чудился какой-то грозный небесный знак...

Глава 29

ЦАРЕВИЧ МАЗОВША

По-прежнему много тревог приносила Руси степная угроза. Отношения Москвы со Степью превратились в запутанный клубок противоречий и обид. Золотая Орда на глазах распадалась на несколько самостоятельных государств: Казанское ханство, Крымское ханство, Большая Орда в Нижнем Поволжье. Каждое из них считало именно себя законным наследником Золотой Орды и требовало от Москвы уплаты прежней дани. Великому князю приходилось либо снижать размер дани, делить её поровну между «наследниками», либо иметь дело с кем-то одним, относясь к прочим как к самозванцам. И в том и в другом случае обиженные степные «цари» и «царевичи» гневались на Москву, мстили ей внезапными набегами. (Вероятно, их подталкивали к этому и внутренние враги Василия II, желавшие ему поражений, позора и плена). Московские войска вынуждены были всё лето стоять на южной границе в ожидании очередной стремительной атаки. На фоне этого тревожного «безнарядья» тихие для Москвы времена всемогущего хана Узбека и смиренномудрого Ивана Калиты могли показаться воистину «золотым веком».

Летом 1450 года Василий Тёмный был в Коломне. Здесь его и застала весть о приближении татар. На сей раз на Русь шёл какой-то «Малымбердей улан и иные с ним князи со многими татары» (22, 123). Ниже Коломны по Оке находились земли, которые Василий II дал своему служилому «царевичу» Кайсыму, сыну Улу-Мухаммеда. Вероятно, именно оттуда и подоспели «свои поганые». По приказу Василия II они соединились с коломенским ополчением и двинулись навстречу степнякам. «На Бетюкове реце в поле» хищники были настигнуты и разбиты. Использование одних татар против других, широко практиковавшееся Василием II, оказалось весьма удачным изобретением.

На следующий год история повторилась. Однако на сей раз развязка оказалась далеко не столь счастливой. В конце июня в Москву пришла весть о том, что татары вновь замыслили набег на русские земли. Летопись называет происхождение этих «скорых татар»: «Того же лета прииде весть к великому князю, что идёт на нь изгоном из Седи Ахметевы орды царевич Мазовша» (22, 123). Василий II, как это часто случалось с ним перед лицом опасности, стал действовать с какой-то нервной торопливостью. Он кинулся с небольшим отрядом на юг, к Коломне, «не успев собратися». По дороге он получил новую весть: татары уже подошли к Оке и скоро могут начать переправу. Это известие перепугало Василия, слишком хорошо знавшего, что такое татарский плен. Он остановился и с полдороги повернул назад, в Москву. Все находившиеся с ним силы он отдал под начало коломенского наместника князя Ивана Звенигородского, которому приказано было идти к Оке и попытаться задержать татар на переправе. Однако воевода ослушался приказа и, поддавшись панике, также повернул назад, к Москве.

29 июня, в день памяти апостолов Петра и Павла, Василий Тёмный находился в Кремле. На другой день он покинул Москву и вместе со старшим сыном, одиннадцатилетним Иваном, поехал на север, в сторону Волги. Повторялась ситуация 1439 года, когда князь Василий, после краткой вспышки пылкой отваги, бежал из Москвы от нашествия хана Улу-Мухаммеда. Тогда всё кончилось пожаром, испепелившим московский Кремль...

Свою жену, княгиню Марью Ярославну, «с меньшими детьми» великий князь летом 1451 года отправил в Углич. Оттуда в случае опасности они могли быстро уйти за Волгу. Примечательно то, как Василий Тёмный стремился «рассредоточить» свою семью в опасной ситуации. Очевидно, он опасался не только татар, но и нового мятежа своих недругов внутри страны.

В Москве полным ходом шли приготовления к осаде. В городе помимо бояр Василий II оставил свою мать Софью Витовтовну, второго сына — Юрия и митрополита Иону. Сидел в осаде и ростовский владыка Ефрем, прибывший в город по каким-то церковным делам.

Между тем татары, подойдя к броду через Оку, некоторое время не могли поверить, что переправа никем не охраняется. Они опасались засады и тщательно осматривали окрестности. С изумлением убедившись в том, что переправа действительно свободна, Мазовша повёл свою орду вглубь московских земель. В пятницу 2 июля 1451 года татары обступили Москву. Горожане истово молились Божией Матери: наступил праздник Ризоположения, и многие верили, что именно заступничество Богородицы снова спасёт Москву от татар.

В суматохе москвичи не успели вовремя сжечь все деревянные постройки вокруг Кремля. Обычно это делалось для того, чтобы нападавшие не имели подручных средств для штурма крепости. Брёвна, доски, жерди — всё это использовалось осаждавшими как для прикрытия от стрел осаждённых, так и для устройства «примета» — длинных лестниц и приспособлений, по которым можно было вскарабкаться на высоту крепостных стен. Очевидно, москвичи спохватились и подожгли городской посад лишь в последний момент, когда татары подошли к городу. Впрочем, это могли сделать и татары, грабившие брошенные дома. Уже много дней стояла жара, и деревянные дома вспыхнули как свечки. Окрестности Кремля превратились в адское пекло. От летящих искр загорались и постройки внутри крепости.

«Царевич» приказал своим воинам начать штурм. Но успеха татары не добились. Когда пожар затих, москвичи начали делать внезапные вылазки из крепости и теснить «поганых». Спустившиеся сумерки положили конец столкновениям.

Воспользовавшись затишьем, москвичи «начаша пристрой градной готовити... противу безбожных, пушки, и пищали, самострелы, и оружиа, и щиты, луки и стрелы, еже подобает к брани на противныя» (22, 124). Однако на следующее утро оказалось, что татар уже нет. Ночью они ушли из-под стен Москвы так же стремительно, как и появились.

Озадаченный отсутствием русских войск у брода, Мазовша сильно опасался засады и внезапного появления русских войск у себя в тылу. Некоторые летописи говорят, что его спугнул шум в крепости: «царевич» подумал, будто в город прибыли свежие войска во главе с самим великим князем (33, 155). В. Н. Татищев сообщает другую версию: татары захватили двух митрополичьих холопов, и те не сговариваясь стали уверять татар, что великий князь вот-вот должен подойти к Москве с большими силами. Поверив пленным, «царевич» приказал спешно уходить на юг. К тому же его орда и так уже была перегружена русским «полоном». Теперь татарам важно было уйти с добычей подобру-поздорову.

Все эти рациональные объяснения, конечно, не устраивали придворного московского летописца. По его мнению, татары «побегоша гоними гневом Божиим, и молитвами Пречистыя Матери Его, и великых чюдотворец молением и всех святых» (22, 124).

Княгиня Софья Витовтовна отправила скорого гонца вслед Василию Тёмному. Великий князь, призрак которого так испугал татар Мазовши, в это утро, спасаясь от другого призрака — татарской погони, спешно переправлялся через Волгу близ устья речки Дубны...

В четверг 8 июля Слепой возвратился в столицу. Будний день свидетельствует о том, что торжественной встречи и всеобщего ликования не предвиделось. Нашествие татар завершилось сверх ожиданий благополучно. Однако никакой заслуги самого Василия II в этом не было. Потому Василий хотел задобрить народ и бояр: погорельцам обещана была помощь, а для всей московской знати устроен пир. Вскоре митрополит Иона освятил свою домовую церковь во имя Ризоположения — праздника, который теперь напоминал не только о византийских святынях, но и о чудесном спасении Москвы от татар Мазовши (79, 369).

Заботы Василия Тёмного обычно носили сезонный характер. Летом он воевал с татарами, а зимой — с Дмитрием Шемякой. Так было и на сей раз. Едва успели забыться «скорые татары» Мазовши, как настало время собирать полки против Галичанина. Тому набило оскомину бесплодное сидение в Новгороде на неопределённом положении гостя-изгнанника. Время шло — и вместе с днями таяли и надежды на победу. Мятежнику необходимо было срочно что-то предпринять. Ещё летом 1450 года он вновь отправился покорять Север, оставив в Новгороде жену и сына (27, 193). (Здесь в летописи вновь хронологическая головоломка: точная дата — 21 марта, «в неделю по Зборе», указывает на 1451 год. Однако весь ход событий свидетельствует о том, что это было летом 1450 года. Да и не таков был Дмитрий Шемяка, чтобы целый год сидеть без дела в Новгороде после поражения под Галичем).

Существует мнение, согласно которому галицкие князья имели поддержку в вологодско-костромском Заволжье благодаря своим свободолюбивым убеждениям, созвучным настроениям жителей этого края (69, 202). Источники не позволяют судить о том, насколько мировоззрение северян отличалось от мировоззрения обитателей Окско-Волжского междуречья. Можно спорить и относительно того, какие социальные взгляды имел Дмитрий Шемяка и имел ли он их вообще. Однако очевидно другое: Север уже в силу своих природных условий и слабой заселённости был малодоступен контролю московской администрации. Здесь издавна ощущалось сильное влияние Новгорода, существовали разные формы совместного московско-новгородского управления, переплетавшиеся с прерогативами местных удельных князей из ростовского и ярославского домов.

Можно предположить, что преобладавшее на Севере промысловое хозяйство формировало у людей и особую систему ценностей, для которой были характерны такие черты, как самостоятельность, предприимчивость, независимость. Вместе с тем промысловое хозяйство требовало значительной кооперации и, как правило, носило артельный характер. Своеволие здесь никогда не относили к числу добродетелей. Организаторами смелых предприятий выступали как местные, так и новгородские боярские кланы, скованные железной дисциплиной родовой иерархии. Дмитрий Шемяка и по происхождению, и по воспитанию был весьма далёк от этого жизненного уклада. В своей борьбе с Василием Тёмным он использовал Север как источник для пополнения своих войск и своей казны. Кроме того, это был удобный плацдарм для нападений на густонаселённые районы Окско-Волжского междуречья. Здесь в случае неудачи легко было затеряться и оторваться от преследователей. Наконец, в богатом пушниной крае можно было наживаться путём своего рода пиратства: грабежа купеческих складов и обозов.

Столицей промыслового Русского Севера был Великий Устюг. Город представлял собой огромное хранилище всякого добра, собранного в бассейне Сухоны, Вычегды и Северной Двины. В XIII веке Устюг находился под властью ростовских князей, а уже в середине XIV века перешёл под контроль Москвы. У галицких князей были старые счёты с устюжанами, которые в 1435 году устроили заговор против Василия Косого. Но главное достоинство Устюга состояло в том, что он в силу своего положения мог стать удобной «точкой опоры» для борьбы за Галич. Конечно, ещё более удобным плацдармом была бы Вологда. Однако в 1450 году этот город был Шемяке уже явно «не по зубам». Оставался Великий Устюг. Туда и направил свои таявшие силы галицкий мятежник.

Летом 1450 года в Москве узнали о том, что Дмитрий Шемяка захватывает волости к северу от Сухоны и готовится к нападению на Устюг. 29 июня 1450 года он без боя вошёл в Устюг и учинил там расправу над сторонниками Василия II — «метал их в Сухону реку, вяжучи камение великое на шею им» (41, 89). Обосновавшись в Устюге, Галичанин оттуда совершил набег на Вологду и, не взяв города, разграбил окрестности. Среди прочих бесчинств он в ярости приказал арестовать попавшегося ему на пути пермского епископа Питирима — сторонника Василия Тёмного и крёстного отца наследника московского престола княжича Ивана (69, 150).

Столь вызывающих действий Галичанина великий князь стерпеть не мог. Однако нашествие татар Мазовши отсрочило северный поход. Только в конце 1451 года Василий приступил к делу. Не слишком полагаясь на своих воевод, он и на сей раз сам встал во главе войск.

(Можно только догадываться о том, каких значительных расходов требовал от Василия Тёмного каждый новый поход против Дмитрия Шемяки. А между тем московская казна была опустошена Галичанином ещё в 1446 году и с тех пор пополнялась весьма скудно. Для решения финансовой проблемы Слепой вынужден был идти на довольно сомнительные меры. В частности, он запрещал крупным вотчинникам принимать крестьян, ушедших из великокняжеского домена. Но одновременно Василий предоставлял многим из них (особенно монастырям, в поддержке которых он сильно нуждался) всевозможные податные льготы. Другим способом экономии было снижение веса московской монеты, которая с начала 40-х годов и до кончины Слепого полегчала почти в два раза (115, 316)).

Рождество Христово Василий Тёмный встречал в Москве. Но уже 1 января 1452 года, на «Васильев день», отец и сын Иван выступили в дорогу. Праздник Крещения (6 января) они встречали в Троицком монастыре, где игумен Мартиниан усердно помолился о даровании великому князю победы над супостатом. Далее через Переяславль и Ростов московское войско направилось к Ярославлю. Здесь решено было разделить силы. Один отряд, в состав которого входили полки князя Василия Ярославича Серпуховского, а также московских бояр Семёна Ивановича Оболенского и Фёдора Басенка, направился дальше на север. Его конечной целью был осаждённый Шемякой Устюг. С этим отрядом пошёл и княжич Иван.

(Летописи, а вслед за ними и историки сильно противоречат друг другу в описании действий Шемяки на Севере в 1450—1452 годах. Предпочтение следует отдать известиям Устюжского летописца, основанным на местных источниках).

Сам Василий Тёмный с другой частью войска занял стратегически важную позицию в Костроме. Отсюда он имел возможность быстро подойти к Галичу, куда мог погнать своих коней стремительный в передвижениях Шемяка. Другой путь из Костромы шёл по замёрзшему руслу Обноры на север, в Вологду.

В Костроме к Василию Тёмному явился служилый татарский царевич Ягуп, сын Улу-Мухаммеда. Ему велено было идти на север, к Устюгу, и поступить под начало княжича Ивана.

Приближение московской рати спугнуло Шемяку. Сражаться с такими значительными силами его отряд не мог. В досаде князь приказал сжечь городской посад. Уходя от московских войск, он оставил на Устюге своего наместника Ивана Киселёва (41, 89).

Не задерживаясь для штурма Устюга, московское войско устремилось вслед за Шемякой. Однако Галичанин вновь оказался неуловимым. Он легко ушёл от московских воевод. Им оставалось только разорять округу и жестоко карать тех, кого можно было заподозрить в содействии мятежнику. Предполагали, что Шемяка находил поддержку у лесных людей, обитавших к северо-западу от Устюга, в бассейне реки Кокшеньги. Этих несчастных решено было примерно наказать. Роль карателей как нельзя лучше могли сыграть привычные к этому делу татары из отряда «царевича» Ягупа. Руководство всей операцией поручено было княжичу Ивану, которому только что исполнилось 12 лет. Конечно, Слепой знал, что делал. Он думал о будущем. Наследник подрастал, и его нужно было научить жестокости — этому важнейшему инструменту власти.

«Князь великий Иван да царевич с ним шед на Кокшенгу и градки (городки. — Н. Б.) их поимаша, а землю ту всю плениша и в полон поведоша; а ходиша до Усть-Ваги и до Осинова поля и оттоле възвратишася назад все здравы со многим пленом и корыстию» (24, 77).

Заметим, что сам по себе зимний рейд Ивана был весьма тяжёлым делом. От Устюга до устья реки Ваги по прямой — около 300 километров. По замёрзшим же извилистым рекам и волокам войску потребовалось пройти не менее 500 вёрст в одну сторону.

Вернувшись из устюжского похода весной 1452 года, князь Василий решил, что настало время женить сына. Как мы помним, невеста — княжна Марья Борисовна Тверская — была обручена с Иваном ещё в начале 1447 года, когда Василий Тёмный искал союза с её отцом, тверским князем Борисом Александровичем.

По обычаям того времени княжескую свадьбу праздновали дважды: первый раз у родителей невесты, а второй — у родителей жениха. В Твери праздновали 27 мая («канун Троицыну дни») (25, 495). Вероятно, торжества продолжались и на саму Троицу, которая в том году пришлась на 28 мая. Однако сам обряд венчания должен был, конечно, состояться в Успенском соборе московского Кремля. Из Твери гости отправились в Москву.

В Москве великокняжеская свадьба была назначена на воскресенье, 4 июня 1452 года (29, 208; 33, 155). В церковном календаре этот день — первое воскресенье после Троицы — именовался «Неделей всех святых». Предшествующая ему седмица была «сплошной», то есть праздничной. Царские врата в храмах были открыты, и ежедневно совершались крестные ходы. По случаю всеобщего ликования отменялись посты в среду и пятницу. Словом, это было лучшее время для торжеств, связанных с бракосочетанием наследника московского престола. На следующий день после свадьбы, в понедельник, уже начинался Петров пост, продолжавшийся до дня памяти апостолов Петра и Павла (29 июня). В более поздние времена Церковь не разрешала венчать в «заговенье», то есть канун поста. Однако в XIV— XV веках это правило ещё не имело обязательной силы.

По свидетельству Софийской Первой летописи, венчали державную чету архимандрит Спасского монастыря в московском Кремле Трифон (в недавнем прошлом — кирилловский игумен, освободивший Василия II от присяги Дмитрию Шемяке в конце 1446 года) и протопоп Успенского собора Кирьяк. Из этого следует, что ко дню свадьбы в Москву ещё не вернулся митрополит Иона, отправившийся зимой 1450/51 года в Литву. Тамошние православные иерархи по распоряжению польского короля и великого князя Литовского Казимира поначалу признали Иону своим духовным главой. Лишь позже, в середине 1458 года, Литва обрела собственного митрополита — некоего Григория, ученика и протодьякона изгнанного из Москвы в 1441 году митрополита-униата Исидора. С этого времени церковное единство между Северо-Восточной и Юго-Западной Русью окончательно распадается.

Через два месяца после свадьбы Ивана в княжеской семье праздновали ещё одно радостное событие. 1 августа (по другим данным — 8 августа) 1452 года появился на свет ещё один сын Василия Тёмного и Марии Ярославны — княжич Андрей Меньшой (31, 262). Как и его тёзка Андрей Большой, он был назван в честь святого Андрея Стратилата, память которого совершалась 19 августа.

Вскоре, однако, тревожная весть прилетела из Тверской земли. В воскресенье 10 сентября 1452 года Дмитрий Шемяка «пришёл на Кашин город изгоном, города не взял, а посади пожёгл» (25, 495). Это была месть Борису Тверскому за дружбу с Василием Тёмным. Однако мужественное сопротивление тверских наместников обратило нападавших в бегство (17, 330). В погоню за Шемякой тверской князь послал большое войско, от которого Галичанин скрылся где-то «в пустых и непроходимых местех» (17, 332). Зимой 1452/53 года он вернулся в Новгород и обосновался в княжеской резиденции на Городище (27, 193). Тщетно митрополит Иона писал грозные послания новгородскому владыке Евфимию II (1429—1458) с требованием признать великим князем Василия Тёмного и «ни пити, ни ести» с отлучённым от церкви Дмитрием Шемякой (47, 201). Новгородские «золотые пояса» считали полезным для себя оказывать покровительство мятежнику и тем затягивать московскую смуту как можно дольше.

Год 1453-й поначалу приносил великокняжескому семейству одни беды. 9 апреля полыхнул страшный пожар, вновь испепеливший московский Кремль. Впрочем, к пожарам в Москве уже почти привыкли. Ярче запомнилось другое, семейное несчастье. 5 июля скончалась, приняв схиму, старая княгиня Софья Витовтовна (31, 262; 33, 155; 35, 273).

Примерно за год до кончины Софья составила завещание, текст которого с некоторыми утратами сохранился до наших дней. Княгиня предстаёт в этом документе как рачительная хозяйка, владелица многих сёл и деревень, часть которых она «прикупила» уже после кончины мужа. При распределении наследства между внуками Софья явно отдала предпочтение своему любимцу Юрию. Старшему же, Ивану, бабушка оставила «святую икону Пречистую Богородицю с пеленою» и несколько сёл во Владимирской земле (10, 176).

Софью похоронили в кремлёвском Вознесенском монастыре — традиционной усыпальнице женской половины Московского княжеского дома. Княгине было уже не менее восьмидесяти лет. Московские летописцы не нашли тёплых слов, чтобы помянуть её, и даже сильно путались в дате её кончины. Но словно тонкий луч света, ненароком высветивший из мрака забвения живые черты старой княгини, — известие Софийской Первой летописи о том, что перед кончиной она приняла монашеский постриг, взяв при этом новое имя — Синклитикия (20, 271). Это странное и редкое имя (в переводе с греческого означающее «сенаторша») было избрано Софьей не случайно. Память святой мученицы Синклитикии в месяцесловах того времени приурочена к 24 октября (101, 329). Едва ли это был день её пострига. 24 октября 1452 года — будний день, вторник. Да и сам контекст летописных известий заставляет думать, что постриг был совершён незадолго до кончины княгини. Вряд ли имя было выбрано и «по принципу первой буквы», повторявшей первую букву мирского имени. Вблизи 5 июля в месяцеслове есть и более благозвучные имена: Серафима, Соломония, Сусанна. Скорее всего, Софья ощущала какую-то особую, мистическую связь с мученицей Синклитикией, считала её своей небесной покровительницей. Основанием для такой связи послужили некоторые календарные совпадения, отмеченные летописями. В этот день, 24 октября 1392 года, муж Софьи, великий князь Василий Дмитриевич вернулся в Москву из Орды (35, 219). Путешествие это было весьма опасным уже потому, что за несколько лет перед тем Василий бежал из ордынского плена, обманув того самого «царя» Тохтамыша, к которому он теперь ехал с поклоном. У молодой жены Василия Софьи, которая вынашивала тогда своего первого ребёнка, было немало шансов остаться вдовой. Однако всё завершилось как нельзя лучше. Василий вернулся живым, здоровым и даже с ярлыком на Нижний Новгород. Летописцы говорят, что в этой поездке он «толику же честь прият от царя, яко же ни един от прежних великых князей» (35, 219). В этот незабываемый день, когда Софья смогла, наконец, обнять вернувшегося домой мужа, когда «бысть радость велика в Рустеи земли», Церковь вспоминала святую мученицу Синклитикию (35, 220). Могла ли обрадованная княгиня оставить это обстоятельство без внимания?

В этот же день (но уже полвека спустя) Софье суждено было пережить ещё одну незабываемую радость. Из летописей известно, что 25 октября 1445 года она встретила в Переяславле своего незадачливого сына Василия II, вернувшегося из ордынского плена (33, 152; 34, 183). Вероятно, княгиня и двор по обычаю выехали навстречу государю днём ранее. Таким образом, Софья обняла избежавшего смертельной опасности сына именно в день памяти святой Синклитикии, 24 октября. Воспоминания об этих двух счастливейших днях своей жизни старая княгиня и запечатлела в своём предсмертном монашеском имени. Значит, и этой надменной правительнице, умевшей держать в узде едва ли не всю Северо-Восточную Русь, ведомы были горячие слёзы любви и нежности...

Глава 30

МЕСТЬ СЛЕПОГО

Летом 1453 года в Москве узнали о падении Константинополя (29 мая 1453 года) и гибели от рук турок последнего византийского императора Константина Палеолога. Эта новость взволновала в основном книжников, занятых выяснением таинственных путей Провидения, и дипломатов, предвидевших перемены в системе международных отношений. В летописи внесена была обстоятельная повесть о падении Царьграда, написанная каким-то русским очевидцем трагедии. Однако простой народ к падению Византии остался равнодушен. Гораздо сильнее москвичей всколыхнула другая новость: 17 июля в Новгороде скончался князь Дмитрий Шемяка. Об этом событии много толковали по всему городу. Но более всего оно взволновало Кремль. Здесь не могли скрыть радости по случаю избавления от неистового Галичанина...

В понедельник 23 июля Василий Тёмный слушал вечерню в московской церкви Бориса и Глеба, «что на рву». На следующий день, 24 июля, Церковь вспоминала блаженных страстотерпцев князей Бориса и Глеба. Наёмные убийцы были подосланы к ним их сводным братом Святополком. Эта известная всем история приобрела неожиданно актуальное звучание. Вот что сообщает летопись о той зловещей вечерне у Бориса и Глеба: «Того же лета, месяца июля в 23 день, о Шемякине кончине прииде весть к великому князю из Новагорода, на вечерни у великих мученик Бориса и Глеба на Москве на рве, что князь Дмитрей Шемяка умре напрасно (внезапно. — Н. Б.) в Нове городе и положен в Юрьеве монастыре; а пригонил с тою вестью подиачей Василей Беда, а оттоле бысть диак» (24, 109).

Так выглядит сообщение в редакции Никоновской летописи, составленной в 1520-е годы при дворе митрополита Даниила. Нескрываемый сарказм содержится в сообщении летописца о том, что вестник гибели Шемяки с «говорящим» прозвищем «Беда» получил служебное повышение от Василия Тёмного за принесённую им в общем-то печальную новость. Но куда более сильный, хотя и скрытый от непосвящённых сарказм таится в указании на то, что великий князь получил эту весть, находясь на вечерне в церкви Бориса и Глеба, накануне праздника этих святых, когда в храме читались их житие и похвала. Понять всю трагическую глубину этого как бы мельком оброненного замечания позволяют те источники, которые проливают свет на обстоятельства кончины Дмитрия Шемяки.

Несмотря на то что официальные московские летописи времён Ивана III не могли прямо осуждать отца правящего государя, в них всё же постоянно ощущается неприязнь к Василию Тёмному. Она особенно ощутима в тех памятниках летописания, которые можно назвать «независимыми». Одна традиция независимого летописания, восходящая к своенравным старцам Кирилло-Белозерского монастыря, отразилась в Ермолинской летописи, связанной с семейством жившего во времена Ивана III московского купца и строителя В. Д. Ермолина. Полагают, что к работе над «кирилловским» летописцем был причастен и доживавший свой век в монастыре опальный московский воевода Фёдор Басенок. «Ермолинский» редактор насытил летопись известиями о строительной деятельности В. Д. Ермолина, а «кирилловский» — ненавистью к жестоким и неблагодарным московским князьям (86, 162). Есть в этой замечательной летописи и уникальные подробности смерти Дмитрия Шемяки:

«Того же лета в Новеграде Великом преставися князь Дмитреи Юрьевич Шемяка; людская молва говорят, что будете сь отравы умерл, а привозил с Москвы Стефан Бородатый дьяк к Исаку к посаднику к Богородицкому (Борецкому. — Н. Б.), а Исак деи подкупил княжа Дмитреева повара, именем Поганка, тьи же дасть ему зелие в куряти. И пригна с вестью на Москву к великому князю Василеи Беда подьячеи; князь же велики пожаловал его дьячеством, и прорекоша ему людие мнози, яко не на долго будеть времени его, и по мале сбысться ему» (33, 155).

Несколько иначе, но с тем же осуждением московского коварства, рассказывает о гибели Шемяки Львовская летопись, отразившая ещё один памятник независимого летописания. Этот памятник 80-х годов XV века некоторые исследователи считают плодом творчества кого-то из клириков московского Успенского собора и называют «Успенским летописцем» (79, 357; 80, 309). «Того же лета посла великий князь Стефана Бородатого в Новгород с смертным зелием уморити князя Дмитрея. Он же приеха в Новгород к боярину княжо Дмитрееву Ивану Нотову (в другом списке той же летописи — Ивану Котову. — Н. Б.), поведа ему речь великого князя; он же обещася, якоже глаголеть Давид: ядый хлеб мой възвеличи на мя лесть; призва повара на сей совет. Бысть же князю Дмитрею по обычью въсхоте ясти о полудни и повеле себе едино куря доспети. Они же оканнии смертным зелием доспеша его и принесоша его пред князь; и яде не ведый мысли их; не случи же ся никому дата его. Ту же разболеся, и лёжа 12 дней преставися; и положен бысть в церкви святаго мученика Егория в Новегороде» (31, 262).

Итак, современники не сомневались в том, что Шемяка был отравлен по приказу своего московского кузена. Летописцы явно намекали и на то, что Василий Тёмный, совершив это преступление, уподобился древнему Святополку Окаянному. Только так можно истолковать уникальное по своему характеру сообщение о том, где именно (в церкви Бориса и Глеба) Василий Тёмный получил долгожданную весть.

Возможно, это было не первое преступление такого рода на совести Слепого. Ходили слухи, что по его приказу в 1451 году был отравлен выехавший на Русь литовский князь Михаил Сигизмундович (69, 146).

Вызывает удивление поразительная осведомлённость летописцев о подробностях расправы: они знают, кто привёз яд, кому передал и как яд попал на стол князя Дмитрия. Такие вещи мог назвать либо человек, очень близко стоявший к трону Василия II и посвящённый в дворцовые тайны, либо клеветник, желавший точными деталями придать вид достоверности своей клевете. Первое более вероятно. Таким человеком мог быть тот же Фёдор Басенок, позднее на собственном горьком опыте познавший коварство московского двора. (В 1463 году он будет по неизвестной причине взят под стражу, ослеплён и позднее отправлен в ссылку в Кирилло-Белозерский монастырь). Возможно, этот опыт и побудил его к откровенным воспоминаниям в присутствии какого-то памятливого кирилловского книжника. (Впрочем, не исключается и другое объяснение этой загадки. За те двенадцать дней, которые Шемяка боролся со смертью, он успел произвести собственное расследование и установить истинную причину своей болезни. Всё это, разумеется, стало широко известно.)

«Не радуйся, когда упадёт враг твой, и да не веселится сердце твоё, когда он споткнётся» (Притч. 24: 17). Василий Тёмный пренебрёг этим мудрым советом. Возвышением подьячего Беды он показал всем своё ликование по случаю кончины брата. Позднее этот дьяк стал доверенным лицом князя, составителем его завещания.

Но были вещи и более впечатляющие, нежели стремительная карьера зловещего дьяка Беды. По указанию Василия Тёмного митрополит Иона запретил поминать Дмитрия Шемяку наряду с другими усопшими членами Московского княжеского дома. Слепой решил свести счёты не только с живым, но и с мёртвым врагом, лишив его душу спасительной заупокойной молитвы. Такая изощрённая жестокость вызвала всеобщее возмущение. Смелее других оказался игумен Пафнутий Боровский. Он отказался выполнять распоряжение митрополита. Вот что рассказывает об этом анонимный автор ответа на послание Иосифа Волоцкого Ивану Ивановичу Третьякову. (Само послание датируется декабрём 1510-го — январём 1511 года (43, 268)).

«То, господине, было промежу великих государей негодование великому князю Василью Васильевичю с князем Дмитреем с Шемякой. И Дмитрея Шемяку Бог убил своим копием за его неправду. И митрополит Иона положил на него и по смерти негодование, не велел его поминати. И Пафнотей, господине, старец о том сопрелся (вступил в спор. — Н. Б.) и не послушал Ионы митрополита, в монастыре у Пречистыя (боровском Рождественском монастыре. — Н. Б.) по Шемяке учял служите. А митрополит Иона о том брань положил на Пафнотья и по него послал, и на Москву его свёл, и великую вражду на него положил, и в темницу послал. И Пафнотей, господине, того не устрашился, и митрополиту Ионе о том не повиновался, да о том с ним сопрелся... И о сём, господине, Иона митрополит смирился и сам пред Пафнотием повинился и мир дав ему и дарова его и отпусти его с миром о Христе Исусе. И Пафнотей до конца поминовал князя Дмитрея» (43, 365—366).

Эта странная история ещё раз убеждает в том, сколь призрачны и схематичны наши знания о времени Василия II. Провинциальный игумен осмелился вступить в спор с самим митрополитом и стоявшим за ним великим князем — и вышел из этой тяжбы победителем! Всё это можно объяснить лишь тем, что и на великокняжеском, и на митрополичьем дворе явно побаивались скованного незримыми узами корпоративной солидарности монашеского мира, не желали раздражать его гонениями. К тому же за спиной разгневанного старца-пустынника всегда стоял Тот, кто говорил: «Мне отмщение, Я воздам...» (Рим. 12: 19). Любое несчастье, случившееся после ссоры со старцем (общественное, семейное или личное), наводило на мысль о разгоревшемся Гневе Божием. И провинившийся спешил принести покаяние.

Месть Слепого своему мятежному кузену была свирепой. Она заставляла вспомнить грозное предостережение апостола: «А кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идёт, потому что тьма ослепила ему глаза» (1 Ин. 2: 11). Но у правителя всегда найдутся оправдания на упрёки совести. Правда Власти и правда Нового Завета говорят на разных языках. Загнанный в новгородский капкан Шемяка вызывает сочувствие, ибо «таинственный инстинкт всегда заставляет нас принимать сторону преследуемых» (99, 133). Однако этим убийством Василий разом прекратил многолетнюю смуту, которая, словно кровоточащая рана, истощала силы Московской Руси. К тому же мятежный Галичанин был далеко не рыцарь без страха и упрёка. В 1433 году он собственноручно убил боярина Морозова, в 1445 году в нарушение всех клятв просил у хана великое княжение, а в 1446 году приказал ослепить Василия II и едва не утопил в Волге его сыновей. Однажды в Вологде Шемяка велел сбросить с моста смело обличавшего его игумена Григория Пельшемского. Список Шемякиных злодеяний мог бы быть очень длинным. Вопрос о средствах к достижению своих целей был для Галичанина столь же праздным, как и для Василия Тёмного. Популярность князя Дмитрия имела главным образом «отрицательный» характер: его поддерживали все те, кто ненавидел Слепого. А таких было немало. Но по своим моральным качествам эти два столь разных человека недалеко ушли друг от друга. И если верить в геенну огненную — то оба они имели шанс ещё раз встретиться там...

Однако Василий II, при всех его недостатках, имел одно неоспоримое достоинство. Как правитель он олицетворял Порядок. За спиной же мятежного Галичанина вставал тёмный хаос...

Отстаивая свою «правду», Юрий Звенигородский и его сыновья втянули Северо-Восточную Русь в длительную усобицу, последствия которой оказались ужасными. Вот что говорит об этом историк А. Е. Пресняков: «Смертью Шемяки завершилась кровавая московская драма с её ожесточённой усобицей, ослеплениями, отравлением, предательствами и насилиями. Это была не великая Смута начала XVII века, она не захватила народные массы, не разрушала сложившихся устоев общественной жизни. Но традиционный политический строй Великороссии, обычный уклад её междукняжеских отношений вышел из неё разбитым и поруганным. Захваты чужих владений, вынужденные “пожалования”, торг волостями и крестоцеловальной верностью, кровавые и жестокие расправы, непрерывные интриги князей и бояр и даже гостей-суконников или старцев иноков, предававших во вражеские руки своего великого князя, татарские симпатии и союзы этого великого князя — всё это прошло в жизни русского общества как крушение обычного уклада отношений и воззрений. Удельно-вотчинный строй оказался разрушенным, подорванным и морально оплёванным. Разбита московская княжеская семья. Сошли со сцены и дяди Василия Васильевича, и его двоюродные братья. Из удельных вотчичей Московского княжества уцелели только Андреевичи Иван и Михаил, да Василий Ярославич, внук Владимира Андреевича. Борьба со смутой и стремление вырвать на будущее время её возможные корни переходят для великокняжеской власти в стремление “добыть вотчин своих недругов”. Её ликвидация непосредственно связана с органической работой этой власти над перестройкой великорусского великого княжения в Московское государство на началах вотчинного единодержавия» (94, 407).

Глава 31

ЕДИНОВЛАСТИЕ

Кончина Дмитрия Шемяки открывает новый период в княжении Василия Тёмного. Последние девять лет своей жизни он уже совсем не тот, что прежде. На эту перемену в поведении Слепого обратил внимание ещё Н. М. Карамзин: «Как бы ободрённый смертию опасного злодея, он начал действовать гораздо смелее и решительнее в пользу единовластия» (72, 138).

Князь Дмитрий как соперник был для Василия на порядок опаснее, чем все прочие недруги. В сущности, он всегда побаивался Галичанина, от которого веяло какой-то первобытной, звериной силой. Другого своего старого врага, князя Ивана Андреевича Можайского, Василий попросту презирал. Теперь, когда Галичанин навеки успокоился в своём каменном саркофаге в новгородском Юрьеве монастыре, настало время рассчитаться со всегдашним перебежчиком и хитрецом князем Иваном. Поводом для войны, по-видимому, послужила история с боярином Ивана Можайского Никитой Константиновичем Добрынским. Согласно тогдашним нормам великий князь не имел права арестовывать бояр, служивших в уделах. Однако, невзирая на это, Василий Тёмный распорядился схватить Добрынского за какую-то провинность. Надзор за пленником Слепой поручил своему дьяку Алексею Попову. Но тот не только выпустил Добрынского из заточения, но и бежал вместе с ним в Можайск (49, 528). Старинный родословец, сохранивший эту историю, не сообщает дату и опускает подробности дела. Однако их легко угадать. Взбешённый Василий II потребовал у Ивана выдать беглецов. Можайский князь отказался. И тогда Слепой двинул на Можайск свою многотысячную рать. Из летописей известно, что это произошло в 1454 году. Не имея сил для сопротивления, князь Иван со всем семейством и двором бежал в Литву, «королю служити» (33, 155). Вместе с ним ушёл и Никита Добрынский с детьми. Лишь злополучный дьяк Алексей Попов не захотел отправляться в изгнание. Рискуя головой, он вернулся в Москву и бросился в ноги митрополиту Ионе с просьбой о заступничестве перед великим князем. «А воротился того для, что вотчина у него велика, а жена его была в то время в вотчине. А вотчину его и животы князь велики на себя взял, а жену его и сына Михаила поймал». История беглого дьяка имела счастливый конец. Василий Тёмный «дал того Алексеа и сына его Михаила, и с вотчиною, и со всем его животом в дом Пречистыа Богородици и великим чюдотворцем Петру и Алексею, и Ионе, митрополиту всеа Руси» (49, 528). Однако служить где-либо, кроме митрополичьего двора, всему опальному семейству отныне воспрещалось.

Великий князь захватил Можайск и посадил здесь своих наместников. Таким образом, можайский удел был ликвидирован. Не имея нужды в жестокости, Василий милостиво обошёлся с местными жителями, надеясь увидеть в них своих верных подданных.

Летописец никак не комментирует изгнание Ивана Можайского. Однако вслед за рассказом о можайском походе Василия Тёмного следует сообщение о грозном знамении в Москве: «Того же лета, августа 31, гром страшен бысть, и порази на Москве церковь камену Рожество Богородици, иже имать приделану к ней церковь Лазарь святый» (22, 144). В этом соседстве двух столь различных на первый взгляд известий угадывается определённый умысел. Рождественская церковь в московском Кремле была построена в 1393 году вдовой Дмитрия Донского княгиней Евдокией. Она служила своего рода памятником Дмитрию Донскому и Куликовской битве. Эта церковь принадлежала к числу любимейших храмов московской княжеской семьи. Очевидно, летописец придавал особый смысл тому, что в княжение Василия II кремлёвские храмы навлекали на себя удары с небес. В августе 1450 года сначала молния ударила в кремлёвский Архангельский собор, а через несколько дней буря сломала на нём крест (22, 123). Теперь огненная стрела ударила в Рождественскую церковь. Это случилось в один из Богородичных праздников — день Положения честного пояса Пресвятой Богородицы в Халкопратии. Всё это можно было понять только как проявление Божьего гнева, вызванного преступлениями князя Василия.

В Московской Руси дела государственные тесно переплетались с церковными. Следуя примеру преподобного Сергия Радонежского, лучшие люди Русской церкви смело вступали в спор с власть имущими. И чем больше зла совершали правители, тем чаще на их пути становились неподкупные хранители вечной правды Евангелия. Не избежал такого рода столкновений и Василий Тёмный. Летом 1454 года он ездил в Троицкий монастырь для объяснений со своим духовником, игуменом Мартинианом Белозерским. Этот яркий представитель «заволжских старцев» в 1446—1447 годах решительно поддержал Василия в борьбе с Дмитрием Шемякой. Однако после победы Слепого он не захотел быть его послушным слугой. Житие преподобного сообщает: однажды игумен дал гарантии неприкосновенности одному сбежавшему из Москвы в Тверь боярину, которого великий князь непременно хотел заполучить обратно. Поверив Мартиниану, боярин вернулся и тут же был брошен в темницу. Узнав об этом, игумен немедля отправился в Москву. Явившись во дворец, он объявил, что отныне лишает Василия своего благословения. Великий князь велел освободить боярина и сам отправился в Троицу, чтобы испросить прощение у старца.

Житие Мартиниана Белозерского не называет точной даты этого происшествия. Да и финал его, кажется, в действительности был несколько иным. Наблюдения над жалованными грамотами Троицкому монастырю показывают, что после 3 июля 1453 года Василий Тёмный перестаёт называть в своих грамотах троицкого игумена по имени. В этом явно проявляется его недовольство Мартинианом. Примечательно, что охлаждение отношений между Василием II и его духовником наблюдается с тех самых пор, как в Москве узнали об отравлении Дмитрия Шемяки. По-видимому, Мартиниан осудил это злодеяние и назначил Василию строгую епитимью. Это и послужило главной причиной его удаления. История с беглым боярином, случившаяся весной или летом 1454 года, стала последней каплей, переполнившей чашу. (Согласно тексту Жития, преподобный был игуменом в Троице около восьми лет (1447—1455). На деле это могли быть и семь с половиной лет, превратившиеся в восемь в результате наложения различных календарных систем). Ужесточая борьбу за единовластие и принимаясь в связи с этим за своих прежних друзей и союзников, Василий Тёмный хотел иметь троицким игуменом и своим духовным отцом человека более сговорчивого и гибкого, нежели Мартиниан. К тому же старец и сам тяготился своей высокой должностью, мечтал о возвращении в молчаливые северные леса. В период между 3 марта и 22 сентября 1454 года он оставил Маковец и ушёл обратно в Ферапонтов монастырь (100, 56). На его место был назначен троицкий старец Вассиан Рыло, позднее ставший ростовским владыкой. Понятно, что такой важный акт, как смена троицкого игумена, требовал присутствия на Маковце самого великого князя. С этой целью он и совершил поездку на Маковец летом 1454 года, прямого упоминания о которой источники не сохранили.

Лето 1454 года отмечено было для Василия не только церковными делами, но и опасным набегом татар из Волжской Орды, во главе которой стоял тогда хан Седи-Ахмат (Сейид-Ахмет). Предводительствовал отрядом «Салтан царевич сын Сиди Ахметьев» (31, 262). Грабители переправились через Оку ниже Коломны. Коломенский наместник Иван Васильевич Ощера замешкался (или оробел перед множеством врагов) и позволил татарам беспрепятственно разграбить всю округу.

Поначалу на войну с татарами отправились старшие сыновья великого князя — четырнадцатилетний Иван и тринадцатилетний Юрий. Вслед за ними из Москвы выступил и сам Василий II. «Двор» великого князя — лучшая боевая сила московской рати — был поручен известному воеводе Фёдору Басенку. Он-то и решил судьбу всего похода. Не дожидаясь подхода основных сил, воевода бросился преследовать отступавших татар, догнал и отбил у них весь «полон». В одной из схваток со степняками был убит князь Семён Бабич — сын князя Ивана Бабы Друцкого, захватившего в плен Василия Косого в битве под Ростовом в 1436 году.

На следующий год, летом, татары вновь напали на южные окраины московских земель. (Некоторые летописи путают эти два набега и соединяют их в один (35, 273)). На них было послано войско под началом князя Ивана Юрьевича Патрикеева. Молодой воевода действовал успешно: «...и бысть им бой; поможе Бог воеводам великаго князя, побиша татар множество» (31, 263).

Зимой 1455/56 года Москва стала свидетельницей невиданного церковного торжества: проводов иконы Смоленской Божией Матери. Эта знаменитая чудотворная икона, написанная, по преданию, самим евангелистом Лукой, была вывезена из Смоленска князем Юрием Святославичем ещё в начале XV столетия. Во времена Василия Тёмного она хранилась в Благовещенском соборе московского Кремля. Прибывший в Москву смоленский епископ Михаил попросил великого князя и митрополита Иону вернуть смольнянам их древнюю святыню. Те не преминули воспользоваться удобным случаем для усиления своего влияния на православных иерархов Литвы. Смоленский владыка был полезен Москве и как посредник в переговорах с королём Казимиром. Незадолго перед тем митрополит Иона в особом послании просил его убедить польского короля не помогать беглому удельному князю Ивану Андреевичу Можайскому. Отказывать Михаилу в вопросе об иконах было бы неразумно. Напротив, возвращение икон давало смоленскому владыке основание для защиты интересов Москвы перед королём.

В воскресенье 18 января 1456 года великий князь, его семейство и московские иерархи в последний раз приложились к чудотворной иконе. После этого икону извлекли из ковчега и торжественной процессией понесли в Смоленск. Сам Василий Тёмный шёл за иконой около двух вёрст, до церкви Благовещения в Дорогомилове. На прощание благодарный смоленский владыка вместе с митрополитом благословил великого князя другой иконой Божией Матери, которая была помещена в Благовещенском соборе Кремля.

Вся Москва высыпала на улицы поглядеть на процессию. Для людей той эпохи всякие процессии — а тем более те, в которых участвовали княжеская семья и весь цвет духовенства, — были «глубоко волнующим зрелищем» (117, 8). Они вызывали слёзы умиления, прилив верноподданнических чувств. Правители хорошо понимали великую силу ритуала и регулярно являли себя народу в том или ином торжественном шествии.

Глава 32

ПОХОД НА НОВГОРОД

Торжества по случаю проводов чудотворной иконы Василий II использовал и для воодушевления воинов, собравшихся в Москве в эти дни. «Бе бо тогда и многое множество воинства на Москве», — отмечает летописец (24, 110). 18 января, в Неделю о мытаре и фарисее, истекал срок явки для участников задуманного великим князем карательного похода на Новгород. В понедельник 19 января московское воинство тронулось в далёкий путь. В Новгород была послана «взмётная грамота» — официальное извещение о начале войны (27, 194).

Как обычно, войска выступали из Москвы не все вместе, а полками, с интервалом в несколько дней. Вероятно, они шли по возможности разными дорогами. Так легче было решать проблемы снабжения и передвижения большой массы войск в зимнее время. Сам великий князь покинул Москву с последним полком. Это произошло 2 февраля 1456 года, в праздник Сретения (45, 141).

Московский поход рассматривался как своего рода «возмездие». Новгородцам предстояло понести ответственность за многочисленные «неисправления», допущенные ими по отношению к Василию II (36, 215). Однако возмездие и устрашение являлись лишь одной стороной дела. Помимо этого, Слепой хотел укрепить свои позиции в Северо-Восточной Руси таким общезначимым и популярным предприятием, как поход на Новгород. Наконец, ему нужны были новгородские деньги для расчётов со своими сторонниками и особенно — со служилыми татарами, которые также приняли участие в этой войне (27, 194).

Местом сбора всех полков, идущих на Новгород, был назначен Волок Ламский. Отсюда войско двинулось далее на север и, пройдя через тверские земли, вошло во владения Великого Новгорода. Передовой отряд своих сил (около пяти тысяч воинов) Василий Тёмный отправил «изгоном» на Русу (современную Старую Руссу). Командовать этим рейдом было поручено лучшим московским воеводам — Ивану Васильевичу Стриге Оболенскому, Семёну Карамышеву и Фёдору Басенку. Рано утром 10 февраля 1456 года москвичи захватили город почти без сопротивления, взяли в нём богатые трофеи. Новгородский летописец рисует мрачную картину бесчинств москвичей и татар в Русе: «...И животы пограбиша, и у святых церквей двери выломаша, и от икон кругу отьимаша и всякую утварь сребряную и златую и ларци разъбиша, и много зла учиниша» (27, 194).

Летописи по-разному изображают дальнейший ход войны. По наиболее распространённой версии, на обратном пути из Русы москвичи были атакованы пятитысячной новгородской ратью. Основная часть московской армии уже ушла, и новгородцам противостоял только её арьергард — сотни две всадников во главе с самими «большими воеводами». Поначалу они хотели спастись бегством, но потом были остановлены следующим соображением: «...аще не пойдём противу их битися, то погибнем от своего государя великого князя» (35, 274). Очевидно, гнев Василия II был страшен даже для таких заслуженных и храбрых людей, как Стрига и Басенок...

В итоге московские воеводы не только сумели отбиться от преследователей, но и нанесли им сокрушительное поражение (22, 145—147). Предводитель новгородского войска князь Василий Васильевич Гребёнка Шуйский «сам третей убежа в Великий Новъгород» (45, 142).

Поражение у Старой Руссы заставило новгородцев искать примирения с великим князем. Ещё в самом начале войны вдове Дмитрия Шемяки княгине Софье Дмитриевне предложено было срочно покинуть город (27, 196). 7 февраля она уехала в Литву, где уже почти два года находился её сын Иван. Король Польский и великий князь Литовский Казимир дал ему во владение город Новгород-Северский с округой. Дочь Дмитрия Шемяки Мария умерла в Новгороде 13 февраля 1456 года в возрасте около восемнадцати лет и была похоронена в Юрьевом монастыре в гробнице своего отца (27, 196). Её муж, литовский князь Александр Васильевич Чарторыйский, возглавлявший один из новгородских отрядов в войне с Василием II, вынужден был уехать во Псков. Оттуда несколько лет спустя он бежал в Литву.

Новгородцы не пожелали вновь испытывать судьбу в сражении. Архиепископ Евфимий и виднейшие бояре по решению вече отправились в стан Василия Тёмного, находившийся в селе Яжелбицы, в 150 верстах к юго-востоку от Новгорода. Там они заключили мир с победителями и в знак верности целовали крест «к великому князю Василью Васильевичи) всея Руси и к великому князю Ивану Васильевичу всея Руси» (5, 43). Точная дата заключения Яжелбицкого мира неизвестна. Из косвенных указаний источников можно заключить, что это произошло между 20 и 25 февраля 1456 года (125, 181).

Условия Яжелбицкого мира были весьма тяжелы для Новгорода. Москвичам выплачивалась контрибуция в размере 10 тысяч рублей серебром (31, 263). (По другим источникам — 8,5 тысячи (5, 44)). Однако ещё тяжелее были политические условия договора. «Мир, заключённый в Яжелбицах, — отмечает историк Л. В. Черепнин, — стал поворотным моментом в развитии московско-новгородских отношений. В Яжелбицкую грамоту были включены условия, ограничивавшие и изменявшие новгородскую “старину” в интересах великокняжеской власти в области как внутреннего управления, так и внешней политики. Новгородское правительство обещало не принимать великокняжеских “лиходеев” (то есть противников Василия II). Отмена вечевых грамот... по существу, означала лишение Новгородской боярской республики законодательных прав и права самостоятельного ведения внешней политики. Выражением политической зависимости Новгорода от Московского княжества явилась замена для новгородских документов новгородской печати печатью великокняжеской» (120, 821).

В знак победы Василий Тёмный вместе с сыном Юрием приехал в Новгород и прожил две недели в княжеской резиденции на Городище, где до своей кончины располагался Дмитрий Шемяка (27, 196). Шёл Великий пост, и пышные пиры в эту пору были неуместны. Поэтому основным занятием Василия было посещение торжественных богослужений в Софийском соборе и монастырях, а также долгие и тягучие собеседования с новгородскими боярами. Занимал ли Слепой на Городище те самые покои, в которых тремя годами ранее мучительно расставался с жизнью Дмитрий Шемяка, — неизвестно...

Успех новгородского похода показал высокие боевые качества московского войска, закалённого в сражениях с татарами и отрядами Дмитрия Шемяки, и укрепил уверенность Василия II в своих силах. Важнейший результат похода состоял в том, что отныне все потенциальные мятежники лишались надежды получить поддержку и убежище в Новгороде. Поле для манёвра резко сужалось. В случае поражения им оставалось одно: бежать в Литву и становиться слугами короля. Но этот путь был горек и тернист. Он требовал полного разрыва с родным и привычным среднерусским миром, унизительной зависимости от новых властей.

Василий Тёмный пробыл в Новгородской земле 25 дней («пол четверты недели») (45, 142), после чего вернулся в Москву (вероятно, в воскресенье, 7 марта 1456 года). Обстоятельства складывались для него как нельзя лучше: неожиданно без хозяина осталось некогда могущественное Рязанское княжество. Хорошо информированная в рязанских делах Никоновская летопись сообщает: «Тоя же весны преставися князь великий Иван Фёдорович Рязанькой в черньцех и наречён бысть Иона; а за мало прежь его княгини его преставися; княжение же своё Рязанское и сына своего Василия приказал великому князю Василью Васильевичу на соблюдение. Князь же великий Василей сына его, и с сестрою его Феодосиею, взя их к себе на Москву, а на Рязань посла наместники своя на соблюдение, и на прочаа грады его и на власти; а сын его тогда был осми лет» (24, 111—112).

Рязанский князь Иван Фёдорович, внук памятного своими ссорами с Дмитрием Донским Олега Ивановича Рязанского, не относился к числу убеждённых сторонников Василия Тёмного. В 1430 году он заключил договор с великим князем Литовским Витовтом, по которому обязывался быть его подручником. Однако Литва была далеко. К тому же там после кончины Витовта начались длительные внутренние распри. В этой ситуации для рязанского князя главным условием спокойствия стали добрососедские отношения с Москвой. В 1433 году князь Иван клялся захватившему Москву Юрию Звенигородскому не иметь никаких сношений с его беглым племянником. Но в 1447 году заключил мирный договор уже с вернувшимся в Москву Василием Тёмным. Союз с Москвой нужен был рязанскому князю и для более успешной обороны от татарских набегов, и для подавления своих вечных соперников — удельных князей Пронских, представлявших младшую линию Рязанского княжеского дома. Ивана Рязанского связывали с потомством Дмитрия Донского и родственные отношения. Отец его, рязанский князь Фёдор Олегович, был женат на дочери Дмитрия Донского Софье. Таким образом, московский великий князь Василий II доводился Ивану двоюродным братом. Сестра князя Ивана Василиса была замужем за князем Иваном Владимировичем Серпуховским, сыном героя Куликовской битвы князя Владимира Андреевича Серпуховского (123, 595).

Решение рязанского князя отдать сына на попечение Василия Тёмного свидетельствует о том, что он доверял кузену и не считал его злодеем, от которого можно ждать любого коварства. Действительно, княжич Василий прожил при московском дворе восемь лет, а потом был отпущен к себе на Рязань, где занял отцовский престол. В 1464 году он женился на дочери Василия Тёмного Анне. До самой своей кончины в 1483 году Василий был дружен с Москвой и пользовался её поддержкой. Эти родственно-дружеские связи позволили потомкам Олега оттянуть окончательное падение независимости Рязани до 1521 года.

Летом 1456 года Василий Тёмный прибрал к рукам ещё одну обширную территорию — серпуховско-боровский удел князя Василия Ярославича. На сей раз дело приняло совсем иной, довольно мрачный оборот. Князь Василий Ярославич, единственный наследник обширных владений некогда многолюдного «гнезда» Владимира Андреевича Храброго, с истинно рыцарской преданностью относился к Василию II. Этому способствовали и родственные связи: Василий Тёмный был женат на родной сестре князя Василия Серпуховского. Другая его сестра, Елена, была замужем за князем Михаилом Андреевичем Верейским. Серпуховской князь поддерживал шурина в самые трудные времена. В 1446 году, когда ослеплённый Василий II томился в угличской тюрьме, Василий Ярославич даже готовил внезапный налёт на город для его освобождения. За свою верность Слепому князь Василий был награждён различными городами и волостями. В 1452 году он ходил на Устюг в составе войска Василия Тёмного. После этого он исчезает со страниц летописей до лета 1456 года, когда «месяца июля в 10 день поймал князь велики князя Василия Ярославича на Москве и послал его в заточение на Углеч, а сын его князь Иван первыа жены и княгини его другаа бежали из Боровска в Литву» (22, 147; 30, 217). О причинах столь суровой опалы источники не сообщают.

Существует мнение, что поводом для ареста серпуховского князя могла послужить его ссора с властями Троице-Сергиева монастыря, о которой вскользь упоминает в одном из своих посланий преподобный Иосиф Волоцкий (112, 94). Князь Василий Ярославич, в уделе которого находился Маковец, по словам Иосифа, «не почиташа игумена и старцев». Это и вызвало гнев Василия И, который «манастырь взял во своё государство» (43, 201).

Мнение это представляется убедительным. И дело не только в том, что Василий II был частым гостем Троицкого монастыря и, судя по всему, отличался истовой набожностью. Весь этот сюжет следует вписать в исторический контекст. В рассказе Иосифа Волоцкого события никак не датированы. Однако их можно увязать с данными летописей, согласно которым князь Василий Ярославич был взят под стражу в субботу 10 июля 1456 года. За пять дней до этого в Троицком монастыре был большой праздник — Обретение мощей преподобного Сергия Радонежского. Василий Тёмный имел обыкновение проводить этот день на Маковце. В июле 1449 года он отправился в Троицу, невзирая даже на то, что его супруга была на сносях. По-видимому, там же, на Маковце, встретил Василий Тёмный и летний Сергиев день в 1456 году.

Поездка в Троицу была необходима великому князю не только для душеполезных бесед и молитвы у гроба преподобного Сергия. С уходом Мартиниана летом 1454 года игуменский посох перешёл в руки Вассиана Рыло — будущего ростовского архиепископа, человека весьма гибкого и умелого в обращении с людьми. По-видимому, смена игуменов произошла при непосредственном участии Василия II, но без согласования с Василием Серпуховским, в уделе которого находился Радонеж. Между тем традиция наделяла удельных князей большими правами по отношению к расположенным на их землях монастырям. Известна была и особая близость князя Владимира Андреевича Серпуховского, деда Василия Ярославича, с преподобным Сергием Радонежским. В монастырском Троицком соборе находилась могила единственного князя Радонежского — Андрея Владимировича, дяди князя Василия Ярославича. Всё это позволяло Василию Ярославичу высказывать своё мнение относительно того, кто должен быть игуменом у Троицы. Вероятно, именно это он и сделал, когда Василий II самочинно заменил строптивого Мартиниана на более покладистого Вассиана. Заметим, что князь Василий Ярославич вообще был весьма крут в обращении с монахами. Известно, например, что в 1444 году преподобный Пафнутий Боровский, игуменствовавший тогда в боровском Высоцком монастыре, по какой-то причине ушёл из обители и основал новый монастырь в соседней волости Суходол, принадлежавшей Дмитрию Шемяке. Узнав об этом, князь Василий Ярославич послал одного из своих слуг с приказом поджечь новую обитель (112, 94).

Всё это позволяет думать, что летом 1456 года князь Василий Ярославич совершил какой-то весьма дерзкий поступок по отношению к новому троицкому игумену Вассиану — ставленнику Василия II. Великий князь увидел в этом хороший повод для расправы с одним из последних удельных князей. Посетив Троицу в летний Сергиев день (5 июля), Василий Васильевич заручился свидетельствами возмущённых старцев. Через несколько дней он вернулся в Москву и вызвал к себе удельного князя. Тот, не подозревая о сгустившихся над его головой тучах, явился в Кремль. Василий II для начала объявил ему о том, что забирает Троицкий монастырь под свою власть. Удельный князь, вероятно, не стерпел и ответил какой-нибудь дерзостью. Тогда Слепой крикнул слугам, и те схватили князя Василия. Вскоре он был отправлен под стражей в Углич. Из Углича несчастный был в 1462 году переведён в Вологду (104, 407). Вместе с серпуховским князем в заточение отправились и его младшие дети — Иван, Андрей и Василий (123, 315). По некоторым сведениям, под стражу была взята и жена Василия Серпуховского (41, 89). Умер опальный князь в 1483 году «в железех» (22, 214).

Почему в качестве места заточения князя Василия Ярославича был избран Углич? Возможно, это была лишь прихоть Слепого, лично убедившегося в надёжности угличской темницы в 1446 году. Однако более вероятно другое. Углич был административно-хозяйственным центром обширных вотчин Троице-Сергиева монастыря, расположенных в этом районе. Здесь пленник находился под надзором не только своих стражей, но и добровольных соглядатаев из числа монастырских людей.

Князь Василий Ярославич скрылся навсегда во мраке своей темницы. А жизнь покатилась дальше, словно и не было под солнцем никакого серпуховского князя. Да и время ли было думать о прошлом, когда настоящее грозило новыми бедствиями? Осенью 1457 года Москва стала жертвой сильнейшего пожара. В ночь с 22 на 23 октября «загореся град Москва, и згоре треть града» (31, 263). И вновь пришлось москвичам рыдать на пепелище, хоронить погибших в огне и, спасаясь от ранних морозов, торопливо ставить новые избы и дворы. Каждый пожар был для города тяжёлым ударом. Но, пережив десятки пожаров, Москва научилась возрождаться из пепла, как сказочная птица Феникс.

Прибирая к рукам вотчины удельных князей московского дома, Василий II расчищал дорогу к неограниченной власти своему сыну и наследнику Ивану. Тот, несмотря на свои 16 лет, уже был вполне взрослым, семейным человеком. Ещё в 1454 году отец выделил ему собственный удел — Переяславль-Залесский с округой. Здесь под приглядом отцовских доверенных лиц Иван овладевал нелёгким искусством управления людьми (100, 55).

Зимой 1457/58 года Василий Тёмный стал дедом. Московские летописцы с подробностями отметили это событие: «Февраля в 15 день, в среду на Феодорове неделе, егда начаша часы пети, родился великому князю Ивану сын и наречён бысть Иван» (24, 112). «Фёдоровой», по дню памяти великомученика Фёдора Тирона, называлась первая неделя Великого поста. Имя первенца-сына подсказал Ивану церковный календарь. Через девять дней, 24 февраля, церковь вспоминала Первое и Второе обретения главы Иоанна Предтечи. Вероятно, именно Иоанн Креститель и был избран небесным покровителем Ивана Молодого, как назовут современники старшего сына Ивана III.

Крестили младенца уже в присутствии митрополита Ионы, только что вернувшегося из поездки в Тверь. (Там 30 декабря 1457 года умер владыка Илья. В воскресенье 29 января 1458 года в тверском Спасском соборе митрополит Иона рукоположил нового епископа Твери — Моисея). Обряд крещения Ивана Молодого, несомненно, совершил сам митрополит Иона. Известно, что осенью 1455 года он лично крестил сына Василия Тёмного Дмитрия.

Из прежних врагов Василия II осталась без наказания одна только Вятка, эта, по выражению одного историка, «родная дочь Великого Новгорода». В годы мятежа Юрьевичей вятчане не раз воевали на их стороне. Теперь настало время платить по счетам. В 1458 году Василий Тёмный послал на Вятку свою рать. Главнокомандующим был поставлен князь Семён Иванович Ряполовский, по прозвищу Хрипун (35, 275). По другим источникам, войско повели князья Иван Иванович Ряполовский (старший брат Хрипуна) и Иван Васильевич Шуйский, по прозвищу Горбатый (31, 263). Однако поход был неудачен. «...И ни Вятки дошли, да не взяли... И то дал Бог, что сами по здорову пришли» (33, 156). Некоторые летописи объясняют нерасторопность воевод тем, что они «у вятчан посулы (подарки. — Н. Б.) поймали да им норовили» (31, 263). Так полагал и сам великий князь. Один из воевод, Григорий Михайлович Перхушков, был взят под стражу.

Примечательно, что среди руководителей неудавшегося вятского похода Перхушков был наименее знатным. Очевидно, Василий II не захотел трогать главных воевод. Братья Ряполовские спасали его сына, княжича Ивана, от Шемяки в 1446 году. Иван Ряполовский был «дядькой» княжича Ивана. Иван Горбатый приходился троюродным братом самому Василию Тёмному. Для показательной кары мздоимцам оставался один Перхушков. Его-то и отправили в Муром и там упрятали в темницу в оковах...

Дело воеводы Перхушкова весьма примечательно. Поход на далёкую Вятку, куда прежде не ступала нога московских воевод, был трудным предприятием. Именно недостаточная подготовка похода — а вовсе не корыстолюбие Перхушкова и его соратников — могла быть причиной неудачи. Однако Василию Тёмному нужен был показательный процесс над «изменником». Свирепыми казнями и кандалами он стремился укрепить престиж верховной власти, сильно пошатнувшийся за годы смуты. Московские бояре и удельные князья, спасшие Слепого от медвежьих объятий Шемяки, чувствовали себя его благодетелями и ожидали вечной благодарности. Иные с солдатской прямотой открыто выказывали свои чувства. Конечно, они были по-своему правы. Но при таких настроениях знати Василию Тёмному нечего было и думать об укреплении своей власти. Старые друзья становились для него опаснее старых врагов.

Из этого тупика был только один выход — двойная мораль. Над обычной, общечеловеческой моралью, в которой ключевыми были такие понятия, как дружба, честь, верность, благодарность, следовало поставить иную систему ценностей, где главным критерием становилось Благо Государства. Конечно, Василий Тёмный был далёк от того, чтобы усвоить это понятие во всей его сложности и противоречивости. Однако тот кровавый хаос, в который отбросил Московское княжество галицкий мятеж, заставил людей, как никогда ранее, полюбить Порядок. Это слово оказалось всемогущим. Подобно рыцарскому девизу, оно было написано на знамени Василия Тёмного. И под этим знаменем он побеждал своих врагов.

Но Порядок был многолик. Старый русский Порядок, который существовал до нашествия татар, напоминал порядок в семье без отца. Великий князь Владимирский, как измученная заботами мать, вечно бранил своих своевольных детей, грозил отшлёпать и поставить в угол. Но дети знали, что мать добра и по-женски слаба. И на её угрозы они отвечали лишь торопливыми оправданиями. Настоящего страха не было и в помине. Каждый делал что хотел, поспевая лишь к общему столу. Такой Порядок имел свои достоинства и недостатки. Он не стеснял никого из Рюриковичей и даже бояр в их «вольной воле». Но он не мог собрать всю семью в единый кулак, когда на то возникала необходимость. Тяжкой расплатой за недостатки старого Порядка стало господство татар.

К началу XIV столетия, когда и знать, и простой народ в полной мере осознали весь ужас своего положения, даже в самых твёрдых головах возникла мысль: старый, «женский» порядок пора менять на новый, «мужской». Главой семьи будет старший брат. Его власть станет сильной, беспрекословной и основанной на страхе сурового наказания. Но при этом он должен заботиться о своих младших братьях, не обижать их без причины. Его отношения с младшими родственниками измеряются нормами обычной морали. И главное: сплотившись вокруг старшего брата, семья сможет успешно противостоять внешним врагам.

Новая система отношений, восторжествовавшая к середине XIV столетия, имела, как и предшествующая, свои достоинства и недостатки. Её достоинства красноречиво продемонстрировал Дмитрий Донской на Куликовом поле. Недостатки по большому счёту можно было свести к одному: периодически возникали ссоры за место «старшего брата». Сложные расчёты, принимавшие во внимание как физическое старшинство, так и послужной список того или иного князя (и даже его предков), иногда давали весьма спорные результаты. Лучшей гарантией повиновения могло быть безусловное военно-политическое превосходство «старшего брата» над младшими сородичами. Однако именно этого и недоставало. Власть и собственность были рассредоточены между многими «членами семьи». «Старший брат» имел самый большой кусок. Но стоило двум-трём сородичам объединить свои «доли», как они получали ощутимый перевес.

Система «старшего брата» поначалу была одобрительно воспринята татарами, которые нашли в ней свои выгоды. Правители Орды Узбек и Джанибек поддерживали московских князей, сумевших в тяжёлой борьбе с Тверью утвердить за собой заветный владимирский трон. Только сильный, авторитетный правитель мог обеспечить Орде полную и своевременную выплату дани.

Однако в первой половине XV века Орда окончательно распалась на несколько соперничавших между собой «осколков». Ослабевшим потомкам «потрясателя Вселенной» Чингисхана вновь стало выгодно содействовать политической раздробленности Северо-Восточной Руси. Только в этом случае они могли надеяться хоть на какой-нибудь успех. Да и в самой Руси многие страшились всё тяжелевшей десницы великого князя, ждали случая избавиться от неё. Нужен был лишь повод и удобный случай для мятежа. Они явились с кончиной Василия I. И тогда «ахиллесова пята» великорусской политической системы — возможность длительной борьбы нескольких претендентов на роль «старшего брата» — дала о себе знать с неожиданной силой.

Галицкий мятеж был заложен в природе самой системы, которую историки называют «феодальной раздробленностью». При определённом стечении обстоятельств он мог повториться с другими действующими лицами, но по тому же сценарию. Только новая система отношений в обществе, основанная на новой системе власти и собственности, могла ликвидировать саму возможность длительной династической смуты. (Споры за престол случались и в царской России. Но они решались методом дворцового переворота, который укладывался в несколько часов и не затрагивал обычного течения жизни. Исключением была Смута начала XVII столетия. Однако тогда страну взорвали не столько споры за престол, сколько социальные конфликты и интервенция).

«Господь умудряет слепцов» (Пс. 145: 8). В том беспросветном мраке, который окружил Василия II с момента его ослепления, он сумел «духовными очами» узреть много такого, что было сокрыто от зрячих. Он понял, что только новый Порядок может спасти его сыновей и внуков от истребления и самоистребления в огне грядущих смут. (Заметим, что для человека Средневековья, воспитанного в преклонении перед традицией и авторитетом «старины», сделать шаг к новому было намного сложнее, чем для людей нашего времени). Он начал формировать из «детей боярских» свой знаменитый «двор» — прообраз будущей дворянской армии московских царей. Он открыл способ лишить Церковь независимости от великого князя через предоставление ей независимости от константинопольского патриарха. Он научился избавляться от врагов при помощи мышьяка...

Однако новый порядок оказался ненасытным. Он требовал всё новых и новых жертв. С врагами было покончено, настала очередь друзей. Прежним благодетелям, особенно тем, кто пытался предъявлять какие-то счета, следовало преподать самый жестокий урок. Первым получил свою долю неблагодарности честный, но простоватый князь Василий Ярославич Серпуховской. Это был наглядный урок для удельных и местных князей. Теперь следовало сбить спесь с бравых воевод. Здесь-то и пригодился брошенный кем-то из бояр донос на несчастного Перхушкова...

Глава 33

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ

Редким и знаменательным событием был примечателен 1459 год. «Благовещение было на Велик день», — отметили летописцы (35, 275). Такое совпадение «непереходящего» праздника Благовещения (25 марта) с «переходящей» Пасхой в последний раз случилось в 1380 году, отмеченном великой победой на Куликовом поле. Символизм средневекового мировоззрения заставлял с особым вниманием относиться к такого рода вещам. Совпадения дат и чисел несли в себе какой-то сокровенный смысл. Через них, как и через знамения в природе, приоткрывались таинственные пути Божьего Промысла. От года 1459-го следовало ожидать событий, соизмеримых по значению с Куликовской битвой.

И как бы в подтверждение этого предположения летописец рассказывает следующую историю: «Того же лета татарове Сиди Ахметевы, похваляся, на Русь пошли. И князь великии Василеи отпусти противу их к берегу (Оки. — Н. Б.) сына своего великого князя Ивана со многими силами. Пришедшим же татаром к берегу, и не перепусти их князь великии, но отбися от них, они же побегоша. И тоя ради похвалы их Иона митрополит поставил церковь камену Похвалу Богородици и приделал к Пречистые олтарю взле южные двери» (36, 217).

Итак, в столь знаменательный год Василий Тёмный предоставил сыну возможность повторить подвиг Дмитрия Донского — отразить полчища татар, надвигавшиеся на Русскую землю. И молодой князь Иван достойно справился с этой нелёгкой задачей.

На особое значение, которое придавали этому (быть может, и не слишком крупному по размаху) сражению, указывает вплетённая в текст летописного сообщения провиденциальная тема. Победа над татарами дарована князю Ивану самой Божией Матерью, исконной заступницей Русской земли. Так объясняли и победу на Куликовом поле, одержанную 8 сентября, в праздник Рождества Божией Матери. В память о первой серьёзной победе над главным врагом Руси, одержанной девятнадцатилетним князем Иваном, митрополит ставит у алтаря Успенского собора московского Кремля небольшой придельный храм Похвалы Божией Матери.

Интересен выбор посвящения для храма-памятника битве на Оке. Праздник Похвалы Божией Матери (в субботу пятой седмицы Великого поста) был установлен в Константинополе в память о чудесах от иконы Божией Матери Одигитрии. Эта знаменитая икона считалась палладиумом столицы Византии, защитницей города от нашествия варваров. На Руси икона Одигитрии была более известна под названием «Смоленская». Первая, древнейшая Божия Матерь Смоленская, византийская копия со знаменитой константинопольской иконы, привезённая в Смоленск в XII веке, была вывезена в Москву в начале XV века и вновь возвращена в Смоленск в 1456 году. Вместе с древней Одигитрией по приказанию Василия Тёмного в Смоленск «отпустили» и все остальные смоленские иконы, вывезенные некогда князем Юрием Святославичем в Москву. Митрополит Иона сумел удержать лишь одну из этих икон — «образ Пречистыа Владычица с младенцем» (22, 145). Ею он вместе со смоленским владыкой Михаилом благословил всё московское великокняжеское семейство. По окончании проводов Смоленской Одигитрии икона, оставленная «на благословение великому князю», была помещена на опустевшее место в нижнем, местном ряду иконостаса Благовещенского собора московского Кремля.

Великий князь проявил глубокое уважение к новой святыне. Он приказал почтить её особым обрядом: ежедневно в урочное время священники должны были перед ней «молебен пети акафистой с икосы» (22, 145). Вероятно, это был тот самый Великий Акафист, который пели в субботу пятой седмицы Великого поста («субботу Акафиста») — праздник Похвалы Пресвятой Богородицы.

Постройку митрополитом Ионой придела Похвалы Божией Матери при Успенском соборе московского Кремля летописец, пользуясь игрой слов «похвала» и «похваляться», связывает с отражением московским войском под началом молодого великого князя Ивана Васильевича татарского набега в 1459 году. В основе этой связки лежало отнюдь не календарное совпадение дня сражения и дня праздника. В 1459 году день Похвалы Богородицы (так называемая «суббота Акафиста») приходился на 10 марта. (Интересно отметить: это был день рождения Василия Тёмного! Несомненно, придворные книжники обратили внимание на такое знаменательное совпадение). Точная дата победы князя Ивана над татарами неизвестна, но ясно, что татарский набег, как всегда, состоялся летом. Более вероятно другое: молодой князь Иван взял с собой в свой первый самостоятельный поход на татар ту самую икону Божией Матери (в иконографии Одигитрии), которой в 1456 году благословили московское княжеское семейство митрополит Иона и смоленский владыка Михаил.

В том же 1459 году Василий Тёмный сумел довершить начавшееся годом ранее покорение Вятки. Против вятчан было послано большое войско во главе с князьями Иваном Юрьевичем Патрикеевым, Иваном Ивановичем Патрикеевым и Дмитрием Ряполовским. Среди прочих боевых сил отправился и великокняжеский «двор». На сей раз удача сопутствовала москвичам: два больших вятских городка, Орлов и Котельнич, были взяты с ходу; третий, Хлынов, пал после длительной осады. В итоге вятчане присягнули на верность Москве, поклявшись исполнять всё, «чего хотел государь князь велики» (33, 156).

Зимой 1459/60 года Василий Тёмный вновь обратился к новгородским делам. Минуло уже четыре года со времени заключения Яжелбицкого мира. Новгородцы успели позабыть тот страх, который нагнали на них лихие московские воеводы в битве под Старой Руссой. Они нарушали многие условия договора 1456 года и проявляли симпатии к литовскому митрополиту Григорию — злейшему врагу и сопернику московского митрополита Ионы (86, 137). И тогда великий князь решил, что настало время укрепить свои позиции на Волхове.

Ещё в феврале 1459 года, когда в Москву к митрополиту Ионе приезжал на поставление новгородский владыка, тоже Иона, а с ним новгородские послы, московские правители начали «наводить мосты» к прочному миру с новгородцами. Кажется, о том же радел и новгородский владыка Иона. Вернувшись из Москвы, он в 1459 году выстроил в Новгороде первый храм во имя московского святого — преподобного Сергия Радонежского (33, 199). Это был добрый знак, на который следовало ответить знаком почтения по отношению к новгородским святым. И вот в начале января 1460 года великий князь с двумя сыновьями (Юрием и Андреем Большим) и многочисленной свитой отправился с необычным визитом на Волхов...

Летописи не сообщают точной даты отъезда Василия II из Москвы. Однако, зная, что в Новгород он прибыл в воскресенье 20 января (45, 145) и что обратный путь (всегда более скорый) занял у него восемь дней, можно с уверенностью предположить, что новгородский поход начался в воскресенье 6 января, на праздник Богоявления, или в понедельник 7 января, на Собор Иоанна Предтечи. (Сам великий князь, возможно, выступил с последними отрядами своего войска несколькими днями позже).

Всё московское духовенство молилось в эти дни о счастливом завершении новгородского похода великого князя, а сам он по обычаю давал благочестивые обеты. Религиозное возбуждение, сопровождавшее новгородский поход 1460 года, вполне понятно: официальной целью путешествия было желание князя Василия поклониться новгородским святыням.

В воскресенье 20 января 1460 года состоялся торжественный въезд великого князя Василия Васильевича в Новгород. Толпы народа теснились вдоль дороги, желая поглядеть на небывалое зрелище. Гремели знаменитые софийские колокола. Сверкали доспехи прославленных московских воевод: князя Ивана Васильевича Стриги Оболенского, боярина Фёдора Васильевича Басенка, тех самых, что ещё недавно безжалостно секли новгородцев своими острыми саблями в битве под Русой.

Московская делегация вновь расположилась на Городище — там, где всегда жили приезжавшие в Новгород князья. Отсюда до центра города было около трёх вёрст. Здесь Василий II провёл все пять недель своего пребывания в Новгороде.

Богомольный характер визита определял весь его распорядок. Торжественные молебны следовали один за другим. Великий князь проявил особое почтение к памяти новгородского святого Варлаама Хутынского (умер 6 ноября 1192 года). В среду 30 января он приехал в основанный Варлаамом Спасо-Преображенский монастырь, чтобы помолиться у гробницы святого. Рассказывали, что поводом для этого визита послужило чудесное воскрешение из мёртвых некоего благочестивого отрока по имени Григорий Тумгень из свиты Василия II, совершенное преподобным Варлаамом (31, 264—266).

Но приход Василия Тёмного в Новгород напоминал визит гробовщика в дом тяжелобольного. Нервы у всех были напряжены до предела. Новгородцам внушало сильное беспокойство расположившееся в окрестностях города московское войско, во главе которого стоял девятнадцатилетний сын Василия Тёмного Юрий. Великий князь объяснял, что войско предназначено для оказания помощи псковичам в их борьбе с немецкими рыцарями. Однако новгородцы боялись обмана и подозревали, что это войско может по приказу Василия Тёмного внезапно напасть на город.

Слухи и страхи горожан едва не привели к настоящей войне. Поводом стало опасное ночное приключение московского воеводы Фёдора Васильевича Басенка. Засидевшись на пиру у новгородского посадника, он уже глубокой ночью отправился к себе на Городище. Воеводу сопровождали несколько слуг. На тёмной улице на москвичей набросилась целая шайка каких-то «Шильников» — возможно, обычных грабителей, которыми полон был любой средневековый город. В схватке был убит слуга Басенка Илейка Рязанец, а сам воевода едва отбился от нападавших и ускакал на Городище. Между тем разбуженные шумом ночного сражения горожане выскочили из своих домов. Никто не знал, что случилось. Прошёл слух, что это было сражение с отрядом напавшего на город княжича Юрия.

Всеобщее смятение разрешилось тем, что вооружённая толпа горожан собралась идти на Городище, чтобы отомстить москвичам за мнимое «нападение» на Новгород. За внешней стихийностью событий угадывалась чья-то настойчивая воля. По звону колокола у стен Софийского собора началось вече. Тон задавали сторонники решительных действий: «...свечашася все великого князя убита и сь его детьми» (31, 264).

С большим трудом архиепископу Ионе и боярам удалось урезонить народ и предотвратить неизбежное кровопролитие. Одна из летописей (Львовская) так передаёт речь владыки к взбудораженной черни: «О безумнии людие! Аще вы великого князя убиете, что вы приобрящете? Но убо большую язву Новугороду доспеете: сын бо его большей князь Иван се послышит ваше злотворение, а се часа того рать испросивши у царя, и пойдёт на вы, и вывоюеть землю вашу всю» (31, 264). Рассудительность владыки остудила горячие головы. В способности княжича Ивана отомстить за отца, похоже, никто не сомневался. Свою роль сыграл и застарелый страх новгородцев перед татарами, которым не преминул воспользоваться Иона.

Ночное недоразумение весьма похоже на провокацию, целью которой могла быть не только месть москвичам за поражение под Старой Руссой, но и захват в плен или убийство Василия Тёмного. Оно наглядно показало, сколь напряжёнными были московско-новгородские отношения. Горожане несколько успокоились лишь после того, как князь Василий отослал сына Юрия с войском во Псков. Об этом просили псковские послы, явившиеся к Василию II в Новгород с жалобами на бесчинства немцев. Послы привезли в дар великому князю 50 рублей серебром.

Княжич Юрий Васильевич прибыл во Псков 24 февраля («в неделю Сыропусную... на память Обретениа честныя главы Иоана Крестителя») и был принят с большим почётом (45, 146). Московская рать отправилась «немецкие места воевати» (24, 113). Устрашённые немцы поспешили заключить мир со Псковом «на всей воли псковъской» (24, 113). За свои труды княжич Юрий получил в дар от псковичей 100 рублей (45, 147). Исполнив свою задачу, он отбыл из города 18 марта 1460 года.

На деле убедившись в пользе сотрудничества с Москвой, псковичи выпросили у Василия Тёмного наместника — знаменитого воеводу Ивана Васильевича Стригу Оболенского. В воскресенье 23 марта 1460 года он был торжественно посажен на псковском столе (45, 147).

Василий Тёмный покинул Новгород в субботу 1 марта и вернулся в Москву в воскресенье 9 марта 1460 года (24, 113). Новгородский поход ещё раз показал: Слепого можно было упрекнуть в чём угодно, но только не в трусости. Поехав в Новгород, он отправился в самое логово своих врагов. Здесь он подвергал себя вполне реальной опасности стать жертвой мятежа, кинжала или яда. Погруженный во мрак, он выставлял на тайное посмеяние недругов своё уродство и свою беспомощность. И какими бы ни были истинные мотивы новгородского путешествия Слепого, нельзя не признать, что этот шаг требовал от него немалого личного мужества.

Судя по выбору дня недели — воскресенье, — возвращение великого князя в свою столицу было торжественным. Новгородский поход 1460 года — о целях и результатах которого источники дают весьма смутное представление — современники, по-видимому, представляли как явный успех московской политики. Примечательно уже то, что на следующий год Новгород покорно дал Василию II так называемый «чёрный бор» — дань, предназначенную для уплаты Орде (27, 202—204). Препирательства относительно сроков выплаты и размеров этой дани между московскими князьями и новгородцами восходили ещё ко временам Ивана Калиты.

Прежде Василий II не придавал особого значения дням своего приезда в столицу. Кажется, он даже избегал торжественных встреч и утомительных церемоний. Однако с годами он стал мудрее и оценил великую силу ритуала, способного направить эмоции толпы в нужном направлении. Воскресный день, когда церковными правилами запрещалось работать, был лучшим временем для всякого рода торжеств, сопровождавшихся большим стечением народа. А как известно, редкая возможность созерцать правителя в окружении вельмож неизменно вызывает у подданных чувство преданности и умиления...

Месяц спустя (в пятницу 4 апреля) в Москву вернулся и сын Василия Тёмного Юрий, ходивший с ратью на помощь псковичам (24, 113). Судя по буднему дню недели, его въезд в столицу был гораздо скромнее, чем возвращение самого великого князя.

Из прочих примечательных событий 1460 года летописи дружно отметили целую череду стихийных бедствий и необычных явлений природы, воспринимавшихся как грозные знамения. 13 июля на Москву с запада надвинулась жуткая чёрная туча, принёсшая с собой сильный смерч. На следующий день к вечеру с юга пришла другая туча «со страшною бурею и сильным вихром; молниа же толь велика: земля бо и храми вси яко пламень видяхуся, и грому страшну и зело превелику бывшу. Сильная же она буря многими церквами поколеба и камеными, храмы же многи во граде Москве ободра и верхи смета, а градные забрала (дощатые навесы над крепостными стенами. — Н. Б.) размёта и разнесе, а по селом и по властем многие церкви, из основаниа взимав, изверже далече и отнесе, такоже и храмины (дома. — Н. Б.) и дубы великие из корениа исторже, а у иных верхи слома, других же до половины, инех же до трети и по самый корень...» (24, 113). К счастью, никто не пострадал ни в самой Москве, ни в окрестных сёлах.

Едва люди пришли в себя от пережитых страхов, как нагрянули новые. В пятницу 18 июля произошло солнечное затмение. В том же тревожном июле случилось и лунное затмение (24, 113). А через два месяца, 12 сентября, среди бела дня «свет помрачися аки тма» (27, 271).

С тех пор как Рязанское княжество перешло под опеку Москвы, московские летописцы начинают с особым вниманием относиться к тамошним событиям. В начале августа 1460 года на Рязань (Переяславль-Рязанский) напал «со всею силою» хан Большой (Волжской) Орды Ахмат. Осада города ни к чему не привела. Понеся большие потери, татары через шесть дней ушли обратно в степи «с великим срамом». Их отход ускорила весть о близости московского войска во главе с наследником престола великим князем Иваном. «А князь великий Иван тогды стоял у брега (Оки. — Н. Б.) со многими людми» (20, 272).

Оборона Рязани происходила «в пост Успения пресвятыа Богородицы», продолжавшийся с 1 по 14 августа (24, 113). Сообщая эту деталь, летописец как бы даёт понять: и здесь не обошлось без небесного заступничества Божией Матери за Русскую землю. На это указывало ещё одно знаменательное обстоятельство, отмеченное некоторыми летописями: ни один из защитников Рязани не пострадал от татарских стрел (33, 156).

Можно полагать, что обилие всякого рода чудесных событий, происходивших на фоне оживлённого церковного строительства и торжественных церемоний с участием высшего духовенства, — не результат «профессиональных» пристрастий работавшего при митрополичьем дворе летописца, а подлинная черта московской жизни в последние годы правления Василия Тёмного. Слепой правитель предпринимает невероятные усилия с целью укрепить расшатавшийся трон, подчинить себе новые территории и восстановить контроль над теми землями, которые вышли из-под влияния Москвы в годы династической смуты. В этой своей нелёгкой политике Василий порой напоминал странного человека, которого он велел изобразить на своей личной печати: возницу, правящего четвёркой лошадей, несущихся в разные стороны...

В московском «домостроительстве» всегда важную роль играла Церковь. Благодаря усилиям иерархов, и в первую очередь митрополита Ионы, получает дальнейшее развитие традиционная, восходящая ко временам Ивана Калиты и Дмитрия Донского идея об особом покровительстве Москве со стороны Божией Матери. Каждое значительное событие в Москве становится поводом для всплеска религиозного воодушевления. Психологической подоплёкой этого энтузиазма был и тайный страх скорого Страшного суда, который прорывается порой в речах летописцев. Год 1460-й от Рождества Христова был 6968-м от Сотворения мира. Приближался конец седьмой тысячи лет — мистический рубеж, за которым многим виделся предсказанный в Библии всеобщий конец света. Ну а пока ангелы ещё не вострубили в свои золотые трубы, жизнь шла в соответствии с вечным принципом — «довлеет дневи злоба его»...

Дурные вести принёс с собой 1461 год. В самом начале Великого поста, 18 февраля, скончался великий князь Тверской Борис Александрович — тесть московского великого князя Ивана Васильевича (33, 156). Точный возраст Бориса неизвестен, но, судя по косвенным данным, ему уже шёл шестой десяток. Он занимал тверской стол с 1426 года и за 35 лет своего правления прославился как осторожный и дальновидный политик. Придворные книжники называли его «самодержавным государем» (17, 280). Кажется, он был и относительно неплохим человеком. Впрочем, это не помешало Борису в 1426 году безвинно упрятать в темницу своего двоюродного деда князя Василия Михайловича — последнего самостоятельного правителя кашинского удела. Тем самым было навсегда ликвидировано крупнейшее удельное княжество Тверской земли.

Князь Борис оставил тверской престол своему малолетнему сыну Михаилу. В момент кончины отца ему было всего четыре года. Реальная власть в Твери оказалась в руках княгини-вдовы Анастасии и владыки Моисея. Но Анастасия была слишком молода для роли регентши и к тому же не пользовалась должным авторитетом у тверского боярства. Оставался владыка Моисей. Он был возведён на кафедру в воскресенье 29 января 1458 года, в тверском Спасском соборе. Для его хиротонии митрополит Иона, невзирая на преклонный возраст, лично прибыл в Тверь. Очевидно, святитель опасался, что тверской кандидат может обратиться за поставлением к литовскому митрополиту Григорию.

Епископ Моисей вёл себя весьма независимо по отношению к Москве. В 1459 году он проявил упорное нежелание явиться в Москву на собор для присяги на верность митрополиту Ионе и клятвенного отречения от митрополита Григория. Понятно, что в Москве только и ждали случая, чтобы избавиться от строптивого иерарха, тянувшего Тверь к Литве. Но пока был жив князь Борис Тверской, Моисей пользовался его покровительством. Сразу после кончины Бориса москвичи предприняли молниеносную акцию — некоторые историки называют её «дворцовым переворотом» (86, 137). Подробности её неизвестны, однако суть достаточно ясна. Епископ Моисей был насильственно сведён с кафедры и отправлен на жительство в тверской Отрочь монастырь. «А поставили Генадья Кожу на владычство; а ставили его на Москве, а с ним был боярин Семён Захариинич, а ставил его митрополит Иона месяца марта 22» (25, 496).

Геннадий Кожа — родной брат известного подвижника Макария Калязинского — был до возведения на кафедру архимандритом тверского Отроча монастыря. Сопровождавший его в Москву тверской боярин Семён Захаринич сдружился с москвичами ещё в 1447 году, когда водил тверской полк на помощь Василию Тёмному. Несомненно, новый владыка был вполне лоялен по отношению к московским великим князьям и митрополиту. В этом же духе он воспитывал и юного тверского князя Михаила. Благодаря такой позиции Геннадий занимал кафедру до самой своей кончины в апреле 1477 года.

Через месяц с небольшим после Бориса Тверского ушёл в мир иной ещё один знаменитый деятель своего времени — первый автокефальный митрополит Иона. Он умер 31 марта (во вторник на Страстной неделе), не дожив всего четырёх дней до ликующих пасхальных колоколов. Последнее благословение святитель посылал великому князю Василию: «А благодать Господа нашего Иисуса Христа и милость да есть всегда с великым его господством и со всем православным его христианьством великыа его дръжавы» (49, 654).

Святителя Иону похоронили рядом с могилами других митрополитов в Успенском соборе московского Кремля.

Василий Тёмный узнал о кончине Ионы во Владимире, где он «весновал» (то есть проводил весну) с полками по случаю начавшейся войны с казанскими татарами. Там, во Владимире, были и старшие его сыновья — Иван и Юрий (49, 654). Вероятно, Василий искренне скорбел об усопшем. Как глава Церкви Иона много сделал для успокоения страны и укрепления трона в последние годы смуты и после её окончания.

Основатель и первый глава независимой от Константинополя Русской православной церкви, митрополит Иона уже по одному этому должен был быть причислен к лику святых. Местное почитание святителя началось в Москве сразу по его кончине. Отмечали, что лицо лежавшего в гробу митрополита было не как у мёртвых, «но яко спящу показуюся, за преславное и великое его житие» (20, 273). Почитание Ионы усилилось с 1472 года, когда при постройке нового Успенского собора были обретены его нетленные мощи. В 1547 году святитель Иона был прославлен как общерусский святой.

Предпринятый Василием Тёмным в начале 1461 года поход на казанских татар завершился вполне благополучно. Хан выслал навстречу русскому войску своих послов с мирными предложениями, которые устраивали великого князя. Во Владимире был заключён мир. Впрочем, этот первый мир с Казанью лучше было бы назвать перемирием: у Московской Руси впереди было ещё немало войн с беспокойным восточным соседом.

Вернувшись в Москву, Василий Тёмный вместе с иерархами приступил к избранию нового митрополита. Вопрос этот обсуждался ещё при жизни престарелого Ионы, который назвал и благословил своего преемника. Выбор святителя пал на ростовского архиепископа Феодосия Бывальцева. Этого иерарха хорошо знали в Москве. В течение десяти лет он был архимандритом Чудова монастыря в московском Кремле — любимого детища святителя Алексия. С этого поста в июне 1454 года митрополит Иона взял его на освободившуюся с кончиной архиепископа Ефрема (29 марта 1454 года) ростовскую кафедру. Хиротония (рукоположение) Феодосия состоялась, судя по всему, в Неделю всех святых — 16 июня 1454 года. В следующее воскресенье, 23 июня 1454 года, новопоставленный владыка торжественно въехал в Ростов(34, 184).

Едва успев утвердиться на ростовской кафедре, Феодосий чуть было не потерял её. Митрополит Иона «въсхоте сан снять с него» (31, 263). Причиной (или поводом) для опалы стало самоуправство нового владыки в весьма щепетильном вопросе о соотношении постов и праздников. Согласно церковным уставам, строгость поста ослабевала в воскресные дни и праздники. Однако степень послабления в те или иные дни определялась по-разному. Эта тема издавна вызывала споры в среде духовенства. В 1455 году Крещенский сочельник, день строгого поста, приходился на воскресенье 5 января. Новый владыка «повеле мясо ясти в навечерии Богоявления» (31, 263). Такое толкование устава о посте предлагал ещё митрополит Фотий в одном из своих посланий (63, 500). Однако решение Феодосия вызвало ропот духовенства. Дело дошло до митрополита Ионы, который счёл, что архиепископ превысил свои полномочия. Известно, что Иона был крут в обращении со своими недругами. Вот и теперь он решил примерно наказать самоуправца и снять с него епископский сан. Дело разбиралось на особом церковном соборе, в присутствии Василия Тёмного и бояр. Феодосия спасло только заступничество великой княгини Марии Ярославны, которая «отпечаловала его у митрополита» (31, 263). Независимый летописец замечает, что помощь княгини была куплена ценой щедрой взятки: «...а взя у него село Петровское от печалования» (31, 263).

В этой истории ярко отразились не только нравы московского двора, но и характер будущего митрополита Феодосия. Это был истинный ревнитель благочестия. Он не боялся нарушать традицию, если считал, что она расходится с истиной. Вместе с тем он был близок к великокняжеской семье и особенно — к великой княгине Марии, имевшей обширные владения в Ростовской земле.

Благодаря вмешательству великокняжеской семьи Иона вынужден был простить Феодосию его самонадеянность. Со временем он и вовсе изменил отношение к ростовскому владыке и даже счёл возможным назвать его своим преемником на митрополичьей кафедре.

Наличие общепризнанного кандидата значительно ускоряло процедуру избрания собором великорусских епископов нового главы Церкви. Согласно большинству летописей это произошло в воскресенье 3 мая 1461 года — даже до окончания 40-дневного траура по Ионе (20, 273; 33, 156)!

(Типографская летопись называет другую дату — суббота 9 мая, на 40-й день по кончине митрополита Ионы (34, 185). Но и в том и в другом случае такая поспешность вызывает недоумение. Впрочем, первая дата кажется более достоверной ещё и потому, что поставление иерархов обычно совершалось в воскресенье).

Выбор именно этого воскресного дня — 3 мая — объяснялся просто: то был день памяти преподобного Феодосия Печерского. Очевидно, Феодосий Бывальцев принял постриг и получил своё монашеское имя как раз в этот день. Теперь он хотел взойти на кафедру в памятный для него день — 3 мая. Судя по тому рвению, с которым новый митрополит принялся за исправление нравов приходского духовенства, он был истинным последователем сурового аскета преподобного Феодосия Печерского.

В эти годы в Москве оживает каменное строительство. Летом 1460 года была возведена каменная церковь Богоявления на подворье Троице-Сергиева монастыря в московском Кремле. Вероятно, строительство носило мемориальный характер и было каким-то образом связано с поездкой Василия II в Новгород. На следующее лето в Кремле развернулось новое строительство. На сей раз заказчиком был сам Василий Тёмный. Он решил отстроить в камне старинную кремлёвскую церковь Иоанна Предтечи. (Годом ранее эту работу начал второй сын Василия, княжич Юрий). Летопись сопровождает это известие любопытным комментарием: «Того же лета князь великий Василей Васильевич поставил на Москве церьковь камену Рожество Иоанна Предтечи у врат Боровицких, а преже бе древяная. Глаголют же, яко то прьваа церковь на Москве: на том де месте бор был, и та церковь в том лесу срублена, то же де тогда и соборнаа церковь была, при Петре митрополите, и двор митрополич туго же был, где ныне двор княже Иванов Юрьевича (Патрикеева. — Н. Б.)» (24, 114).

Это была первая каменная церковь, построенная в Москве Василием Тёмным. Великий князь не случайно занялся именно ею. Московское предание, о котором упоминает летописец, называло Ивановскую церковь первой церковью города; в ней служил ещё святой митрополит Пётр. Возобновление этого храма символизировало непрерывность московской духовной традиции, идущей от её первых князей.

Престольный праздник Ивановской церкви приходился на 24 июня (Рождество Иоанна Предтечи). Однако в данном случае дело было не в календарном совпадении этого праздника с каким-то важным событием московской жизни. Вопрос стоял несколько шире. Культ Иоанна Крестителя приобрёл особое, патрональное значение для Василия Тёмного в 1460 году, когда он начал свой «мирный» новгородский поход, по-видимому, именно 7 января, в праздник Собора Иоанна Предтечи. Вероятно, великий князь перед отъездом молился в этой церкви и дал обет в случае успеха выстроить каменный храм во имя Предтечи. Строительство началось уже летом 1460 года, а завершилось только на следующий год.

В Ивановской церкви был устроен придел во имя святого Варлаама Хутынского. «Варлаама же оттоле поча празновати на Мосъкве, въспоминая чюдо, еже сътвори над Тумгенем, иже из мёртвых въскресил, егда был князь великий в Новегороде» (31, 271). Впрочем, дело было не столько в чуде, сколько в том, что великий князь «поручи... сынов своих, благовернаго князя Георгия и благовернаго князя Андрея в обет великому и преподобному чюдотворцу Варламу, яко доброму пастырю и хранителю» (31, 268).

Зима 1461/62 года оставила в памяти москвичей лишь одно примечательное событие: в воскресенье 24 января в кремлёвском Чудовом монастыре у гробницы митрополита Алексия получил чудесное исцеление чернец этой обители по имени Наум, по прозвищу Деревяга (42, 147). Он был увечным от рождения («от младеньства имый усохшу ногу и на древяници хождаше») и трудился в обители на самых тяжких работах на кухне и в пекарне («служа в том же монастыри в поварни и в пеколници»). Измученный такой жизнью, Наум явился ночью в церковь и, обращаясь к гробнице святителя, стал упрекать его за равнодушие к своим страданиям. Святой смилостивился над несчастным: «И в той час простреся нога его, и скинув деревяницу, на ней же хожаше, и отьиде здрав в келию свою» (24, 114).

* * *

Мирное течение московской жизни, оживляемое лишь церковными новостями, внезапно было прервано тревожной вестью: раскрыт заговор приближённых опального князя Василия Ярославича Серпуховского, уже более пяти лет томившегося в темнице в Угличе.

Наиболее непосредственный и эмоциональный рассказ об этом сохранился в Ермолинской летописи:

«Тое же весны, в великое говеино (Великий пост. — Н. Б.), на Фёдоровой недели, прииде весть князю великому, что княжы Васильевы Ярославича дети болярьские и иные дворяне хитростью коею хотеша государя князя выняти с Углеча ис поиманиа, и обличися мысль их, и повеле князь велики имать их, Володку Давидова, Парфёна Брейна, Луку Посивьева и иных многих, казнити, бита и мучити, и конми волочити по всему граду и по всем торгом, а последи повеле им главы отсещи. Множество же народа, видяще сиа, от боляр и от купец великих, и от священников и от простых людей, во мнозе быша ужасе и удивлении, и жалостно зрение, яко всех убо очёса бяху слёз исполнени, яко николиже (никогда. — Н. Б.) таковая ни слышаша, ниже видеша в русских князех бываемо, понеже бо и недостойно бяше православному великому осподарю, по всей подсолнечной сущю, и такими казньми казнити, и кровь проливати во святыи великии пост» (33, 157).

Другие летописи сообщают некоторые новые подробности дела. Заговорщики «целоваша крест межь собе, как бы им пришед изгоном к Угличу и выняти князя своего и бежати с ним» (24, 114). Уточняются и казни, которым подверглись сторонники опального князя: «...и повеле всех имати и казнити, и бита кнутьем, и сечи руки и ноги, и носы резати, а иным главы отсекати» (22, 150); «...повеле казнити их немилостиво: на лубие волочити по леду, привязав конём к хвосту» (31, 276).

Новгородский летописец полон сочувствия к «друголюбивым» сторонникам князя Василия Ярославича. Расправу над ними он представляет как результат «дьявольскаго наущениа», а главным виновником называет Василия Тёмного, который был столь жесток, «что и отцем духовным не велел приступите к ним (казнённым. — Н. Б.)» (27, 208). Из текста можно понять, что Слепой и его сыновья лично присутствовали при казнях...

В некоторых летописных рассказах о серпуховском заговоре всплывает зловещее слово «измена» (20, 273). При Иване III «изменой» станут называть любое неповиновение московскому великому князю.

Жестокая расправа с серпуховскими заговорщиками стала едва ли не самым тёмным пятном в биографии умершего через месяц после этого Василия Тёмного. Слов нет, экзекуция была на редкость кровавой и изощрённой. Василий и раньше не отличался милосердием по отношению к тем, кого считал своими врагами. Он начал ослеплять своих недругов задолго до того, как сам стал жертвой этой византийской казни. И всё же здесь необходимы некоторые комментарии.

Московские казни в феврале 1462 года явно носили назидательный характер. Василий Тёмный хотел такими мерами запугать своих потенциальных противников — сторонников удельных князей. Призрак нового удельного мятежа был для Москвы страшнее всех татарских набегов и стихийных бедствий вместе взятых. Легко представить развитие событий в случае успеха серпуховского заговора. Князь Василий Ярославич, горящий ненавистью к своему московскому шурину, уходит в Литву и становится объединителем всех враждебных Москве сил. Стремясь вернуть свой удел, он начинает войну с Василием Тёмным, которая грозит перерасти в новую многолетнюю смуту. Под угрозой краха оказываются все достижения последних восьми лет правления Слепого...

Но бедные «изменники» — серпуховские дворяне! Их благородная правда верного служения своему сеньору столкнулась с безжалостной правдой московского домостроительства. Они были раздавлены ею, словно утлая лодочка, раздавленная тяжёлыми холодными льдинами на весенней Волге.

Вслед за рассказом о серпуховском заговоре (и не без намёка на справедливое возмездие великому князю за его жестокость) летописи помещают известие о предсмертной болезни Василия Тёмного: «А в то же время, в пяток на Фёдоровой недели, князь велики, чая себе сухотную болесть, повеле жещи ся, якоже есть обычай болящим сухотною, и повеле ставити зажигая труд (трут. — Н. Б.) той на многых местех по многу, идеже и не бе ему некоеа болезни, тогда бо и не чюаше того; егда же разгнишася раны оны, и бысть ему болезнь тяжка, в чернци хотяше пострищися, и не дата ему воли, и в той болезни преставися месяца марта в 27 день, в суботу, в 3 час нощи; в утрии же в неделю и погребён бысть в церкви Архаггела Михаила на Москве...» (22, 150).

В этом сообщении, как и во многих других летописных известиях, относящихся к Василию Тёмному, есть много загадочного. Кто и почему мог «не дать воли» великому князю, пожелавшему, согласно древней традиции, принять перед кончиной монашеский постриг? (Это могла сделать семья, убеждённая в том, что Василий поправится и, стало быть, нет смысла раньше времени отрекаться от власти. Но мог отказать и митрополит Феодосий — строгий законник, ревнитель церковных уставов, прекрасно знавший, что практика предсмертного пострижения по существу противоречит самой идее монашества). В сообщении угадывается и тайная неприязнь летописца к великому князю. Из текста можно понять, что Василий Тёмный не только умер без обычного предсмертного пострижения, но и стал жертвой собственной мнительности и упрямства. Придя к заключению, что он болен сухотной болезнью, Слепой сам назначил себе лечение. В итоге мучительных и, как намекает летописец, бесполезных прижиганий тлеющим трутом князь, по-видимому, получил заражение крови, от которого и скончался.

Несколько иначе, но с тем же намёком на слепое упрямство князя Василия, излагает историю его болезни хорошо осведомлённый составитель Ермолинской летописи: «Тое же весны, не по мнозе времени (после казни заговорщиков. — Н. Б.), в той же во святыи пост князь велики повеле у себя на хребте труд жещи сухотныя ради болести, великая же княгини его и боляре его вси возбраняху ему, он же не послушав их, и с тех мест (с тех пор. — Н. Б.) разболеся» (33, 157).

Эти подробности проливают некоторый свет на характер Василия Тёмного. Ещё в молодости он отличался какой-то непонятной и тяжёлой для окружающих переменчивостью. Приливы яркой, зачастую безрассудной отваги сменялись паническим страхом и отчаянием. С годами Василий стал мудрее и спокойнее. Однако трагические события 1445—1446 годов не прошли бесследно. Слепота сделала его беспомощным, а беспомощность вызывала вспышки ярости. Плохо приходилось тому, кто имел неосторожность навлечь на себя его гнев.

Окружённый врагами, Василий Тёмный стал скрытен, упрям и недоверчив. Вероятно, к этому прибавился и постоянный страх быть отравленным кем-то из тайных приверженцев галицкого семейства. В итоге общение с ним постепенно становилось для окружающих настоящей пыткой.

Жалкий калека, капризный домашний деспот, стремящийся заставить окружающих страдать вместе с ним, — таким предстаёт перед нами Василий Тёмный в последние годы своей жизни. Но это была лишь одна, исподняя сторона его жизни. Наряду с ней имелась и другая, обращённая к миру и к истории. В этом искалеченном теле и больной душе было нечто, поднимавшее жизнь Слепого до высот шекспировской трагедии. Утратив способность видеть, он не сдался, не утонул в вечном мраке своей угличской темницы. Князь Василий с поразительным мужеством держал в своих руках кормило власти ещё много лет. Автор Львовской летописи отмечает, что Василий II умер, «княжив лет безо очию 16» (31, 276). Он водил полки в походы к самым дальним пределам Русской земли, усмирял то кнутом, то пряником вечно мятежный Новгород, железной рукой душил уделы, строил храмы и учил уму-разуму подраставших сыновей. И один только Всевышний знал, каких неимоверных усилий, каких «невидимых миру слёз» ему это стоило...

* * *

В истории России Василий Тёмный всегда оставался лишь предтечей своего знаменитого сына — «государя всея Руси» Ивана III. Да и крупных успехов у Василия, конечно, было значительно меньше, чем у Ивана. И всё же Василий сумел добиться многого. Признанием его заслуг может служить одна лаконичная, но многозначительная похвала, оброненная летописцем: «Бысть бо сей князь великий Василей единовластен в Руси» (34, 185). Но у этой похвалы была и оборотная сторона: проклятия тех, кого переехала погоняемая слепым возницей колесница Московского государства. Голос одного из них случайно донёсся до нас сквозь века. В рукописной богослужебной книге (Постной Триоди) из собрания подмосковного Воскресенского монастыря содержится современная событию запись о кончине Василия Тёмного: «В лето [1462] месяце марта 28 день... в 3 час нощи об нощь святаго воскресения (то есть в ночь с субботы 27 марта на воскресенье 28 марта. — Н. Б.) преставися раб Божий князь великий Василий Васильевич». Пониже этой записи, другим почерком XV века, сделана приписка: «Июда душегубец, рок твой пришед...» (83, 276).

Василий Тёмный смог подготовить страну к единовластию, а своего старшего сына Ивана — к роли самодержца. Хвалить его за это или хулить — вопрос особый. Но то, что этот поворот «родного корабля» потребовал от кормчего огромного напряжения всех сил, не вызывает сомнений.

На заслуги Василия Тёмного указывал тонкий знаток той эпохи историк А. Е. Пресняков: «Подлинным организатором Великорусского государства признают Ивана III Васильевича. Но он строил своё большое политическое здание на крепко заложенном фундаменте. И сам он, в общем политическом типе и во всех основных стремлениях своих, питомец последнего десятилетия правления отца, когда юный княжич, ещё ребёнком... приобщён к политической жизни, шедшей под знаком упорной борьбы за власть. С восьмилетнего возраста он представитель великокняжеской власти в походах и во дворце; с начала 50-х годов видим его великим князем, официальным соправителем отца, и за эти годы сложился его личный облик, сложилась кругом него та правящая среда, с которой он начал в 1462 году самостоятельное своё правление. Вся политика Ивана Васильевича по отношению к младшим князьям — братьям родным и дальним, к народоправствам Великого Новгорода и Пскова, к Твери и Рязани — прямое продолжение мероприятий, какими в пятидесятых годах XV века ликвидированы результаты московской смуты. Мероприятия эти сразу получили более широкое значение — ликвидации основ удельно-вотчинного строя, перестройка на новых основаниях политического властвования над Великороссией. Иван III закончил это дело после нового, не столь бурного, но тревожного кризиса московских междукняжеских отношений, который разыгрался в семидесятых годах XV века. А пятидесятые его годы — эпоха, когда слагается в основных чертах политический облик “грозного царя”, осуществлённый двумя Иванами Васильевичами и тем Василием (Василием III. — Н. Б.), про которого Герберштейн говорил, что он властью превосходит едва ли не всех монархов целого мира.

Первым проявлением этого нового исторического типа, которое произвело сильное впечатление на московское общество, была, по-видимому, попытка великого князя Василия найти против внешних и внутренних врагов опору в служилой татарской силе. В процессе борьбы на такую черту легли иные, как приёмы беспощадной расправы с виновниками и орудиями брожения, враждебного великокняжеской власти, как быстро нараставшие притязания на широкую свободу властвования, на полную свободу от подчинения традиционному, обычноправовому укладу княжой деятельности, семейно-владельческих и общественных отношений.

Единодержавие и самодержавие московских государей явилось итогом собирания раздробленной власти над территорией Великороссии и её населением. Василий Тёмный в последнее своё десятилетие положил прочную основу Великорусскому государству построением его ядра — Московского государства...» (94, 408—409).

Василий Тёмный сошёл в могилу в возрасте 47 лет. Удивительно, но факт: великий князь, управлявший Северо-Восточной Русью 37 лет, поднявший её из руин «феодальной войны», не удостоился даже приличного некролога в летописях. Сохранилось лишь описание его похорон, в котором искры живого чувства глубоко скрыты под холодным пеплом ритуальной скорби: «Бысть же тогда в граде Москве и рыдание велико зело, плакахужеся князи и вельможи, старии и унии, богатии и убозии, паче же реку и младенци, и всё множество толика народа яко и друг друга угнетаху; и в колокол звонению бывшу тогда многу зело...» (20, 273).

Согласно давней традиции, на случай внезапного ухода в иной мир, московские князья загодя писали завещания — так называемые «духовные грамоты». Иногда их писали (или переписывали) и перед самой кончиной. Духовная Василия Тёмного сохранилась в оригинале до наших дней. Она не имеет точной даты и только по упоминанию в ней митрополита Феодосия датируется временем между его поставлением на митрополичью кафедру (3 мая 1461 года) и кончиной самого князя Василия (27 марта 1462 года). Это пространный перечень городов, сёл, деревень, различных доходных статей и ценных вещей, которые получал в наследство каждый из сыновей, а также княгиня-вдова.

Несколько мест в завещании Василия Тёмного заслуживают особого внимания. Интересно, например, сравнить начальные строки завещания Василия I и Василия II. Отец начинал так: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, по благословенью отца нашего Фотея, митрополита Киевского и всия Руси, се аз, грешный худыи раб Божеи Василеи, при своём здоровье, пишу грамоту душевную» (10, 60). Сын писал примерно так же, но с некоторыми отличиями: «Во имя святыя и живоначальные Троици, Отца и Сына и Святаго Духа, и по благословленью отца нашего Феодосиа, митрополита всиа Руси, се аз, многогрешны худы раб Божеи Василеи, при своём животе, в своём смысле, пишу сию грамоту душевную» (10, 193).

Два отличия бросаются нам в глаза: одно носит церковно-государственный, а другое — личный характер. Важнее, конечно, первое. Митрополит Феодосий утратил половину того титула, которым пользовался митрополит Фотий и вместо «Киевского и всея Руси» стал просто «всея Руси». За этим сокращением — трагический раскол Русской православной церкви на две половины: великорусскую и западнорусскую. В Польше и Литве с неохотой признавали общерусских митрополитов, присланных из Византии (Феогноста, Киприана, Фотия). Но митрополит, поставленный в Москве, по воле московского князя, был там и вовсе неприемлем. Таков был один из горьких плодов московской автокефалии 1448 года.

Но вот второе отличие. Василий I именует себя «грешным» рабом Божиим. Так должен был сказать о себе любой смиренный христианин. Василий II называет себя «многогрешным». Так же скажет о себе в завещании и Иван III. Думается, за этим усилением «грешности» стоит реальное осознание всей тяжести содеянного зла. Здесь слышится голос кающегося грешника. Но это — покаяние одинокого человека, испуганно стоящего у врат Вечности, а не могущественного правителя, для которого зло есть неизбежный атрибут его профессии...

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

ВАСИЛИЯ ТЁМНОГО

1391, 9 января — женитьба великого князя Василия I на Софье Витовтовне.

1415, 10 марта — родился Василий, будущий Василий Тёмный.

1425, 27 февраля — смерть великого князя Василия I.

1431, 2 июля — смерть митрополита Фотия.

1431—1432 — поездка Василия II в Орду на суд с Юрием Звенигородским.

1433, 8 февраля — свадьба Василия II и княгини Марии Ярославны.

25 апреля — разгром Юрием Звенигородским войск Василия II на Клязьме.

Между 25 апреля и 28 сентября — договор между Василием и Юрием Звенигородским о возвращении Василия на великое княжение.

1434, 20 марта — поражение Василия в битве у Николы-на-горе.

5 июня — Юрий Звенигородский умирает в Москве.

1435, 6 января — победа Василия Тёмного над Василием Косым в битве на реке Которосль.

1436, 14 мая — битва близ Ростова, завершившаяся победой Василия Тёмного; спустя неделю пленённый Василий Косой ослеплён в московской тюрьме.

1439, 5 июля — Флорентийская уния.

1440, 22 января — рождение у Василия II сына, Ивана, будущего Ивана III.

1445, 7 июля — Василий II пленён татарами в битве под Суздалем.

1446, 13 февраля — Василий II схвачен в Троицком монастыре.

В ночь с 16 на 17 февраля — ослепление Василия Тёмного в Москве.

1447, 17 февраля — вступление Василия Тёмного в Москву.

1451, 2 июля — набег татар «царевича» Мазовши на Москву.

1453, 17 июля — смерть Дмитрия Шемяки в Новгороде.

1462, 27 марта — смерть великого князя Василия Тёмного.

Приложение

Родословные таблицы русских князей

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Источники

1. Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. Т. 1. СПб., 1841.

2. Барбаро и Контарини о России. Л., 1971.

3. Волоколамский патерик (По рукописи Московской Синодальной библиотеки № 927). Сергиев Посад, 1915.

4. Герберштейн Сигизмунд. Записки о Московии. М., 1988.

5. Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949.

6. Григора Никифор. История ромеев. Т. 1. СПб., 2017.

7. Григора Никифор. История ромеев. Т. 2. СПб., 2014.

8. Григора Никифор. История ромеев. Т. 3. СПб., 2016.

9. Длугош Ян. Грюнвальдская битва. СПб., 2007.

10. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XVI вв. М.; Л., 1950.

11. Евсевий. Церковная история. М., 1993.

12. Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. М., 1994.

13. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950.

14. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским. Т. 1. СПб., 1882 // Сборник императорского Русского исторического общества. Т. 35. СПб., 1882.

15. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Крымскою и Нагайскою ордами и с Турцией. Т. 1. СПб., 1884 И Сборник императорского Русского исторического общества. Т. 41. СПб., 1884.

16. Памятники литературы Древней Руси. XIV — середина XV века. М., 1981.

17. Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века. М., 1982.

18. Памятники литературы Древней Руси. Конец XV— первая половина XVI века. М., 1984.

19. Полное собрание русских летописей. Т. IV. Новгородская четвёртая летопись. Вып. 1. Пг., 1915. Вып. 2. Л., 1925.

20. Полное собрание русских летописей. Т. V. Софийская первая летопись. СПб., 1851.

21. Полное собрание русских летописей. Т. VI. Софийская вторая летопись. СПб., 1853.

22. Полное собрание русских летописей. Т. VIII. Продолжение летописи по Воскресенскому списку. СПб., 1859.

23. Полное собрание русских летописей. Т. XI. Никоновская летопись. СПб., 1897.

24. Полное собрание русских летописей. Т. XII. Никоновская летопись. СПб., 1901.

25. Полное собрание русских летописей. Т. XV. Летописный сборник, именуемый Тверской летописью. СПб., 1863.

26. Полное собрание русских летописей. Т. XV. Вып. 1. Рогожский летописец. М., 1965.

27. Полное собрание русских летописей. Т. XVI. Летописный сборник, именуемый летописью Авраамки. СПб., 1889.

28. Полное собрание русских летописей. Т. XVII. Западнорусские летописи. СПб., 1907.

29. Полное собрание русских летописей. Т. XVIIL Симеоновская летопись. СПб., 1913.

30. Полное собрание русских летописей. Т. XIX. История о Казанском царстве (Казанский летописец). СПб., 1903.

31. Полное собрание русских летописей. Т. XX. Львовская летопись. Ч. 1. СПб., 1910.

32. Полное собрание русских летописей. Т. XXI. Степенная книга. СПб., 1909.

33. Полное собрание русских летописей. Т. XXIII. Ермолинская летопись. СПб., 1910.

34. Полное собрание русских летописей. Т. XXIV. Типографская летопись. Пг., 1921.

35. Полное собрание русских летописей. Т. XXV. Московский летописный свод конца XV в. М.; Л., 1949.

36. Полное собрание русских летописей. Т. XXVI. Вологодско-Пермская летопись. М.; Л., 1959.

37. Полное собрание русских летописей. Т. XXVII. Никаноровская летопись. М.; Л., 1962.

38. Полное собрание русских летописей. Т. XXVIII. Летописный свод 1497 г. Летописный свод 1518 г. Уваровская летопись. М.; Л., 1963.

39. Полное собрание русских летописей. Т. XXX. Владимирский летописец. М., 1965.

40. Полное собрание русских летописей. Т. XXXI. Летописцы последней четверти XVII в. М., 1968.

41. Полное собрание русских летописей. Т. XXXVII. Устюжские и вологодские летописи XVI—XVIII вв. Л., 1982.

42. Полное собрание русских летописей. Т. XXXIX. Софийская первая летопись по списку И. Н. Царского. М., 1994.

43. Послания Иосифа Волоцкого. М.; Л., 1959.

44. Псковские летописи. Вып. 1. М.; Л., 1941.

45. Псковские летописи. Вып. 2. М., 1955.

46. Русская историческая библиотека. Т. 6. СПб., 1908.

47. Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI в. Вып. 1. М., 1986.

48. Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI в. Вып. 2. М., 1987.

49. Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI в. Вып. 3. М., 1987.

50. Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. V. История Российская. Ч. 3. М., 1996.

51. Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. VI. История Российская. Ч. 4. М., 1996.

52. Троицкая летопись. М.; Л., 1950.

53. Фотий, митр. Сочинения. Книга глаголемая Фотиос. М., 2005.

Литература

54. Арьес Филипп. Время истории. М., 2011.

55. Белякова Е. В. К истории учреждения автокефалии русской церкви // Россия на путях централизации. М., 1982.

56. Борисов Н. С. К изучению датированных летописных известий XIV—XV вв. // История СССР. 1983. № 4.

57. Борисов Н. С. Отечественная историография о влиянии татаро-монгольского нашествия на русскую культуру // Проблемы истории СССР. М., 1976.

58. Борисов Н. С. Иван III. М., 2000 (серия «ЖЗЛ»).

59. Борисов Н. С. Возвышение Москвы. М., 2011.

60. Борисов Н. С. Дмитрий Донской. М., 2014 (серия «ЖЗЛ»).

61. Борисов Н. С. Михаил Тверской. М., 2017 (серия «ЖЗЛ»).

62. Выголов В. П. Архитектура Московской Руси середины XV в. М., 1988.

63. Голубинский Е. Е. История Русской Церкви. Т. 2. Первая половина тома. М., 1997.

64. Горский А. А. Завещания Василия I Дмитриевича: проблемы последовательности и датировки // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2017. № 1 (67). С. 20-34.

65. Греков И. Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды (на рубеже XIV—XV bb.). М., 1975.

66. Гусева Э. К. Иконы «Донская» и «Владимирская» в копиях конца XIV— начала XV в. // Древнерусское искусство. XIV—XV вв. М., 1984.

67. Данилевский И. Н. Эсхатологические мотивы в Повести временных лет // У источника. Сборник статей в честь члена-корреспондента Российской академии наук Сергея Михайловича Каштанова. Ч. 1—2. М., 1997.

68. Забелин И. Е. История города Москвы. М., 1990.

69. Зимин А. А. Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в. М., 1991.

70. Земная жизнь Пресвятой Богородицы и описание святых чудотворных её икон / Сост. С. Снессорева. Ярославль, 1999.

71. Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях. М., 1991.

72. Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. V— VIII. Калуга, 1995.

73. Карсавин Л. П. Философия истории. СПб., 1993.

74. Карлейль Т Исторические и критические опыты. М., 1878.

75. Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1. М., 1991.

76. Каштанов С. М. Русский «удел» XIV—XVI вв. как социально-политическое явление (Правовые основы и практика) // Общество, государство, право России и других стран Европы. Норма и действительность. Ранний и развитой феодализм. Чтения, посвящённые памяти академиков С. Д. Сказкина и Л. В. Черепнина. Тезисы докладов и сообщений. Москва. 25—27 октября 1983 г. М., 1983.

77. Каштанов С. М. Церковная юрисдикция в конце XIV — начале XVI в. // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990.

78. Кузьмина Н. Н., Филиппова Л. А. Крепостные сооружения Новгорода Ведикого. СПб., 1997.

79. Клосс Б. М., Назаров В. Д. Полемическое сочинение 1481 г. о хождении «посолонь» // Московская Русь (1359—1584): культура и историческое самосознание. М., 1997.

80. Клосс Б. М., Назаров В. Д. Рассказы о ликвидации ордынского ига на Руси в летописании конца XV в. // Древнерусское искусство. XIV—XV вв. М., 1984.

81. Ключевский В. О. Сочинения. В 9 т. Т. 2. М., 1988.

82. Комнин Филипп де. Мемуары. М., 2004.

83. Костюхина Л. М. Записи XIII—XVIII вв. на рукописях Воскресенского монастыря // Археографический ежегодник за 1960 год. М., 1962.

84. Кром М. М. Рождение государства: Московская Русь XV— XVI веков. М., 2018.

85. Лурье Я. С. Общерусские летописи XIV—XV вв. Л., 1976.

86. Лурье Я. С. Две истории Руси XV века. СПб., 1994.

87. Любавский М. К. Очерки истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. СПб., 2004.

88. Макиавелли Никколо. Государь. М.; Харьков, 1998.

89. Мартышин О. В. Вольный Новгород. Общественно-политический строй и право феодальной республики. М., 1992.

90. Оболенский Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998.

91. Пашуто В. Т., Флоря Б. И., Хорошкевич А. Л. Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982.

92. Петров П. Н. История родов русского дворянства. Кн. 1. М., 1991.

93. Полехов С. В. Наследники Витовта. Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30-е годы XV века. М., 2015.

94. Пресняков А. Е. Образование Великорусского государства. Пг., 1918.

95. Присёлков М. Д. История русского летописания XI—XV вв. СПб., 1996.

96. Пушкин А. С. Пушкин — критик. М., 1978.

97. Развитие русского права в XV — первой половине XVII в. М., 1986.

98. Ренан Э. Жизнь Иисуса. СПб., 1906.

99. Ренан Э. Антихрист. СПб., 1907.

100. Семенченко Г. В. О хронологии некоторых грамот, упоминающих «великого князя» Ивана III Васильевича // Археографический ежегодник за 1983 год. М., 1985.

101. Сергий (Спасский). Полный месяцеслов Востока. Т. 2. М., 1997.

102. Синицына Н. В. Автокефалия Русской Церкви и учреждение Московского патриархата (1448—1589 гг.). // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990.

103. Соболева Н. А. Русские печати. М., 1991.

104. Соловьёв С. М. Сочинения. В 18 кн. Кн. II. Т. 3—4. М., 1988.

105. Соловьёв С. М. Сочинения. В 18 кн. Кн. III. Т. 5—6. М., 1989.

106. Соловьёв С. М. Древнерусские князья. СПб., 2010.

107. Талейран. Мемуары. М.; Л., 1934.

108. Тихомиров М. Н. Средневековая Москва в XIV—XV вв. М., 1957.

109. Тихомиров М. Н. Российское государство XV—XVII вв. М., 1973.

110. Тихомиров М. Н. Древняя Русь. М., 1975.

111. Тихомиров М. Н. Русское летописание. М., 1979.

112. Ткаченко В. А. История России XIII—XVI вв. Московские великие и удельные князья и цари. М., 1998.

113. Тэн И. Происхождение современной Франции. Т. 1. Старый порядок. СПб., 1907.

114. Фетищев С. А. Московская Русь после Дмитрия Донского. 1389-1395 гг. М., 2003.

115. Флоря Б. Н. Эволюция иммунитета светских феодалов в период образования единых Польского и Русского государств // Польша и Русь. Черты общности и своеобразия в историческом развитии Руси и Польши XII—XIV вв. М., 1974.

116. Флоренский Павел. Имена. М., 1993.

117. Хейзинга Й. Осень Средневековья. М., 1988.

118. Хорошкевич А. Л. Католики в представлениях русских летописцев XIV—XV вв. // Католицизм в России и Православие в Польше (XI-XX вв.). М., 1997.

119. Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV—XV вв. Ч. 2. М.; Л., 1951.

120. Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства в XIV—XV вв. М., 1960.

121. Шабульдо Ф. М. Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского. Киев, 1987.

122. Шпенглер О. Годы решений. М., 2006.

123. Экземплярский А. В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. Т. 2. СПб., 1891.

124. Янин В. Л. Некрополь новгородского Софийского собора. М., 1988.

125. Янин В. Л. Новгородские акты XII—XV вв. Хронологический комментарий. М., 1991.

126. Янин В. Л. Новгород и Литва. Пограничные ситуации XIII—XV вв. М., 1998.

127. Янин В. Л. Очерки истории средневекового Новгорода. М., 2008.

Примечания

1

Борисов Н. С. Иван III. М.: Молодая гвардия, 2000 (серия «ЖЗЛ»). Надо признать, что за прошедшие годы наши представления об отце Ивана III, Василии Тёмном, и его эпохе мало изменились. А потому мы посчитали возможным использовать в настоящей биографии фрагменты нашей книги «Иван III» (с необходимыми поправками и дополнениями). Кроме того, представляя читателю исторических деятелей и политические центры тогдашней Руси, автор в некоторых случаях использовал тексты из своей книги «Возвышение Москвы» (М.: Русский мир, 2011).

2

Первая цифра в скобках означает номер издания в списке источников и литературы, помещенном в конце книги. Вторая цифра — номер страницы.

3

Московская война второй четверти XV века давно привлекала внимание историков. Тщательной проработкой всех ее обстоятельств отличается книга А. А. Зимина «Витязь на распутье. Феодальная война в России XV в.» (М., 1991). Однако и после нее остается немало противоречий как по фактической стороне дела, так и в объяснении причин, побуждавших героев Смуты к действиям.

Content

Василий Темный

ПРЕДИСЛОВИЕ

Часть первая ОТЕЦ

Глава 1 ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Глава 2 СУЗДАЛЬСКИЕ СПОРЫ

Глава 3 ДВЕ ГРОБНИЦЫ

Глава 4 НОВГОРОДСКАЯ ПОЛИТИКА

Глава 5 ТЕМИР-АКСАК-ХАН

Глава 6 СМОЛЕНСК

Глава 7 ПРИСМИРЕВШИЕ ВРАГИ

Глава 8 ЖЕСТОКОСТЬ

Глава 9 ЭХО ГРЮНВАЛЬДА

Глава 10 НА КУРГАНЕ

Глава 11 МЕЧ И КОЛОКОЛ

Глава 12 ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА

Часть вторая СЫН

Глава 13 ГОРЬКОЕ ДЕТСТВО

Глава 14 МЯТЕЖ

Глава 15 СУД ОРДЫ

Глава 16 СКАНДАЛ НА СВАДЬБЕ

Глава 17 КОЛЕСО ФОРТУНЫ

Глава 18 МЕТЕЛЬ

Глава 19 ДЕЛА ЦЕРКОВНЫЕ

Глава 20 КАПКАН ДЛЯ ШЕМЯКИ

Глава 21 НА СТЕПНОМ ПОГРАНИЧЬЕ

Глава 22 ПЛЕН

Глава 23 ПРЕРВАННОЕ БОГОМОЛЬЕ

Глава 24 ССЫЛКА

Глава 25 ПОБЕГ

Глава 26 ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 27 АВТОКЕФАЛИЯ

Глава 28 ВЗЯТИЕ ГАЛИЧА

Глава 29 ЦАРЕВИЧ МАЗОВША

Глава 30 МЕСТЬ СЛЕПОГО

Глава 31 ЕДИНОВЛАСТИЕ

Глава 32 ПОХОД НА НОВГОРОД

Глава 33 ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ВАСИЛИЯ ТЁМНОГО

Приложение

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Примечания