Моника Блэк

ЗЕМЛЯ, ОДЕРЖИМАЯ ДЕМОНАМИ

Ведьмы, целители и призраки прошлого в послевоенной Германии

Monica Black

A DEMON-HAUNTEND LAND

Witches, Wonder Doctors, and the Ghosts of the Past in Post-WWII Germany

Переводчик Наталья Колпакова

Редактор Ольга Нижельская

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта И. Серёгина

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Е. Аксёнова, С. Чупахина

Компьютерная верстка А. Ларионов

Дизайн обложки А. Бондаренко

© Monica Black, 2020

Published by arrangement with Metropolitan Books, an imprint of Henry Holt and Company, New York

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2022

* * *

Посвящается Никки, моей сестре

В замкнутой области дискурса о дьявольской силе тревога, месть и ненависть действительно получают полную свободу… Но самое главное, они вытесняются, скрываются… их маскируют, ими манипулируют.

Мишель де Серто. Одержимость в Лудёне

Введение

Фрау Н., как и вся ее семья, жила во Франконии, что в Южной Германии. Ее отец слыл браухером — человеком, наделенным целительским даром. Местные жители часто прибегали к помощи целителей, однако в сельских общинах вроде той, где росла фрау Н., отношение к ним было двойственным, даже настороженным. В конце концов, почему бы тому, кто способен прогнать болезнь с помощью магии, не уметь и наслать ее? После мучительной смерти отца фрау Н. многие соседи утвердились в подозрениях, что он якшался с темными силами, и эта тень пала на его дочь. Поговаривали также, что она держится наособицу, вечно «плывет против течения» и слишком уж тянется к «сливкам общества».

Впрочем, настоящие проблемы в жизни фрау Н. начались с приездом в деревню герра К. Он объявил себя целителем, способным устанавливать причины болезни по знакам — крошкам хлеба, крупинкам древесного угля и соломинкам, плавающим в воде. Он развернул активную деятельность, проводя магические ритуалы, утверждал, что владеет симпатической магией и управляет магнетизмом. Наконец, К. принялся распускать слухи об Н. — будто бы он видел ее в окне читающей книгу, полную заклинаний и заговоров. Значит, она служит дьяволу, объявил К., тогда как сам он — Богу.

Герр К. выпивал, почти не работал и не заботился о своей большой семье. В деревне о нем держались невысокого мнения. Тем не менее после внезапной смерти двух пожилых односельчан слухи, и без того вившиеся вокруг фрау Н., приняли скверный характер. Ее заподозрили в причастности к этим смертям. Ребенок пастора вдруг потерял аппетит? Это проделки Н. Сдохла свинья? То же самое! К. пустился пророчествовать, что дети в семье, лишившейся свиньи, тоже заболеют и станут калеками. Чтобы избегнуть злой судьбы, он велел их матери собрать мочу ребятишек — он-де обрызгает ею дом Н. для противодействия ее козням. Он также предупредил семейство, что Н. трижды явится к ним в дом, чтобы одолжить ту или иную вещь, — ни в коем случае нельзя ей ничего давать! Если скрупулезно выполнить его указания, наставлял К., Н. лишится своей власти над ними.

Семейство отвергло помощь герра К., но пребывало в большой тревоге. Ему удалось создать в деревне атмосферу давящего страха. В любой мелочи люди стали усматривать ведьмовство. Детям запретили есть все, чем бы ни угостила их фрау Н., или принимать от нее подарки. Если она приносила на свадьбу букет, его выбрасывали. Если дарила растение в горшке — выдергивали из земли и уничтожали.

Кончилось тем, что фрау Н. была вынуждена подать на К. в суд. Его признали виновным в клевете и приговорили к короткому тюремному заключению. После этого об Н. если и судачили, то шепотом, а не в открытую[1].

* * *

Впервые читая об Н. и К., я полагала — вплоть до неожиданного финала, — что эта история могла произойти в Европе в период раннего Нового времени. Как вдруг этот резкий поворот: гонимая и ошельмованная фрау Н. обращается в суд, чтобы положить конец травле. Клеветник герр К. осужден и посажен в тюрьму. Подобный исход был едва ли возможен, скажем, в XVI или XVII в., когда одного лишь доноса по поводу колдовства было достаточно, чтобы началось масштабное судебное и церковное разбирательство. Пытки подозреваемых часто оборачивались появлением новых ведьм. Как правило, эти процессы заканчивались казнями и сожжениями.

Однако история фрау Н. и герра К. случилась не в XVI или XVII в. Она произошла вскоре после Второй мировой войны в только что образованной Федеративной Республике Германия. Складывалось впечатление, что после ужасов Третьего рейха, после холокоста и самого кровавого и циничного конфликта в истории человечества на этой земле вовсю разгулялись колдуны и ведьмы — мужчины и женщины, считавшиеся воплощением и олицетворением зла. Примерно с 1947 по 1965 г. по всей стране, от католической Баварии на юге до протестантской земли Шлезвиг-Гольштейн на севере, имели место многочисленные случаи «охоты на ведьм» — как окрестили происходящее журналисты. Суды шли не только в сельской глубинке наподобие деревни, где жила фрау Н., но и в маленьких и больших городах.

Формально обвинение в колдовстве в послевоенной Германии означало то, что подозреваемым вменялись в вину тайное лиходейство и скрытая злонамеренность. Судя по всему, проблема зла владела мыслями и довлела над послевоенной жизнью многих рядовых граждан, повидавших нацизм, и вера в ведьм стала лишь одним из многих проявлений этой одержимости. В архивах я обнаружила описания случаев, когда люди утверждали, будто их одолевают бесы, и приглашали экзорцистов. Я узнала об очень популярном целителе, утверждавшем, будто он способен различать добрых и злых людей, излечивать первых и изгонять дьявола из вторых. Я держала в руках судебные и полицейские протоколы с описанием молитвенных кружков, члены которых собирались для того, чтобы бороться с демоническим проникновением. Я читала о массовых паломничествах в святые места в поисках духовного исцеления и искупления грехов. В подшивках газет сохранились кривотолки о конце света, пророчествующие погибель грешникам и спасение невинным.

Чтобы оценить, насколько способствует пониманию Западной Германии в первые годы ее существования тема колдовства и других фантастических представлений о зле, нужно взглянуть на этот вопрос с непривычного ракурса. В отличие от страхов перед ведьмами в XVI и XVII вв., в послевоенных обвинениях в колдовстве уже отсутствовал секс с дьяволом, ночные полеты на метле, левитация или способность скатиться по лестнице без единой травмы. В ведьмовских историях уже не было ни суккубов с инкубами, ни шабашей[2]. История Н. и К., как и множество ей подобных, была весьма земной и прозаической. Хотя ведьмам вменялось в вину магическое лиходейство, в основе нападок лежали банальные подозрительность, ревность и недоверие. Однако эти обвинения, ничтожные на сторонний взгляд, были убийственно серьезны — серьезны с экзистенциальной точки зрения, поскольку касались добра и зла, болезни и здоровья.

Верования в ведьм, демонов и магическое целительство не пережитки «досовременного» мира, статичного и вневременного, сохраняемого в неизменном виде от поколения к поколению. Этим верованиям соответствуют уникальные культуры и истории, меняющиеся с течением времени. Есть, однако, у них и общие черты, не зависящие от эпохи и мест, где это происходит. Например, почти каждый, кто жил в 1980-е гг. в Соединенных Штатах, вспомнит всеобщую одержимость американцев якобы существующими сатанинскими сектами, похищающими детей в ритуальных целях. Отличающаяся почти всей своей конкретикой от примеров данной книги, эта одержимость тем не менее имеет с ними нечто общее. Обвинения обычно вспыхивают в ближнем круге, у членов семьи, опекунов и соседей. В немалой степени они диктуются не только заурядным личным конфликтом, но и социокультурными неблагополучием и тревогой. Так же и выдумки о ведьмах в Германии после Второй мировой войны помогают нам понять общество, которое ими болело. Почему страх перед тайными злодеяниями, духовной порчей и возможностью вселенской кары вспыхнул именно тогда? Какие выводы можно сделать из того факта, что определенные формы зла словно бы активизировались после эпохи нацизма?

* * *

В каждом моменте времени присутствует непостижимо огромный калейдоскопический набор переменных, непредсказуемым образом влияющих на направление и характер исторического развития. В этом смысле утверждение, что каждый исторический момент неповторим, является трюизмом. Однако период непосредственно после Второй мировой был уникален в главном. Эта война до сих пор потрясает нас до немоты. Колоссальные масштабы бедствия, в которое ввергла мир нацистская Германия, не поддаются объяснению и заставляют все переосмыслить[3]. Эта война, превратившая в ничто как бытовые, обыденные формы знания, так и мудрость профессионалов, явилась антропологическим шоком — шоком для всего человечества — и поставила под сомнение общую познаваемость мира[4]. Изобретательность в разрушении и жестокости, продемонстрированная во Второй мировой войне, вынудила полностью пересмотреть представления о том, что казалось очевидным или постижимым в человеческом поведении, вдохновив социологов нескольких последующих десятилетий на исследования[5]. Сами средства, которыми велась война, — геноцид, массовое истребление гражданских лиц, масштабные перемещения населения, эскадроны смерти и лагеря смерти, медицинские эксперименты-пытки, массовые изнасилования, голод военнопленных, бомбардировки, применение атомного оружия — покончили с очевидными различиями не только между солдатами и мирными жителями, тылом и фронтом, но и между реальным и непостижимым. Кто мог бы поверить, пока нацисты их не создали, в возможность существования промышленных комплексов, разработанных с единственной целью — производство и уничтожение трупов?[6]

В начале XX в. самолеты еще не были изобретены. В те времена лишь немногие могли предвидеть, что через несколько десятков лет можно будет с воздуха сровнять с землей огромные города. Немногие были способны представить, что единственной бомбой можно уничтожить все живое в большом городе, оставив лишь призрачные следы некогда живых созданий, — или сделать людей «ни живыми, ни мертвыми», «подобием ходячих привидений», как это произошло в Хиросиме[7]. Научная фантастика стала реальностью. Немецкий философ, психолог и психиатр Карл Ясперс, противник нацизма, надеялся, что наука сможет искупить грехи после войны, после атомной бомбы и нацистских медицинских экспериментов. Однако даже он признал в 1950 г., что «положение человека на протяжении тысячелетий оставалось относительно стабильным по сравнению со стремительным движением, подхватившим человечество в настоящее время вследствие развития науки и технологий и влекущим его неведомо куда»[8].

В побежденной Германии проблема познания мира стояла особенно остро. Страна даже не вышла из войны единым государством, если под «государством» понимается суверенный субъект с собственным правительством, чиновничьим аппаратом и армией, собственной национальной экономикой, международными договорами и торговыми соглашениями. Германия больше не имела права печатать валюту и даже устанавливать уличные указатели[9]. Многие традиционные институты власти — армия, пресса, университеты, медицинские учреждения — были глубоко скомпрометированы в нравственном отношении или ликвидированы армиями союзников, оккупировавшими страну. Великобритания, Франция, Советский Союз и США разделили бывшую Германию на четыре оккупационные зоны. Британцы и американцы объединили свои зоны и создали Бизонию, это решение вступило в силу в январе 1947 г. В 1949 г., когда к ним присоединилась Франция, возникла Тризония. У территории был даже неофициальный гимн «Мы — жители Тризонии», очень популярный на праздниках, поскольку (как и немецкое правительство, и армия) гимн Германии был запрещен[10]. Союзники активно обсуждали возможность полного демонтажа промышленного оборудования страны, закрытия шахт и уничтожения тяжелой индустрии, источника ее колоссальной военной мощи[11]. Считалось, что Германии можно без опаски позволить выпускать часы, игрушки и пиво, но не пушки.

Общее чувство неопределенности висело над бывшим немецким государством — и не только потому, что его правительство было обезглавлено, мощная экономика сведена к бартеру, а управление жизнью общества почти полностью контролировалось иностранными армиями. Изменилось все то, что еще более непосредственно воздействовало на людей в их повседневном существовании. Слова и идеи, символы и формы приветствия, даже жесты, которыми немцы свободно пользовались вчера, стали запретными сегодня. Почти буквально из-под ног каждого ушла земля: летом 1945 г. союзники собрались в Потсдаме и договорились перечертить карту Европы, лишив Германию ее территорий к востоку от Одера и Нейсе. В последующем вихре событий от 12 до 14 млн немцев из разных частей Восточной Европы, в том числе из общин, существовавших со времен Средневековья, бежали или были изгнаны, иногда с большой жестокостью: люди уходили из своих городков и деревень и оставались без крова[12]. Фольклорист Вилль-Эрих Пойкерт беженцем покинул родную Силезию. После разгрома страны и опыта бегства он понял, что «рациональное и причинно-следственное мышление… уже несостоятельно» в его научной деятельности. Он задавался вопросом, чем это вызвано: возможно, тем, что «наша империя раздроблена и мы стоим, увязнув во тьме, и ничто больше не имеет значения, кроме одного — собрать урожай зерновых»[13].

Миллионы погибли. Миллионы сгинули и пропали, так и не вернувшись домой. Миллионы оставались заключенными в лагерях для военнопленных по всему миру. Миллионы лишились всего ради дела, о собственной поддержке которого, похоже, даже не помнили. «Нам вдруг пришлось признать, — вспоминал один человек, — что все, что мы совершали, зачастую с большим энтузиазмом или из чувства долга, — все это было напрасно»[14]. Разгром, оккупация и утраты лишь усугубили потребность в ответах. Что стало причиной поражения? Кто виноват?

Социальное отчуждение и дезориентация стали обостряться еще до окончания войны. В 1945 г. в отчете СД (Sicherheitsdienst, подразделение контрразведки Schutzstaffel, или СС){1} описывались охватившие людей чувства «скорби, подавленности, ожесточения и растущей ярости», порождаемые «глубочайшим разочарованием из-за того, что доверие было оказано недостойным». Эти ощущения были особенно выраженными, отмечалось в отчете, «у тех, кому эта война не принесла ничего, кроме самопожертвования и труда»[15]. В последние месяцы боевых действий немцы сражались не только с армиями союзников на родной земле, но иногда и друг с другом. Около 300 000 или больше неевреев, жителей Германии, были казнены правящим режимом за государственную измену, дезертирство или пораженческие настроения. Решившие выйти из схватки порой оканчивали жизнь в петле с висящей на шее табличкой «Трус»[16]. Подобные акты «местного правосудия», особенно в небольших селениях и пригородах, едва ли могли быть забыты после войны, даже если негодованию трудно было найти выход[17].

Представьте, что вы живете в маленьком городке, где вашим семейным врачом после войны является тот самый доктор, который рекомендовал нацистскому государству вас стерилизовать. Подобные счеты свести невозможно; такие утраты остаются невосполнимыми[18]. Повседневную жизнь многих людей отравляли обман и предательство. Лежа ночами без сна, люди гадали, что случилось с их близкими, пропавшими во время войны. Некоторые вспоминали, как у них на глазах уводили соседей-евреев, и даже если тогда они не вполне понимали, что происходит, то поняли потом. Некоторые семьи в войну усыновили детей, сирот, как им было сказано, возможно, из Польши или Чехословакии. Однако некоторые, безусловно, спрашивали себя в мрачные моменты, кто были родители их ребенка и что с ними сталось. Во время войны люди покупали товары на сельских рынках под открытым небом, вещи, украденные у евреев, обреченных на смерть в Восточной Европе: столовые приборы, книги, пальто, мебель. Немцы ели и пили из фарфора и хрусталя, принадлежавших соседям, носили их одежду и сидели за их обеденными столами[19].

Немецкий язык славится лексической выразительностью. Schicksalsgemeinschaft{2} — этим словом в войну описывалось товарищество, предположительно объединенное общей судьбой. Сегодня историки сходятся на том, что этот термин был, в общем, изобретением нацистской пропаганды[20]. Безусловно, после 1945 г. немецкое общество демонстрировало никоим образом не единое чувство общинного и взаимного опыта, а разрушенное доверие и распад нравственных скреп. В Третьем рейхе доносительство было образом жизни. Государство поощряло граждан стучать на любого, подозреваемого в малейшей нелояльности, и отправляло многих в концентрационные лагеря, зачастую на смерть[21]. О человеке могли донести в гестапо за такую вроде бы мелочь, как прослушивание иностранного радио. Память о таком опыте и у предавшего, и у преданного не могла быстро развеяться. Александр Мичерлих, врач-психиатр, ставший впоследствии одним из самых видных и уважаемых общественных критиков Федеративной Республики Германия, описывал необъяснимый «холодок, пронизавший отношения между людьми» — «космического масштаба», сопоставимого с «глобальным изменением климата»[22]. В ходе опроса общественного мнения 1949 г. немцев спросили, можно ли доверять большинству людей. Девять из десяти ответили «нет»[23].

Очень многое из того, что мы знаем о мире, приходит к нам из вторых рук: от родителей, друзей, учителей, из СМИ; в значительной мере мы принимаем это на веру. Например, по словам историка науки Стивена Шейпина, мы можем «знать» состав ДНК, не проверив эту информацию лично. В этом смысле знание и доверие связаны. Чтобы «что-то знать», нужно доверять другим людям как коллективному свидетелю общей реальности, а также институтам, поставляющим данные, которые обусловливают повседневное существование. Общество как таковое можно уверенно описать как систему широко распространенных взглядов на то, как функционирует мир; взглядов, которые подводят фундамент под повседневную жизнь, придают ей смысл и преемственность[24]. Однако доверие не данность и не аксиома: оно исторически специфично, а значит, по-разному формируется в разных обстоятельствах[25].

В Германии после Второй мировой войны даже основные факты повседневности не всегда поддавались простому или однозначному объяснению. По крайней мере до 1948 г. преобладал черный рынок и еда часто оказывалась фальсифицированной[26]. Что это — кофе или цикорий? Мука или крахмал? Даже в простейших вопросах все было не вполне тем, чем казалось. Многие годы после войны существовали официальные документы, по-прежнему упоминавшие «Германский рейх» или составленные людьми, казалось сомневающимися, входят ли еще в «империю» части страны, отошедшие Польше[27]. Нравственная сумятица побуждала «трактовать факты так, словно это не более чем мнения»[28]. Как размышлял немецкий прозаик В. Г. Зебальд, «молчаливое соглашение, в равной мере обязательное для каждого», попросту сделало запретным обсуждение «подлинного масштаба материального и нравственного крушения, в котором оказалась страна»[29].

Некоторые основные истины были слишком токсичны, чтобы хотя бы признать их, тем более обсуждать. Философ Ханс Йонас молодым человеком бежал в 1933 г. из нацистской Германии в Палестину, где вступил в Еврейскую бригаду. Его мать осталась в Мёнхенгладбахе, родном городе семейства, в Рейнской демилитаризованной зоне. Она была убита в Аушвице. Вернувшись в 1945 г., Йонас посетил родной дом на Моцартштрассе, поговорил с новым владельцем. «Как ваша мать?» — спросил тот. Йонас ответил, что ее убили. «Убили? Кому понадобилось убивать ее? — засомневался мужчина. — Никто не поступил бы так со старушкой». «Ее убили в Аушвице», — сказал ему Йонас. «Нет, не может быть, — ответил домовладелец. — Бросьте! Нельзя же верить любому слуху!» Он обнял Йонаса: «То, что вы рассказываете об убийствах и газовых камерах, — это лишь отвратительные россказни». Затем мужчина заметил, что Йонас смотрит на красивое бюро, принадлежавшее его отцу: «Хотите его? Хотите его забрать?» Йонас был возмущен. Он ответил «нет» и быстро ушел[30].

Для некоторых людей переживания военной поры оказались настолько невыносимы, что они не могли поделиться своими мыслями и чувствами даже с единомышленниками. Романист Ганс Эрих Носсак в 1943 г. пережил бомбежку родного Гамбурга, устроенную союзниками. Позже он выяснил, что «люди, жившие вместе в одном доме и евшие за одним столом, дышали воздухом совершенно отдельных миров… Они говорили на одном языке, но то, что они подразумевали под своими словами, представляло собой совершенно разные реальности»[31]. Генрих Бёлль в романе 1953 г. «И не сказал ни единого слова…» представил героя по имени Фред Богнер, почти неспособного контактировать ни с кем из своей довоенной, досолдатской жизни. Он настолько уничтожен нищетой и неспособностью с ней справиться, что уходит из дома, где жил с женой Кете и детьми. Дни Богнер проводит за выпивкой и посещением кладбищ, находя успокоение среди мертвых и слушая заупокойные службы по людям, которых не знал. Иногда его приглашают поужинать родственники покойных, и с ними ему оказывается говорить проще, чем едва ли не с любым своим знакомым[32].

* * *

По окончании Второй мировой войны Германия лежала в руинах. Целые города были уничтожены бомбардировками и артиллерийскими обстрелами, большие пространства, где все деревья, до единого, были вырублены на топливо, превратились в пустоши, а некоторые части страны фактически исчезли. Однако более затяжным, чем физическое опустошение, и даже более тяжким, чем позор разгрома и оккупации, было нравственное крушение. Германия в 1945 г. была парией для всего мира, ответственной за невообразимые преступления. Тем не менее оккупированная Тризония в короткий срок стала Федеративной Республикой Германия, или Западной Германией. Она была интегрирована в альянс западных стран эпохи холодной войны, ее экономика не имела себе равных в Европе, а уничтоженные бомбардировками города быстро отстроились заново для процветания с точки зрения общества изобилия. История, движение которой часто мыслится очень медленным, хранит в своих анналах немного столь резких изменений к лучшему. В этой радикальной трансформации коренятся вопросы сколь глубокие, столь и тревожные.

Довольно долго ученые представляли развитие Федеративной Республики как историю успеха[33]. Они описывали ее основополагающий консерватизм, но и ее стабильность, а также учреждение конституционной республики под мудрым руководством канцлера Конрада Аденауэра. Историки делали акцент на «экономическом чуде» 1950-х и 1960-х гг. и подчеркивали сочетание полноценного капиталистического предпринимательства и мощного социального государства — «социальной рыночной экономики», обеспечившей гражданам Западной Германии почти беспрецедентный потребительский достаток. Историография подчеркивала интеграцию страны в западный мир эпохи холодной войны, повествуя о тяжелой работе по восстановлению и постепенному обретению экономической мощи и «нормализации» после бедствий войны. Этот нарратив всегда присутствует в неявном виде в описаниях послевоенных лет. «С каждым следующим годом, — отмечает один историк, — Германия становится на шажок ближе… к стабильности и предсказуемости мирной жизни»[34].

Эта история подкупает. Именно в ней многие жители Западной Германии желали находиться после войны, после травмы поражения и иностранной оккупации. В первые десятилетия существования Федеративной Республики Германия формировалось новое национальное самосознание, опиравшееся уже не на выдумки о расовом превосходстве и непобедимом военном искусстве, а на техническую подкованность, дисциплину и тяжелый труд. Этот нарратив был обнадеживающим, без сомнения, еще и потому, что его конкретность, упорядоченность и рациональность резко контрастировали с магическим мышлением Третьего рейха. Ушел мифологизированный культ вождя, мистицизм крови и почвы.

Такие национальные идеи обеспечивают единство и целостность, сглаживают противоречия. Вдумчивые критики заметили, что молодая Федеративная Республика Германия несколько напоминала фильм в жанре нуар, получившем широкую популярность в Голливуде в 1930–40-х гг., но восходившем в своей эстетике к немецкому экспрессионизму. Нуар играет с глубинными и поверхностными явлениями, тенью и светом, подчеркивая: то, что необходимо знать, не всегда исчерпывается видимостью, а глянцевая личина может скрывать нечто гораздо менее привлекательное. Под глянцем Западной Германии, совсем близко к поверхности, таилась и не давала покоя неистребимая память о войне и преступлениях, которые, собственно, и привели к созданию государства[35]. Более того, сюрреалистически резкий переход — от кровавой диктатуры к демократии, от широкомасштабного присвоения имущества и массовых убийств к «нормальной жизни» — в огромной мере обусловливался интеграцией нацистских преступников в общество. По большей части спасенные от судебного преследования, многие из них обнаружили в гуще изменившихся экономических и политических реалий новые многообещающие сферы деятельности. Во многих профессиях (от государственного управления, юриспруденции и полиции до медицины и образования) все места были заняты бывшими нацистами.

Диссонирующие противоречия этого перехода невозможно объяснить сухой статистикой безработицы и ВВП[36]. Чтобы оценить мрачные стороны первых лет Западной Германии, нужна открытость к другим реалиям. По замечанию одного ученого, литература этого периода повествует о «волшебных очках, хромых пророках, игрушках на тему войны, об играх и спорте, мощных моторах, роботах и водородных бомбах, абортах, самоубийствах, геноциде и смерти Бога»[37]. Такие явления и артефакты невозможно ровненько уложить в рядок — острые края обязательно будут торчать. Газеты того периода предлагают также противоречивые материалы: реклама хозяйственного мыла, представляющая домохозяйку с идеальной укладкой и осиной талией, в хрустящем белоснежном переднике, соседствует с заметкой о безымянных массовых захоронениях, только что обнаруженных в местном парке.

Даже самые объективные наблюдатели после Второй мировой войны поражались, сколь мало изменила немцев их недавняя история. Наиболее известным из этих толкователей была Ханна Арендт, немецкий философ еврейского происхождения, бежавшая с родины в 1933 г., но приехавшая посетить ее из своего нового дома, Соединенных Штатов, в 1949-м. Казалось, страна продолжает жить так, словно ничего особенного не произошло. Нигде больше в разоренной Европе ужас недавних лет «не ощущался и не обсуждался меньше, чем в Германии», писала Арендт. Она поведала об индифферентном населении, невозмутимо обменивавшемся почтовыми открытками с изображением уничтоженного и исчезнувшего прошлого, исторических мест и национальных богатств, снесенных бомбами с лица земли. Она задавалась вопросом, свидетельствует ли послевоенное немецкое «бессердечие» о «полубессознательном отказе предаваться скорби или врожденной неспособности чувствовать»[38]. Складывалось впечатление, что по окончании войны немцы просто смахнули с себя пыль, принялись, камень за камнем, разбирать руины и начали восстановление. Чувства и мысли (если таковые были) большинства людей о совсем недавних событиях — гибели страны в военном разгроме, оккупации иностранными армиями, собственном участии или соучастии в самых чудовищных преступлениях — оставались как будто погруженными в туман, окутанными молчанием. Если о собственных потерях в войне немцы говорили, и довольно одержимо, то другие вещи они попросту не обсуждали, по крайней мере публично: верность прежнему режиму, участие в антисемитских гонениях и грабежах, геноцид, военные преступления.

Немецкому философу Герману Люббе принадлежит знаменитое (спорное) утверждение, что молчание о нацистских преступлениях было важнейшим условием для созидания новой страны, «необходимым в социально-психологическом и политическом отношениях средством превращения нашего послевоенного населения в граждан Федеративной Республики Германия»[39]. Именно молчание позволило обществу, раздираемому сознанием, что в нем присутствуют люди всех мастей — действовавшие в поддержку нацистов, активно противостоявшие им и занимавшие промежуточные позиции, — воссоединить страну. Люди хранили молчание ради реинтеграции[40].

Звучит довольно складно. Но все было не так, утверждаю я в этой книге. Молчание о том, для чего нашелся расхожий эвфемизм «самое недавнее прошлое», было повсеместным, но далеко не абсолютным. Никто не забыл демонов, выпущенных нацизмом: о них просто не говорили или говорили чрезвычайно закодированным, ритуализированным языком[41]. Прошлое часто проскальзывало как призрак, желающий напомнить живым, что его дело на земле не закончено.

* * *

Молчание — даже неабсолютное — осложняет историкам жизнь. Наша работа в огромной мере опирается на слова, в идеале — на слова, тщательно собранные и доступные. Однако огромная часть человеческого опыта обнаруживается за рамками слов или остается незаписанной. В некоторых случаях молчание само по себе становится разновидностью доказательства. Пусть разговоры об эпохе нацизма ограничивались неявными кодами и ни особо тяжкие преступления, ни мелкие проступки не обсуждались сколько-нибудь подробно, прошлое могло просачиваться и просачивалось на поверхность в выходящих из ряда вон условиях и неожиданных формах. Даже когда жизнь как будто наладилась и стала «опрятной», как накрахмаленный белый передник, прошлое вновь и вновь пробивалось сквозь настоящее.

В конечном счете эта книга рассказывает историю общества, потерпевшего нравственный и материальный крах и затем начавшего создавать себя заново. Старые ценности, собственно и сделавшие возможным национал-социализм, стали внешне табуированными, но не исчезли. Культура — воспринимаемая здесь как комплекс идей, налагаемых группами людей на общество и формирующих глубокую структуру понимания ими устройства мира, — трансформируется медленно. Должны измениться обстоятельства, а новым идеям нужно время, чтобы устояться: тогда появятся новые способы жизни, существования и действия, новые нравы и моральные устои, даже новые методы взращивания будущих поколений[42]. По крайней мере вначале немецкая реконструкция во многих своих ипостасях осуществлялась под властным приглядом чужаков, союзников-победителей, сыгравших значительную роль в формировании дискурса и распространении новых способов мышления, не говоря уже обо всех видах управления основными повседневными процедурами. В то же время многие функционеры прежнего режима быстро вернулись на должности, дававшие власть и влияние. Старые ценности никуда не ушли. В их контексте нужно было создавать новый мир.

В этой книге делается попытка узнать, как один тип общества начал процесс превращения в совершенно другой, при этом рассматриваются две самостоятельные, но связанные формы послевоенной демонической одержимости. Одна поражала изнемогающие души индивидуумов, жаждущих духовной передышки, — те, что стремились исцелиться, преобразиться или спастись. Другая овладевала целыми сообществами, где яростный социальный протест сублимировался в страх перед ведьмами.

Свидетельства первого типа одержимости стали возникать уже в конце войны, когда разлетелись апокалиптические слухи, внушавшие страх не просто перед уничтожением человека как вида, но, конкретно, перед Высшим Судом и Божественным гневом. Улегшиеся с окончанием войны, эти слухи вновь вспыхнули четыре года спустя. Словно из ниоткуда явился святой человек и начал излечивать больных. Этого целителя, Бруно Грёнинга, признает громадное множество людей, уверовавших в него как в нового Мессию, творящего их освобождение, хотя и карающего тех, кого он называл «нечистыми», — слишком, по его мнению, порочных, чтобы их исцелять. Грёнинг был не единственным послевоенным целителем, привлекшим массу последователей, но он стал самым знаменитым, намного опередив прочих, и толстенная кипа папок с документами о нем в разных немецких архивах рисует беспрецедентную картину послевоенной культуры и тревог той эпохи. Эти тревоги в такой же мере проявлялись в других сценах, описываемых в этой книге: в многочисленных явлениях Девы Марии в католических регионах Западной Германии, в доморощенных молитвенных группах, занимавшихся экзорцизмом, и в толпах, собиравшихся послушать странствующих проповедников, учивших принципу «око за око».

Обсессия Грёнинга в связи со злом обращает наше внимание на второй вид демонической одержимости, той, что поражала целые районы или деревни. С начала 1950-х гг. передовицы газет от севера до юга все чаще фиксировали случаи, когда соседи обвиняли друг друга в колдовстве, как в истории фрау Н. и герра К. Лучше всего документированный пример этого феномена, известный нам, оставил после себя огромное собрание текстов — пожалуй, единственных дошедших до нас источников с богатым нарративом о боязни ведьм в ту эпоху. Лишь немногие современные документы в той же мере выявляют скрытые сложности постнацистского периода и погружают нас в дебри послевоенных общественных отношений.

На всем протяжении Новейшего времени историки скрупулезно фиксировали устойчивый интерес миллионов немцев из разных социальных групп к вере в сверхъестественное и ко всевозможным магическим практикам. Горожане и сельчане, мужчины и женщины, обеспеченные и работяги — люди из самых разных слоев общества страстно увлекались астрологией, парапсихологией, спиритизмом, хиромантией, спиритуализмом, телепатией и предсказаниями, а также оккультными течениями наподобие ариософии и теософии[43]. Чрезвычайно неоднородная сфера медицины Германии также долго терпела процветающее народное и магическое целительство наряду с тем, что вплоть до откровений Нюрнбергских процессов о преступлениях врачей представлялась самой передовой в мире медицинской культурой.

Было, однако, нечто особенное в массовых сверхъестественных событиях, происходивших в Германии после Второй мировой войны, очень уж во многих из них обращает на себя внимание сосредоточенность на грехе и вине, исцелении и искуплении. Почему события, которые реконструируются и описываются в этой книге, вращались обычно вокруг проблем добра и зла, невинности и прегрешения, болезни и исцеления? Это глубоко исторический вопрос, вопрос «Почему именно здесь и теперь?». Указанные события, в которых отчетливо звучали присущие народной вере нотки морального ущерба и духовного очищения, стали проявлением социального вреда, уникального для Германии послевоенной эпохи. Они коренились в ужасах, в чувствах вины и стыда, в ответственности, недоверии и утратах, которыми была отмечена жизнь после нацистов. Это были свидетельства пустоты — одновременно нравственной, социальной и гносеологической, разверзшейся с разгромом и крахом страны, а также с создаваемой союзниками культурой неприятия массовых убийств.

Глядя через призму в основном забытых сцен и событий, описанных в этой книге, замечаешь то, что часто остается скрытым: страх духовного осквернения, токсичное недоверие и неудовлетворенность, пронизывавшие повседневную жизнь. За невозмутимым поведением, которое наблюдала Арендт, пряталась тревога, даже не имевшая названия, бурлившая на всем протяжении 1950-х гг. в атмосфере консьюмеристского беспамятства. В условиях еще жившего в памяти многих холокоста, разгрома во Второй мировой войне и уже начинавшегося напряжения первых десятилетий холодной войны жители Западной Германии залечивали многочисленные раны и уколы совести. Многие отношения поразила порча, и колоссальное отчуждение пролегло между людьми, несмотря на то что шло восстановление, заново мостились дороги, а в магазинах, школах и на площадях вновь бурлила жизнь и активность. Сцены, описываемые в этой книге, позволяют взглянуть на эту, иначе недоступную, экзистенциальную и духовную территорию[44]. Это портал, который ведет к земле, одержимой демонами.

Глава 1. Читая знаки

В XVI и XVII вв. кальвинистский регион вокруг города Лемго, между Тевтобургским лесом и рекой Везер (в настоящее время земля Северный Рейн — Вестфалия) являлся средоточием преследований ведьм. В ходе четырех волн гонений, с 1561 по 1681 г., 200 с лишним жителей Лемго были казнены за колдовство[45]. Большинство из них были женщины, многие — престарелые[46]. Люди верили, что, очищая общины от ведьм, они подрывают планы дьявола, выявляют его тайных приспешников и искореняют зло. Разоблачить ведьму означало исполнить волю Божью.

В последующие столетия эта сторона городского прошлого становилась все более неприятным воспоминанием для местных жителей. Марианна Вебер, писательница-феминистка, жена социолога Макса Вебера, училась в школе Лемго в 1880-е гг. Репутация города как «ведьмовского гнезда», вспоминала она, была «позором!»[47].

Полвека спустя, под властью нацистов, в Лемго открылся отремонтированный городской музей, а вместе с ним и новая выставка об эпохе охоты на ведьм. Демонстрируя пыточные инструменты дознавателей, например тиски для больших пальцев и «испанские сапоги», в которых сжимались голени подозреваемых, музей представлял гонения на ведьм «печальным следствием мрачного Средневековья». В речи по случаю открытия музея в 1937 г. мэр города Вильгельм Грефер охарактеризовал эпоху охоты на ведьм как «скорбную главу в истории нашего города», в которой проявилось «совершенно необъяснимое искажение немецкой ментальности, духа и сущности»[48].

Многие горожане разделяли уверенность Грефера. Пришествие Третьего рейха казалось им зарей новой эры. Темные недобрые старые времена ушли. Журналист, посетивший выставку в музее Лемго, почувствовал, как его сердце наполнила «глубокая признательность… что судьба уготовила нам более счастливые времена — времена не только подписавшие приговор пыткам времен гонений на ведьм, но и гарантировавшие и обеспечившие всем товарищам по немецкой расе право на жизнь». Эпоха охоты на ведьм казалась настолько далекой, так надежно упрятанной за музейное стекло, что в июне 1939 г. во время парада на местном празднике гостей рассаживали по местам члены здешнего отделения Национал-социалистического союза немецких девушек, одетые в костюмы ведьм[49].

Всего лишь семь месяцев до этого, в ноябре 1938 г., по всей стране прокатились погромы Kristallnacht{3}. В больших и малых городах немцы поджигали синагоги, били витрины принадлежавших евреям магазинов, нападали на евреев и убивали их. Жители Лемго также разгромили местную синагогу, разбили в ней окна и средь бела дня устроили пожар на месте руин. Фотостудию Эриха Катценштайна, еврея, жившего в Лемго, также уничтожили, а два еврейских кладбища осквернили[50].

Подобно тому, как фантазии о ведьмах приобрели такое культурное влияние в Лемго XVI–XVII вв., что привели к расправам, измышления о всемогущем враге-иудее, стремящемся уничтожить Германию, неуклонно набирали вес среди немцев на протяжении 1930-х гг. Когда пришла война, эти выдумки стали объяснением жизненной необходимости такой борьбы. После 1943 г., когда война приняла смертоносный характер внутри самой Германии, неотразимо притягательными были всевозможные химеры. Дурные предчувствия, сплетни и легенды приобрели колоссальную предсказательную мощь. Молва, догадки и слухи достигли гносеологической весомости. Люди читали знаки, чтобы понять то, что для них было непостижимо, даже немыслимо: что они проигрывают войну.

* * *

В Лемго, как и во всей Германии, жизнь евреев стала еще более нестабильной в годы после «Хрустальной ночи». Евреи жили в Лемго с XIV в. В 1900 г., на пике численности населения города, 111 из 8148 его жителей были евреями[51]. К 1942 г. остались лишь 22 человека, в основном пожилые люди[52]. Уже в конце июля того же года многие горожане пришли на рыночную площадь посмотреть, как забирают последних соседей-евреев для депортации.

Что происходило в умах тех, кто собрался на площади, чтобы стать свидетелем этого изгнания? По крайней мере некоторым, как нам известно, происходящее показалось тревожным, более того — опасным. Они предупреждали, что «германской нации следует ждать Божьей кары» за такое обращение со стариками, людьми, «неспособными обидеть и мухи»[53]. Это была непопулярная точка зрения, но, высказанная, она не могла остаться неуслышанной. Она существовала, она прозвучала. Позднее, когда все узнали, какая судьба постигла евреев Лемго, кто-то, безусловно, вспомнил, что слышал эти слова. Или произнес их.

Большинство немцев оставались по большей части равнодушными к гонениям на соседей-евреев. Некоторые, однако, усматривали в том, как велась война — как бесчеловечная, апокалиптическая кампания, затягивавшая в свой водоворот даже стариков, — не только опасность, связанную с насилием, пушками и падающими с неба бомбами, но и опасность духовную. На последних катастрофических этапах Второй мировой войны некоторые задавались вопросом, не кара ли это Небесная. «У немцев тревога по поводу своей вины соединялась с чувством, что сами они жертвы», — пишет историк Николас Штаргардт[54]. Люди стали прислушиваться к любым гипотезам, перебирать множество вариантов исхода. Практически каждый занялся предсказанием будущего и стал мастером чтения знаков.

Модель вовлечения в умозрительные толкования, движимые страхом и жалостью к себе, с особой силой проявилась после того, что Штаргардт считает поворотным моментом войны для Германии, — после бомбардировки Гамбурга. Больше недели в конце лета 1943 г. британские и американские бомбардировщики атаковали город с воздуха. 34 000 человек было убито, бóльшая часть второго по величине города в Германии сожжена до основания. Союзники назвали эту кампанию операцией «Гоморра» — по закосневшему в грехах городу, стертому Богом с лица земли в «Бытии». Это название, безусловно, было призвано передать нечто большее, чем просто разрушительную мощь. «Гоморра» — это было заявление о том, на чьей стороне Бог. Это было пророчество. На определенном уровне союзники понимали, что моральную тревогу можно использовать в качестве оружия и что война, в которой они сражаются, способна пробудить древний страх перед мстительными богами. «Наш родной город умирает, — сказал пастор своим прихожанам после бомбардировки Гамбурга. — Должны ли мы винить в этом Королевские ВВС?» Нет, заключил он; здесь действовала не только рука врага, это была «Его рука»![55].

Пастор отчетливо понимал: знаки должны быть прочитаны. Они неочевидны; их необходимо расшифровать. Пока тянулась война, стали множиться предсказатели всех мастей. Некоторые немцы проводили прямую связь между бомбардировкой Гамбурга и гонениями на евреев. Нацистское государство фактически поощряло эту интерпретацию, во всяком случае ее версию. Чтобы укрепить решимость народа, министр пропаганды Йозеф Геббельс распространил мысль, будто бомбы союзников — это «месть евреев»: евреи использовали свое влияние на Вашингтон и Лондон, чтобы разрушить Германию. Однако после Гамбурга эта идея зазвучала по-своему. По всей стране немцы шептались, что это возмездие за Kristallnacht. Во многих городах, в том числе в Гамбурге, на месте, где когда-то стояли синагоги, были сооружены грандиозные бетонные бункеры. Из-за этого все большему числу людей бомбы виделись Божьей карой[56].

Надеясь взбодрить нацию, Геббельс пообещал чудеса, в том числе «чудо-оружие», которое изменит ход войны. Он поручил своим сотрудникам печатать и анонимно рассылать по почте пророчества, предсказывающие окончательный триумф Германии[57]. Распространялись старые легенды и отрывки из фольклора, изображающие сияющий, величайший Германский рейх, символом которого являлась огромная птица, укрывающая птенцов, — сюрреалистический образ человеколюбия в разгар войны на уничтожение[58]. Популярные песни с такими названиями, как «Все наладится» и «Это не конец света», заполнили радиоэфир, призывая к стойкости. Другие — «Не тревожься об этом», «Я знаю, однажды случится чудо» и «Купи себе яркий шарик» — создавали впечатление, что проблемы ушли[59]. Однако бомбы продолжали падать, и фронт подходил все ближе. В преддверии конца уже невозможно было остановить поток слухов, заполонивших каждый уголок рейха.

Итак, люди делали то, чем издавна занимались перед лицом бездны, — выискивали предзнаменования в природе. Они высматривали свидетельства вердикта, милости или наказания, пытаясь осмыслить окружающий мир, который рушился у них на глазах. Осенью 1944 г. в Судетах появились сообщения о громадном дымном облаке на востоке и окровавленном кулаке, потрясаемом с угрозой[60]. В Нижней Силезии видели, как Солнце «пляшет», и кажется, в любой момент может столкнуться с Землей. Свидетели верили, что мир вскоре «погрузится в огнь и тьму»[61]. Огненный меч материализовался над Богемским лесом[62]. Кто-то наблюдал огромный крест в небесах, с полной Луной в центре[63]. Во Фризойте, в Нижней Саксонии, местный житель, наделенный даром предсказателя, имел видéние: весь его городок поглотило пламя[64].

Эта апокалиптичность не была беспричинной. Адольф Гитлер отказывался допустить повторение того, что случилось в 1918 г., когда закончилась Первая мировая война, финал которой многие немцы считали позорной капитуляцией. Нацистская верхушка преисполнилась решимости сражаться до самого конца, каким бы он ни был. «Война продолжалась, — пишет историк Ричард Бессель, — не только из каких-то стратегических соображений, но и ради нее самой»[65]. Мальчиков-подростков отправляли воевать едва обученными, старикам и юнцам вручали противотанковые ружья, чтобы они шли защищать родину. Солдат бросали в самоубийственные бои, в которых у них не было шанса на победу. К осени 1944 г. на Восточном фронте умирали по 5000 немецких солдат ежедневно[66]. За один лишь январь 1945 г. погибли 450 000 солдат вермахта — намного больше, чем потеряли Соединенные Штаты и Великобритания за всю войну[67].

И чем дольше немецкая армия пыталась удержать свои, все более плачевные, позиции, тем более смертельно уязвимым становилось гражданское население перед военными действиями. К весне 1945 г. порядка 19 млн человек были эвакуированы из городов в сельскую местность, чтобы спастись от бомб, либо бежали на запад от Советского Союза, оккупирующего восточногерманские территории[68]. Среди них было много женщин, которые брели пешком, таща на себе все, что у них еще оставалось, иногда вместе с детьми. Им негде было остановиться, почти нечего есть, и они были совершенно беззащитны перед насилием со стороны местных жителей и вторгшихся военных. По мере ослабления воздушной обороны Германии союзнические бомбардировки городов стали более интенсивными и губительными. Воздушные налеты теперь достигали юга и востока страны, до сих пор считавшихся относительно безопасными. В феврале 1945 г. до 25 000 человек были убиты в Дрездене за одну ночь бомбардировок. После этого ничего другого не оставалось, кроме как навалить горы тел на металлические решетки, облить горючим и поджечь. Они горели несколько дней[69].

По мере того как с востока надвигалась Красная армия, ожидание возмездия Советов — расплаты за бесчеловечную политику уничтожения, которую проводили нацисты против Советского Союза, — вызывало особую тревогу. Люди «судорожно пытались себя успокоить, рассуждая, что, возможно, в итоге все обернется не так уж плохо». Эти наблюдения, записанные анонимным разведчиком в СД в марте 1945 г., особенно поразительны. «Восьмидесятимиллионный народ, — продолжил он, имея в виду немцев, — попросту невозможно истребить до последнего мужчины, женщины и ребенка». Разумеется, «Советы не могли всерьез взяться за рабочих и фермеров, — пустился в рассуждения агент, — они нужны в любой стране». Вероятно, кто-то находил утешение в подобных оправданиях. Другие прибегали к спиртному, пользуясь «самым ничтожным поводом, чтобы выпить последнюю бутылку, приберегаемую для празднования победы… или возвращения мужа или сына». Люди открыто говорили в автобусах и поездах «среди совершенно незнакомых попутчиков» о вещах, которые «еще несколько недель назад никому и в голову не пришли бы», и в последние дни войны сосредоточивались на практических задачах, откладывая неприкосновенный запас, пытаясь найти места для укрытия или добывая яд, пистолеты и другие средства самоубийства[70].

Стоя перед бездной неведомых масштабов, переполненные ужасом люди спрашивали себя, что это значит, что Германия проигрывает войну, и какой смысл таится в колоссальном разгроме и разрушении жизни. Или, хуже того, понимали, что извлекать из этого нечего. «Ощущение, что во всем этом нет смысла, заставляло сотни тысяч немцев испытывать почти физическую боль», — писал агент СД. Он слышал, как люди говорили: «Мы не заслужили, чтобы все так обернулось» или «Мы не заслужили, чтобы нас ввергли в катастрофу». В конце концов, разве они не выполняли свой долг? Разве не делали то, что им приказывали? Даже в разгар ужасов войны — бомбардировок, бесконечных бессонных ночей, когда горели дома и терялись родные и друзья, — разве немецкий народ «не доходил до пределов своих физических возможностей в этой войне и не проявлял верность, терпение и готовность к самопожертвованию, невиданные ни для какой другой нации?»[71].

Всякий раз, когда люди перечисляют свои добродетели и перестают задаваться вопросом об истоках провала, имеет место теодицея{4} — поиск скрытого смысла событий, первопричин, если непосредственные причины кажутся неудовлетворительными. Когда простые факты не могут ничего прояснить, остаются более глубокие нравственные и экзистенциальные вопросы. «Я пережил уничтожение Гамбурга как зритель. Я был избавлен от судьбы участвовать в нем лично, — вспоминал Ганс Эрих Носсак. — Я не знаю почему. Даже не могу понять, было ли это привилегией». Когда падали бомбы, Носсак находился в отпуске в деревне, достаточно близко, чтобы видеть, как разрушается его город, но достаточно далеко, чтобы быть в безопасности. Позднее он будет вспоминать, что обычно испытывал «ужасную неохоту» покидать дом и «попусту тратить драгоценное время» по выходным, когда мог бы работать. Носсак не мог постичь, почему именно в тот раз, когда жена Мизи попросила его уехать из города, он ответил согласием. Не было «объяснения тому факту, что я и тогда не ответил „нет“», — писал он[72].

* * *

Неожиданно, на пике хаоса и смерти, все закончилось. Там, где когда-то были большие и маленькие немецкие города, на месте жилых кварталов громоздились кирпичи и камни, искореженный обгорелый металл, разбитое стекло и шершавые бетонные плиты.

Из окон уцелевших зданий или их каркасов тут и там вывешивались полосы белых простыней — импровизированные флаги капитуляции. Наблюдались нехватка топлива, продуктов, повсеместный дефицит любых товаров. Деньги стали бесполезны. Свирепствовали болезни: туберкулез, сифилис, дифтерия. Инфраструктура была разрушена, в том числе в результате бомбардировок. Миллионы беженцев находились в стране или пробивались в нее. Одни выжили в концентрационных лагерях, другие являлись бывшими подневольными работниками, третьи бежали от яростного натиска Красной армии или были согнаны с места бомбовыми ударами. Вскоре в это «общество изгнанников» планировали влиться миллионы этнических немцев, бежавших или насильственно выселенных из родных мест в Восточной Европе[73].

Сначала оккупационные силы союзников контролировали едва ли не все стороны повседневной жизни, в большом и в малом. Объем материальных задач был колоссальным. Надлежало расчистить завалы, восстановить проходимость улиц, реконструировать или построить заново железные дороги, мосты, стоки, канализации, школы, больницы и жилые дома. Армиям союзников пришлось выделять ресурсы: топливо, медикаменты, жилье, транспортные средства. Им нужно было кормить огромное и неоднородное население.

При всей остроте этих проблем нравственная задача являлась по меньшей мере столь же масштабной. Советские солдаты начали освобождать узников нацистских лагерей еще в 1944 г. То, с чем им пришлось там столкнуться, никто никогда не видел за пределами этой лагерной империи и едва ли могло вместить человеческое воображение. Они нашли кучи костей и пепла, крематории и массовые захоронения; комнаты, полные волос и обуви, чемоданов и игрушек. Когда несколько месяцев спустя французские, американские и британские солдаты стали освобождать лагеря в западных частях Германии, то обнаружили тысячи больных, голодающих и умирающих людей. Они увидели мертвецов, которые были собраны в огромные курганы или разбросаны по территориям[74]. Дж. Гленн Грей, американский солдат, впоследствии ставший философом, участвовал в освобождении лагеря. «Я сознавал, — писал он, — что меня настиг час истины, который едва ли повторится»[75].

Союзники еще до окончания войны начали обсуждать, как осуществить послевоенное правосудие и организовать восстановление Германии. На Ялтинской конференции в феврале 1945 г. Иосиф Сталин, Уинстон Черчилль и Франклин Рузвельт согласились, одержав победу в войне, «уничтожить нацистскую партию, нацистские законы, организации и институты, полностью устранить нацистское и милитаристское влияние из государственных учреждений, из культурной и экономической жизни немцев»[76]. Победители поставили своей целью добиться того, чтобы «нацистские организации были распущены, нацистские институты уничтожены, нацистские законы отменены, а сами нацисты лишены должностей, облеченных властью или влиянием»[77].

Явление, которое получит название денацификация, будет иметь несколько аспектов. Наиболее известны начавшиеся в 1945 г. Нюрнбергские процессы, на которых оставшихся в живых лидеров Третьего рейха, а также военных и чиновников высокого ранга, промышленников и врачей судили за преступления против человечности. Другие меры охватывали намного более широкие массы населения. Союзники провели массовую чистку общественной жизни от всех символов прежнего порядка. Они снесли или взорвали нацистские памятники, сорвали уличные знаки с именами нацистских героев, запретили нацистские праздники и сбили оскорбительные значки и лозунги с фасадов зданий. Они поставили целью при помощи анкет и гражданских трибуналов определить, в какой мере отдельные граждане солидаризировались с гитлеровским режимом и организациями, и рассортировать население на пять категорий относительного соучастия — от «освобожден от ответственности» до «виновен в серьезном преступлении». Лица, сочтенные опасными, часто помещались в лагеря для интернированных. Других, чья виновность была оценена как меньшая, отправляли расчищать завалы или смещали с должности, если та являлась государственной. Нормирование продовольствия определялось категорией, к которой относился индивид, и преследовало цель добиться, как пишет историк Элис Вайнреб, чтобы «чем лучше жилось человеку в Германии при Третьем рейхе, тем хуже он питался после его краха»[78].

С самого начала понятия вины и ответственности, осуждения и позора стали фактически синонимами оккупации как таковой. Союзники «считали немцев нравственно нечистыми», что и демонстрировали, развешивая изображения убитых людей на деревьях и городских площадях в сопровождении текстов обвинительного характера, как на плакате внизу: «Это ваша вина»[79].

Они сгоняли горожан, живших возле концентрационных лагерей, и заставляли хоронить или перезахоранивать мертвых. Они снимали фильмы о том, как освобождают лагеря, фиксируя на пленку места пыток, больных, голодающих и умирающих уцелевших, печи и бараки, бульдозеры, сгребающие исковерканные истощенные тела в громадные траншеи. Немцев строем водили в кинотеатры смотреть эти фильмы — это был ритуал укрощения гордыни и нравственного возмездия. Иногда солдаты союзников снимали, как немцы входят в темные кинотеатры или сидят там и смотрят фильмы (или отворачиваются, чтобы не видеть), пытаясь оценить их относительные уровни раскаяния, вины или неисправимости[80]. Фотографии и киносъемки, с помощью которых союзники документировали случившееся в лагерях, составили «первый эпизод» денацификации; впервые большинство немцев были вынуждены лицом к лицу столкнуться с массовым убийством промышленных масштабов[81].

Среди немцев изначально наблюдалась некоторая поддержка этих мер. Однако уже в 1945 г. общественное мнение начало меняться. Денацификация стала провоцировать «приватные выражения недовольства и негромкие требования фундаментальных изменений»[82]. Принятие решения о том, к какой категории вины отнести индивида, было неоднозначным процессом. Люди, заподозренные в пособничестве нацизму, необязательно были виновны в каком-либо конкретном преступлении, и, в сущности, быстро стало ясно, что попытка удалить из общественной жизни каждого, состоявшего в той или иной нацистской организации, станет серьезным препятствием на пути к восстановлению страны, к запуску механизмов повседневной жизни, к подъему и возвращению экономики в нормальное состояние. Иногда лучшим претендентом для той или иной работы являлся знающий и способный член нацистской партии[83].

Уже в 1946 г. процедуры денацификации были переданы местным трибуналам, состоящим из немцев. Процесс все сильнее поражала коррупция, и он развивался на «обмане, закулисных сделках, обоюдном подхалимстве и даже откровенном взяточничестве»[84]. Бывшие нацисты (или симпатизирующие им) имели возможность влиять на судопроизводство. Иногда трудно было найти свидетелей. Дела заканчивались переквалификацией из более серьезной категории в менее серьезную[85]. Немцам процесс стал казаться слишком медленным, слишком жестким, слишком мягким или слишком непоследовательным[86]. Они презрительно называли трибуналы «фабриками» по производству безобидных «попутчиков» с отмытым добела прошлым. Каждый знал важную шишку, сумевшую вывернуться без потерь, и мелкую рыбешку, которой это не удалось. От какой бы то ни было первоначальной поддержки процесса в обществе ничего не осталось. К 1949 г. лишь 17 % немцев в американской зоне поддерживали денацификацию[87].

Однако коррупция была лишь одной из причин сопротивления немцев этой инициативе. Нередко и выживших евреев, и оккупантов в равной мере поражал мощный защитный механизм немцев в вопросах вины. Большинство немцев казались в принципе неспособными признать даже малейшую степень противоправности, антисемитизма, преданности нацистскому государству и его политике[88]. Некоторые отрицали реальность преступлений национал-социалистов, утверждали, что все страны творили зло во время войны, или возлагали вину на партийную верхушку и СС. Мотивы узнавать правду были разные. То, что немцы видели, тем более предпочитали постичь при виде плакатов с изображением тяжелобольных, предельно истощенных выживших узников и гор трупов, которыми бойцы оккупационных сил увешали их города, или при просмотре фильмов о жестокостях, снятых союзниками, то, что они слышали, следя по радио за Нюрнбергскими процессами, нередко сильно отличалось от ожиданий оккупантов. Горы тел из разных лагерей выглядели практически одинаково. Пропаганда Третьего рейха часто использовала те же образы применения насилия против немцев, и у некоторых возникал вопрос, фотографии из каких именно концентрационных лагерей в действительности демонстрируются[89]. Иные жаловались, что сцены в фильмах отредактированы или сфабрикованы, или настаивали на том, что на самом деле они изображают жертв-немцев[90]. В результате воспитательные меры союзников, возможно, усилили отчужденность некоторых граждан.

Многие немцы были особенно оскорблены следующим фактом: их, по их же собственному мнению, «огульно и незаслуженно обвинили» во всех преступлениях, что впоследствии стало известно как «коллективная вина». Иными словами, они боялись, что признают виновными всех скопом, без учета поступков каждого — что каждый из них лично сделал или не сделал, знал или не знал. Идея коллективной вины вызывала у людей такую тревогу, что ученые уподобили ее травмирующим воспоминаниям[91]. Такое сильное воздействие и культурный резонанс этих воспоминаний, возможно, коренятся в важном лингвистическом разграничении. В немецком языке слово «вина» (Schuld) имеет больший психологический вес, чем в английском, утверждал социолог Ральф Дарендорф. Оно «всегда несет оттенок непоправимости», чего-то, что «невозможно отменить метафизическим страданием». Иначе говоря, такая вина не равна тому, чтобы быть признанным преступником по суду. Она пробуждает трансцендентное чувство смятения, ощущение клейма, делающего своего носителя неспособным к обновлению или спасению[92].

Ученые спорят, действительно ли оккупанты использовали понятие коллективной вины в официальных документах. Более важны, однако, чувства немцев, а также несоизмеримая защита, выстроенная ими против воспринимаемого обвинения — обвинения, «никем не предъявленного»[93]. В этом смысле даже отрицание коллективной вины можно расценивать как важное историческое свидетельство, «косвенное» или «парадоксальное признание» ответственности или стыда[94]. Люди так стремительно приходили к отречению от системы или идеологии, которой столь многие отдали себя, свое тело и душу, ради которой пожертвовали почти всем, что в определенной степени это свидетельствовало о мощи психологического рефлексирования, стоявшего за этой защитой. Страх долго не смываемого, даже наследственного, позорного пятна формировал действенные табу[95].

С одной стороны, либеральные гуманисты, например философ Карл Ясперс, и бывшие изгнанники нацизма, такие как Томас Манн, доминировали после войны в публичном пространстве и делали заявления, не только признававшие вину Германии, но даже связывавшие с подобным признанием возможность демократического обновления и трансформации. С другой стороны, верно и то, что «неистребимая культура молчания» позволила немцам сохранить чувство достоинства. Соблюдать молчание означало оставаться преданным, верным своему истинному «я»[96]. Историк Томас Кюне утверждает, что холокост и военные преступления были настолько токсичными, что связали всех сопричастных в «преступное сообщество»[97].

Тем не менее как бы крепко потрясение из-за катастрофического разгрома, унижение оккупации и страх перед несмываемым пятном вины не связывали некоторых немцев, они же и вставали между ними. Разоблачения продолжились после войны, когда местные жители писали чиновникам союзников доносы на соседей — то ли из искреннего чувства справедливости, то ли чтобы втереться в доверие к оккупантам[98]. Немецких изгнанников и беженцев из Восточной Европы заставили остро почувствовать свое положение чужаков. Прибывающие в огромных количествах в страну, растерзанную войной и нищетой, они были, как правило, нежеланными, иногда встречали очень недоброе обращение, и сородичи-немцы обзывали их паразитами, ворами и «иностранцами»[99]. Беженцы, многие из которых потеряли даже больше остальных немцев, задавали обескураживающие вопросы. Почему мы лишились всего — не только дома или семьи, но даже родины? «Почему мы» — но, подразумевается, не вы — «расплачиваемся за Гитлера»?[100] Отчуждением была отмечена и семейная жизнь. Солдаты-мародеры изнасиловали сотни тысяч немецких женщин и девочек практически любого возраста. Поскольку родственники-мужчины во многих случаях пропали или погибли в лагерях для военнопленных, у женщин было мало времени прийти в себя после пережитого, потому что им нужно было в одиночку тянуть домашние обязанности[101]. Даже семьи, которым посчастливилось довольно быстро воссоединиться, обнаружили, что жизнь проще не стала. Возвращение мужей домой могло приветствоваться, а могло и не приветствоваться. Некоторые возвращались и избивали жен или видели, что дети их не узнают. Одни вернулись без рук или ног, слепыми или глухими. Кто-то был нетрудоспособен. Третьи мучились кошмарами, вспоминая, что совершили или повидали[102].

Отречение и замешательство сопровождались имплицитными вопросами вины. «Снится мне все это, что ли? — шептал своему психиатру после войны бывший солдат. — К чему все эти жертвы и утраты? Все напрасно»[103].

* * *

Противодействие денацификации в западных зонах Германии со временем усилилось. Те, кто подвергся этому процессу, жаловались на произвольность сроков интернирования, неравные пайки и чувство, что иные, погрязшие в грехах сильнее других, несли меньшее наказание. К 1949 г. многие требовали полного отказа от денацификации, все чаще раздавались голоса за нечто большее — всеобщую амнистию, полное списание преступлений эпохи нацизма. При такой амнистии, надеялись многие, данные о подвергшихся денацификации будут уничтожены[104].

В мае 1949 г. была принята конституция новой Федеративной Республики Германия — Основной закон — и создан парламент Западной Германии, бундестаг. Впервые с начала оккупации немцы в западных зонах получили определенную власть над собственными законодательными и другими мероприятиями. Страна стала полностью суверенной лишь в 1955 г.; до того Оккупационный статут от сентября 1949 г. оставлял верховную власть за западными странами в вопросах, касающихся экономической жизни, внешней политики, торговли и военной безопасности Западной Германии, а значительное иностранное военное присутствие сохранялось в стране еще несколько десятилетий. Однако, когда текущие правовые и политические вопросы были вновь переданы в руки немцев, поддержка амнистии переросла в заметную политическую силу. Ряд земель Германии рассматривали собственные планы амнистии, надеясь в то же время на широкомасштабное, на федеральном уровне, помилование[105].

В ходе парламентских дебатов по этому вопросу в декабре того же года законодатели жаловались на «массовое смятение», охватившее страну в то время. Они говорили о пережитых «апокалиптических годах» и «периоде зла», через которые прошла нация. Смятение, апокалипсис и зло, имевшиеся в виду, — это не беззакония гитлеровских лет. Они подразумевали испытания последующего времени: годы оккупации и денацификации. Всеобщая амнистия, узаконенная наконец в последний день 1949 г., распространялась на похищение людей и причинение телесных повреждений, «деяния, направленные против жизни», а также кражи и повреждение имущества, совершенные против евреев, например во время «Хрустальной ночи»[106].

Жители Западной Германии, независимо от политических пристрастий, поддержали амнистию — даже политические партии, противостоящие нацизму, многие члены которых заплатили за это противостояние жизнью. Почему? Почему политики, несмотря на воззрения и собственный опыт в период Третьего рейха, разделяли общее чувство «необходимости», если применить формулировку, изобретенную одним парламентарием в ходе дебатов по поводу амнистии, — «прикрыть прошлое забвением»? Разумеется, здесь присутствовали определенные политические соображения, но, что более важно, как доказал историк Норберт Фрай, амнистия подарила всем жителям Западной Германии полный разрыв с прошлым и былыми преступлениями не только в юридическом, но и в психологическом смысле[107].

К началу 1950-х гг. протестантский еженедельник Christ and World обратится к Федеративной Республике Германия с призывом еще больше расширить предоставляемую амнистией защиту по сравнению с гарантиями, данными в декабре 1949 г. Лишь еще более всеобъемлющее списание былых долгов могло бы покончить с «гражданской войной», по выражению журнала, назревающей в Западной Германии. Эта гражданская война проявлялась, поясняли редакторы, в постоянно присутствующей возможности «споткнуться» о какого-нибудь знакомого — соседа, сослуживца или бывшего единомышленника, — решившего донести властям о твоей «былой политической жизни», о том, что ты сделал «в самом недавнем прошлом». «Пока эта неприятность не устранена подлинной и широкой амнистией, в нашем обществе никогда не будет мира», — предупреждал Christ and World[108].

* * *

В первые послевоенные годы духовенство отмечало, по его же выражению, «фантастический апокалиптизм», пронизывающий массовую культуру, и призывало паству сохранять верность «истинной библейской эсхатологии»[109]. Немалое число видений было проникнуто страхом возмездия и наказания или требованием искупления. В католической Баварии лозоходец и копатель колодцев Алоис Ирльмайер во время войны приобрел среди местных жителей специфическую славу, успешно предсказывая, куда упадут бомбы и как от них спастись. После войны стала востребованной его способность описывать судьбу пропавших людей в загробной жизни: если мертвые прихожане в его видениях поворачивались спинами к алтарю, он знал, что они в чистилище или прокляты[110]. В 1947 г. Леон Хардт, астролог и телепат, появился перед огромной толпой собравшихся в мюнхенском отеле «Регина-Паласт» с предупреждениями, что политическая и экономическая ситуация будет «очень мрачной», если не состоится «духовное возрождение человечества». «В наших силах сделать небеса или ад реальностью», — сказал Хардт[111]. Тем временем редакторы журнала Der Ruf, посвященного вопросам культуры и литературной критики, сетовали на приходившие к ним горы статей и писем от «целителей всех мастей», заявлявших, что способны «решить практически любую послевоенную проблему — от коллективной вины до колорадского жука». Один, называвший себя «специальным консультантом по культурному восстановлению, религиозному и политическому согласию и всем сопутствующим жизненным и нравственным вопросам», объяснял «экстремальную засуху и вызванные ею лесные пожары» 1947 г. тем, что «психическое истощение немцев неуклонно усиливается»[112].

В начале 1949 г. волна новых настойчивых слухов о небесной расправе и земном бедствии внезапно захлестнула западную часть оккупированной Германии. Разносимые газетами и молвой, они предупреждали, что зло множится, и пророчили расплату и хаос. Распространялись зловещие домыслы: скоро мир будет поглощен наводнениями или расколется надвое. Планета Земля будет уничтожена атомной войной или самолетами со смертоносными лучами. Звезды столкнутся, и их части упадут на землю, вызвав цепную реакцию, которая уничтожит мир. Самым ужасным было пророчество о снеге, таком густом и непроницаемом, что погребет под собой все живое.

Слухи являлись важнейшей формой коммуникации для немцев, пытавшихся разобраться в том, что творилось во время катастрофического завершения войны. Кроме того, люди поручали ясновидцам, хиромантам и нумерологам помочь им понять происходящее, уберечься от падающих бомб, узнать, что случилось с пропавшими близкими, и выяснить духовную судьбу тех, кто погиб. Однако новая мощная волна слухов о конце света накатила на фоне очевидных признаков восстановления. К 1949 г. завалы были разобраны, а груды камней и щебня по большей части свалены в колоссальные насыпи на окраинах городов или на задворках тщательно расчищенных улиц. Открывались восстановленные или заново отстроенные школы и университеты. Образовывались новые, демократические политические партии. Возобновилось транспортное сообщение. В 1948 г. в западной оккупационной зоне была введена новая валюта — немецкая марка, с целью положить конец незаконной торговле и стимулировать экономику. Благодаря надежной денежной единице в обращении товары быстро вернулись на полки магазинов, а журналы и газеты — в киоски. Жизнь налаживалась.

Что же вызвало столь резкий повторный всплеск перешептываний о неминуемой катастрофе и смерти почти через четыре года после войны, а также после «Большого взрыва» денежной реформы, которая во многих курсах ранней истории ФРГ считается основополагающим моментом перехода от послевоенной обстановки к восстановлению и демократическому обновлению?[113]

Задача проследить источники такого эфемерного явления, как слух, по всей видимости, выходит за пределы возможностей историка. Однако содержание пророчеств о конце света в 1949 г. говорит о том, что, несмотря на постепенное улучшение условий жизни, ясность по многим самым насущным на тот момент вопросам не была достигнута. Будущее виделось не только безрадостным, но и полным духовной опасности.

Мы хоть что-то знаем об этих слухах лишь потому, что один человек не пожалел времени изучить их и опубликовать результаты. Ученый Альфред Дик занимался доисторическим периодом, этнологией и фольклором. За своим столом в университетском Гёттингене Дик фиксировал каждый слух, помечал, как он распространялся, и кратко описывал удивительные трансформации, происходившие с ним в процессе многократного пересказа. Ученый размышлял о социологии слухов: кто какого рода историю передавал и кому? Было ли это сказано женщиной мужчине, лавочником ученому или горожанином фермеру? Россказни всплывали в самых разных местах, отметил он: в промышленных городах, торговых и университетских центрах, в старинных католических городках и протестантских деревнях. Однако Дик обращал особое внимание на слухи, возникавшие возле Гёттингена и в регионе вокруг Ганновера. Он слышал самые невероятные вещи на улицах и читал еще бóльшую дикость в газетах: например, о том, что его паникующие сограждане тратят последние деньги на спиртное или массово принимают христианство и крестятся. Другие, шептались люди, в ужасе бегут в горы или совершают самоубийство[114].

* * *

Погружение немцев на дно мрачных настроений в 1949 г. было, можно сказать, проектом, словно специально созданным для Альфреда Дика. У него был нюх на все сверхъестественное и потустороннее. Еще подростком он перевел на немецкий и опубликовал «Принцессу Марса» Эдгара Райса Берроуза. В 1930-х гг. написал диссертацию о «болотных людях» — останках главным образом людей железного века, сохранившихся без доступа воздуха в трясинах Северной Европы. Многие из них погибли насильственной смертью и могли быть жертвами, пострадавшими от рук других людей. В начале войны Дика отправили на фронт, где ученый был ранен и попал в лагерь для военнопленных. Он понимал, что такое крушение и гибель. Хотя в дальнейшем Дик много публиковался по разным темам, его научная карьера после 1945 г. так и не восстановилась. По его собственной оценке, он «вышел из войны на 80 % поврежденным человеком»[115].

Дик относительно мало вникал в истинную сущность слухов, которые записывал, или в анализ их эмоционального или религиозного резонанса, а предпочитал просто каталогизировать их появление и трансформацию. Однако он высказал мнение о том, что именно вызвало панику, охватившую многих его сограждан. За четыре года оккупации, признавал Дик, настроения в стране стали мрачными, упадническими и тревожными. В этом он винил оккупантов. Его жалобы были многочисленными и конкретными. Дик ругал союзников за то, что те не предложили убедительной замены громадной вере немцев в Гитлера — словно это была их обязанность. Он отвергал многие аспекты политики оккупационных властей, например «демонтаж»: упразднив армию страны, союзники приступили к свертыванию отраслей промышленности, которые могли бы осуществлять производство вооружения. Демонтировались заводы, добытые ресурсы вывозились в качестве репарации. Дик проклинал оккупантов и за запрет торговли со странами, имеющими избытки продовольствия, в то время как немцы, отмечал он, голодали. Он с удовлетворением наблюдал за эскалацией напряженности между американцами и Советским Союзом. К тому же, Дик был убежден, всевозможные «безвкусные» и «извращенные» продукты американской популярной культуры, например радиопостановки, заполнившие эфир того времени, замещают «ужасом» немецкое «почтение к величию жизни и смерти»[116].

Он обвинял и немецкие газеты. Оккупанты строго контролировали прессу после краха Третьего рейха, и, чтобы публиковаться, нужно было запросить и получить лицензию. Однако после денежной реформы 1948 г. распределение бумаги уже не нормировалось. «Новые газеты появлялись как грибы», — вспоминала статья в Foreign Affairs от 1954 г.: с начала 1949 г. до середины 1950-го их число увеличилось со 160 до 1000[117]. Бурное развитие послевоенных новостных источников создало высококонкурентную среду, причем, по мнению Дика, жаждавшую сенсации. То, что печатают некоторые газеты, замечал он, можно расценить как гадания наряду с новостями или даже гадания, поданные как новости. Дик ссылался на заметки о громадном смещении земной оси, а также намеки на то, что деятельность на Южном полюсе приближает «новый Потоп».

Действительно, пророчества о близящемся конце, появившиеся в 1949 г., возникли изначально из слухов, а затем усилились и дополнились газетными публикациями. Одни журналисты гонялись за сенсациями, другие с тем же усердием подшучивали над населением, которое сами и будоражили. «Апокалипсис!» — кричал один заголовок. Другие предупреждали: «Семнадцатого марта миру придет конец!» Или весьма проницательно замечали: «Семьи хотят быть вместе, когда настанет конец света»[118]. Мюнхенская Süddeutsche Zeitung сообщала о подготовке к неотвратимому концу света. Мясники якобы отдавали мясо даром, попрошайки вдруг стали грести деньги лопатой, и множество «бывших нацистов» снова видели надевшими эмблемы своей партии[119]. Страшилки о надвигающейся буре были, похоже, просто розыгрышем, над которым предлагалось посмеяться, — во всяком случае для прессы. Между тем Дик слышал, как люди повторяют все услышанные ими пророческие высказывания, хватаясь за малейшие предзнаменования. Раз появившиеся в газетных репортажах, эти обрывки информации проделывали обратный путь в слухи, чтобы снова всплыть в газетах уже по-новому: мрачные пророчества совершали полный оборот.

Предложенные Диком объяснения зловещих сценариев, циркулировавших в его стране, по сути, не помогают нам понять, почему через четыре года после завершения войны на истребление немцы, жившие в западных оккупационных зонах, стали ждать конца света. Конечно, мог сыграть свою роль начинающийся конфликт с СССР. Советский Союз усмотрел угрозу во введении в 1948 г. новой немецкой марки и в июне того же года ответил перекрытием доступа по земле и по воде в Берлин, бывшую столицу Германского рейха, которую четыре силы оккупировали совместно. Блокада, в свою очередь, привела к организации Берлинского воздушного моста: союзники совершили тысячи авиаперелетов, снабжая город по воздуху. Это был переломный момент начального периода холодной войны.

Однако к тому времени, когда Дик предпринял свое исследование, воздушный мост действовал уже несколько месяцев, да и в любом случае сам ученый едва ли считал его фактором. Для него все эти россказни и предсказания были свидетельством более общего «нервного кризиса», по его же выражению, слишком доверчивых и легко пугающихся людей, хрестоматийным примером «массового психоза». Он помнил, какие дикие слухи сопровождали в 1940 г. вторжение Германии во Францию. К тому же совсем недавно, в феврале 1949 г., в Эквадоре массовая паника вылилась в бунты после трансляции по «Радио Кито» романа «Война миров» на испанском языке[120].

Рутинное описание Диком «массового психоза» не признавало (или не могло признать), что этот «нервный кризис» послевоенной Германии плохо поддавался обобщению и имел несколько причин. В конце концов, слухи свидетельствовали о страхах быть проклятым или наказанным — о том, что поглощало мысли людей с последних лет войны. В этом смысле апокалиптические сообщения 1949 г. становятся важным историческим свидетельством.

Если вчитаться в то, что присутствует в этих свидетельствах между строк, обращая внимание не только на то, что источник говорит нам прямо, но и на то, что подразумевается, сразу цепляешься за постоянно повторяемые уверения Дика, что его соотечественники и соотечественницы «считали себя практически неповинными» и «лишь в минимальной степени ответственными» за последствия войны. Преступления Третьего рейха, «о которых почти никто ничего не знал», писал он, противореча действительности, почти не являлись «предметом разногласий». Большинство людей, по его наблюдениям, продолжали верить, как верили многие годы, что Вторая мировая война стала в большей или меньшей степени продуктом Первой мировой — войны, навязанной Германии «известными американскими финансовыми кругами» (читай: евреями). Дик утверждал: «никто ничего не знал» о преступлениях нацистов, кроме того, многие его сограждане продолжали верить, что евреи несут ответственность за войну, разгром Германии и ее послевоенные невзгоды. Серьезная задача — вскрыть эти вереницы вымыслов и умолчаний, не в последнюю очередь потому, что предложенное Диком объяснение внезапного всплеска апокалиптического страха сразу сменяется утверждением, что никто не чувствовал ответственности за войну или ее «последствия»[121].

Даже предполагая, что его сограждане ощущали себя невиновными, Дик игнорировал определенные выводы из собственных открытий. Например, согласно некоторым записанным им слухам, только грешникам предстояло утонуть в грядущем Потопе. Другие предсказывали, что выживут лишь дети до двух лет — по-настоящему невинные. Утверждалось, что ангелы позаботятся о детях, оставшихся после уничтожения мира[122]. Эти предсказания, как и те, что иногда циркулировали во время войны, больше сосредоточивались на суде и наказании, проклятии и вине — ужасах, которые, по убеждению Дика, никого особенно не беспокоили. Похоже, не все были столь же оптимистичны.

Апокалиптизм 1949 г. показывает, как чувство вины и даже ее резкое отрицание в сублимированных формах проложили себе путь во многие измерения послевоенной жизни. Некоторые люди допускали возможность вселенского гнева или испытывали экзистенциальную тревогу. Витало чувство неловкости, от которого нелегко было избавиться. В тот памятный день в Лемго чей-то голос заявил, что немцам следует ждать Божьего гнева за то, что они послали на смерть остававшихся в городе старых евреев. Кто-то впоследствии вспомнил об этом. Однако люди могли чувствовать себя виноватыми и из-за того, что проиграли войну и увидели, что все их жертвы ни к чему не привели. Не было ли поражение само по себе грехом?

* * *

Апокалиптическое мышление часто ассоциируется с кризисом, но мыслить апокалиптично не значит просто мыслить в понятиях катастрофы. Апокалипсис означает раскрытие — как при демаскировке — вида, спрятанного за завесой, взгляд на трансцендентную истину. «Здесь мудрость»{5}, — говорится в «Откровении». Апокалипсис — это о знаках, но также и об интерпретации, об экзегезе знаков. И в иудейской, и в христианской пророческой традиции апокалипсис обещает финальное воскрешение, новую эру чистоты для избранных. На вопрос взыскующего «Что станется с нами?» — имеется в виду, с немцами — уже упомянутый баварский ясновидец Алоис Ирльмайер предсказал сожжение церквей и убийство многих священников. Затем, однако, как сообщило ему видéние, папа римский коронует трех королей, всем будет хватать пищи и люди станут возделывать столько земли, сколько пожелают. Климат станет теплее. Баварцы начнут выращивать виноград и тропические фрукты[123]. Толкование знаков необходимо, чтобы знать, кто будет избран в насельники искупленного и счастливого рая тропического садоводства, а кто — проклят и какая космическая битва за этим последует[124]. Слухи о грядущем Армагеддоне в 1949 г. заключались именно в таком поиске — ясности и понимания, когда вокруг царят смятение и непредсказуемость.

Подходит ли мир к концу? Выживет ли кто-нибудь? Эти вопросы, возможно, не были на уме у каждого в те годы, но многие лежали ночами без сна, одолеваемые мрачными мыслями, представляя невообразимое. «Ситуация в мире тревожит меня, все выглядит беспросветным», — сказал один человек сотруднику, проводящему опрос общественного мнения. Другие респонденты того же исследования отвечали, что, ложась спать, думают об утраченной родине, погибших родственниках или тех, кто до сих пор числится пропавшим без вести. Они беспокоились из-за денег, работы, здоровья и потери сбережений. Беспокоились из-за чужаков. Из-за «цыган» — слово, обозначавшее в данном случае практически любых «иностранцев», — и преступлений. «Я все время боюсь, — сказала одна женщина, — но сама не знаю чего»[125]. Откуда любой человек мог узнать, кому можно доверять? «Нам, жителям Германии, довелось жить во времена, когда большинство людей уже не знают, что правда, а что ложь», — заявила таинственная группа из Касселя, называющая себя «Союз воинствующих противников нигилизма», на печати которой изображался Геркулес, убивающий гидру[126]. Когда в 1949 г. в ходе социологического опроса выясняли, какие намерения, добрые или злые, имеют большинство людей, лишь треть респондентов выбрала первый вариант ответа[127]. Неудивительно, что люди продолжали высматривать знаки в небесах.

Если не в небесах, то хотя бы в заголовках газет. Альфред Дик продолжал свое исследование, отметив новый всплеск слухов о конце света ближе к февралю 1949 г. Последним днем человечества на Земле, согласно массовым пророчествам, должно было стать 17 марта. Вероятно, рассчитывая извлечь из этого момента выгодный для себя драматический эффект, «Северо-Западное немецкое радио» транслировало пьесу, в которой миру угрожал громадный метеорит[128]. Если этот момент сколько-нибудь напоминал, как в 1938 г. Орсон Уэллс читал по радио «Войну миров» американской аудитории, то следует отметить: очень многие слушали тогда пьесу, затаив дыхание.

Глава 2. Незнакомец в городе

На 1949 г. пришлось немало экстраординарных событий. В августе в СССР прошли испытания первой советской атомной бомбы. От Японии до Нью-Мексико и далее люди наблюдали НЛО. Ранее в том же году в Лос-Анджелесе невиданный снегопад — мощнейший в истории города — на три дня укрыл снегом пляжи[129].

В западной части Германии продолжала циркулировать упорная молва о конце света, но наряду с ней вдруг стали распространяться совсем другие новости. В марте 1949 г. — в том же месяце и практически в тот же день, на который, по слухам, назначался конец света, — в вестфальском городке Херфорд маленького мальчика, неспособного самостоятельно стоять, посетил таинственный незнакомец. Хотя никто, включая родителей мальчика, не понял в полной мере, что произошло, после встречи с этим человеком ребенок впервые за много месяцев встал с кровати и медленно и неуверенно пошел.

Этот единичный случай получит впоследствии огромный резонанс, станет громом среди ясного неба. Скоро десятки тысяч человек будут стоять под дождем по несколько дней кряду, просто чтобы взглянуть на предполагаемого автора чудесного излечения мальчика — загадочного длинноволосого целителя в одеждах чернильных оттенков. Жаждущие обрести здоровье будут молитвенно простираться перед ним или пытаться купить воду, в которой он мылся. Некоторые уверуют, что этот человек умеет воскрешать мертвых[130]. Он станет первой немецкой знаменитостью послевоенной эпохи, его изображениями запестрят газеты и таблоиды по всей стране. Папарацци, полиция и, позже, группа кинодокументалистов последуют за ним везде — куда бы он ни пошел. Одни называли его чудо-доктором (Wunderdoktor), чудо-врачевателем (Wunderheiler), чудотворцем (Wundertäter), исцелителем (Heilspender), даже спасителем (Heiland). Другие — шарлатаном, демоном, сексуальным извращенцем, опасным сумасшедшим, разжигателем массовой истерии. Для третьих он был «добрый Сын Божий». Друзья звали его Густавом. Его имя было Бруно Бернхард Грёнинг[131].

Заголовок одного из первых общенациональных репортажей на эту тему дает некоторое представление о том, что в восприятии людей тогда это значило: «Меня послал Господь: правда о „Мессии из Херфорда“»[132]. В последующие месяцы Грёнинг давал интервью на радио и становился героем киножурналов. Одного слуха, что он может появиться где-то, было достаточно, чтобы дорожное движение в городе было заблокировано на несколько часов. Высокопоставленные правительственные деятели восхваляли его таланты перед громадными толпами. Аристократы, звезды спорта и кино заводили с ним дружбу.

Кто он был, этот чудо-доктор Грёнинг, и какое послание нес? Что заставляло сотни тысяч, если не миллионы, людей читать и слушать о нем, совершать дальние паломничества в надежде встретиться с ним? Отчасти ответ в том, что в нем видели инструмент какой-то мощной пророческой силы. Благодаря географическому положению Херфорд входил в исследования апокалиптических слухов Альфреда Дика, который вел хронику страшных предсказаний скорого конца света и ужасных пророчеств о снегопадах, погребающих под собой планету. Теперь хаос вылился в нечто неожиданное — целительство. Для людей, склонных искать предвестия, это был знак.

Впрочем, нелегко было сказать, что именно это означало. Как и миллионы его соотечественников, Бруно Грёнинг являлся бывшим солдатом и военнопленным. Он также состоял в нацистской партии. У него практически не было того, что вы бы назвали философией, по крайней мере сначала. Он не проповедовал, не писал книг и не основывал церковь. Если и говорил, то по большей части туманными недосказанными афоризмами, которые иногда затрагивали неопределенные духовные темы, но чаще касались противостояния добра и зла. Не было у него и определенного метода исцеления больных, во всяком случае такого, который можно было бы ясно изложить словами. Никто даже не понимал, что именно исцеляет доктор и как. Его метод, каким бы он ни был, заключался главным образом в том, чтобы находиться рядом с больными людьми и иногда обращать на них взгляд. И этот метод не всегда срабатывал: маленький мальчик, история излечения которого стала началом последующих событий, снова слег через несколько недель. Однако достаточно часто результаты исцеления, судя по всему, оказывались стойкими.

Многие источники рассказывают о мощном воздействии Грёнинга на людей, и многие люди подтверждают совершенные им исцеления. Однако с точки зрения истории подлинный герой сюжета вовсе не он. Это они — огромные толпы, собиравшиеся вокруг него, куда бы он ни пошел, надежды, страхи и фантазии, которые с ним связывались, и колоссальная драма эмоций — обычно жестко сдерживаемых, — которая разыгрывалась в этих толпах. Взаимодействие между обществом послевоенной Германии и Бруно Грёнингом важно, потому что в некотором, очень реальном, смысле это общество выбрало его для врачевания своих мучений — не только болезней и ран, но и проявлений тревожности и внутреннего надлома, которые было гораздо труднее увидеть. Это сюжет о болезни и исцелении, а также о поиске искупления. Но прежде всего это сюжет о семье и незнакомце в городе.

* * *

Дитер Хюльсман, единственный ребенок Гельмута и Аннелизе, родился всего через три дня после начала Второй мировой войны. Он поздновато начал ходить. Когда пошел, в два с небольшим года, его шаги были неуверенными, и чем старше становился, тем сильнее его стопы выворачивались носками внутрь. Когда ему было четыре, врачи попытались выпрямить ему ноги и стопы, поместив их в болезненные колодки, доходившие до колен[133].

Гельмут был в то время на войне, где служил инженером в Panzerwaffe, бронетанковой дивизии вермахта. Позднее он провел некоторое время в лагере для военнопленных и в июне 1945 г. вернулся домой[134]. По пути на родину, проделанном частично поездом, частично пешком, он видел бесконечные руины, разрушенные остатки былой жизни: исковерканные мосты, сожженные строения, уничтоженные предприятия, придорожные могилы под самодельными крестами. Скорее всего, у него не было иллюзий, что разрушения ограничились фронтом, особенно после того, как фронт пришел к нему домой, в Германию. В письмах из дома также могли упоминаться бомбы, бои и бесконечные караваны беженцев. Однако слышать о чем-то и увидеть это своими глазами — не одно и то же.

В родном Херфорде Гельмут застал своего сына в плачевном состоянии. Он сразу же снял с него колодки, но состояние Дитера все равно ухудшалось. Гельмут повез сына за 11 км в университетскую клинику в Мюнхене. Диагноз звучал таинственно, но грозно: прогрессирующая атрофия мышц. Это было подтверждено педиатрической клиникой и еще десятью «докторами и профессорами», но ни один не смог предложить никакого лечения. Мы ничего не можем сделать, сообщили врачи семье. Зимой 1948/49 гг. девятилетний Дитер слег и не вставал десять недель. Ничто не согревало его ледяные ноги — ни одеяла, ни бутылки с горячей водой, ни массаж. Когда он пытался подняться, как рассказывал позднее Гельмут, то «переламывался пополам, как карманный ножик»[135].

Отец Аннелизе сказал, что знает человека, который знаком с одним целителем. Он только что помог женщине, парализованной больше пяти лет, снова начать ходить. Может быть, он сумеет помочь мальчику?[136]

Однажды знакомый привез Бруно Грёнинга на машине в Херфорд. Впоследствии в его отношения с Хюльсманами вторгнется существенный элемент юридического крючкотворства, а в исторические свидетельства — некоторая путаница по поводу даты их знакомства, но, по всей видимости, оно состоялось 14 или 15 марта[137]. Календарь уверял, что весна совсем близко, но в Херфорде по-прежнему было мрачно, сыро и ветрено, а в последующие дни похолодало. Здесь, в Равенсбургской долине, между Тевтобургским лесом на западе и низменной всхолмленной равниной реки Везер на северо-востоке, небо в конце зимы могло становиться беспощадным и наливаться свинцом над ландшафтом, где чередовались леса и луга, а городки, фермы и деревни виднелись вдали, насколько хватало взгляда. В дождливую погоду туман окутывал черно-коричневую землю, соединяя ландшафт и небо сплошной непроницаемой тенью цвета мокрой шерсти.

Хюльсманы превратили свой дом в прелестную беленую виллу на Вильгельмсплац. Когда-то на площади высилась статуя — причем не императора Вильгельма, как можно было бы судить, исходя из названия. Она была посвящена герою гораздо более давних времен — вождю саксонских повстанцев VIII в. Видукинду. После десяти с лишним лет сражений с армиями короля франков Карла Великого Видукинд был в 785 г. разгромлен и обращен в христианство. Легенда гласит, что саксонец, имя которого означало «Дитя лесов», прибыл на свое крещение на черном коне. Был ли это акт неповиновения насильственному обращению, или в такой форме Видукинд заявил о духовной смерти своей прежней языческой личности, достоверно неизвестно. В преданиях, разумеется, это история спасения: «Дитя лесов» — согласно представлениям того времени, не только язычник, но и дитя дьявола — стал христианином, Сыном Божьим. Поэтому нацисты считали Видукинда не просто героем фольклора, но идеологическим образцом для подражания, порожденным землей Германии сопротивленцем воинствующему христианству Карла Великого, создателя Империи франков, уничтожавшего местных дохристианских богов и отнимавшего у германских племен исторические свободы. В сельской Вестфалии в 1940-х и 1950-х гг. жилища еще украшали лошадиными головами. Традиционно считалось, что в них живет дух Видукинда, защищающий дом и дающий здоровье[138].

С 1899 до 1942 г. статуя Видукинда стояла всего в нескольких шагах от двери дома Хюльсманов. Однако во время войны она была сброшена с постамента и, как тысячи церковных колоколов и других сокровищ, переплавлена на оружие[139]. Если бы в тот день в конце зимы Грёнинг у крыльца Хюльсманов слегка повернул к западу, то увидел бы не Видукинда, запечатленного в величественной бронзе, с крылатым шлемом и верхом на жеребце, а голый гранитный постамент.

Не осталось документов, которые позволили бы нам сколько-нибудь детально восстановить прибытие Грёнинга в Херфорд, но благодаря фотографиям того времени можно представить его на фоне серых сумерек, стоящего перед изящным домом Хюльсманов, может быть повернувшегося, чтобы охватить взглядом этот оскверненный монумент. Он был невысок ростом. Несмотря на атлетичность, его можно было бы назвать костлявым. На фотографиях из-под закатанных рукавов рубашки видны сильные жилистые руки. Его волосы — жесткие, темные и довольно длинные для того времени и места — часто будут вызывать интерес (и сплетни) в прессе. Люди снова и снова упоминают его ярко-синие, чуть навыкате глаза. У него было лицо видавшего виды, даже изможденного человека. Руки — привычные к работе, с пожелтевшими от никотина пальцами[140]. Одевался он просто, судя по всему всегда в темное. Говорил тоже просто, что отмечали многие. В карманах иногда носил маленькие шарики из фольги с обрезками своих волос и ногтей. Наконец, у него был очевидный зоб, по его утверждениям помогавший ему поглощать вызывающие болезнь энергии его пациентов.

Аннелизе Хюльсман была стройной женщиной, просто одевавшейся и скромно убиравшей волосы в пучок. Гельмута же некоторые считали пошляком — из тех, кто слишком громко разговаривает, жуя толстую сигару[141]. Тем не менее с учетом его рода занятий — Гельмут был инженером — Хюльсманы должны были принадлежать к зажиточному среднему классу образованных жителей Херфорда. Напротив, Грёнинг происходил из рабочих. Он испытывал некоторые сложности с классическим немецким языком и, по некоторым воспоминаниям, предпочитал диалект своего родного края[142]. Он непрерывно курил американские сигареты «Честерфилд» и чашку за чашкой пил крепкий черный кофе. Мы не знаем, что именно произошло после его прибытия в дом Хюльсманов, сели ли взрослые сначала выпить кофе и покурить, обменяться шутками или опасениями. Как бы то ни было, в какой-то момент Грёнинг пошел взглянуть на Дитера.

Множество людей будет впоследствии свидетельствовать об экстраординарных способностях этого длинноволосого костлявого беженца. О том, что он словно бы обладал силой знать, что не в порядке в теле больного человека, и говорить с больными. О том, как все менялось с его появлением. Становилось так тихо, что можно было услышать, как пролетает муха, рассказывали люди. Взгляд Грёнинга медленно перемещался с одного человека на другого. Совершенно спокойный, держа руки в карманах, он хранил полное молчание, предупредив больных, что не нужно слишком много думать о том, что они больны. Их пальцы начинали дрожать, и они ощущали, как что-то происходит и в других частях тела. Он доставал из сигаретной пачки землю и скатывал в маленький шарик. Эти шарики вручались больным с указанием держать их в руках и сосредоточиваться на них, пока не станет лучше. Кроме того, у него была привычка повторять странные ритмичные формулы, например: «Все может случиться наоборот» («Umgekehrt ist auch was wert»). Пациенты описывали ощущение распространявшегося по телу тепла или необычного покалывания под его взглядом[143]. Его брат Георг говорил, что Бруно мог остановить зубную боль, просто сосредоточившись на ноющем зубе[144].

О том, что произошло при первой встрече Грёнинга с Дитером Хюльсманом, рассказывали и пересказывали еще долго: сначала с помощью слухов, сплетен, шуток, писем, повседневных разговоров, затем в газетах, журналах, проповедях, речах, фильмах, брошюрах и книгах, далее в обвинительных заключениях, доносах, разоблачительных статьях в СМИ, полицейских и психиатрических отчетах, показаниях свидетелей, записках судебных консультантов, парламентских расследованиях и научных журналах и, наконец, — значительно позже — об этом информировали сайты на десятках языков. Не прошло и часа после встречи с целителем, как мальчик вдруг почувствовал свои ноги, что, по словам Аннелизе, «уже почти никогда не случалось». У него появилось ощущение жжения в ногах и спине. Его холодные конечности вдруг согрелись. На следующее утро, пусть шатко и неуверенно, Дитер, который провел бóльшую часть этой промозглой послевоенной зимы в постели, встал и пошел[145].

В последующие дни его состояние только улучшалось. Сначала, сказал Гельмут, он «не вполне верил» в случившееся, но вскоре убедился, что его сын исцелен[146]. Через две недели, вспоминала Аннелизе, «мой мальчик свободно двигался и ходил без всякой помощи… по дому и на улице». Он все еще не мог самостоятельно подняться по лестнице и опирался на пальцы, а не на всю стопу[147], но его отец поделился с журналистами своей уверенностью, что и это скоро пройдет[148]. К тому времени Хюльсманы пригласили Грёнинга поселиться у них, и он согласился.

Вскоре после этого новость об излечении Дитера разошлась далеко за пределы Херфорда и даже западной части Германии, и виллу под номером семь на Вильгельмсплац наводнили паломники. Тысячи людей приезжали в маленький городок в надежде всего лишь увидеть одетого в черное Грёнинга или немного поговорить с ним, стремясь найти облегчение от всех мыслимых болезней. Он встречался с ними в гостиной Хюльсманов или на лужайке перед их домом. Время от времени, особенно поздно вечером, он выходил на балкон на втором этаже и посылал исцеления собравшейся внизу толпе. Никто и представления не имел, как они работают, но слухи звучали как рассказ о чуде: что люди, годами парализованные или прикованные к постели, вдруг вставали и начинали ходить. Что взрослые и дети, имевшие проблемы с речью, обретали способность говорить без запинок. Что ригидные конечности и пальцы становились гибкими, и боль, мучившая всю жизнь, проходила. Что глухие начинали слышать, а слепые видеть.

Одним словом, ясность в растущий хаос 1949 г. привнес не конец света, о котором толковали несколько месяцев, — это сделала сказка о чудесах, которая стала доступна каждому. Той весной, когда в Херфорд стали стекаться жаждущие исцеления, Вильгельмсплац превратилась в духовный центр. Мир не захлестнуло зло; не было ни апокалиптического огня, ни лучей смерти, раскалывающих Землю надвое. Было исцеление. Было искупление. Скоро всю страну захватил феномен, который позже назовут «херфордское чудо».

* * *

Несмотря на экстраординарность кажущегося исцеления Дитера, человек, который помог ему снова ходить, во многих важных отношениях был самым обычным послевоенным немцем. Он родился в 1906 г. в католической семье четвертым из семерых детей и вырос в Оливе, пригороде Данцига. Олива, находящаяся в Гданьском заливе и окруженная с запада и севера лесистыми долинами, представляла собой Luftkurort — место, славящееся целебным воздухом. Грёнинги жили в большом многоквартирном доме городского типа, который вполне заслуженно назывался Mietskaserne, «бараки внаем». Как и миллионы детей того же возраста, братья Грёнинги росли под тенью Первой мировой войны и британской блокады, которая принесла гражданскому населению огромные бедствия: голод, болезни и смерть[149].

Как и многие сограждане, Грёнинг во время Второй мировой войны был солдатом, а затем военнопленным. Его призвали в марте 1943 г. и отправили проходить службу в противотанковую школу Panzerjäger в Кольберге, километрах в 200 от Данцига. Солдаты Panzerjäger перемещались в транспортных средствах или даже пешком, вооруженные бронебойными орудиями, и искали советские танки, которые должны были взрывать. Это была задача не для слабых духом. Его личное дело в вермахте свидетельствует, что Грёнинг был схвачен советскими солдатами в Кёслине недалеко от места, где проходил подготовку. С марта до конца октября 1945 г. он находился в лагере для военнопленных во Франкфурте-на-Одере[150].

Грёнинг и его жена Гертруда поженились в 1928 г. и имели двоих сыновей. Оба мальчика умерли в детстве, старший — в 1939 г. из-за дефекта сердечного клапана, младший — в 1949 г. от плеврита. (Неясно, умер ли младший сын Грёнинга до или после событий в Херфорде.) Эти утраты подорвали и без того несчастливый брак, и впоследствии супруги развелись[151]. Трудовая жизнь Грёнинга проходила в странствиях. Какое-то время он учился на плотника, служил курьером в экспортной компании, побывал официантом и электриком, изготавливал мебель. Он чинил часы, швейные машинки и велосипеды. Торговал краской[152]. В 1945 г., когда союзники собрались в Потсдаме и договорились перечертить карту Европы, родной город Грёнинга Данциг стал польским Гданьском, а сам он — беженцем.

В Данциге Грёнинг состоял в нацистской партии. В этом тоже не было ничего необычного. После Первой мировой войны в городе обострилась межнациональная рознь. Версальский договор отдал Данциг под протекторат Лиги Наций, сделав его вольным городом — квазисамостоятельным городом-государством. Немцы и поляки сосуществовали в вольном городе в крайне тяжелых условиях в эпоху безудержного национализма. В начале 1920-х гг. на политическую сцену вышла нацистская партия, поднявшая большой шум вокруг «тяжелой судьбы» Данцига, и трения со временем лишь усиливались. Нацисты укрепили свое положение в Данциге быстрее, чем во многих местах самой Германии. К 1933 г. они получили абсолютное большинство на выборах в городской парламент[153].

Примечательно, что сразу несколько членов семьи Грёнинг, в том числе, помимо Бруно, его отец Август и брат Георг, вступили в партию. Из сохранившихся источников не совсем ясно, когда именно это произошло, но они стали нацистами самое позднее в 1936 г., за несколько лет до того, как Германия захватила Польшу и вернула Данциг рейху. Семья также изменила свою фамилию на Грёнинг с Грёнковски, или, возможно, Гренковски, или даже Грженковски — архивисты нацистской партии так этого и не прояснили[154].

Что стало мотивом этого изменения? Возможно, «Грёнковски» просто звучало слишком по-польски в отмеченном этническими трениями Данциге. Те, кто хотел стать полноправным членом национального сообщества немцев — необязательно вступить в нацистскую организацию или служить в армии, но даже просто жениться, — должны были «подтвердить свою расовую полноценность», соблюдая «расовую гигиену»[155]. Однако изменение фамилии могло мотивироваться и желанием продемонстрировать немецкие корни Грёнингов и арийскую идентичность. Опять-таки примечательно время: изменение было сделано в 1936 г., задолго до захвата Германией Польши и передачи Данцига рейху в 1939 г.[156]

Сам Грёнинг так и не поднялся выше рядового члена партии. Однако, как мы увидим, став знаменитостью, он постоянно окружал себя не только бывшими нацистами из низших чинов, но и более видными представителями.

Вскоре сотни тысяч немцев начнут забираться в глухие места вроде Херфорда в надежде воочию увидеть Грёнинга и исцелиться от каких угодно болезней. Необычный человек прибывает в необычное место и творит невероятные деяния: это была классика милленаристского сценария, символ, предвещающий преображение[157]. Так случилось, что человек, стоявший в центре этого сюжета, оказался бывшим нацистом, много говорившим о земной борьбе между «злыми людьми» и всеми остальными. Бруно Грёнинг был явно нетривиальным персонажем, его отношения с согражданами окажутся столь же неоднозначными.

Глава 3. Херфордское чудо

То, что история Грёнинга началась среди низких холмов Вестфалии, в таком традиционалистском буржуазно-торговом городе, как Херфорд, сегодня кажется столь же удивительно, что и тогда. Опрятный городок-труженик славился «здоровым предпринимательским духом», как написала одна газета в 1949 г., а также производством тканей, кухонной мебели, шоколада и сигар[158].

Безусловно, тысячи паломников, жаждущих встречи с чудо-доктором и вскоре хлынувших в город, осложнили и без того непростое положение Херфорда и, скорее всего, стали настоящей головной болью для мэра города Фрица Майстера. Майстер был представителем новой послевоенной элиты этого региона. Член Социал-демократической партии, смещенный с прежней должности нацистами в 1933 г., он являлся, как это называлось на послевоенном жаргоне с характерной для него образностью, политически «неотягощенным»[159]. Это необязательно делало его всеобщим героем, хотя Вестфалия поначалу поддерживала Адольфа Гитлера с несколько меньшим энтузиазмом, чем другие места, а сам Херфорд проявлял в этом деле еще меньше рвения, чем сопредельные вестфальские территории[160]. Майстер был вполне подходящей фигурой для повседневного руководства, но демонстрация чудес и внезапный приток в город масс людей, жаждущих исцеления, создавали серьезные проблемы, пожалуй, самые серьезные в его послевоенной карьере на тот момент.

Разнообразие жалоб, с которыми люди приходили к Бруно Грёнингу в надежде на исцеление, было колоссальным: головные боли, астма и ишиас; кальциноз позвоночника, различные виды рака и нейрофиброматоз (вызывающий рост опухолей нервов); проблемы со щитовидной железой, кровообращением, ЖКТ, печенью, сердцем и средним ухом; синусит и артрит. У одних были травмы гортани, вывих бедра, тремор и различные формы паралича. Другие жаловались на церебральный паралич, сколиоз, ангину, эпилепсию, бессонницу, туберкулез и язву желудка.

Здоровье немцев было подорвано войной, за которой последовал период недостаточной медицинской помощи и нехватки нормального жилья. Более того, британская оккупационная власть, в чьей зоне находился Херфорд, придерживалась идеи, что, из соображений справедливости, стандарт жизни для немцев должен быть очень низким. Пайки оставались скудными, что, по мнению некоторых немецких медицинских работников, сыграло свою роль в «пугающем ухудшении» здоровья людей[161].

Особенно угрожающая ситуация как в Херфорде, так и в других частях страны сложилась после войны в области женского здоровья. Изнасилования, иногда многократные, влекли за собой многочисленные последствия, в том числе нежелательные беременности и расцветшие буйным цветом венерические заболевания. Женщины несли это бремя наряду с мужчинами. Поскольку огромное количество мужчин погибли, или оставались в плену, либо вернулись домой нетрудоспособными, именно женщины начали расчищать завалы, оставшиеся в маленьких и больших городах. Они занимались детьми, обеспечивали кров над головой и «мешочничали» в сельской местности, обменивая ценные вещи на еду, чтобы как-то прокормиться. В то же время, как и следовало ожидать, преобладающее большинство инвалидов после войны составляли мужчины. В 1950 г. право на военную пенсию имело свыше 1,5 млн нетрудоспособных ветеранов, в том числе более 200 000 ампутантов, 56 000 человек со стойкими повреждениями головного мозга, 34 000 человек с глазными протезами и 6600 слепых[162].

Здоровье детей также вызывало тревогу. Младенческая смертность оставалась на треть выше довоенной, по крайней мере до 1948 г. В городах дети страдали от глистов и рахита. Среди сирот и детей больных или многодетных родителей был выше риск недоедания, как показало клиническое исследование, опубликованное в 1948 г. в журнале The Lancet, но «алиментарное здоровье» являлось «второстепенной проблемой» по сравнению с «опасным социальным и психологическим окружением в разбомбленных городах»[163]. Кроме того, после войны многие дети рождались слишком маленькими и были более подвержены диабету и заболеваниям системы кровообращения, а также различным психическим расстройствам[164].

Самому Херфорду в целом посчастливилось, он меньше пострадал от войны, чем многие другие города. Тем не менее его неоднократно бомбили, и последствия были печальными. В результате этого в 1949 г. первейшей проблемой города была серьезная нехватка жилья. В ходе воздушных боев тысячи немцев из числа гражданских лиц были эвакуированы в относительно безопасный Херфорд, и после войны к ним добавилось почти 7000 беженцев, осевших здесь: одни были согнаны с бывших немецких территорий на востоке, другие мигрировали на запад из советской оккупационной зоны[165]. Поскольку Херфорд являлся еще и одной из баз операций для британского военного руководства (так называемой Контрольной комиссии в Германии), оккупационные силы реквизировали под свои нужды больше 600 домов, выселив около 6500 жителей[166].

Множество страждущих, собравшихся в Херфорде весной 1949 г., лишь усугубили жилищную проблему. В то же время толпы паломников раздражали представителей британских военных властей, живших возле Вильгельмсплац, и вскоре они явились с визитом. Если этот беспорядок не прекратится, сказали англичане, у них не останется иного выхода, кроме как реквизировать дополнительные дома для своих сотрудников в более спокойных районах города[167]. Давление на городские власти нарастало.

В конце апреля главный санитарный врач, некто доктор Зиберт, вызвал Грёнинга в свой кабинет на разговор. Грёнинг в ответ организовал пресс-конференцию в доме Хюльсманов, в которой участвовали Майстер и другие местные управленцы[168]. Через несколько дней Майстер вернулся и в присутствии примерно 120 свидетелей, находившихся в гостиной, объявил о запрете: «начиная с этого момента» Грёнинг должен отказаться от «практики целительства»[169]. Однако чудо-доктора нелегко было переубедить. Столкнувшись с запретом, он (или кто-то, действовавший от его имени) повысил ставки, развесив по городу листовки с призывом к тем, кто ищет исцеления: если они хотят его увидеть, то должны получить разрешение у врача или Майстера[170].

Скоро на рабочий стол Майстера начали поступать прошения, в которых его умоляли нарушить правила и позволить аудиенцию у целителя. Мужчина по имени Фриц Т., страдавший тендинитом, проблемами с почками, артритом и ревматизмом и передвигавшийся в инвалидном кресле с 1935 г., написал Майстеру, что, хотя всего лишь «мог поговорить с герром Грёнингом через окно», он «чувствовал себя более подвижным, ему становилось значительно лучше». Укоряя затравленного городского главу, Фриц Т. выразил пожелание, «чтобы те, кто запретил герру Грёнингу практиковать, провели хотя бы четыре недели такими же больными, как я, сидя в инвалидном кресле, как приходится мне»[171].

Новости о херфордском чуде, начавшемся как драма одного города, быстро распространились, причем это происходило одновременно со знаменательным политическим событием — учреждением 23 марта 1949 г. Федеративной Республики Германия.

Местные жители сразу соотнесли историческую дату — создание второй Германской республики — и соответствующие идеалы демократии, справедливости и эгалитаризма с ситуацией в Херфорде. «Нельзя слушать только докторов», — уловил репортер чьи-то слова в группе сторонников Грёнинга, собравшихся в здании городского совета, чтобы протестовать против недавнего запрета. Нужно прислушиваться и «к людям, как требует того демократия»[172]. Некоторые граждане подавали язвительные жалобы в популистском духе. По мнению жителя маленькой близлежащей общины, в запрете не было «ни следа демократии, поскольку он был принят против воли масс». Это был «удар по лицу недужных», доказывал этот гражданин, уподоблявший запрет «мерам, обычным для Третьего рейха»[173].

Горячее принятие Грёнинга общественностью представляется отчасти негативной реакцией на преследование непрофессиональных целителей со стороны нацистской партии. Германия имела долгую историю нетрадиционной и магической медицины: начиная с создания немецкого национального государства практически любой, кто хотел заниматься целительством, мог делать это в согласии с действовавшим де-факто принципом Kurierfreiheit, или «свободы лечить»[174]. Сам Отто фон Бисмарк однажды провозгласил в рейхстаге, что государство не имеет права запрещать оказание помощи теми, кто наделен «талантом исцелять, дарованным Богом и природой»[175]. Хотя принцип Kurierfreiheit никогда не был абсолютным, от истоков Германской империи в 1871 г. до начала Второй мировой войны в стране процветало множество врачебных искусств. Миллионы человек посещали магнетизеров и гипнотерапевтов, натуропатов и гомеопатов, радиотерапевтов и гидротерапевтов, мастеров работы со звездным маятником, травников и иридологов, целителей, лечивших наложением рук и молитвой, деятелей антропософской медицины и многих других. К 1933 г., когда к власти пришла нацистская партия, на каждых десять докторов приходилось около трех народных целителей[176]. По оценкам одного видного врача, недипломированные целители лечили больше половины всех болезней. Всего за один месяц 1934 г. больше четверти миллиона человек заплатили собственные деньги — поскольку услуги целителей, в отличие от врачебных, не покрывались страховкой — за прием у лекарей-любителей[177].

Национал-социалисты поначалу относились к такой медицине двойственно. Лекарей-непрофессионалов поддерживал ряд очень влиятельных нацистов и членов высшего руководства Третьего рейха, например секретарь Гитлера Рудольф Гесс и глава СС Генрих Гиммлер. Издатель Der Stürmer{6} Юлиус Штрейхер возглавлял Ассоциацию народных целителей Германии[178]. Клиники гомеопатической и естественной медицины были созданы в Берлине, Кёльне, Штутгарте, Мюнхене и других городах[179]. Однако государство, развернувшее масштабную евгеническую кампанию и готовившееся к войне против всех, едва ли могло себе позволить значительные уступки травникам[180]. В 1939 г. нацистское государство положило конец принципу Kurierfreiheit, приняв новый закон, запрещавший лекарям-любителям принимать больных, не получив государственную лицензию[181]. Закон стал попыткой регламентировать «практику целительских искусств… в профессиональном или коммерческом отношении» и управлять «профессиональной диагностикой, лечением или облегчением болезней, разного рода нарушений или ран». Поправка 1941 г. пошла дальше, закрутив гайки в отношении медицинских практик, казавшихся властям оккультными[182].

По мере того как Бруно Грёнинг становился знаменитым, многие высказывали мнение, что запрет на народное целительство — закон «нацистский», от которого нужно избавиться наряду с другими законами той эпохи. Однако спор по поводу Грёнинга начал приобретать явные политические аспекты не только потому, что целитель продолжал нарушать как запрет на деятельность лекарей-любителей, так и принятый в Херфорде эдикт против него. Разногласия также дали гражданам возможность рассказать свои истории, озвучить собственные страдания. В потоках писем, адресованных Майстеру, авторы описывали удручающие подробности испытываемых ими мучений и нездоровья, своих несчастий на войне и после нее. Например, Вальтер С. из Люденшайда объяснял свой «хронический мышечный ревматизм» «ужасным обращением» во французском лагере для военнопленных. После пережитого там его «психологическое равновесие пошатнулось». С тех пор Вальтер С. ходил с большим трудом и едва мог говорить с кем бы то ни было. «Я потерял веру в человечество и в медицинскую науку», — писал он[183].

Многие письма, получаемые Майстером, приходили от родителей больных детей или детей-инвалидов. Мужчина по имени Густав Б., прочитавший о событиях в Херфорде в газетах, хотел встречи с Грёнингом для своей пятилетней дочери, неспособной ни говорить, ни ходить[184]. Одна мать, Хильде Р., изложила в письме «огромную просьбу». Ее шестилетняя дочь была слишком маленькой для своего возраста и не могла говорить «или как следует понимать, что ей говорят». Хильде Р. показывала дочь некоторым знаменитым докторам, включая «профессора Ибрагима из Йены»[185]. Юсуф Ибрагим был прославленным немецким врачом египетского происхождения. Лишь намного позже станет известно, что он участвовал в «эвтаназировании» детей-инвалидов при Третьем рейхе. Не исключено, что дочери Густава Б. и Хильде Р. — а возможно, и Дитер Хюльсман — избежали этой участи лишь потому, что были слишком малы, чтобы врачи рекомендовали эту процедуру по отношению к ним.

Наконец, комиссия врачей из Херфорда и соседнего Билефельда немного смягчилась под давлением общественности и предоставила Грёнингу возможность «подвергнуть свое искусство целителя проверке» в любой университетской клинике в британской зоне или в ближайших больницах. Грёнинг, однако, отказался. Он не считал себя «народным целителем», как он позже пояснил[186].

Каким же целителем он был? И от чего исцелял?

* * *

Именно это пытался выяснить суперинтендент протестантской церкви Херфорда пастор Герман Кунст в ходе цикла интервью с Грёнингом в мае 1949 г., а также в разговорах о нем со «множеством очень разных людей». Священник был видной фигурой местного уровня: он надзирал за несколькими церковными приходами после войны, когда христианские церкви оставались единственными нетронутыми институциями. В дальнейшем он сделал блестящую карьеру в Церкви и в консервативной национальной политике и в конечном счете стал деятелем такого масштаба, что президент Федерации обращался к нему с публичными поздравлениями по случаю дня рождения[187].

В написанном впоследствии отчете Кунст перечислил ряд основных фактов биографии Грёнинга. Чудо-доктор был католиком. Он не завершил образования и не выучился никакой профессии. У него не было «предвидения относительно своего целительства», и он никогда не изучал медицину. Грёнинг не получил свои знания от людей, согласно его объяснениям. Не читал книг или газет. Резко осуждал гипноз, который связывал с магией и считал негативным явлением. Дар, по его словам, достался ему от Бога. Кунст также описал несколько своеобразных штрихов, о которых узнал от других людей: семья Хюльсманов «засвидетельствовала, что он очень мало ел и практически не нуждался в сне».

Грёнинг, описывал Кунст, проводил долгие часы с одним пациентом. Затем мог просто сказать: «Вы здоровы» или «Вы поправитесь к такому-то сроку». Он умеет излечивать людей на расстоянии, как сообщил Кунсту сам Грёнинг. Все, что ему было нужно, — обрывок бумаги от больного с сообщением: «Я прошу, чтобы меня исцелили»[188]. Местные жители высказывали о Грёнинге самые разные мнения, «одни воспринимали его как нового Мессию, другие — как мошенника», отмечал Кунст. Однако «правда в том», писал пастор, что «люди, которых я знаю, избавились от былых страданий и болей с тех пор, как встретились с Грёнингом, и обрели новую жизнь, у других прежние боли вернулись через недели или месяцы». Кунст «не видел причины считать, что герр Грёнинг стремится использовать свой дар, чтобы разбогатеть». Напротив, Грёнинг заявлял, что хочет «оставаться бедным человеком». Он рассказывал, что отклонял крупные суммы денег, обещанные за лечение богачей, говоря, что хочет служить обществу, а тех, кого вылечил, призывал посвятить свою жизнь самопожертвованию. Эти добродетели Кунст счел соответствующими христианскому взгляду на мир, но также высказал опасение теологического характера. Грёнинг обращался к толпам от имени Иисуса, поведал Кунст, но «добивался только телесного исцеления» — не прощения[189].

Кунст, разумеется, полагал, что Грёнинг своего рода религиозный целитель, и в каком-то смысле он им и был. Он много говорил о Боге, утверждал, что его исцеляющая сила исходит от Бога, заявлял, что лечит от имени Бога. Однако если пастор Кунст, поднаторевший в христианской теологии, вел речь о грехе и прощении, то Грёнинг — о духе зла. В начале июня в херфордской газете Freie Presse со ссылкой на «надежный источник» описывался недавний визит Грёнинга на соседнюю ферму, где заболели несколько человек. Грёнинг рекомендовал выкопать у границы земельного владения яму полметра глубиной. Фермеру нужно было найти там корень старого мертвого дерева. Если обрубить его, сказал Грёнинг, это изгонит злой дух соседа и рассеет проклятие, терзающее фермера и вызывающее болезнь его семьи[190].

Это было любопытно — как и многократные утверждения Грёнинга, что он будет помогать только «добрым» людям. По сообщению Кунста, если Грёнинг «позволял себе откликнуться на слезы злого человека, то после этого у него два или три дня был сильный жар». Добро и зло — это были состояния, способность чувствовать которые Грёнинг часто себе приписывал; это было то, что он ощущал в человеке и что отличало того как носителя благой или дурной воли. В воспоминаниях одного современника описан случай, когда Грёнинг велел посетителю убедиться, что некая женщина уже не живет рядом с ним, пояснив: «Она одержима Сатаной»[191]. Носители зла могли сделать других людей больными. Кроме того, Грёнинг всегда обращал внимание на то, как даже добрые намерения могли превращаться в зло. Целитель объяснил пастору Кунсту, что с детства умел помогать людям и много раз испытывал свои дарования, чтобы убедиться: они от Бога, а не «снизу», то есть от дьявола. Грёнинг утверждал, что излеченные им люди, совершившие в дальнейшем злодеяния, будут наказаны: они потеряют обретенное здоровье[192]. На каком-то уровне быть больным означало преступить границу, совершить дурное дело. Болезнь служила наказанием за недостойное поведение. Однако различались степени. Одни проступки и болезни можно исцелить, другие — нет, поскольку не каждый заслуживает исцеления. В прессе цитировались слова Грёнинга, что он станет помогать только «достойным»[193].

Грёнинг действительно был религиозным целителем, но не тем, что шепчет благочестивые молитвы у постели страждущего. Духовность его врачевания не сводилась к одному аспекту. С одной стороны, он говорил от имени Бога и Божественной энергии, с другой — вел речь о «злых людях», заражавших корни дерева демонической порчей и делавших своих соседей больными. «Злые люди» — в народе старый синоним слова «колдуны»[194]. Чтобы понять эту часть целительства Грёнинга, мы должны немного познакомиться с методами немецкой народной медицины. Нам нужно кое-что узнать о колдовстве.

* * *

Эпоха массовой охоты на ведьм в Европе давно закончилась. Последняя казнь ведьмы в немецкоязычной Европе состоялась в швейцарском Гларусе в 1782 г.[195] Это, однако, не положило конец боязни ведьм, не покончило со страхом, что среди членов твоей общины могут быть те, кто скрытно творит зло, чтобы навредить другим.

Охота на ведьм в начале Новой истории оказала мощное формирующее воздействие на наше представление о колдовстве, а также ограничило то, каким мы его мыслим и как датируем. В широком понимании утверждать, что некто — колдун, означает обвинять в скрытности с целью тайком творить зло: насылать порчу, неудачу и болезнь[196]. Колдовство в этом смысле есть культурная идиома, способ понимания и объяснения плохого, что на нас обрушивается.

В этнографической работе 1937 г. «Колдовство, оракулы и магия у азанде» британского антрополога Э. Э. Эванса-Притчарда сделано знаменитое заключение, что колдовство следует понимать прежде всего как объяснение несчастья. Проводя в середине 1920-х гг. полевые исследования среди живущего на севере Центральной Африки народа азанде, он узнал, что колдовство «вездесуще» и является частью «любой деятельности в жизни азанде».

Если болезнь поражает земляной орех, это колдовство; если охотник тщетно гоняется за дичью, это колдовство; если женщины трудолюбиво вычерпывают воду из пруда, а в награду получают лишь несколько маленьких рыбок, это колдовство; если принц холоден и держится в стороне от своей возлюбленной, это колдовство; если на чью-то долю выпадают несчастья и неудачи в каком-либо из его многочисленных занятий, это может быть обусловлено колдовством{7}.

По словам Эванса-Притчарда, определенный набор фактов о том, как устроен мир, азанде приписывали той же причинности, что и он. Однако они также считали, что в каждом случае здесь могут действовать и иные типы факторов и обстоятельств. Причем, по формулировке Эванса-Притчарда, «факты сами себя не объясняют».

Антрополог привел следующий знаменитый пример: по его свидетельству, «иногда у азанде разваливается старый амбар». Временами, когда это случалось, кто-то погибал, поскольку люди часто сидят под амбарами в дневной зной. Азанде прекрасно знают, что амбары рушатся, потому что строения изъедены термитами, но событие, при котором амбар падает и причиняет вред тем, кто находился под ним в особенно жаркий день, невозможно полностью объяснить, просто сославшись на эту причину. Знание того, что разрушающие древесину термиты вызывают обрушение амбаров, не объясняет, почему они рушатся в конкретный момент или почему определенные люди оказываются под ними именно в миг их обрушения, а не, скажем, на час раньше. Термиты, как узнал Эванс-Притчард от азанде, всего лишь непосредственная причина. Обрушение амбаров имеет и первопричину — именно ее народ азанде и называл колдовством[197].

Для азанде, как описывал Эванс-Притчард, колдовство являлось прежде всего способом сделать то, что случается в жизни людей, постижимым в самом полном смысле слова, способом объяснить, что стоит за такими несчастьями, как плохой урожай и болезнь. Нарративы множатся в пространствах между известным и неизвестным, особенно там, где жизнь и знание особенно хрупки. Болезнь — это тайна. Она приходит внезапно, и ее источники часто скрыты. Объясняя смерть, болезнь или неудачу, колдовство действует как форма теодицеи, как способ понимания, почему плохие вещи, например обрушение амбара, случаются в конкретный момент и с конкретными людьми[198].

Колдовство играет аналогичную, объяснительную, роль в немецкой народной медицине. Первый наиболее полный учебник по этой теме, «Немецкая народная медицина» Густава Юнгбауэра за 1934 г., описывал народные способы понимания болезни, ее причин и того, как ее лечить[199]. Профессор фольклористики Карлова университета в Праге, Юнгбауэр документировал множество методов профилактики и лечения всевозможных заболеваний. Опыт народной медицины, объяснял он, имеет собственные названия для болезней и признает больший спектр проблем со здоровьем, чем обучены рассматривать доктора с университетским образованием. Так, она различает много вариантов лихорадки под отдельными названиями, например «ленивая лихорадка» (Faulfieber): этим недугом страдают те, у кого кровь «стала дурной». Народная медицина имеет собственную уникальную географию, по словам Юнгбауэра, поскольку диагноз и эффективность лечения иногда определяются климатом, а также тем, что травники пользуются разными видами растений в зависимости от местоположения. Народные доктора также имеют ряд практик, которые могут прописывать (купание в цветочной воде до рассвета на Пасху) или запрещать (например, определенные виды деятельности беременным женщинам). В книге Юнгбауэра собраны самые разные методы лечения: произнесение имени Господа, чтение благодарственных или просительных молитв и магических формул, использование амулетов, изображений святых, перенос болезни (на другого человека, растение или животное) или ее погребение в земле[200].

Подлинное различие между народной и профессиональной медициной вращается вокруг того, как каждая группа объясняет источники болезни. И врачи, и народные лекари начинают с поиска естественных причин. Однако лекари не могут найти такую причину, они вынуждены обращаться к сверхъестественным: таким как, например, взаимное расположение Луны и звезд, духи мертвых, или демоны, или грех[201]. С этой точки зрения болезнь может быть наполнена смыслом. Она может обличать махинации злодеев, скажем ведьм, или, как алая буква, разоблачать личный позор либо нарушение религиозных или социальных норм. Болезнь пронизана нравственными соображениями и возможностью нравственного суждения.

Кёрле, гессенская деревня в долине реки Фульды, хронику которой составил антрополог Герхард Вильке, дает богатый иллюстративный материал того, как может интерпретироваться болезнь, а нравственные ценности — связываться с физическим благополучием. Жители Кёрле были заняты в большинстве своем в сельском хозяйстве, но некоторые ездили на поезде работать в ближнем городе Касселе. Селяне в основном сами решали свои медицинские проблемы, обращаясь к врачу только в случае серьезной раны или болезни. Они опирались на знаки в природе (появление совы-сипухи в неподходящее время года, необычайно большие кротовины), чтобы предсказывать или интерпретировать начало болезни. Однако болезнь сама по себе служила знаком, который жители деревни были склонны ассоциировать с грязью и непорядком. Болезнь часто воспринималась как разновидность Вселенского суда, как наказание за недостойное или безответственное поведение. Она отражала состояние общества и космоса в целом и могла являть знаки разной степени важности. В этом качестве она структурировала моральную экономику общины: селяне считали, что страдающие болезнями сердца или проблемами с кровообращением живут неправильно. Может быть, они недостаточно усердно трудятся или поступают безответственно, налагая на общину моральное бремя. Рак и язва желудка воспринимались как наказания, скорее всего, за сексуальную неразборчивость в юности. Сохранение здоровья было признаком самодисциплины и подконтрольности человека общине, где люди зависели друг от друга — иначе невозможно было выполнить работы, — что позволяло общине сохранять себя и процветать[202].

Безусловно, обитатели Кёрле не воспринимали все болезни как нравственные оценки или как результат вселенской кары. Туберкулез и пневмония, считали они, могут поразить любого; это попросту два бремени человечества[203]. Однако для многих людей в таких общинах, как Кёрле, коих в Германии были сотни, за болезнью и исцелением часто виделось духовное и социальное значение, что толкало к поиску причин, стоящих за причинами. Болезнь могла быть предзнаменованием, знаком, который требовал обдумывания и интерпретации. В этом смысле народные целители оказывали услугу, которую врачи с университетским образованием, со своими естественно-научными объяснениями, оказать не могли, — помогали интерпретировать духовный и нравственный смысл болезни.

Народное врачевание предполагает определенный дуализм, или моральную неоднозначность, утверждал другой фольклорист, Герхард Штак. Целители «обосновывали… свое ремесло», обращаясь к Богу, объяснял он, но ритуалы изгнания зла включали искусства, открытые для интерпретации. «Тот, кто использует магию, может делать это как во благо, так и во вред, — писал Штак. — Он ограничен лишь нравственным законом; если он совершает спорные поступки или пытается навредить другим при помощи своих способностей, значит, он подвержен демоническому искушению и становится колдуном». Иными словами, если человек был успешным целителем, это могло также предполагать репутацию могущественного Hexenbanner — буквально, «ведьмо-гонителя», способного вести битву со злом или использовать его в своих целях[204].

Выявленный Штаком нравственный дуализм означал, что целители, известные способностью распознавать ведьм и разрушать их злые чары, вызывали поочередно то страх, то поклонение. Опять-таки тот, кто мог сделать черную магию безвредной, отразить болезнетворное воздействие зла, искоренить демоническое влияние и вылечить вызванную дьяволом болезнь, считался способным творить и черную магию, насылать несчастье, вызывать болезнь и причинять вред. Отдалившийся от Грёнинга брат Карл будет позднее утверждать, что Бруно в детстве был заворожен жившей по соседству целительницей фрау Бялке, которую Карл называл «чудотворицей [Wunderfrau] нашей части города». Люди открыто выстраивались в очередь, чтобы получить ее лечение, которое иногда включало экзорцизм. Ходил слух, утверждал Карл, что она была одержима демоном и могла лишь перенести этого демона на ребенка. По его словам, когда она умерла, соседи уверились, что ее дух перешел в «мальчика Грёнингов»[205]. В этом рассказе два интересных элемента: во-первых, грозная сила передается от одного поколения целителей к другому; во-вторых, эта сила — лечить, приносить пользу, делать добро — может сосуществовать с дьявольщиной.

Эти верования и практики были более широко распространены, судя по свидетельствам, чем можно было ожидать от страны с такой мощной и передовой медицинской и научной культурой. «Атлас немецкого фольклора», обширное этнографическое исследование, предпринятое в 1930-х гг., собрал информацию о всевозможных повседневных традициях и практиках, материальной культуре и формах языка и верований, включая знание народной медицины. Среди практик, описанных в атласе, имелась Besprechen, которая включала ритуал вокализации молитв и устных заклинаний в целях лечения и могла задействовать магию отвращения зла[206]. В пределах треугольника между Гамбургом, Дрезденом и Данцигом — с центром в Берлине — четверо из каждых пяти человек сообщали, что в их общинах применяется Besprechen. В некоторых частях Баварии, Нижней Саксонии, Гессе и Вюртемберга от 40 до 80 % отпрошенных свидетельствовали об использовании этого метода[207]. Грёнинг, как мы знаем, происходил из Данцига, а Бавария была регионом, где он имел наибольший успех.

Немецкие фольклористы в 1930-х, 1940-х и 1950-х гг., в том числе Густав Юнгбауэр и Герхард Штак, были склонны уважать практики, по их мнению воплощавшие древнегерманские, дохристианские формы знания, «застывшие» в косной среде сельских местечек как насекомое в янтаре. Однако, когда речь шла о народной медицине, граница между сельским и городским мирами была намного менее жесткой, чем казалось этим ученым. Статистика, собранная в ходе работы над атласом, свидетельствовала, что если практика Besprechen была менее распространена в Мюнхене, чем в его окрестностях, то в других крупных городских центрах, таких как Гамбург или Берлин, не наблюдалось существенной разницы в частоте ее использования между городом и селом[208]. В некоторых частях будущей Западной Германии до 90 % жителей верили, что некоторые люди обладают колдовской силой[209].

* * *

Пресловутый дуализм целителей — их нравственная двойственность — заставлял многих интерпретировать Грёнинга и его деятельность по излечению больных в абсолютно противоположных понятиях. Наряду с прошениями, которые несчастные люди посылали городскому главе Майстеру в надежде добиться встречи с чудо-доктором, есть и другие письма, ныне хранящиеся в архивах округа Херфорд, написанные теми, кто обвинял Грёнинга в одержимости дьяволом. Графолог по имени Людевиц написал в мае 1949 г., что провел анализ почерка целителя и на этом основании обвинил его в склонности к моральному разложению и сексуальным отклонениям[210]. Группа под названием «Общество европейской миссии» упрекала Грёнинга в использовании «искусства дьявола» и в союзничестве с «демоническими силами», с помощью которых он якобы вознамерился «смущать человечество»[211]. «Воистину мы живем во времена, когда дьявол продвигает свою власть, — писал представитель „Союза воинствующих противников нигилизма“. — Как честный немец и христианин, я обязан помогать в борьбе со злом» (имелся в виду Грёнинг). Эти граждане видели в его внезапном появлении и реакции на него своих сограждан открытое возвращение к нацизму. «Такие, как я, кто оказался захваченным сатанинскими силами в Третьем рейхе и затем был спасен, — писал тот человек, — на все смотрят другими глазами»[212].

Автор письма мог быть в чем-то прав: некий житель соседнего города Гронау в письме Майстеру присвоил Грёнингу таинственное звание «третьего Мессии»[213]. Считал ли его этот горожанин третьей частью божественного триумвирата, в котором Иисус и Гитлер являлись частями первой и второй? Возможно. Магистральная линия послевоенной нравственности никогда не была отчетливой, тем более рядом с Грёнингом: житель Верриза, еще одного городка недалеко от Херфорда, в июне спросил городского главу, понимает ли тот в полной мере последствия, вытекающие из наложенного на целителя запрета. Готов ли Майстер встать на пути «ангела Господня, Грёнинга»? В конце концов, настаивал автор письма из Верриза, на кону стоит духовная судьба страны: люди должны «искренне обратиться к Иисусу», чтобы отвратить «Unheil, который по-прежнему нам грозит». Unheil может означать бедствие, катастрофу или несчастье, но также и зло и подразумевает одновременно «нечистое» и «нецелое». Какова была природа этого бедствия? По мнению автора письма из Верриза, вместо того чтобы извлечь из войны и бомбежек духовные уроки, его сограждане допустили еще бóльшую деградацию. «Шлюхи снова здесь, — писал он, — как и цыгане, бродяги, убийцы, прелюбодеи и воры». Даже молодежь «совершенно разложилась»[214].

Несколько недель спустя, в июле, Майстеру пришло письмо из Мисбаха с выражением надежды, что Грёнинг обретет поддержку своей работы, поскольку все очень плохо. «Мы переживаем судьбу евреев», — писал житель Мисбаха. Его анализ состояния нации? Что его собратья-немцы «слишком мало следуют Новому Завету и совершают слишком много ошибок из иудейского Ветхого Завета о гневном Боге»[215]. Одержимые наказанием и Божественным возмездием, его соплеменники так и не осознали духовной важности христианского прощения.

Немцы на протяжении по меньшей мере поколения привыкли видеть мир в крайностях, в черно-белом свете, в понятиях друзей и врагов, добра и зла, «арийцев» и прочих. Письма Майстеру об этом свидетельствуют, даже если предполагают конкретные усилия людей истолковать судьбу и найти средства спасения. В то же время они обнажают огромное желание обвинить кого-нибудь в своих страданиях и показывают, что большинство было озабочено «злодеяниями» настоящего, а не прошлого. В этом смысле Unheil, нависшее бедствие, представляло собой не нацизм, а разгром и оккупацию: именно последние два явления заставили немок торговать собой («шлюхи снова здесь»). Это союзники не смогли «справиться» с «цыганами», убийцами и ворами. Это оккупанты допустили «разложение» молодежи. Здесь присутствовало скрытое сравнение с Третьим рейхом, воспринимаемым как позитивная сила, которая решительно, часто убийственно, расправлялась со всем, в чем видела социальную проблему.

Пресса, со своей стороны, уделяла детальное, фактически френологическое внимание физическим характеристикам Грёнинга, словно сведения о его происхождении и социальной принадлежности, мотивах, талантах и привычках позволили бы заглянуть в его душу. Репортеры никогда не забывали описать цвет и тип его глаз (лихорадочных и ярко-голубых; или они были серо-зелеными?), цвет и длину волос, походку и сложение, чудовищных масштабов курение и потребление кофе. Авторы статей в газетах и журналах иногда высказывали предположение, что Грёнинг, должно быть, пользуется «индийской йогой» или что он «цыган»[216]. Последняя характеристика — вскоре после нацистской кампании по преследованию и массовым убийствам западных и восточных цыган — имела, мягко говоря, дополнительный подтекст. «Цыгане» считались опасными и не заслуживающими доверия чужаками, но также и обладателями магических способностей. Утверждение, что Грёнинг «связан с цыганами», намекает на желательные качества — ясновидение, сверхъестественные способности, но также и на тесные отношения с дьяволом.

* * *

К середине июня 1949 г. городской глава Херфорда высказал опасение, что из-за «недостаточного понимания необходимости запрета в интересах защиты общества» несколько тысяч страждущих днями и ночами дожидаются на улице под дождем «вопреки здравому смыслу» и «в ущерб своему здоровью»[217]. Надеясь раз и навсегда рассеять толпу, Майстер объявил, что разрешит Грёнингу провести «одновременный сеанс массового исцеления». Однако после него толпа не разошлась[218]. В последние недели июня автомобили и даже автобусы выстраивались в очередь на улице к дому Хюльсманов[219]. Не имея возможности найти приют (все гостиницы и гостевые дома были уже переполнены), усталые и недужные путники размещались на скамейках на железнодорожной станции, спали в машинах или под открытым небом на лужайке Хюльсманов[220]. Газета Freie Presse описывала толпы на улицах, площадях и в парках города, образующие «обширный и постоянно растущий бивуак». Протестующие оказывали шумное, даже угрожающее сопротивление запрету на целительство Грёнинга[221]. Те, кто не мог прибыть лично, слали письма «из Дортмунда, Кобленца, Манхейма, Мюнхена», сообщала одна газета, и даже из «Англии, Франции, Голландии, Бельгии и Австралии»[222].

Некоторые репортеры и редакторы периодических изданий оказались столь же захвачены херфордским чудом, что и любой из читателей. Даже после того, как Грёнингу запретили исцелять, такие общенациональные журналы, как Stern, продолжали описывать его первую встречу с маленьким Дитером, заодно публикуя другие удивительные истории: как городской голова Майстер лично познакомился с Грёнингом, который объявил себя Божьим посланником и поведал, что может заставить «совершенно искалеченных взрослых ходить без костылей за считаные часы» и «излечить язвы, просто поместив больного под руку»[223].

Херфордская пресса сохраняла осторожность. В начале июня Freie Presse сообщила, что Дитер снова «слег»[224]. Однако его история, несмотря на ее неоднозначность, уже стала жить собственной жизнью. В то же самое время иллюстрированный еженедельник Der Hausfreund завлекал потенциальных искателей исцеления новостью, что полицейский пост перед домом Хюльсманов позволяет людям войти, «если какой-нибудь бедолага пришел издалека». «Полиция капитулировала под давлением фактов», — разглагольствовала газета[225]. Майстеру пришлось проинформировать главу административного округа, что ситуация в городе стала «невыносимой»[226]. Сторонние журналисты описывали «возбужденную толпу», которая собралась протестовать в здании городского совета с призывами «повесить городского главу». Полиция вынуждена была вмешаться, «чтобы прекратить вспышки насилия». Некоторых демонстрантов арестовали. «Это был своего рода бунт», — прокомментировала мюнхенская Mercury[227].

Шли недели, а люди продолжали стекаться в Херфорд. «Они прибывали со всей западной части Германии», — писал корреспондент в конце июня. Люди толпились у дома Хюльсманов «в любое время»: «От пятидесяти до ста человек утром. Двести вечером. Пятьсот в полночь». Лишь тогда, поздней ночью, открывалось окно на балконе второго этажа, откуда Грёнинг «говорил с толпой и раздавал свои фото». Некоторые «ждали уже три, четыре, пять дней… под дождем, почти без пищи, по ночам располагаясь в залах ожидания на станции»[228]. Журналы публиковали фотографии счастливых людей, возвращающихся к работе, исцелившихся от паралича или делающих глубокие приседания после того, как Грёнинг избавил их от астмы[229]. Freie Presse предупреждала о «почти зловещем влиянии Грёнинга на людей» и высказывала предположение, что он сумасшедший: «Психиатр, без сомнения, нашел бы патологические черты в странном поведении Грёнинга»[230].

Молодой диабетик перестал принимать инсулин, когда услышал слова Грёнинга, что каждый, «кто имеет должную веру в Бога, исцелен». Скоро он обессилел и впал в глубокую кому. В итоге выжил, но в дальнейшем нуждался в серьезном уходе[231]. В ответ на это министр социального обеспечения земли Северный Рейн — Вестфалия потребовал у главы административного округа немедленно возбудить уголовное дело против Грёнинга за нарушение запрета на народное целительство, мошенничество и причинение физического вреда по неосторожности[232]. Грёнинг обратился к юристам. Его адвокаты ответили на обвинение в совершении преступления тем, что заявили: поскольку их клиент не брал денег за свою работу, нельзя сказать, что он нарушал запрет. Грёнинг всего лишь откликался на нужды «бесчисленных страждущих». Он предлагал помощь больным из своих религиозных убеждений, чувства милосердия и любви. Грёнинг «работал над духовностью людей, не используя лекарств», писали они, и исцелял без физического наложения рук на кого бы то ни было[233].

Скоро вся земля Северный Рейн — Вестфалия (к которой принадлежал Херфорд), а также огромный портовый город Гамбург категорически запретили целителю лечить больных[234]. Однако другие земли, например северный Шлезвиг-Гольштейн, объявили, что не станут препятствовать его миссии. «Куда ни направься, от Фленсбурга до Рейна, люди говорят о чудо-докторе», — заходилась гамбургская газета Die Welt. Будучи «темой номер один в британской зоне», он «вдруг отодвинул на задний план текущие события, дав людям возможность забыть свои тревоги, большие и малые»[235]. На пресс-конференции в Гамбурге в конце июня Грёнинга спросили, религиозен ли он. «Да. Я верю в Бога, — ответил целитель. — Я живу с Богом»[236].

Глава 4. Духовная медицина

Люди хотели, чтобы Бруно Грёнинг избавил их от множества болезней, но поразительное количество писем, адресованных главе города Херфорда Фрицу Майстеру весной и летом 1949 г. пришло конкретно от людей, страдавших тем или иным параличом. «Я слышал, что герр Грёнинг добивается наибольших успехов в отношении паралича [Lähmung]», — писал один мужчина Майстеру в июне 1949 г.[237] Типичное журналистское фото тех дней демонстрировало людей, прибывающих повидаться с чудо-доктором в инвалидных креслах, на костылях или с палками. Журналисты, описывающие то, что происходило на Вильгельмсплац, высказывались по этому поводу, и не всегда доброжелательно. Один из них подчеркивал, что в толпах «преобладают неходячие и ползающие калеки» наряду с «дрожащими, трясущимися и получившими боевые ранения»[238]. Паралич конечностей являлся симптомом, связанным с испытаниями военного времени и последствиями военных неврозов еще с Первой мировой, но, согласно одному описанию, Вторая мировая сделала инвалидами почти втрое больше людей среди ветеранов[239].

Врач по имени Йенс Бергфельд, опубликовавший в 1949 г. отчет под названием «Херфордский чудо-доктор», описал нескольких больных, лишившихся дара речи из-за полученных на войне ран[240]. Еще одна публикация поведала историю женщины, которая утратила способность говорить и слышать, «потеряв единственного сына, а также из-за обстоятельств вторжения русских» (туманное упоминание «обстоятельств», скорее всего, являлось эвфемизмом изнасилования)[241]. О некоторых просителях сообщалось, что они страдают военной слепотой (Kriegsblindheit), состоянием, также известным со времен Первой мировой[242]. Хотя в этом «параде» скорбей были и другие недуги, особенно выделялись болезни, расплывчато объясняемые ущербом, причиненным войной, а также поражения конечностей и органов чувств.

Историк медицины Анна Харрингтон описывает самые разные примеры «дурного поведения тела» — когда первопричины нездоровья могут корениться в социальном опыте, а не вызываться индивидуальными физиологическими, биологическими или психологическими факторами[243]. Томас Манн, проведший годы нацизма изгнанником в Соединенных Штатах, однажды заметил, что люди из числа беженцев, «похоже, особенно подвержены сердечным приступам в форме коронаротромбоза или грудной жабы». С учетом испытанных ими боли и ужаса, отмечал Манн, этому «едва ли следует удивляться»[244]. Однажды он упомянул «сердечную астму изгнанника»[245].

Харрингтон спрашивает, не объясняются ли некоторые проявления болезни или внезапной инвалидности «предательством, межличностным отчуждением и силовой политикой». Один из поразительных примеров, приводимых ею, должен быть знаком американским читателям определенного возраста, заставшим кризис в среде авиадиспетчеров начала 1980-х гг. В 1981 г. диспетчеры авиационной отрасли устроили забастовку, протестуя против условий труда и невыносимого стресса, сопутствующего их работе. Но, несмотря на то что исследователи охотно согласились с самим фактом стресса у людей этой профессии, они не могли найти ни одного физического проявления такого стресса, например повышенного уровня кортизола или кровяного давления. В конечном счете Роберт Роуз, видный психиатр в команде Федерального управления гражданской авиации США, изучавший эту проблему, сделал вывод, что причиной страданий авиадиспетчеров был не столько стресс, сколько отсутствие социальной поддержки. У них было чувство, что никому нет дела до того, какая тяжелая у них работа или насколько они с ней справляются. Испытываемый ими стресс, как убедился Роуз, не был просто биологическим или физиологическим и «не был лишь внутри индивида»[246]. Их болезнь была следствием социального опыта.

Применив эти идеи к послевоенной Германии, мы можем задаться вопросом, насколько всепроникающая тревога, чувство коллективного поражения, неотвязные вопросы вины и страх предательства могли повлиять на то, как люди переживали хрупкость собственного тела после нацизма. Возможно, они неожиданно слепли или глохли потому, что не выдерживали всего происходящего вокруг — не могли вынести поражения в войне и его последствий? Что, если внезапная потеря способности ходить была у некоторых неосознанной формой протеста против собственного волеизъявления, против действий, против ответственности за геноцид и военные преступления? Что, если они лишались дара речи, поскольку слишком многое нельзя было обсуждать вслух, прежде всего репрессии и массовое убийство евреев, но также и тревоги, вызванные денацификацией, и стыд из-за разгрома в войне? Разгром, писал анонимный нацистский разведчик в последние дни Второй мировой войны, вызвал у многих физические страдания. В социальных условиях, характеризуемых некоторыми современниками как постоянная «гражданская война», идея философа Мориса Мерло-Понти, что утрата дара речи может означать «отказ от сосуществования», представляется убедительной[247].

Бруно Грёнинг и феномен, быстро сформировавшийся вокруг него в 1949 г., дают нам возможность обдумать эти непростые вопросы. То, что многие люди после войны были нездоровы, очевидно. Но что заставляло их в таких масштабах искать лечения у подозрительного невысокого мужчины в мятых штанах, к тому же бывшего нациста? Что побуждало их ночевать на улице под дождем в надежде с ним встретиться? Почему они называли его «мессией»? Ясно, что многие немцы наделяли Грёнинга качествами, намного превосходящими возможности обычных врачей. Неясно как, но чудо-доктор был способен прикоснуться к ранам, до которых врачи просто не могли добраться.

* * *

После гамбургской пресс-конференции, на которой он сказал, что живет с Богом, Грёнинг неожиданно исчез из поля зрения общественности. После суматохи, вызванной им в Херфорде, это исчезновение лишь добавило ему таинственности, и, даже отсутствуя, он продолжал господствовать в заголовках: в начале июля его фото появилось на обложке популярного в Западной Германии журнала Der Spiegel, причем иллюстрация создавала впечатление, что он вознесся над землей и парит над морем зачарованных женщин. Сопровождающая статья вовсе не отличалась пониманием того, что притягивало к нему людей, поскольку ее автор сам был околдован всевозможными шокирующими подробностями об этом «мессии», проводящем вечера «со своими учениками» в «атмосфере прямо в духе Эдгара По»[248].

Скоро станет известно, что Грёнинга прячут на арендованной вилле в Гейдельберге под названием «Дом Рутенберга» (выбранной отчасти благодаря высокой ограде, что позволяло держать публику на расстоянии), где он приступил, как будет сказано позже, к новаторскому комплексу экспериментов. Это начинание было детищем популярного иллюстрированного журнала Revue, по форме напоминающего The Saturday Evening Post, но со знаменитостями и красотками[249]. Два предприимчивых репортера, Гельмут Лаукс и Хайнц Бонгарц, получили задание привлечь к сотрудничеству Грёнинга, а также нескольких врачей, желающих наблюдать его работу и «клинически ее тестировать»[250]. Результаты должны были публиковаться еженедельными фрагментами с августа по октябрь 1949 г. Эта серия статей стала сенсацией, каждый номер продавался тиражом от 100 000 до 400 000 экземпляров[251]. Почему — становится ясно из заглавной статьи. Она включала полностраничное изображение Грёнинга крупным планом, с проникновенным выражением лица, и имела приковывающий внимание заголовок, набранный жирным шрифтом: «Революция в медицине?» Первые выпуски были посвящены предположению, что «нетерпимые» медицинские круги стоят между людьми и восстановлением их здоровья. «Я лечу неизлечимых», — заявил Грёнинг Revue[252].

Задание, полученное Лауксом и Бонгарцем, требовало большой беготни. Они поставили на службу своему делу содействие и опыт врача и психолога из Марбурга, профессора Г. Х. Фишера. По расчетам журналистов, в Гейдельберге Грёнинг должен был работать с теми, кого они выбрали, тогда как Фишер и другие врачи — наблюдать[253]. По дороге из гамбургских кабинетов на север, в Херфорд, им попадались люди, которым Грёнинг уже помог, готовые говорить о своем опыте, а также те, кто с ним еще не встречался. Среди первых были директор программы страхования здоровья по фамилии Ланценрат, страдавший болезнью почек, но избавившийся от боли двумя месяцами ранее в результате лечения Грёнинга, некто Клюглих из Билефельда, получивший на войне пулевое ранение в почку, чьи «страдания все заметней облегчались» после разговора с Грёнингом, и герр Каргесмейер, 47-летний житель города-курорта Бад-Эйнхаузен, страдавший сильными головными болями, перешедшими в невралгию тройничного нерва: его муки прекратились после встречи с Грёнингом. Среди новых пациентов оказались вдова из Билефельда — ревматичная владелица магазина велосипедов, фрау Йост из Хемсбаха под Гейдельбергом, имевшая проблемы с желудком и пищеварением, а также герр Штробель из Мангейма, получивший три ранения на войне и живший с болезнью Бехтерева, воспалением позвоночника.

Найти таких людей было легко; сам целитель оказался более неуловимым. Потерпев неудачу при первой попытке обнаружить его местонахождение, Лаукс и Бонгарц обратились к Ланценрату, чиновнику системы медицинского страхования, с просьбой передать ему свое сообщение. Скоро пришла телеграмма от Грёнинга, а там и сам чудо-доктор явился во Франкфурт в арендованном «Фольксвагене». «Дом Рутенберга» в Гейдельберге и все остальное было уже подготовлено[254].

Хотя Грёнинг жил на вилле (куда, несмотря на ограду и старания Revue, люди съезжались толпами, парковали рядом машины и теснились у ворот), эксперименты, по совету Фишера, должны были проходить в Клинике Лудольфа Креля в Гейдельбергском университете[255]. Клиника славилась особым вниманием к психосоматической медицине. Лаукс и Бонгарц, очевидно, с самого начала предположили, что болезни, в излечении которых Грёнинг был столь успешен, являлись, по их словам, seelisch[256]. Это слово буквально означает «душевный», но в зависимости от контекста может также означать духовное, психологическое, эмоциональное или психическое[257]. Кроме того, Лаукс и Бонгарц часто использовали применительно к Грёнингу несколько устаревшее в области психологии слово Seelenarzt: буквально — «доктор души». Его медицина, по неоднократно высказанному в цикле статей Revue предположению, являлась духовной. По мнению Фишера, слишком немногие врачи умели лечить подобные болезни, поэтому пациенты «бродили, не получая помощи, от одного врача к другому, но лечение ничего им не давало». Это, по его словам, объясняло их «фанатичную надежду на чудо» — и на прием у Грёнинга[258].

По крайней мере сначала Фишер был убежден, что Грёнинг способен искупить ошибки медицины, вдохнуть в нее новую жизнь, предложить новое понимание взаимодействия психики и тела. Что было характерно для того времени, Фишер ни разу не сказал открыто, зачем нужно искупление. Он не говорил, например, что в Третьем рейхе медицину превратили в инструмент государственной евгенической программы, так что в клинических подходах не осталось ни одного уголка, не затронутого расово-технократическим импульсом. Он не обсуждал возмутительные категории расовой основы физического благополучия и болезни, высосанные государством из пальца, — категории, радикально пересмотревшие и сузившие понятие ценности человека, установившие жесткую социальную иерархию «годных» и «негодных». Те, кто считался «годным» в Третьем рейхе, а именно имеющие «арийскую» расовую идентичность, свободные от наследственных заболеваний и способные энергично и продуктивно работать, получили от государства щедрые привилегии, в том числе привилегию (а иногда — из-за криминализации абортов — обязанность) производить потомство. «Негодные», напротив, были лишены минимально необходимой поддержки и средств к существованию. Считавшиеся биологически опасными, они были отвергнуты из-за таких мнимых недостатков, как раса (например, евреи, западные или восточные цыгане), инвалидность и ряд болезней или состояний, передающихся по наследству (или считавшихся таковыми). Немецкие врачи создали систему, которая привела по меньшей мере к 400 000 принудительных стерилизаций и медицинскому убийству порядка 260 000 человек, жизни которых, на официальном языке, «не стоили того, чтобы этим людям жить»[259]. Фишер и об этом не упоминал.

Недавняя история Гейдельбергского университета также не была темой, по которой высказывались доктор Фишер или авторы статей Revue. Расположенный на зеленых берегах реки Неккар, университет является одним из самых старых в Германии. Преподавательский состав и студенты нацифицировали его вскоре после 1933 г. Евреи, пацифисты и социалисты были вычищены из профессорского состава. Оставшиеся педагоги и учащиеся адаптировались к господствующим веяниям, и их отношение к новому режиму, в общем, варьировалось от энтузиазма до пассивного принятия. Американские оккупанты, проводившие денацификацию Гейдельберга после войны, «просеяли» педагогический состав. Процедура, задуманная как справедливая, но слишком обстоятельная, так и осталась до конца не выполненной. В случае медицинского факультета желание скорее открыть двери университета означало, что, хотя «большинство докторов» имели «в прошлом связь с нацизмом», почти половина из них были сочтены подходящими для восстановления в должности[260].

Клинику, где должны были проходить эксперименты с Грёнингом, возглавлял невролог Виктор фон Вайцзеккер. Он вернулся в Гейдельберг лишь в 1945 г. с должности директора неврологической клиники и исследовательского института в Университете Бреслау (нынешний Вроцлав, Польша), которую занял в 1941 г. Вайцзеккер был отпрыском аристократического семейства (его племянник Рихард фон Вайцзеккер впоследствии стал президентом Федеративной Республики). Брат Виктора Эрнст, бывший государственный секретарь министерства иностранных дел и посол в Ватикане при нацистах, только что, в апреле 1949 г., был осужден{8} американским военным трибуналом в Нюрнберге за участие в депортации французских евреев в Аушвиц и за военные преступления.

В Бреслау Виктор фон Вайцзеккер занимался извлечением головного мозга «эвтаназированных» детей для научных исследований. Он отстаивал эвтаназию и эксперименты на людях даже после Нюрнбергских процессов, открыто высказывая мнение, что «насилие и человеческая жертва» являются «необходимой частью трагедии человеческой истории»[261]. Вайцзеккер долго придерживался этих взглядов, еще в 1933 г. высказавшись о том, насколько «конструктивной» могла бы быть «политика уничтожения, доведенная до логических выводов и осуществляемая в масштабе всей страны»[262].

В то же время Вайцзеккер, пожалуй, лучше всего известен как ключевая фигура в истории психосоматической медицины. Эта область, имевшая свои корни в европейском романтизме XIX в., была институционализирована в немецкоязычных странах к 1920-м гг. Она сосредоточивалась на недугах, часто хронических, которые были физическими, но находились под влиянием патологических взаимодействий ума и тела. Врачи, практиковавшие психосоматику, были склонны критически относиться к официальной медицине, видя ее недостаток в том, что им казалось слишком упрощенческим подходом коллег, не рассматривавших пациента как единое целое, включающее тело и душу[263]. Специалисты по психосоматике отвергали узкие естественно-научные представления о болезни и инвалидности и стремились наряду с наукой поднимать вопросы смысла. Они ставили биографию и социальное окружение пациентов в центр своего лечения и философии. Учитель и наставник Вайцзеккера Лудольф фон Крель был убежден, что исцеление требует знания «всей природы» пациента. Фон Крель заявлял, что он «не мистик», а также «не оккультист или кто-то подобный», однако, по его словам, «то, что является духом, есть дух», а «человеческое существо — это целостность, дух и тело»[264].

Вайцзеккер испытал сильное влияние этих идей и верил, что необходимо серьезно обдумывать не только внешние проявления болезни или дисфункции органов, но и его символические аспекты. Он слушал истории, которые рассказывали ему пациенты, чтобы найти ключ к пониманию их проблем. На основе этих повествований он писал «патософии» — нарративы, анализировавшие аспекты жизни пациентов для обнаружения скрытого значения их недугов. Вместо того чтобы спрашивать пациентов «Что вас беспокоит?», Вайцзеккер, как мог бы поступить психоаналитик, задавал вопросы: «Почему эти симптомы? Почему сейчас?»[265].

Главный аргумент, изложенный в статьях Revue, впрочем, был направлен, хотя и негласно, в сторону прошлого: медицина терпит крах с пациентами, относясь к их телам как к сломанным машинам и пренебрегая душой. Грёнинг стимулирует психосоматическую трансформацию медицины, подводя ее к более целостному подходу в лечении, который будет принимать в расчет внутреннюю жизнь и опыт человека. Такой подход, постоянно утверждал Revue, восстановит «доверие». Причины того, что доверие следует восстанавливать, — недавняя история принудительных стерилизаций и «милосердного убийства» инвалидов — снова не были высказаны. Как это часто бывало в послевоенной Западной Германии, само умолчание становится красноречивым свидетельством. Однако с учетом того, что эксперименты Грёнинга проходили в так и не реабилитировавшемся до конца Гейдельбергском университете, причем в клинике врача, выступавшего за эвтаназию, избегание любого упоминания о медицинских бесчинствах нацистского периода неудивительно.

В значительной мере интерес, с которым чудо-доктор столкнулся в Херфорде, был религиозным по своему характеру. Пастор Герман Кунст (хотя некоторые идеи Грёнинга и вызывали у него беспокойство) оценивал его как добродетельную фигуру. Адвокат целителя отвергал обвинения в адрес своего клиента в нарушении запрета на народное целительство, объясняя, что Грёнинг лечит духовно. И если первая смелая идея цикла статей в Revue заключалась в том, что медицина не способна лечить пациентов, поскольку пренебрегает их душами, то согласно второй воздействие Грёнинга можно объяснить методами науки — путем эксперимента и наблюдения — в среде, подготовленной к положительному восприятию мысли о том, что поврежденная душа способна сделать тело больным.

Однако бóльшая часть того, что освещали статьи цикла, была описанием общения Грёнинга с пациентами и обсуждением их восприятия телесных ощущений. Он желал интерпретировать эти ощущения не столько как сигналы, способные указывать на определенный вид дистресса, сколько как индикаторы постоянно меняющегося внутреннего состояния, на которое мы — или некие незримые внешние силы — можем обрести влияние. Например, фрау Йост, пациентка Вайцзеккера, имела нарушения пищеварения, запоры, головные боли и доброкачественную опухоль матки. В стенограмме их лечебного сеанса, опубликованной в журнале, Грёнинг попросил ее не фокусироваться на своих страданиях. Вместо этого, сказал он, нужно «целиком и полностью сосредоточиться» на своем теле. «Чувствуете ли вы, как что-то происходит в вашем теле? — спросил он однажды. — Проходит ли через него волна?» Он заверил, что не хочет указывать ей, что чувствовать, и настаивает только, чтобы она «была уверена, что говорит правду… чтобы просто всегда говорила правду». Как и в других случаях, Грёнинг высказывался обрывочно, никогда не формулируя ничего конкретно, чтобы это могло быть методом, но слегка подтрунивая над пациентами и, судя по всему, интуитивно догадываясь об изменениях их состояния. «Мы добьемся цели, — сказал он фрау Йост, — но вы не должны так много думать о своих страданиях, это отвлекает меня, я не могу работать, и этого не нужно». К сожалению, мы немногое можем узнать об ощущениях фрау Йост. Revue зафиксировал лишь основные реакции: ощущение тепла в почках, боль в нижней части спины.

Во врезке на странице Лаукс и Бонгарц поведали своим читателям другие подробности о фрау Йост, что напоминало одну из патософий Вайцзеккера. Она мучилась, не находя облегчения, больше десяти лет. В 22 года против воли семьи она вышла замуж за 55-летнего вдовца, за женой которого ухаживала перед ее смертью (у той были недиагностированные проблемы с брюшной полостью или гинекологией). Какое-то время фрау Йост боялась, что каким-то образом «заразилась» этими симптомами. У них с мужем был один общий ребенок, сын, и три дочери от его прежнего брака. Она хотела еще детей, он не хотел. Вайцзеккер объяснил «мучительную желудочную боль» фрау Йост чувством вины перед первой женой своего мужа, а опухоль — «несбывшимися желаниями иметь больше детей»[266].

Нет никаких доказательств, что что-то из вышесказанного имело отношение к тому, как Грёнинг лечил фрау Йост или любого другого человека. Как в Херфорде, так и в Гейдельберге наблюдатели проецировали на него свои представления о том, что видели, — в данном случае они в нем видели психотерапевта. Что бы он ни делал для тысяч людей, обращавшихся к нему за помощью, статьи Revue четко указывали на одно: Грёнинг был готов их слушать. Он побуждал говорить правду. По наблюдениям пастора Кунста в Херфорде, он часами сидел, слушая рассказы больных о своих проблемах. Он говорил с ними «тихо», писали Лаукс и Бангарц, «и с полной уверенностью»[267]. Значение Грёнинга для тех, кто искал у него исцеления, заключалось в его «вольном, необузданном природном таланте, который иногда допускал ошибки, но имел мощную способность лечить души»[268]. Слово, которое они использовали, Seelenbehandlung, можно также перевести как «психологическое лечение», но они однозначно приписывали успех Грёнинга не столько методу, сколько некоему врожденному умению обращаться к сердцу и уму.

Религиозные идеи, которые Грёнинг часто высказывал в Херфорде, мало отразились на страницах Revue. Бог почти не упоминался. Вместо этого статьи представляли его как народного целителя, экстрасенса «от сохи» с таинственными способностями. Утверждалось, что он ясновидец, и Аннелизе Хюльсман, мать Дитера, иногда работала с ним в качестве медиума. По просьбе Грёнинга она интуитивно узнавала болезни пациентов и описывала их чудо-доктору, который мог лечить даже на расстоянии[269]. Читатели также узнали о фольге, которую он доставал из своих сигаретных пачек и скатывал в маленькие шарики. Это, согласно его объяснению, служит для передачи целительной энергии, которой он обладает: сам чудо-доктор называл ее Heilstrom — «исцеляющий ток»[270]. Лаукс и Бонгарц описали случай, когда доктор Фишер случайно сел на стул, на котором часто сидел Грёнинг, когда лечил пациентов. Внезапно лицо Фишера стало «смертельно бледным». Он «с трудом дышал», но затем взял себя в руки. Казалось, «к нему прикоснулась таинственная сила, происхождение которой невозможно было объяснить».

Убежденный, что часть энергии Грёнинга скопилась в стуле, Фишер позвал 21-летнюю Анни Шведлер, прибывшую из Дарм-штадта. Во время войны Анни и еще 20 человек были погребены заживо в бомбоубежище под пивоварней, когда здание загорелось. Она сумела выбраться, но в последующие дни стояла на ногах все хуже, начала спотыкаться и постепенно утратила способность ходить. Теперь, когда она села на таинственный стул, Фишер стал рассказывать ей, что Грёнинг уже помог многим парализованным в этой самой комнате. Затем он показал ей фотографию целителя. Когда Фишер затем «велел ей… совершенно неожиданно встать», Анни «вскочила почти с воодушевлением», говорилось в статье, «и была так потрясена способностью стоять, что не сразу осмелилась сделать шаг». Неверной походкой, после пары попыток, Анни наконец смогла «пересечь всю комнату, выйти из дома и дойти через двор до прилегающей улицы»[271].

* * *

Чудом проделанные шаги Анни поведали одновременно две истории. Одна была связана с загадкой Грёнинга; вторая — с войной, поскольку это история о том, как паралич постепенно поразил молодую девушку, чудом избежавшую смерти. «Вторая мировая война наряду со многими другими потрясениями оставила после себя поток болезней», — отмечали Лаукс и Бонгарц, в том числе «бесчисленные жалобы на желудок и ревматические недуги, а также случаи невроза и паралича»[272]. Многие такие болезни, предположили журналисты, коренились в «осознанных или неосознанных моральных потрясениях»[273].

Когда лето сменилось осенью, стали сенсацией новые номера Revue, повествующие о результатах предпринятого доктором Фишером исследования в отношении почти 8000 имевшихся на тот момент писем к Грёнингу, в которых страждущие описывали свои проблемы и просили помощи. Изучив выборку примерно в 2000 писем, Фишер установил, что чуть больше половины (57 %) пришло от женщин. Он предположил, что большинство авторов имеют возраст от 20 до 60 лет и относятся к среднему и низшему классам. Фишер вывел это из их стиля изложения, который иногда находил «нелепым», с «неуклюжими выражениями», используемыми «людьми, не привыкшими писать»[274]. Если Фишер был прав, некоторые из писавших могли относиться к слоям, наиболее пострадавшим от евгенической политики нацистов. Обычным механизмом определения, кого следует стерилизовать, в Третьем рейхе было тестирование умственных способностей с акцентом на знаниях, которые предполагались у представителя среднего класса, получившего образование, типичное для этой прослойки. Это ставило людей из рабочего класса с их практическим образованием в явно невыгодное положение[275]. Например, в Херфорде большинство стерилизованных относились к низшим классам — работники городских сигарных фабрик, сельскохозяйственные рабочие и молодежь, получающая пособие по безработице[276]. Примерно то же самое наблюдалось повсюду.

Изящно написанные или нет, письма к Грёнингу излагали больше, чем подробности болезни и физической немощи. Страждущие рассказывали ему о своих потерянных домах и любимых, о скорби, вине и разочаровании, о семейном конфликте, страхе и стыде, по большей части связанных так или иначе с войной. «Мой сын шести лет пробыл в больнице шесть недель, — писала мать. — У него отказали почки. Он в очень тяжелом состоянии». Мать была убеждена, что болезнь сына объясняется «seelische причинами»: ее муж погиб на войне и им с сыном пришлось перебраться к ее черствым родителям. Другая женщина взялась за перо, чтобы рассказать, насколько ухудшился ее ревматизм с тех пор, как она попала под бомбежку в 1944 г. Ей «становится все труднее» ходить: «Меня всюду приходится носить, я всегда завишу от других»[277]. Revue обратил особое внимание на одного мужчину, герра Вайланда, комиссованного из вермахта в 1943 г. как «совершенно негодного к службе» из-за постепенной потери зрения. Однако после встречи с Грёнингом в Херфорде его зрение частично вернулось[278].

По словам Фишера, около 25 % корреспондентов заявляли, что врачи оценили их состояние как неизлечимое. Другие страдали от «хронических недугов, которые… коренились в seelische причинах». Фишер охарактеризовал многих из тех, кто писал Грёнингу, как «духовно дезориентированных». Они «не видели выхода», чувствовали ужасное одиночество, думали о суициде и не имели «никого, кому могли бы доверять». Один писавший охарактеризовал свою жену как herzkrank{9} — павшую духом — после потери дочери. Другая женщина поведала, что ее дочь изнасиловали восемь раз, с тех пор она больна и отказывается есть[279].

Для большинства врачей в 1949 г. болезни не существовало, если у нее не было «органической причины». Если пациенты жаловались на боль, у которой нельзя было обнаружить очевидного физического основания, врачи искали другие объяснения. В отличие от проблемы хронической боли в наши дни, эти объяснения могли бросать тень на нравственную конституцию страждущего, предполагать наследственный дефект или намекать на отсутствие моральных устоев[280]. Возможно, пациент — симулянт, выклянчивающий пособие по инвалидности, либо ему не хватает стойкости или силы характера, чтобы пережить тяжелые времена. Может быть, пациент слишком чувствителен или слабоволен, а может, с ним или с ней уже что-то было не так до войны[281].

Письма Грёнингу, по убеждению Фишера, со всей ясностью свидетельствовали о том, что мнение врачей традиционного направления об узкой применимости психосоматической медицины необходимо пересмотреть. Описываемые болезни не были фантомными болями: это были очевидные физические нарушения, имеющие истоки в душевном состоянии человека. Индивидуальные рассказы о страданиях раскрывали то, что Фишер назвал эффектами «массовой судьбы»: «ночи под падающими бомбами, бегство и голод, павшие отцы, павшие сыновья, нападения и изнасилования».

Грёнинг, заявил Фишер, продемонстрировал, что психосоматические болезни являются «эпидемией нашего времени». Письма, безусловно, документируют истории бедствий индивидов, но также обнажают, по его выражению, «историю бедствий Германии». Люди, чьи конечности вдруг перестают двигаться, кто мучается от болей в желудке или имеет детей с отказавшими почками, — все они продукт не столько индивидуального опыта, предположил врач, сколько коллективной судьбы нации. Они являются «реакцией на сверхтяжелое бремя», представляющее собой «результат событий последних лет»[282].

Здесь имеет смысл проанализировать словарь Фишера. Во-первых, когда он писал о массовых заболеваниях, вызванных судьбой, то речь шла не о психологической травме. Хотя в наше время травма стала почти универсальным объяснением того, что ужасные события могут еще долго влиять на жизнь индивидов, эта идея почти или вовсе не имела распространения в Германии в 1949 г., когда объявился Грёнинг[283]. (Если этот термин все-таки использовался, то относился к физическому шоку или дефекту, а не к последствиям эмоционально тяжелого опыта.) Скорее, Фишер говорил о болезнях, вытекающих, как ему представлялось, из коллективной судьбы, — болезнях, специфических для опыта Германии «последних лет», по его выражению. Он отмечал, что весьма немногие «иностранные государства… в особенности Швеция, Швейцария и США, недавно испытывали „не вполне объяснимый“ рост [психосоматических] заболеваний». Однако «seelische потрясения» этих стран, сказал Фишер, были «не так сильны по сравнению с нашими»[284]. Он имел в виду болезни, связанные конкретно с немецким опытом.

Когда же Фишер вел речь о «результате событий последних лет», то имел в виду не эпоху нацизма и даже не Вторую мировую войну — по крайней мере не целиком. Он подразумевал лишь те последние, фатальные годы, когда война пришла к немцам домой. Немецкие читатели должны были это понимать, видя на страницах Revue упоминания бомбежек и особенно изнасилований. Это, знали они, означало разгром и оккупацию — и оккупация, разумеется, была первым результатом разгрома, коллективным провалом, из-за которого последовали все унижения. По мнению Фишера, именно разгром и оккупация уничтожили здоровье многих немцев.

Сосредоточившись на крайне ограниченном понимании случившегося «в войну» и говоря только о собственных утратах, жертвах и усилиях, нация как целое смогла снять с себя бремя вины. В складывающемся послевоенном нарративе жители Западной Германии начали воспринимать себя истинными жертвами «войны, которую начал Гитлер, но в которой проиграли все»[285]. Когда Ханна Арендт посетила западную часть Германии в этот период, в конце 1949 г., ее особенно поразило то, что она назвала «всепроникающей жалостью немцев к себе». Когда она поведала знакомым немцам во время этого визита, что сама является еврейкой, которую вынудили бежать, чтобы спасти свою жизнь, они в ответ снова и снова заводили речь о «бедной Германии»[286]. Чудовищная преступность Третьего рейха, требовавшая от миллионов соучаствовать в преступлениях, а от других — закрыть на все глаза, — все это теперь приписывалось немногим «фанатикам», а именно Гитлеру и СС, которые, как принято было считать, совратили нацию и завели ее в губительный тупик. Коллективная память о виктимизации прекрасно уживалась с резким отказом от денацификации и движением к полной амнистии за преступления нацистской эпохи. Все это порождалось желанием «прикрыть прошлое забвением» или хотя бы сохранить лишь крайне ограниченную память.

Подчеркивание немцами своих потерь было прежде всего средством уклонения от бремени коллективной вины. После войны, пишет историк Атина Гроссман, евреи в Германии — будь то немецкие евреи, вернувшиеся в страну, участники различных оккупационных сил или находившиеся на пути к своему новому дому в Израиле, Соединенных Штатах, Канаде и где бы то ни было еще, — ощущали «зарождающийся стыд» немцев, который «вел к глубокому сопротивлению». Характер этого стыда был не вполне таков, как можно было бы ожидать, исходя из наших оценок сегодня. Евреи, пишет Гроссман, «являлись постоянным унижением» для немцев, «напоминанием о немецких преступлениях и потерях». Иными словами, они были крайне нежелательным напоминанием о поражении в войне[287]. Можно также отметить, что Фишер говорил о массовой судьбе: о чем-то таком, что выпало на долю каждого. Выбор слов тщательно скрывает важное обстоятельство: термин «коллективная вина» предполагал бы активную роль; массовая судьба ее не допускает.

Вместе с тем в эпоху странных предрассудков и красноречивых умолчаний интересно, насколько жители Западной Германии хотели поговорить с Бруно Грёнингом. «Все они жаждут обсуждений», — писал доктор Фишер в Revue[288]. Выражать такое желание было необычно для того времени и места. В Третьем рейхе сформировалась культура яростного стоицизма. Для нацистов существование как таковое было состязанием не на жизнь, а на смерть, моральное право на победу в котором имели лишь некоторые. Честь требовала, чтобы страдания переносились молча. Нацисты ценили дисциплину и эмоциональную сдержанность перед лицом боли, восхваляя невозмутимое принятие смерти и утрат как своеобразную добродетель — «благородное смирение» (stolzer Trauer). Партийные лидеры даже временами критиковали людей за уныние, казавшееся им особенно нездоровым и «негероическим» чувством[289]. Видные доктора утверждали, что со страдающими и больными людьми не следует нянчиться — нет, они должны научиться терпеть боль и сохранять самообладание[290].

Во время войны лекарством от ужасных переживаний становились не разговоры, а тяжелый, безропотный труд[291]. Итак, тяжелый труд — и молчание. Психологическое исследование 1944 г. с участием людей, связывающих свои симптомы болезни с переживаниями во время воздушных налетов военного времени, показывало, что разговор о чувствах может привести к депрессии[292]. Иными словами, культура молчания была не только общим социальным императивом, возникшим из табу вокруг нацизма и войны, — она была рекомендацией авторитетных врачей.

Тем не менее люди хотели, чтобы Грёнинг узнал об их проблемах. Авторы тысяч писем, адресованных ему, предпочли не пребывать в молчании, как было указано, но вместо этого раскрыть перед ним свои чувства стыда, горя, вины, боли и ущербности — чувства, которые в противном случае хранились бы под семью печатями. Насколько Фишер стремился вскрыть напластования сложных в нравственном отношении и неутоленных человеческих страданий в послевоенной Германии, настолько цикл статей Revue был сам по себе криком души. Помимо того что Грёнинг делал с помощью таинственной энергии и шариков из фольги, многие тысячи страждущих, умолявших его о помощи, видели в нем человека, готового слушать. Он внушал доверие.

Возможно, лучше всего было то, что он не являлся врачом.

Глава 5. Мессия в Мюнхене

Первая статья Гельмута Лаукса и Хайнца Бонгарца из серии публикаций для Revue — с ошеломительными историями о внезапных исцелениях, о стульях, наполненных магическими энергиями, — в начале августа 1949 г. стала газетной сенсацией. Грёнинг несколько недель не показывался на публике. Теперь он вдруг появился снова. «С позавчерашнего обеда, — объявила Süddeutsche Zeitung, — херфордский „чудо-доктор“ находится в Мюнхене»[293]. Несколькими неделями ранее гамбургская газета сообщила, что Грёнинг был приглашен в Баварию «кружком заинтересованных мюнхенских ученых», желавших предоставить ему загородный дом, где бы он занимался целительством, пока не получит «поддержку государства и Церкви»[294]. Сколько бы ни было правды в этой истории, целитель действительно находился в тот момент в столице Баварии в качестве гостя в частном доме «с маленьким штатом, включающим двух врачей». Как утверждалось, Грёнинг прибыл, чтобы попытаться восстановить зрение слепой женщины, и «по слухам… уже излечил» другую больную, «пожилую женщину, много лет страдавшую полным параличом обеих ног». По крайней мере сначала Грёнинг не хотел, чтобы его местопребывание стало известно[295]. Тем не менее, когда местная пресса приступила к перепечатыванию из цикла Revue основных подробностей спонтанного излечения, официальные лица, памятуя о том, что случилось в Херфорде, собрались с духом и приготовились к потоку просителей[296]. Министерство внутренних дел федеральной земли предупредило правительство Верхней Баварии, что Грёнинг не имеет лицензии на лечение больных и что врачебная практика без таковой — из-за запрета на деятельность незарегистрированных народных целителей — остается незаконной[297].

Цикл статей в Revue выделял определенные виды болезней, поразившие, судя по всему, огромное количество людей в послевоенной Германии, — хронические заболевания и формы недугов, считавшиеся врачами неизлечимыми. Невозможно представить более мощного резонанса, чем тот, что был вызван статьями в Мюнхене и соседнем Розенхайме летом и осенью 1949 г. Журнал представил Бруно Грёнинга как эмоционально чуткое противоядие от стерильности и равнодушия современной медицины. Он слушает рассказы людей о своих проблемах; он способен исцелять состояния, с которыми никто больше не может справиться, лечить раны, которые никто не в состоянии увидеть. По сравнению с толпами, приветствовавшими целителя в Баварии, херфордские скопления казались немноголюдными. Все сильнее обнажался невидимый мир боли и страданий, прежде скрытый в приватности дома и семьи. Даже Грёнинг был удивлен. «Каждый дом в Германии — это больница!» — сказал он репортерам[298].

Свидетели сцен, вызванных пребыванием целителя в Баварии, часто воспринимали их в свете не науки, как это было в Гейдельберге, а религии. Они называли их библейскими и объявляли предвестьями массового духовного обновления. Как мы увидим, подобная интерпретация имела вескую причину. Создается впечатление, что все, происходившее вокруг Грёнинга в этот период, было переполнено религиозным переживанием. Это поразительно по многим причинам, не в последнюю очередь потому, что историки заметили лишь скромное и краткосрочное «возвращение в церкви» жителей послевоенной Германии (как в католических регионах, например в Баварии, так и в протестантских)[299]. Духовная жажда, проявившаяся в Мюнхене и Розенхайме — не на воскресной мессе, а на грязном поле, заполненном тысячами болеющих граждан, — возможно, имела нетрадиционное проявление, но была бесспорной. В итоге это религиозное чувство, как и в Херфорде, приняло характер массового, хотя и зачаточного, бунта «за» демократию и «против» нацистской медицины.

История отношений Бруно Грёнинга и Федеративной Республики Германия продолжала развиваться, а толпы — собираться, однако характер собственной истории Грёнинга изменился. К моменту своего прибытия в Мюнхен в августе 1949 г. Wunderdoktor собрал вокруг себя растущий пестрый круг последователей и помощников. Эта непостоянная свита со временем включила в себя философов, фотографов, адвокатов и даже скульптора, следующего за ним по пятам и трудившегося над его бюстом, а также Гельмута и Аннелизе Хюльсманов из Херфорда и кинодокументалистов Рольфа и Эрику Энглер[300].

В ней состоял также некто Эгон Артур Шмидт, прежде трудившийся в отделе радиовещания министерства пропаганды Третьего рейха и ставший первым менеджером Грёнинга[301]. Он общался с прессой, составлял расписание приемов и вел переписку. Шмидт издал в 1949 г. книгу о событиях в Херфорде — «Чудесные исцеления Бруно Грёнинга». В ней он сделал общеизвестное ныне заявление, что медицина, не сумевшая позаботиться о жизни души, — это несостоятельная медицина. «Вера, — писал он, — любимейшее дитя чуда»[302]. Что такое верования, бывший сотрудник министерства пропаганды, без сомнения, хорошо знал. Примечательно, что его личное дело как члена НСДАП включает рентгеновский снимок, свидетельствующий о тяжелом артрите тазобедренного сустава, из-за которого ему было трудно ходить[303]. Возможно, эта проблема изначально привела его в Херфорд, где он познакомился с Грёнингом, или же, как некоторые бывшие нацисты, ему попросту было тяжело (по крайней мере, какое-то время) найти работу.

Явление, возникшее в гостиной дома херфордского семейства из среднего класса, к этому моменту разрослось, охватив тысячи страждущих во многих частях страны — сначала в Гамбурге, затем в Гейдельберге и теперь в Баварии. При содействии неизменно ретивой прессы Грёнинг стал феноменом национального масштаба. С изменением его окружения и ростом популярности произошли перемены и образа, в котором он представал перед публикой. Что именно излечивал Грёнинг, было в то время неясно; не более очевидно это и сейчас для нас, рассматривающих его с расстояния во много десятилетий.

* * *

Когда Грёнинг прибыл в Мюнхен, признаки разгрома были еще повсюду. В общей сложности 66 воздушных налетов с июня 1940 г. по апрель 1945 г. полностью уничтожили порядка 13 000 из 60 098 городских зданий. Еще 8000 серьезно пострадали. В центральных районах города, например рядом с главным вокзалом, было сровнено с землей до 74 % построек[304]. За короткое время бóльшая часть завалов была аккуратно сложена у оснований разрушенных зданий, а улицы расчищены, но через четыре года после войны, как свидетельствует фотография на странице 118, вывески, размещенные на стенах домов американскими оккупантами, все еще с мрачной иронией предупреждали, что смерть — это навечно.

К моменту неожиданного прибытия Грёнинга Мюнхен уже был на взводе. Редакции газет одолевали люди, ищущие его или информацию о нем, — телефоны в них звонили не переставая[305].

Приемные врачей переполняли пациенты, спрашивающие, как можно встретиться с ним[306]. Однажды пришлось вызывать полицию в дом Мецгеров, глухих супругов, где собралось от 600 до 800 человек только из-за слухов, что Грёнинг планирует приехать туда[307].

Эта реакция далеко превзошла все, что происходило в Херфорде. Разумеется, Мюнхен был гораздо больше. Даже после резкого сокращения его населения вследствие войны оно все равно в 15 раз превышало количество херфордцев. Между этими городами были и другие отличия. Если в Херфорде преобладали протестанты, то в Мюнхене было больше католиков. Хотя мюнхенские избиратели относительно неохотно голосовали за нацистов — с большей неохотой, чем жители Херфорда, — Мюнхен тем не менее являлся родным городом НСДАП, и партия увековечила этот факт, окрестив его Hauptstadt der Bewegung, «столицей [нацистского] движения». Именно в Мюнхене австриец Адольф Гитлер вступил в баварскую армию для участия в Первой мировой войне. Именно здесь он жил после войны, работая в военной разведке и вынюхивая политических противников. Переворот, который он помог организовать в этом городе в 1923 г., — «Пивной путч» — впервые привлек к нему общенациональное внимание.

Однако Мюнхен играл и другие роли. В ходе революции 1918–1919 гг. в Германии он являлся передним краем повстанческого движения социалистов и столицей недолго просуществовавшей Баварской советской республики. Как «Афины на Изаре»{10}, этот город воплощал определенную свободу и широту мышления и традиционно служил прибежищем большого и пестрого сообщества художников, писателей, артистов и ученых, не говоря уже об эзотериках, фантазерах и авангардистах всех мастей. Перед Первой мировой войной в их число входил «Космический круг», группа, объединявшая спиритуализм, сексуальное раскрепощение, язычество и поэтические чтения, а после войны — ультраправое оккультистское «Общество Туле», названное в честь утраченного скандинавского города, вроде Атлантиды. (Многие участники «Общества Туле» впоследствии стали главными лицами в нацистской партии.)[308] В годы Веймарской республики Мюнхен превратился в центр исследований паранормальных явлений[309]. Пожалуй, лучше всего описал происходящее в нем Виктор Клемперер в своем дневнике, заметивший о революции 1918 г., что в Мюнхене было трудно отделить друг от друга искусство, политику и театр[310].

Поэтому совершенно естественно, что баварская идиллия Грёнинга началась в Мюнхене, хотя самые большие толпы будут собираться вокруг него в соседнем Розенхайме, на бывшей лошадиной ферме, перестроенной в сельский курорт и казино под названием «Рысистая ферма» (Traberhof). Это было малоподходящее место для сцен массового духовного возрождения. Широко раскинувшаяся в лугах у подножия Альпийских гор, километрах в 65 к юго-востоку от столицы Баварии, с разбросанными повсюду скаковыми кругами и прекрасными видами, «Рысистая ферма» была приятным местом, где можно воздать должное кофе и пирожному, сыграть в теннис, потанцевать, прогуляться или выпить. По словам по крайней мере одного журналиста, когда ресторан курорта был полон «элегантных леди и джентльменов», то здесь «пахло деньгами»[311].

Центральное здание «Рысистой фермы», двухэтажное беленое строение, вульгарно расписанное конскими подковами и качалками{11}, имело балкон на втором этаже. Засыпанная гравием автомобильная стоянка образовывала площадку перед фасадом.

Владелец курорта бизнесмен Лео Хаварт, говорят, болел параличом средней тяжести, от которого, как он надеялся, его мог бы вылечить Грёнинг, поэтому он послал целителю приглашение. Однако, будучи «предпринимателем с очень острым чутьем», он, скорее всего, имел не только этот мотив[312]. В течение недели после первых газетных репортажей, возвестивших о приезде Грёнинга в Мюнхен, сотни страждущих стали скапливаться на земле Хаварта.

Власти обратили на это внимание. Когда глава полиции федеральной земли детектив Кесбергер субботним вечером явился взглянуть, что там происходит, то увидел толпу человек из 500, ожидавшую на автостоянке «Рысистой фермы». Балкон центрального здания служил площадкой, откуда можно было наблюдать за всей территорией и толпой людей внизу. Около 20:15 здесь ненадолго возник Грёнинг, заметил Кесбергер; он простоял всего около минуты, не говоря ничего, и затем снова скрылся внутри. После этого показался Лео Хаварт с сообщением: Грёнинг вернется, но ему нужно время, чтобы сосредоточиться. Тем временем появился третий человек с указанием для ожидающих — немного расступиться. Это была обычная инструкция Грёнинга; если страждущие создадут вокруг себя некоторое пространство, то не «закоротят» поток целительной энергии, а значит, и возможность излечения. Примерно в 20:30 Грёнинг вернулся, на сей раз с собственным заявлением. Он «никого не просил приходить», сказал он, «наоборот». Кесбергеру показалось, что толпы несколько переутомили Грёнинга. Целитель объявил, что «людям следует ждать, пока ему не дадут разрешение». Он «хочет помочь каждому», наскоро записывал детектив, «но желает, чтобы все делалось законным путем и не так бестолково». Грёнинг также заявил, что сможет «помочь только тем, кто верит в него и кто имеет твердую веру в Господа Бога, давшего ему, Грёнингу, силу исцелять». Грёнинг добавил, что он «всего лишь исполняет свой долг и делает свою работу, как и все они»: «Все больные, кто приходит к нему, могут оставить деньги дома; ему они не нужны. Они должны принести свою болезнь и свое время. Это он у них заберет»[313].

Детектив Кесбергер был не единственным наблюдателем в Розенхайме в ту субботу; присутствовал также журналист и редактор Альфред Хойек. Хойек путешествовал на велосипеде в Альпах, когда услышал, что в этом регионе находится Грёнинг. Его репортерский инстинкт сработал, и он решил сделать крюк, чтобы посмотреть, что там происходит. Вооруженный «несгибаемым скептицизмом», репортер въехал на частную территорию перед самым обедом и начал перемещаться в толпе. На протяжении пяти часов он слушал рассказы страждущих о своих многочисленных недугах — «как видимых, так и скрытых»[314].

Отчет детектива Кесбергера был написан в духе «только факты и ничего, кроме фактов», сухо и относительно бесстрастно. Хойек, напротив, описал бурную сцену, «духовный мятеж». Влияние Грёнинга на толпу было физически ощутимым и необычайным, писал журналист, стоило тому появиться, как «мертвая тишина» окутала собравшихся. Хойек сравнил это с «присутствием на киносеансе, когда пленку вдруг заклинивает». Люди в толпе с лицами, «изборожденными тревогой и страданием», были «загипнотизированы этим невзрачным маленьким человеком» в мятых обтрепанных штанах и темно-синей рубашке, застегнутой на все пуговицы. В какой-то момент «Грёнинг надолго замолчал в неподвижности», рассказывал Хойек, его «пронизывающие голубые глаза… были прикованы к чему-то вдали, а не к массам людей внизу. Его аскетичное лицо становилось все более напряженным». Когда Грёнинг все-таки заговорил, то очень тихо и, казалось, не двигая ни единой мышцей. Его руки были неподвижны. Он не жестикулировал. Хойеку Грёнинг показался человеком «невинным и искренним», который «должен быть истинно благочестивым»[315].

В какой-то момент, вспоминали оба свидетеля, Грёнинг спросил толпу, кто в ней испытывает боль. По словам Хойека, «по меньшей мере 200 человек подняли руки». Через несколько минут доктор повторил вопрос[316]. Он велел тем, кому по-прежнему было больно, приложить ладонь к больному месту и закрыть глаза. Через десять секунд сказал, что можно открыть глаза, и спросил, что они чувствуют. Ответы были разными, но все говорили, что испытывают странное покалывание[317]. Тогда Грёнинг отошел в угол балкона, где была небольшая тень, чтобы выкурить сигарету. Хойек отметил, что он был «явно истощен»[318].

Детектив Кесбергер вернулся на «Рысистую ферму» через неделю, на сей раз вместе с коллегой. К тому времени толпа увеличилась до нескольких тысяч человек. Они «приветствовали Грёнинга с ликованием».

Обращаясь к собравшимся, один из помощников целителя отверг славословия в его адрес, но в то же время, по мнению Кесбергера, «мастерски рекламировал» его как «чудо-доктора, несущего излечение бедным и больным». Находясь среди присутствующих, Кесбергер поговорил с людьми. Женщина, которую он назвал фрау Л., 70 лет, сказала им с коллегой, что «ее обе ноги с апреля были парализованы и ходить она не могла». Теперь, как мог видеть Кесбергер, она была способна пройти «иногда сама, иногда с небольшой помощью» где-то от 30 до 50 метров. Родители девятилетнего ребенка, «который никогда не мог свободно двигать головой» и «был парализован с рождения», сказали, что он внезапно «сумел повернуть голову». Хотя он по-прежнему не мог стоять или ходить, отцу удавалось сгибать и двигать ноги ребенка (детектив рассудил, что у ребенка, «естественно, не было никакой силы в ногах»). Люди говорили Кесбергеру, «что теперь чувствуют себя совсем не так, как раньше». В итоге детектив высказал мнение: «Здесь мы имеем дело с внутренними болезнями»[319].

* * *

Бруно Грёнинг лечил людей. Имеются бесчисленные подтверждения этого факта в архивах, прессе того времени и других источниках. Соответственно, возникает вопрос: от чего он их лечил? Если он был спасителем, что за искупление он предлагал?

В 1951 г., о чем мы вскоре поговорим подробнее, Грёнингу пришлось предстать перед судом за нарушение запрета на целительство. По этому случаю суд пригласил психиатра Александра Мичерлиха — некогда студента не кого иного, как Виктора фон Вайцзеккера, — дать экспертное заключение по этому делу. Хотя в 1950-х гг. противник нацизма Мичерлих являлся, в общем, консервативной фигурой, он не боялся проявлять свою социальную сознательность после войны. В убийственном отчете, подготовленном им и его коллегой Фредом Мильке для Нюрнбергского процесса над врачами, озаглавленном как «Врачи бесчестья», собраны неопровержимые доказательства медицинских преступлений, совершенных при нацизме. Эти материалы вызвали ненависть со стороны его коллег-врачей и едва не стоили ему карьеры[320].

Сказанное Мичерлихом в суде в 1951 г. представляется естественным для психоаналитика: он охарактеризовал Грёнинга как проекцию и продукт желаний и потребностей других людей. Мичерлих утверждал, что именно толпы вокруг Грёнинга сделали его. Они возвысили его до посланца небес[321]. Их восторги, надежды и мечты, их мощное желание исцелиться привели к появлению спасителя.

Мичерлих дал суровую оценку личности Грёнинга. Wunderdoktor не способен к самокритике, сказал психиатр. Он не обладает самоконтролем, не способен быть честным, живет в магическом мире. Он «в значительной степени» является «патологической личностью в том смысле, что его личностное развитие претерпело невротическую ломку». Его целительская миссия всего лишь «симптом» его «нездоровой натуры»[322]. Грёнинг, описываемый Мичерлихом, был непостоянным: ведомым, переменчивым, зависящим от настроения. У целителя отсутствует базовое ядро, и хотя он не шарлатан, но он и не чудотворец.

Мичерлиха особенно беспокоила неспособность сторонников Грёнинга, как он выразился, мыслить самостоятельно, быть самокритичными, быть честными — хотя он не стал объяснять, в отношении чего именно они должны проявлять критичность и честность. Отношения целителя и его последователей — опасная улица с двусторонним движением, утверждал Мичерлих: массам нужен Грёнинг как прибежище в мире, где они не могут найти никакой иной поддержки. Он, в свою очередь, нуждается в них, чтобы утолять болезненную жажду внимания[323].

Итак, при всей своей честности даже Мичерлих — открытый критик нацизма после войны — не решался сделать явными связи прошлого с феноменом Грёнинга в настоящем. Его отчет для суда был абстрактным и полным уклончивости. Подобное дистанцирование было типичным для послевоенных интеллектуалов и принимало разные формы. Вместо того чтобы прямо говорить о недавних событиях и их влиянии на развитие Германии, например, специалисты утверждали, что история Германии всегда опиралась на универсальные и вневременные, по их мнению, ценности, такие как «цивилизация», христианство или «Запад»[324]. Таким образом они избегали конкретных вопросов о том, что же пошло не так в Германии, чтобы возник национал-социализм.

Оценка Мичерлихом Грёнинга соответствует этой схеме умолчания и замещения, но в данном случае — в переложении на язык психоанализа. Например, психиатр говорит о «психолабильной, ищущей безопасности» (haltsuchende) личности целителя — это описание покажется знакомым тем, кто «знает историю основания сект и политических партий». Однако Мичерлих так и не назвал ни одной из этих сект или партий. Конечно, ему незачем было конкретизировать; каждый, кто читал его отчет, знал, что имеется в виду. Продолжая в том же духе, он писал, что все, кто знаком с подобной историей, заметят «патологическое понимание миссии у некоторых индивидов» — под которыми, видимо, подразумевал основателей сект и партий — «и столь же патологический поиск у других» (их последователей) «убежища в той или иной форме». Сочетание движимых миссией лидеров и глубоко зависимых последователей составляет, по мнению Мичерлиха, «психопатический феномен», который, «хотя и способен возродиться в любой момент», является «особенно опасным» в настоящее время[325].

Хотя психиатр не стал слишком заострять на этом внимание, Wunderdoktor — бывший нацист — дал Мичерлиху возможность говорить о Гитлере, не упоминая его имени. По мнению Мичерлиха, Грёнинга и его просителей отделяла от нацизма лишь длина волос. «Особенно угрожающими», по убеждению психиатра, их делала потребность в стабильности, в том или ином «убежище». Именно этого лишились люди, ищущие исцеления у Грёнинга, и это он им давал, став для них тем, кому можно доверять, дав им место, которое при необходимости можно назвать домом. Они, в свою очередь, исполняли его желание.

Упоминавшийся ранее Альфред Дик, собиратель и аналитик апокалиптических слухов, утверждал, что оккупация потерпела неудачу, поскольку не смогла предложить заслуживающую доверие альтернативу Гитлеру — замену фюреру, к которому немцы прониклись колоссальной верой, даже любовью. Интересно также, что Мичерлих и его жена, коллега-психоаналитик Маргарете Нильсен Мичерлих, впоследствии дадут невероятно удачный диагноз обществу Западной Германии в книге «Неспособность скорбеть». В этой работе супруги будут утверждать, что немцы так всесторонне и позитивно идентифицировали себя с Гитлером, что после войны и поражения вынуждены были сломать «все эмоциональные мосты» к нему и к прошлому, которое он символизировал, чтобы сохранить психическое здоровье. Это, говорили Мичерлихи, заблокировало способность немцев открыто признать преступления Третьего рейха, испытывать стыд или чувство вины и принять собственное соучастие в произошедшем. Вместо этого они бежали в своеобразную бесконечную задачу: постоянную работу, постоянное восстановление, постоянное улучшение и подновление[326].

В 1949 г. анализ Мичерлиха и его причина — вызов в суд — были еще впереди. Однако элементы этого анализа уже были очевидны тем летом на «Рысистой ферме». Группа кинематографистов в составе Рольфа и Эрики Энглер приступила к съемкам своего документального фильма о Грёнинге[327]. Теперь, если Wunderdoktor выходил говорить с толпой, прожектора освещали его в ночи. Сцена не могла не пробуждать воспоминаний о более ранних временах, когда другой харизматичный лидер с горящими глазами поднимался на возвышение во тьме и кормил толпу словами как манной небесной. Розенхайм 1949 г. не был похож на Нюрнберг 1934 г., но когда Грёнинг стоял на балконе — в собственной своего рода униформе, взирая на массы людей, — то мог вызывать, хотя бы у некоторых, совершенно определенную и несомненную память: Гитлер обращается к народу.

Эта память, ее эстетические элементы насыщали воздух эмоциональным накалом, по крайней мере для тех, кто был склонен поддаваться подобным чарам. Это не означает, что можно сбросить со счетов религиозную значимость, которую столь многие люди связывали с присутствием Грёнинга и его способностью лечить больных. В действительности вообще нет причины разделять одно и другое. Для части людей, стоявших той летней ночью на альпийском поле в Розенхайме, лицезрение Грёнинга неизбежно должно было быть равнозначно явлению дружественного призрака. Эта встреча обладала огромной, даже целительной силой.

* * *

Репортеры описывали многие внезапные исцеления на «Рысистой ферме» больных, особенно с параличами и нарушениями слуха или зрения. Мария Вюрстель поведала журналисту Хойеку, что с 1938 г. страдала состоянием, близким к параличу позвоночника. Малейшее движение причиняло ей ужасную боль. Врач посоветовал Вюрстель повидаться с Грёнингом. Хойек видел, как она бегает, словно ребенок, «то смеясь, то плача от счастья». Другая женщина — переболевшая полиомиелитом и прикованная к инвалидному креслу с трехлетнего возраста — тоже встала и пошла. Мужчина, сказавший, что на войне получил травму головы, ликовал: «Гудение в ушах исчезло, моя голова снова свободна!»[328].

Между описаниями этих сцен проскакивали сообщения о «торговцах фотографиями Грёнинга, сосисками, сигаретами, печеньем и „лечебными“ шариками из фольги», которые здесь же занимались своим маленьким бизнесом[329]. Зигфрид Зоммер, мюнхенский журналист (впоследствии романист), известный своими рассказами о местном колорите, видел «лимузины, такси, карету скорой помощи, бесчисленные транспортные средства… сколько-то тележек, сколько-то инвалидных кресел» на автостоянке «Рысистой фермы», «засыпанной свежим гравием». Он вспоминал костыли, прислоненные к стволам каштанов, орущих детей и пивные бочки, установленные под столами, чтобы не нагревались. Иногда, писал Зоммер, люди приносили фотографии родственников, вероятно слишком больных для путешествия, и протягивали их в окна курортного здания в надежде получить энергию Грёнинга[330].

По мере того как множились слухи об этих сборищах и излечениях, толпа все увеличивалась. Это тревожило полицию. «Люди не понимают, почему доктору не дают практиковать», — сообщил один из полицейских и добавил, что боится бунта, если кто-нибудь попытается вмешаться[331].

Откровенно говоря, запрет на целительство Грёнинга, подобный наложенному властями Херфорда, почти не обсуждался в местных газетах. Скорее, наоборот. Некоторые местные политики и официальные лица публично выступили в его поддержку. Комиссар полиции Мюнхена социал-демократ Франц Ксавер Питцер лично поблагодарил Грёнинга на глазах у толпы на «Рысистой ферме» за то, что помогает ему справиться с болезнями[332]. Парламентский представитель федеральной земли Ханс Хагн из консервативной партии Христианско-социального союза Баварии призывал толпу «верить в целительную силу Грёнинга и доверять ему». Даже самое высокопоставленное лицо в правительстве Баварии, министр-президент Ганс Эхард, открыто выражал поддержку Грёнингу. Не следует чинить слишком много «бюрократических препон» (Paragraphenschwierigkeiten) его целительской практике, сказал Эхард[333].

Представители прессы были так же очарованы, как и политики. Одна местная газета назвала веру публики в Грёнинга — «простого необразованного человека… сына данцигского каменщика» — «безграничной»[334]. Сам воздух Розенхайма, расписывал корреспондент Ханс Бенцингер, «насыщен душевным подъемом», который «усиливается с каждым часом, как только становится известно, что герр Грёнинг будет говорить с ожидающей толпой». Бенцингер рассказал о «невыносимом» напряжении, атмосфере, «до того насыщенной энергией ожидания, что можно слышать биение собственного сердца и одновременно — сердца своего соседа»[335]. Журналистка Виктория Рен, глубоко взволнованная, поведала, что ей «невольно вспомнились великие события Нового Завета и картина Рембрандта „Проповедь Христа“». «Все в Германии, — писала она, — ждут какого-то чуда»[336]. Еще один журналист, Курт Трамплер, находился среди толпы на «Рысистой ферме» почти с самого начала. В начале сентября он опубликовал рассказ о собственном исцелении. Ходил с тростью после ранения во время бомбардировки. На встрече, где он должен был брать у Грёнинга интервью, вспоминал Трамплер, целитель «повернулся ко мне и попросил рассказать, что я чувствую». Трамплер сказал, что присутствует здесь как репортер, а не пациент. Грёнинг ответил, что ему больше не понадобится трость. После этого, по словам Трамплера, он ходил без нее[337].

В течение двух недель после прибытия Грёнинга в Баварию от 12 000 до 18 000 человек собирались ежедневно в этом курортном месте[338]. Атмосфера становилась все более откровенно религиозной. Люди начали спонтанно петь гимны, например «Великий Господь, мы славим тебя», и молиться вслух[339]. У некоторых случался экстаз[340]. Кинохроника запечатлела всенародный энтузиазм. В одном выпуске можно было видеть, как женщины падают ниц на землю, а мужчины несут детей на носилках или взывают к небесам[341]. Трамплер описал, что люди в толпе кричали: «Да приидет Царствие Твое!»[342]. Эта сцена, сказал он, была «столь ошеломляюще трогательной, что никто из наблюдавших никогда этого не забудет»[343]: «Там и тут кто-то отбрасывал свои костыли… или мать восклицала: „Мой ребенок исцелен!“»[344].

Почта на имя Грёнинга стала скапливаться в Розенхайме, как прежде в Херфорде. Она приходила не только из разных уголков Западной и Восточной Германии, но и из Австрии, Гааги, даже таких отдаленных мест, как нью-йоркский Кротон-на-Гудзоне[345]. Газеты стали намекать, что Грёнинг может покинуть Германию, если ему не будет дано официальное разрешение продолжить свою работу. The New York Times сообщила, что Джеймс Кларк, глава отдела политических вопросов в американской военной администрации, болевший гастритом, встретился с Грёнингом. «Не могу сказать, что мне моментально стало лучше, но на следующий день я смог от души поесть впервые за долгие недели и скоро буду снова в порядке», — сказал Кларк[346]. Теперь Грёнингу приходилось совершать обходные маневры, чтобы избежать толп и отдельных журналистов, «перепрыгивающих через садовую ограду и проскальзывающих через конюшни, чтобы добраться до его жилища»[347].

Газетные передовицы и безумные надежды массы ожидающих людей, охваченных экстазом и зачарованных светом прожекторов и «евангельскими» сказками о хромых, которые встают с постели и идут, создавали фантастическую, все более волнующую картину. В Мюнхене спонтанно собирались толпы, иногда многотысячные, при любом слухе о возможном появлении Грёнинга. Люди, отчаянно жаждавшие увидеть его, останавливали уличное движение, заставляли менять маршруты трамваев и иногда были неуправляемыми[348].

Однажды в начале сентября около полудня 300 человек скопились в парке в Золльне на юге Мюнхена в ожидании целителя. Разнеслась весть, что его задержали на «Рысистой ферме». Многие в попытке удержать чудо-доктора даже ложились перед его автомобилем, сообщала полиция, и заявляли: «Он будет нас исцелять или пусть задавит». По толпе в Золльне пошли перешептывания: «Мы не отпустим его, пока он и нас не вылечит». К восьми часам, по сообщению полиции, в Золльне собралось уже 2000 человек, и люди продолжали прибывать. Через два часа кто-то объявил, что «тысячи человек» задержали Грёнинга недалеко от центра города[349]. Повсюду на улицах в тот же день Грёнинга дожидались и другие толпы. В четыре часа проехал фургон с громкоговорителем, объявляющий, что целитель не смог прибыть. Большинство людей разошлось, но некоторые остались. «Большая часть публики, — заключил полицейский, — явно выступает за продолжение работы Грёнинга и не примет полицейские запреты без активного сопротивления»[350]. На следующий день эти сцены и переживания повторились. Толпа в 800 человек собралась на Гангхоферштрассе, прослышав, что Грёнинг появится именно там. Когда людям было сказано, что вместо этого он будет на Линдвурмштрассе, они все двинулись по новому адресу, как выяснилось, не существовавшему. Несмотря на очередные объявления полиции, что, видимо, произошла ошибка и что ожидание, скорее всего, бессмысленно, около 200 человек оставались на месте — некоторые до полвторого ночи[351].

Продолжался 1949 г., и отдельные слухи о грядущем апокалипсисе по-прежнему циркулировали по стране. Чтобы предотвратить конец света, сообщила в сентябре Hannoversche Presse, одна женщина из Пфальца недавно предложила принести в жертву своего ребенка[352]. Однако Грёнинг подстегнул более обнадеживающие предсказания противоположного характера. Мюнхенский издатель выпустил репринт старого популярного пророчества, словно бы указывавшего на более широкий смысл его появления: «Придут великие проповедники, и святые мужи будут творить чудеса. К людям вернется вера, и настанет долгое мирное время»[353]. Грёнинг стал знаком, подтверждающим другие знамения: искупления, обновленной веры и возможности чудес. Приехавший с визитом из Италии бенедиктинец проповедовал перед толпами на «Рысистой ферме». «Мне кажется, что мы живем в эпоху конца света», — заявил он и сослался на пророчества, предсказывающие период великого исцеления[354]. Один из заголовков цитировал Грёнинга: «Моя сила — не сила человека»[355]. С выходом четвертого выпуска из цикла Лаукса и Бонгарца в Revue в начале сентября продолжили свое развитие два конкурирующих повествования об источнике силы Грёнинга — Бог или природа. «Является ли он „носителем электрического поля или волны“?» — спрашивали журналисты. Сам целитель, объяснили они, «тверд в своем убеждении, что способен поглощать энергию человеческого страдания и действовать как ее „преобразователь“», взамен «посылая целительные силы». Это, как предполагал Revue, повлияло даже на размер щитовидной железы Грёнинга, поглощавшей «нездоровую энергию» его пациентов[356].

Грёнинг стал знамением, описывающим смысл и судьбу Вселенной и вычерчивающим космический горизонт[357]. Его силы казались богатырскими, даже безграничными; он мог одолеть величайшие опасности эпохи. Розенхаймская газета Alpenbote сравнивала «Рысистую ферму» с Лурдом и задавала вопрос: «Могут ли способности Грёнинга обеспечить мир в мире, остановить танки и победить атомное оружие?»[358].

Но так рассуждали далеко не все. Некоторые, затесавшиеся в толпу на «Рысистой ферме», пришли только из любопытства и «говорили о чудо-докторе с ехидством». Их заставил умолкнуть «угрожающий взгляд»[359]. Мало кто осмеливался разрушать чары своим скептицизмом.

* * *

Притягательность этих поразительных событий почувствовали не только журналисты, больные, умолявшие Грёнинга их исцелить, и церковники, надеявшиеся, что он вновь приведет людей к Богу, но и люди совершенно иного типа, в том числе официальные лица из сферы здравоохранения и выборные представители власти. Многие врачи (безусловно, не все) были весьма скептичны; немало местных политических фигур испытывали внутренние противоречия. С одной стороны, сообщали газеты, власти намеревались расценивать работу целителя как акт «добровольного пожертвования». Поскольку он действовал не в рамках исполнения профессиональных обязанностей, в частности не брал деньги за лечение, Грёнингу не нужна была лицензия[360]. С другой — не все чиновники соглашались с этим, и давление, которое оказывала на них толпа на улицах Розенхайма и Мюнхена, стало приобретать более явные политические очертания — как и в Херфорде.

Член парламента Баварии в срочном порядке потребовал немедленной отмены закона о народном целительстве, «чтобы позволить Грёнингу лечить»[361]. Тем временем дискуссия членов городского совета Мюнхена о необходимых мерах приобрела враждебный характер. Член совета по фамилии Бёссль заявил, что воспрепятствование Грёнингу работать в интересах народа было «вершиной несправедливости»[362]. Когда коллега не согласился с ним, Бёссль предположил, что его оппоненту самому необходимо посетить Грёнинга: хорошо известно, сказал он, что Грёнинг способен помочь психически больным[363]. Государственный секретарь в министерстве внутренних дел Йозеф Швальбер сообщил Совету министров Баварии, что «следует распространить предупреждение относительно угрожающей здоровью людей ситуации в Розенхайме»[364]. На следующий день перед прессой он объявил о своей готовности сесть за стол вместе с Грёнингом и определиться, на каких условиях можно было бы позволить ему продолжить свою деятельность, если его практика носит сугубо благотворительный характер и если он сумеет воспрепятствовать своим последователям «пользоваться случаем»[365]. Ганс Эхард, министр-президент Баварии, сказал прессе, что федеральная земля «не станет создавать трудности для Бруно Грёнинга». Исключительные люди «не должны быть стеснены бюрократическими законами»[366].

На улицах спекулянты торговали шариками из фольги по баснословным ценам. Местные предприниматели за 50 марок готовы были предоставить «точный адрес чудотворца Грёнинга»[367]. Сохранилось свидетельство, что в один из сентябрьских дней целитель был единственной темой разговоров в мюнхенском трамвае номер 22. Как заявил один мужчина, если Грёнингу придется покинуть Германию из-за «бюрократического недоразумения», разразится «буря негодования». Он «самый популярный человек во всей Баварии», подал голос пенсионер. Молодая женщина назвала его «простым, скромным человеком из народа». Другие сочли предмет разговора смехотворным. «Я поверю в Грёнинга, когда он избавит меня от хронического безденежья», — пошутил один пассажир. Однако по крайней мере несколько человек усмотрели в происходящем нечто более запретное, нечто, напоминающее о другом времени, когда их сограждане были очарованы другим персонажем, обещающим исправить все, что их терзало. Как заметила одна пожилая пассажирка, «дудочнику-крысолову стоит только заиграть — отовсюду сбегаются дети»[368].

Лето подходило к концу, и погода начала меняться. «Рысистая ферма» к тому моменту напоминала «военный лагерь»[369]. Толпа увеличилась настолько, что Красному Кресту пришлось предоставить палатки, чтобы у собравшихся был кров над головой[370]. Местные власти застелили соломой помещения рынка в Розенхайме, обеспечив временным приютом самых тяжелых больных[371]. У некоторых были болезни легких, полиомиелит[372]. Глава местного управления здравоохранения предупредил о возможности эпидемии. Чиновники решили обратиться к американской военной полиции для обеспечения безопасности[373].

На собрании Комитета баварского парламента по вопросам закона и конституции представитель от социал-демократов Йозеф Зайфрид потребовал немедленных действий: «против воли Грёнинга» развивается «массовая истерия». Нельзя допускать, чтобы так продолжалось дальше. Зайфрид обвинил в сложной ситуации «шайку», собравшуюся вокруг целителя. Вольфганг Прехтль из Христианско-социального союза высказался в защиту Грёнинга, отметив, насколько современная медицина пренебрегает народным целительством. Зайфрид в ответ воскликнул: «Большинство врачей — агенты IG-Farben{12}!»[374]. Это было практически обвинение. Химический гигант производил «Циклон Б», который использовался в газовых камерах в Аушвице. Его руководители всего годом ранее предстали перед Нюрнбергским трибуналом за военные преступления.

В конце концов, однако, по горло сыты оказались не полицейские, парламентарии или члены городского совета, а сам Грёнинг. Приблизительно 10 сентября он объявил, что больше не хочет появляться в «неконтролируемых условиях» на «Рысистой ферме». У него есть лучший план: создать лечебные центры возле Розенхайма, где он мог бы лечить больных в штатной должности под контролем врачей. С балкона «Рысистой фермы» Грёнинг попросил людей вернуться домой[375].

На следующий день он встретился с властями Мисбаха, куда можно было быстро доехать на автомобиле от Розенхайма. Некто доктор Бек, глава округа, недавно посетил курорт и был тронут религиозным пылом толпы. «Меня ошеломило зрелище тысяч людей, выкрикивающих „Исцеление! Исцеление!“ и поющих „Святой Господь, мы славим имя Твое“». «Люди охвачены глубоким религиозным чувством», — сказал Бек прессе[376]. Он предложил Грёнингу основать клинику в Мисбахе, пока же обратился к американскому военному губернатору за разрешением на установку походных кроватей для самых тяжелых из числа страждущих[377]. Газеты сообщили, что «Грёнинг нуждается в отдыхе»[378]. Несмотря на его отъезд, тысячи людей оставались на «Рысистой ферме», ожидая возвращения целителя, на ветру и под дождем. Некоторые лежали на земле, больные, лишь завернувшись в одеяла[379]. Глава округа Розенхайма объявил чрезвычайное положение[380].

Заголовки таблоидов с этого времени представляют моментальный снимок самых животрепещущих проблем момента: «События в мире 1950 года: Возвращение русских? Гитлер убил свою племянницу! Тайна чудесных исцелений Грёнинга раскрыта!» — и уже повсеместный мотив: «Подходит ли мир к концу?»[381].

* * *

В конце сентября иллюстрированный таблоид Quick, как и Revue издаваемый в Мюнхене, напечатал статью под названием «Грёнинг и кризис медицины». Массы катастрофически больных людей, к которым целитель невольно привлек внимание общественности, символизировали, по мнению Quick, безрадостное настоящее. Они были «сломлены духовно, страдали от ужасных проблем и не видели выхода, не могли найти руку помощи». Этот фокус внимания, разумеется, перекликался с аналогичными темами цикла статей в Revue, особенно с комментариями доктора Г. Х. Фишера о потребности в холистической медицине, лечащей и тело, и душу. Люди, стремившиеся увидеть Грёнинга, безусловно, знали, что «существуют образованные доктора», объяснял Quick, и «многие уже консультировались с ними» — но безрезультатно. В статьях с горечью вспоминали о расхожем именовании врачей военного времени — kriegsverwendungsfähige Maschinen{13}, поскольку они механически выносили о любом представшем перед ними человеке, независимо от состояния его психического или физического здоровья, вердикт «к военной службе годен». Медицина превратилась в «закостеневшую науку» — «искусственную», предлагавшую «еще больше таблеток» и операций. С точки зрения Quick, медицина сводила «больных к голым цифрам» и фактически отрицала «возможность seelische проблем»[382]. Грёнинг же разговаривал с искавшими у него исцеления «очень просто, как человек с человеком», отмечала, вторя пастору Кунсту и доктору Фишеру, Виктория Рен[383]. Люди доверяли ему, и это доверие улучшало их самочувствие.

Несмотря на эти хвалы, в документальных свидетельствах примерно конца сентября 1949 г. чувствуется определенный сдвиг. Многие в Мюнхене и Розенхайме симпатизировали Грёнингу — от представителей власти уровня федеральной земли и города до журналистов и пассажиров трамвая номер 22. За короткое время он приобрел существенную, хотя и неоднозначную, репутацию — чудо-доктора или стихийного психотерапевта, благочестивого Божьего человека или просто символа тяжелых времен. Однако теперь противоборство различных сил, возникающее вокруг него, стало принимать открытые формы. Увидели свет убийственные разоблачения, часто выходившие из-под пера или пишущей машинки людей, которые до сих пор считались частью ближнего круга целителя. Это изменение высветило уже ярко выраженную неустойчивость и напряженность и продемонстрировало, насколько опасно порой довериться кому угодно, даже святому человеку, говорящему от имени Бога.

Как отмечалось, вокруг Грёнинга росло число приближенных людей, но оно постоянно менялось, кое-кто казался не слишком привлекательным. Так, в какой-то момент к ним присоединился некий граф Михаэль Золтиков, журналист. Какое-то время Золтиков заявлял прессе, что является юрисконсультом Грёнинга и имеет доверенность на ведение его дел[384]. Экспансивная личность, Золтиков был когда-то усыновлен бездетной парой эмигрировавших русских аристократов (откуда и титул). В начале 1930-х он отсидел срок за мошенничество. В нацистскую эпоху писал антисемитские трактаты, но впоследствии утверждал, что делал это под угрозой расправы, а в годы Второй мировой войны якобы занимался контрразведкой внутри немецкой разведки[385].

Теперь к биографии Золтикова добавились его журналистские работы. В сентябре вышла его заметка о бывшем клиенте чудо-доктора, имевшая эффект разорвавшейся бомбы. Под ярко-красным названием газеты и заголовком «Грёнинг без маски» Эгон Шмидт — в прошлом менеджер Грёнинга и труженик министерства пропаганды рейха — выложил для публики неприглядные подробности о целителе. По словам Шмидта и Золтикова, Грёнинг был жуликом, аферистом, пьяницей, охочим до молодых женщин, новым Гитлером — человеком, который уверовал в репортажи о себе и считает себя мессией. Дитер Хюльсман, потрясающее исцеление которого стало первым проявлением феномена Грёнинга, всего лишь избалованный маменькин сынок, которого Грёнинг не вылечил, а попросту призвал к порядку. Вдобавок у целителя интрижка с матерью Дитера![386]

В этих обвинениях была доля правды. Многие источники подтверждают, что у Грёнинга была связь с матерью Дитера. Как мы скоро узнаем во всех подробностях, Грёнинг действительно любил выпить и проявлял склонность к самовозвеличиванию. Однако другие инсинуации — скажем, о Дитере, в самом деле тяжелобольном мальчике, — были ложью, а истинной целью Золтикова являлось очернительство. Вслед за выходом в свет его брошюры полился поток статей о финансовых злоупотреблениях и распрях приближенных Грёнинга, об их алчности и в целом шарлатанстве, с цитированием гневных высказываний местных чиновников. В Der Spiegel сообщалось, что из-за команды Грёнинга чаша терпения владельца «Рысистой фермы» Лео Хаварта была переполнена: «Я больше не могу видеть, как Грёнинг ежедневно принимает в свой круг новых, совершенно незнакомых людей и селит их на моей ферме»[387]. Грёнинг ответил на скандал, возбудив дело против обоих, Золтикова и Шмидта[388].

Основная сюжетная линия вокруг Грёнинга еще более усложнилась. Мог ли он, будучи таким, как его описали Золтиков и Шмидт, передавать Божественные энергии? Мог ли, несмотря на это, восстанавливать доверие, справляться с болезнями, которые медицина не понимала или не замечала, исцелять то, что причиняло страдания людям? История, начинавшаяся с болезни девятилетнего мальчика, стала совсем другой историей — о неприкрытой коррупции, пронизавшей все — как общее, так и частное.

Рассказы об этих беззакониях не остановили людей, ищущих помощи Грёнинга, по крайней мере не всех. Хотя он и покинул «Рысистую ферму», толпы ожидавших его рассеивались медленно и неохотно. В конце сентября доктор Пауль Трёгер познакомился с мужчиной, который провел там в ожидании пять дней. Он остался без денег, не знал, возвращаться домой или нет, и задавался вопросом: «Разве Грёнинг не обещал помочь?»[389]. В тот же день редакторы Revue, столь энергично продвигавшие Грёнинга всего несколько недель назад, опубликовали открытое письмо, обвинившее целителя в безответственном пробуждении «надежд, которые не могут быть исполнены»[390].

К октябрю истории, рассказанные о Грёнинге, стали явно более ретроспективными. В короткий промежуток с марта по октябрь 1949 г. он, словно комета, промелькнул и исчез, оставив лишь слабые следы (и множество вопросов). Ничто «не подняло столько пыли в общественной жизни и не встревожило столько умов», написал один журналист. Ни одно из самых заметных событий минувшего года — переизбрание президента Гарри Трумэна, разоблачение поддельных дневников любовницы Гитлера Евы Браун, каннская свадьба Риты Хейворт и принца Али Хана в мае — не взбудоражило общественность в той же мере, что история Грёнинга[391].

Премьера документального фильма Рольфа и Эрики Энглер о Грёнинге состоялась в октябре, но лишь после того, как министерство здравоохранения Баварии, Баварская медицинская ассоциация и Ассоциация народных целителей направили осуждающую совместную телеграмму Верховному комиссару США, американскому комиссару федеральной земли Бавария, федеральному парламенту Западной Германии и комитету киноцензуры. Телеграмму зачитали вслух по баварскому радио. Таким образом власти хотели прояснить, что этот фильм представляет угрозу общественному порядку и здоровью[392]. Грёнинг же не более чем «фантом» послевоенного хаоса, утверждала Upper Bavarian People's Paper[393].

Вокруг «Рысистой фермы» продолжали происходить странные события. Корреспондент прослышал, что полиция допросила группу «Свидетелей Иеговы» в связи с планом взорвать это место и отравить Грёнинга[394]. Полиция Розенхайма сделала не особенно, пожалуй, правдоподобное заявление, будто ищет переводчика с японского языка, поскольку целителя жаждут увидеть многочисленные японцы. Тем не менее «было ощущение, что импульс иссяк». По замечанию местного репортера, «прожекторы отсутствовали, как и огромные стаи репортеров»[395].

Мнение официальных лиц развернулось против чудо-доктора. В середине ноября 1949 г. 120 страждущих подали в парламент Баварии петицию за разрешение основать лечебные центры, где Грёнинг мог бы исцелять больных. Министр внутренних дел Баварии Вилли Анкермюллер ответил на эту просьбу заявлением, что, даже если Грёнинг принес облегчение некоторым людям, чиновники от здравоохранения не подтвердили ни одного случая стойкого излечения. Большинство недужных, прибывших на «Рысистую ферму», по его словам, вернулись домой разочарованными. Главное, заметил Анкермюллер, ожидание на улице, невзирая на погоду, наверняка повредило здоровью людей, и правительство федеральной земли, осознавая свою ответственность, едва ли может закрыть глаза на тот факт, что «улучшение состояния некоторых больных было достигнуто ценой серьезного ущерба для организма общества в целом». Анкермюллер также отметил, что даже после того, как Грёнинг покинул ферму, другие люди, оставшиеся вместо него, с некоторым успехом исцеляли больных. «Это подтверждает предположение, — сказал он, — что все случившееся было предметом массового психоза, немалая часть вины за который лежит на сенсационных репортажах в прессе»[396].

Однако далеко за пределами Мюнхена и Розенхайма легенда жила. В ноябре одна женщина из Хохенфихте, деревни в Рудных горах в Саксонии, — к тому времени это была территория Германской Демократической Республики — написала властям Розенхайма о своей дочери, страдавшей от последствий полиомиелита. Она «услышала рассказы о чудесах из Баварии», писала мать, «что спаситель XX в. в Розенхайме заставляет хромых ходить и слепых — видеть»[397]. Из Хузума, приморского городка на крайнем севере Федеративной Республики Германия, пришли следующие строки: «Герру Грёнингу! Мы, больные люди Хузума, от всей души умоляем вас приехать, мы с болью ждем каждый день, чтобы вы освободили нас от страданий. Многие из нас не могут ходить и ждут вас с нетерпением. Пожалуйста, приезжайте и помогите больным! Мы верим в вас!!! Пожалуйста, приезжайте скорее! Мы ждем каждый день!»[398].

Перед самым Рождеством нюрнбергская газета объявила, что лечебный центр Грёнинга откроется в Верхней Баварии в следующем году. Там он будет лечить пациентов, пребывая в штатной должности, в рамках «научного метода», исходя из болезни каждого и «духовной готовности», независимо от его финансового положения[399]. Несколько газет перепечатали этот репортаж. Все свелось к одной теме: Грёнинга нельзя винить за злоупотребления приближенных. «После изучения доступных данных, — писал репортер в канун Рождества, — не остается сомнений, что Грёнинг ничего не знал о некоторых вещах, происходивших вокруг него, о вещах, в которых его обвиняло общественное мнение»[400]. Тем не менее спаситель Херфордский и Розенхаймский не вернется на «Рысистую ферму». «Где некогда стояли в полях тысячи автомобилей, где сотни молились, пели, страдали и надеялись, теперь прохаживаются под теплым зимним солнцем гуси и индюшки», — писала Abendzeitung[401].

«Слышали ли вы что-нибудь о том, что стало с Грёнингом? — писал врач из Ульма коллеге доктору Вюсту, ассистенту Виктора фон Вайцзеккера, участнику экспериментов с Грёнингом в Гейдельберге. — Миф довольно быстро развеялся, осталось ли что-либо?» Далее ульмский коллега пожелал Вюсту всего наилучшего в новом году[402].

Глава 6. Если зло — болезнь, что есть лечение?

Когда Рене Меккельбург и ее муж Отто весной 1949 г. отправились на поиски Бруно Грёнинга, Рене страдала гипотиреоидным отеком, хроническим запором и нарушением слуха. Как и тысячи других людей, она надеялась на излечение. В своем старом «Опеле-П4» они с Отто последовали за целителем сначала в Херфорд, затем в Розенхайм[403]. На «Рысистой ферме» супруги познакомились с людьми из его окружения и даже присутствовали при первой съемке для документального фильма о чудо-докторе[404]. Им, однако, не удавалось увидеться с ним самим, пока Эрнст Хойнер, пресс-секретарь Грёнинга, бывший редактор региональной газеты, издаваемой в Розенхайме, не предположил, что целитель может находиться в живописном городке Шверценбах в Шварцвальде. Как позже сообщит полиции Хойнер, к этому моменту Отто «уже имел наготове продуманный план»[405]. Этот план состоял в создании рисовавшейся ему самой настоящей империи больниц и курортов, где Грёнинг лечил бы больных под контролем врачей[406].

Разумеется, для такого предприятия требовался капитал. У Отто денег не было. Все, что у него было, — «неофициальные» приглашения отелей Вангероге, крохотного острова Восточной Фризии в Северном море, где он прежде торговал на черном рынке и до сих пор имел квартиру[407]. Если бы Грёнингу понравилось предложение Отто, они втроем могли бы посетить Вангероге; Грёнинг полечил бы тамошних больных и собрал деньги на лечебные центры. Это, как часто повторял Отто, все поставило бы на прочную основу.

Вскоре Меккельбурги и Грёнинг создали партнерство, финансы которого со временем стали предметом большого интереса полиции. Подробные отчеты, в основном предоставленные в форме свидетельских показаний людьми, входившими в постоянно менявшийся ближний круг Грёнинга или присоединявшимися к его внешней границе, сегодня находятся в архивах федеральной земли Бавария в Мюнхене. Собственное заявление Рене Меккельбург полиции, датированное июнем 1950 г., вылилось в 72 страницы печатного текста с одинарным интервалом, озаглавленные ею «Отчет о фактах». Оно раскрывает чопорный и церемонный характер самой Рене.

Приведу лишь один пример. Она описывает, как была обеспокоена сценой, которую наблюдала в Шверценбахе, приехав туда с Отто примерно в октябре 1949 г. Меккельбургам пришлось застрять в гостинице, дожидаясь возможности встретиться с Грёнингом наряду с сотнями других страждущих, в том числе с двумя американскими солдатами и их подружками, которые осматривали городские достопримечательности и танцевали под джазовые пластинки. Владелица гостиницы, «крупная женщина», по словам Рене, расхаживала среди пациентов с сигаретой в руках, с большими бриллиантами, болтавшимися на груди. Наслушавшись историй о чудесах, Рене ждала, что Wunderdoktor вот-вот ворвется сюда как рассерженный Иисус, чтобы изгнать ростовщиков из храма. «Вы не знаете Бруно, — по ее воспоминаниям, сказал кто-то. — Он присоединится (очевидный намек на музыку и танцы). Он любит привлекательных женщин и шуры-муры — женщина там, женщина сям — и совершенно забывает о больных людях, которые его ждут. Кто знает, где он сейчас!» Эти новости обескуражили Рене, вдруг ощутившую, кого она заставляет себя дожидаться — человека, «деградирующего и жестокого»[408]. Более того, нацисты — а Отто и Рене, безусловно, были нацистами — ненавидели джаз.

История Грёнинга начала приобретать новые очертания уже в Розенхайме. Колоссальные толпы тех, кто ждал в темноте возможности бросить взгляд на своего спасителя в свете прожекторов, уже как бы двигали эту историю в направлении, не вполне очевидном сразу после пребывания Грёнинга в Херфорде. Подробности, которые поведал миру граф Золтиков, также предполагали, что в чудо-докторе и его окружении, возможно, присутствует что-то еще, помимо очевидного, — обычно его представляли как человека из народа, несущего душам исцеление. Однако объединение с Отто и Рене Меккельбургами, бывшим эсэсовцем и его женой, представляло собой нечто новое. Эти персонажи будут вести дела Грёнинга «как бизнес», подбирая для него определенную аудиторию в разных местах и собирая выручку. В этом, более тесном окружении Грёнинг станет намного разговорчивее и выработает непропорционально раздутое чувство своего избранничества.

Многие свидетельские показания, использованные для реконструкции событий в этой главе, были даны людьми, имеющими скрытый интерес: кто-то надеялся издать рукопись своей книги, кто-то — отстоять идеалы, выгородить супругов. Показания не всегда совпадают, но все-таки позволяют составить подробный отчет, особенно если слова одного можно сравнить с заявлениями других, с газетными репортажами или другими документами. В совокупности эти источники подтверждают, что наряду с духовными и физическими нуждами, которые Грёнинг помогал выявить, процветали и разные формы коррупции, характерные для первых лет существования Западной Германии. В Третьем рейхе, пишет историк Фрэнк Баджор, коррупция была системной, «важной чертой власти национал-социалистов. Покровительство, кумовство, приятельство и регулярная протекция стали основой» нацистской «государственной системы»[409]. Незаконное получение денег, взаимное выслуживание и сводничество сохранились более или менее и в послевоенную эпоху. Поэтому в том числе было бы неразумно буквально воспринимать слова людей, участвовавших в этой истории.

* * *

Отто Меккельбург родился под Данцигом, родным городом Грёнинга. Нет никаких свидетельств, что эти два человека встречались до 1949 г., но они были почти сверстники: Грёнинг родился в 1906 г., Меккельбург — пять лет спустя. Когда Данциг в 1920 г. стал вольным городом по мандату Лиги Наций, семья Меккельбургов предпочла уехать. Они перебрались в Эссен, в западную часть промышленного центра Германии. В 1929 г. 18-летний Отто вступил в гитлерюгенд. Через несколько месяцев после захвата власти нацистами он влился в ряды СС.

Отто был истовым приверженцем нацизма. Его фотографии в форме имеются в личном деле Меккельбурга, которое находится в Федеральном архиве в Берлине. Ему лет 25. На некоторых фото мы также видим его невесту под ее девичьим именем Рене Браун, поскольку часть материалов дела посвящена помолвке. Потенциальные супруги членов СС — а они особенно важны как официальные партнеры по воспроизводству потомства — строго проверялись, их родословные прослеживались вплоть до XVIII в. Эти генеалогические изыскания иногда требовали серьезных усилий по сбору документов: в случае Рене Браун пришлось добраться аж до Швейцарии, откуда происходили некоторые ее родственники. Это, впрочем, были мелочи по сравнению с вопросами, на которые человеку доводилось отвечать. Генрих Гиммлер, глава огромного аппарата государственной полиции нацистов, лично давал разрешение (или отказывал в нем) на брак членов СС. Прежде чем Отто смог бы жениться на Рене или любой другой девушке, решил Гиммлер, он должен был представить полный отчет о том, почему в его родословной есть предки с такими фамилиями, как Рекленбургер и Кракау. Эти фамилии «использовались», как отмечалось в документах из личного дела Меккельбурга, евреями. Возникло опасное подозрение, что генеалогическое древо Меккельбургов имеет неарийские ветви.

На фотографиях и Отто, и Рене — они называли друг друга Бобби и Ступси — выглядят молодыми, гордыми и счастливыми, хотя кое-где он делает очень серьезную мину и принимает вызывающе важный вид, лихо заломив черную фуражку. В личном деле СС имеется автобиография Рене, в которой она отмечает, что прошла курсы медсестер. На одном из фото на ней белые перчатки и такие же белые туфли.

И Меккельбурги, и Брауны были протестантами, но в генеалогической анкете, которую они заполняли, чтобы получить одобрение своих брачных планов, Отто и Рене охарактеризовали себя обобщенно — как gottgläubig, или «верующие в Бога». Такую формулировку изобрели нацисты. Назвать себя «верующим в Бога» — это был механизм присоединения к немцам-христианам, которые, как просто «верующие», а не протестанты или католики, теоретически больше не были бы разделены на конфессии. Будущие Меккельбурги также особо отметили в анкетах, что планируют заключать брак лишь у светских властей, а не в церкви. По крайней мере один из членов их семьи — родственник Отто по имени Вальтер — также состоял в СС. Гиммлер, видимо, удовлетворился разъяснениями Меккельбурга по поводу фамилий из прошлого его семьи, поскольку Рене и Отто поженились.

Членство в СС в таком обществе, как нацистская Германия, имело серьезное значение. В Советском Союзе, также революционном обществе, люди, поднявшиеся до элиты, назывались «новыми людьми». Это были люди будущего, освобожденные от власти старых норм и отличающиеся от знати старого режима, получавшей титулы и привилегии по праву рождения или богатства. Эсэсовцы были новыми людьми нацистской Германии. Однако их отличие основывалось не столько на классовой принадлежности (как в СССР), сколько на убеждении, что они обладают особенно хорошей кровью. Это был пропуск в элиту нового строящегося мира[410].

В начале войны Отто Меккельбург служил адъютантом в отрядах «Мертвая голова», надзиравших за управлением немецкими концентрационными лагерями. Для Меккельбурга «не было невыполнимых задач», как писал его начальник в 1940 г.; он всегда был «свеж и готов работать». Меккельбург участвовал в первых кампаниях Германии в Польше и на западе, а впоследствии — на Восточном фронте и в Югославии. За время войны его несколько раз награждали и повышали в звании. В сентябре 1942 г. он был назначен ротным в печально известной дивизии СС «Принц Евгений», противоповстанческие действия которой включали многочисленные военные преступления, в том числе — против мирных жителей. В чем бы конкретно ни заключались его деяния в годы войны, начальники многократно превозносили Меккельбурга за «особо успешное руководство» и продвигали по службе. Офицер, в 1943 г. подавший рапорт о присвоении Отто звания Sturmbannführer, охарактеризовал его как «открытого, искреннего и прямодушного», с «безупречно эсэсовским мировоззрением». По мнению другого представителя, высказавшего свою оценку в 1944 г., он имел «инстинктивное чутье возможностей в любой ситуации»[411].

Отто был новый человек, а его мир был новым миром. Неясно, завершил ли он свою карьеру (в войсках СС) в чине штурмбаннфюрера, как указано в его досье в Федеральном архиве, или в еще более высоком, оберштурмбаннфюрера, как сообщала пресса того времени и как сам Меккельбург заявлял полиции[412]. Если верно второе, он имел тот же чин, что и его намного более известные соратники: Рудольф Хёсс, комендант Аушвица, и Адольф Эйхман, организовавший депортацию в Аушвиц многих жертв Хёсса.

В мае 1945 г. мир снова изменился. Некоторые бывшие соратники Отто Меккельбурга, в отчаянии из-за утраты идеалов и лидера или поскольку боялись возмездия и не хотели знать, что будет дальше, покончили жизнь самоубийством. В соответствии с проводимой союзниками политикой денацификации каждый член СС автоматически попадал в категорию «Лицо, совершившее серьезное преступление», а сами СС были объявлены преступной организацией. Одни новые люди отсидели в лагерях для интернированных, другие ушли в подполье. Лишенные (по крайней мере гипотетически или на какое-то время) права заниматься определенными видами деятельности, профессиями, участвовать в профсоюзах и иногда даже иметь водительскую лицензию, бывшие члены СС вынуждены были, пусть недолгое время, проявлять изобретательность, чтобы прокормиться[413]. Многие нашли себя в бизнесе, если обладали полезными связями[414]. Можно сказать, им пришлось иметь то самое «инстинктивное чутье возможностей в любой ситуации».

Позднее, когда полиция заинтересовалась Отто Меккельбургом и особенно деньгами, которые со временем начало приносить его партнерство с Бруно Грёнингом, были опрошены знавшие его люди. Свидетели поведали разные истории. Два человека сказали, что и Рене, и Отто были интернированы после войны, поскольку являлись экспертами по ракете «Фау-2»[415]. Коммивояжер по фамилии Праватке признался, что познакомился с Отто Меккельбургом в 1948 г.; Меккельбург сообщил Праватке, что участвовал в разработке ракет и что Гитлер присвоил ему «внеочередное звание специального полковника за его компетенции»[416]. Звучали также рассказы о том, что Отто в итоге очутился в американском или, может, британском лагере для военнопленных, где провел два года, вплоть до побега в апреле 1947 г. Что бы там ни было, в какой-то момент после войны Отто начал требовать, чтобы его звали не Меккельбургом, а Ландом[417]. Он поселился вместе с семьей Рене в северной части самого сердца Германии — в Целле, ее живописном родном городе с фахверковыми домами[418]. Отто ушел в подполье. Как говорили в то время, стал U-Boot («подводной лодкой») или Braun-Schweiger («негласным коричневорубашечником»). Чтобы жить такой жизнью, писал журналист в 1949 г., требовалось «хладнокровие в критических ситуациях». Нужны были «большая осторожность и способность принимать обдуманные решения», а также «бесстрашие, настойчивость, предприимчивость и то важнейшее чутье, которое позволяет поставить все на одну карту»[419].

Эрнст Хойнер, пресс-секретарь Грёнинга, который на протяжении этого периода, судя по всему, готовил книгу о целителе под названием «Это был Бруно Грёнинг», позднее сообщил полиции, что слышал от самого Отто: он будто бы располагает планами разработки «Фау-2», которые, как бы невероятно это ни звучало, пытался продать Адольфу Галланду, бывшему генералу люфтваффе, летчику-истребителю, работавшему в правительстве Хуана Перона в Аргентине[420]. Тем временем Отто кормился с черного рынка. Он торговал какао, чаем и кофе, переданными, по его заверениям, в его распоряжение «персоналом, связанным с „Берлинским авиамостом“», американскими офицерами высокого ранга, с которыми он якобы имел хорошие отношения. Он мог раздобыть целые вагоны навоза, используемого как удобрение, во времена, когда — как это было со многими другими сельскохозяйственными расходными материалами (семенами, оборудованием и тому подобным) — никто не мог достать и горсти. Бывший офицер СС умудрился даже пройти денацификацию как всего лишь «попутчик», лицо категории IV[421].

Примерно в то время, когда Отто познакомился с Бруно Грёнингом, правительство федерального канцлера Конрада Аденауэра включило в повестку дня амнистию за преступления эпохи нацизма. «У нас позади такие сложные времена, — заявил канцлер Аденауэр своему кабинету в сентябре 1949 г., — так что целесообразна полная, всеобщая амнистия». Только списание вины позволит стране двигаться вперед, считал канцлер[422]. Видимо, уловив ветер скорых перемен, Отто отказался от псевдонима. Отто Ланд снова стал Отто Меккельбургом.

Не все, кто ушел в подполье, возвращались одинаковыми путями. Первым услышал о Грёнинге также живший примерно одновременно с Рене и Отто возле Целле — точнее, в ближайшем лесу — другой Отто, лесник, впоследствии владелец птицефермы Отто Генингер. По крайней мере так он себя называл. В прошлой жизни он тоже был новым человеком. Его настоящее имя — Адольф Эйхман. Генингер иногда по субботам ездил в Целле на велосипеде. Известно, что в его доме в лесу собиралась компания, чтобы подальше от людских глаз смаковать пиво и с ностальгией вспоминать старые добрые деньки[423]. Кто знает, не входил ли в нее и Отто Меккельбург?

* * *

Грёнинг исцелил Рене Меккельбург еще до того, как они познакомились, скажет она впоследствии. Когда они с Отто были вынуждены ждать, терпя неудобства под звуки джаза в гостинице в Шверценбахе, зазвонил телефон. Рене начала дрожать, трястись, не могла дышать. Ей стало очень тепло, потом холодно. Она заплакала. Затем, по ее словам, «случилось нечто странное». Хойнер, пресс-секретарь Грёнинга, протянул ей один из фольговых шариков Грёнинга. Рене уже «давали два таких раньше, на „Рысистой ферме“», но они не подействовали. На этот раз все было иначе: она «испытала удар», как говорилось, словно «электрошок». Она вскрикнула. Однако, когда Отто действительно вложил в ее руку шарик из фольги, внезапно вернулось спокойствие. Оказалось, Грёнинг, говоривший по телефону с Хойнером, послал «целительную волну» — что позволило восстановить равновесие. Женщину это испугало. Это было «так необъяснимо, так непостижимо»[424].

После этого случая Меккельбурги прониклись еще бóльшим желанием лично встретиться с Грёнингом. Наконец это случилось на баварском курорте «Альпенпарк» в Бад-Висзе. В 1934 г. именно Бад-Висзе был местом «Ночи длинных ножей», когда по приказу Гитлера были убиты ключевые члены СА — участники Sturmabteilung, военизированных штурмовых отрядов НСДАП. В «Альпенпарке» 1949 г. ничто не напоминало о его мрачной истории. Это был очаровательный, прекрасно оборудованный курорт с персоналом, по воспоминаниям Рене, «милым и дружелюбным» и отлично обученным. Тем не менее у нее все-таки было некое дурное предчувствие в связи с этим местом, ощущение чего-то «сверхъестественного» в его атмосфере[425]. В утренней столовой разместились сотни людей, ожидавшие Грёнинга[426]. Рене познакомилась с владелицей фрау Б., полнотелой пожилой дамой, «воплощением благочестия». В благодарность за успешное избавление, как говорила сама фрау Б., от «воды у меня в ногах», владелица курорта предложила целителю пристанище. Под чудесные истории о его ясновидении и других дарованиях Рене прониклась мыслью, что Грёнинг, должно быть, «святой». Когда ей наконец удалось встретиться с ним, она сочла, что у него «хороший, чистый» взгляд, и в тот же момент поняла, что «будет здорова». Когда они пожали друг другу руки, Рене вновь отшатнулась, «словно ее ударил электрический разряд». На следующий день она ощущала себя заново родившейся. Голова была легкой; она чувствовала себя счастливой и радостной и снова ясно все слышала. Проблемы с пищеварением разрешились. Ей хотелось рыдать от радости и благодарности «этому человеку, который удовлетворил мою душу». Отто был впечатлен. «Если Грёнинг способен на такие вещи, — сказал он Рене, — то будет позором, если не сделать это доступным для человечества»[427].

Рене искала Грёнинга в надежде на излечение; Отто хотел новой жизни, шанса вернуться в центр событий. Поэтому, получив аудиенцию целителя примерно в конце октября, он раскрыл на столе карту острова Вангероге и предложил Грёнингу проводить исцеления здесь[428]. Вскоре после этого Отто ушел с многообещающей должности в только что созданном ганноверском издательском доме, чтобы работать у Грёнинга на условиях полной занятости[429].

Был составлен и подписан контракт[430]. Отто предоставлялись доверенность на ведение финансовых дел Грёнинга и единоличный контроль над доходами от лечения, осуществляемого целителем[431]. Меккельбурги и Хойнер создали организацию под названием «Ассоциация изучения и поддержки целительного метода Грёнинга». Группа планировала выпускать информационный бюллетень, чтобы сообщать участникам о важных изменениях, а также просить о ссудах и пожертвованиях. На эти средства должны были финансироваться лечебные центры, где Грёнинг работал бы с пациентами и лабораториями, изучающими его методы. Отто даже присмотрел место для лечебных центров: гостевой дом в Баварии, так называемый пансионат «Прибрежные низменности» в Миттенвальде, который во время войны служил детским домом, а впоследствии стал домом престарелых[432]. Создание ассоциации усилило соперничество между последователями Грёнинга. Ранее, в Херфорде, была образована группа под названием «Кружок друзей и покровителей трудов Грёнинга». Она не была официально зарегистрирована, но имела банковский счет[433]. Ее возглавляли Эгон Артур Шмидт и Хюльсманы (неясно, в какой комбинации), но с той поры эти трое жестоко разругались[434]. По словам пресс-секретаря Хойнера, «Ассоциация изучения и поддержки целительного метода Грёнинга» поставила Отто Меккельбурга «официально в руководящую позицию» в силовом противостоянии, разворачивающемся вокруг Грёнинга[435].

Как бы гладко и впечатляюще ни проходили первые собрания, вскоре между Меккельбургами и Грёнингом появились существенные разногласия. Рене часто поражало, как быстро может измениться атмосфера вокруг целителя. Она описала лечебный сеанс, когда комната «воняла пóтом и больными людьми» и казалось, дышать было «уже нечем». Затем появился Грёнинг. «Больные пришли в возбуждение» под его «магнетическим» взглядом. Однако всего через несколько мгновений, по словам Рене, «все изменилось» снова. Недужные перестали испытывать возбуждение. Грёнинг «стоял посреди комнаты», все замерли и молчали. «Некоторые больные начали дрожать», — записала Рене. «Спокойно, держа руки в карманах», Wunderdoktor переводил взгляд с одного пациента на другого, на третьего. «Можно было услышать, как пролетает муха, — рассказывала Рене. — Все находились под его чарами, он заворожил всех нас своим взглядом». Затем, столь же внезапно, он «метнулся в сторону, сделал энергичный жест… и пошел прямо к одному больному», как будто «этот человек притянул его». Через несколько мгновений Грёнинг снова изменился и «стал болтать то с одним, то с другим свободно и непринужденно»[436].

Столь же потрясающим, как влияние Грёнинга на людей, казалось Меккельбургам его отношение к деньгам. До встречи с Отто Грёнинг не брал деньги за лечение — по крайней мере напрямую[437]. С первых дней в Херфорде, когда семья Хюльсманов попросила его приехать и поселиться у них, он существовал главным образом за счет приглашений и подарков. Он и его персонал становились гостями всюду, куда бы ни приехали[438]. Через несколько месяцев после отъезда целителя из Розенхайма соседние общины все еще пытались заставить Лео Хаварта оплатить долги за то время, когда Грёнинг гостил на «Рысистой ферме»[439]. Однако денежный вопрос был более глубоким: Грёнинг — что было для Отто и Рене Меккельбургов необъяснимо — попросту относился к ним не так, как они ожидали. Он не только отказывался брать деньги за свою работу, но даже не хотел прикасаться к ним, разве что для того, чтобы отдать. Это, вероятно, было связано не столько с аскетическим характером, сколько, попросту говоря, с магией. Про народных целителей в Германии было известно, что они отказываются брать деньги из страха, что это повредит их способностям[440].

Однако, хотя деньги в руки и не брали, их, безусловно, тратили: Грёнинг подписывал счета в отелях и барах и ожидал, что их оплатят другие. По замечанию Рене, «он не знал, чем отличаются пятьдесят пфеннигов от тысячи марок». Говорят, однажды Грёнинг попросил Отто купить одной из своих спутниц автомобиль, «как ребенок» просит «игрушечное ружье или… модель поезда на Рождество», по выражению Рене. Он вылечил зубы и был так доволен результатом, что захотел заплатить сверху[441]. В Херфорде страждущие по доброй воле оставляли пожертвования в вазе для фруктов, стоявшей на столе в доме Хюльсманов. Иногда Грёнинг, по воспоминаниям, вытаскивал из этой вазы горсть наличности для своих самых нуждающихся пациентов[442].

Отто полагал, что это должно измениться[443]. Ищущие исцеления должны будут платить или хотя бы делать пожертвования ассоциации. Эти деньги позволили бы вести работу организации: делать инвестиции, открывать лечебные центры. Однако желание Меккельбургов подобным образом «навести порядок» в делах Грёнинга имело и другие аспекты. По воспоминаниям многих, Грёнинг был непредсказуем и его часто швыряло из стороны в сторону. Он любил пропустить стаканчик; он кутил. Однажды вечером в херфордской гостинице случилась большая вечеринка, во время которой было выпито много джина штейнхегер. В какой-то момент, по словам Рене, Грёнинг потянулся через стол и предложил ее мужу: «Зови меня Бруно». Отто неприятно поразила фамильярность этого жеста. «Поможешь мне в моей важной работе?» — будто бы потребовал Грёнинг, на что Отто Меккельбург ответил: «Если будете делать все как положено, тогда да. Если нет, я сверну вам шею, поскольку вы не заслуживаете доверия, которое питают к вам тысячи людей». Побледнев, Грёнинг парировал: «Никто не может свернуть мне шею!» Он был уже очень пьян и скоро отключился. Через полчаса, вспоминала Рене, он проснулся и, вроде бы протрезвевший, предложил пойти в дом Хюльсманов с непочатой бутылкой штейнхегера[444].

По словам Рене, Грёнинг бывал капризным или «ребячливым»[445]. Он ввязывался в драки и часто опаздывал. Напивался с полицейскими и затем дарил им бутылки шнапса[446]. Он раздавал шарики из фольги в барах, где звезды кабаре пели ему песни вроде шлягера «Моя Роза родом из Богемии»[447]. Его привычки также внушали беспокойство. «Мне много не надо, я очень скромен, я ем немного, разве что пью кофе, — по воспоминаниям, говорил Грёнинг. — Единственное, что мне действительно нужно, — это сигарета». Действительно, по наблюдениям Рене, он питался беспорядочно: два-три дня мог вообще ничего не есть, кроме огромного стакана взбитых яиц или сливок. Ежедневно принимал душ, но имел единственный комплект одежды, который тщательно стирал каждый вечер, развешивая на батарее, чтобы высушить. Рене пыталась избавить Грёнинга от подобных привычек. Она утверждала, что под ее влиянием он начал бриться и тщательнее следить за волосами и что она научила его — как ребенка, по ее выражению, — «есть нормально», попутно благопристойно наставляя его по поводу «внутреннего мира» женских «нежных чувств»[448].

Дело в том, что женщины были весьма больной темой. У Грёнинга, судя по всему, были отношения со многими. Супруги Меккельбург высказались в заявлении в полицию, что Грёнинг распутник, и не они одни утверждали подобное. Пресс-секретарь Эрнст Хойнер дошел до того, что охарактеризовал Грёнинга как «неполноценного во всех этических отношениях»[449]. Няня Дитера Хюльсмана, молодая женщина, даже предъявила Грёнингу обвинение в изнасиловании[450]. (Впоследствии, как выяснится, она вышла замуж за бывшего менеджера Грёнинга Эгона Шмидта.) Говорили, что эти действия стояли за решением Шмидта раскрыть графу Золтикову то, что он знал о Грёнинге, в том числе подробности интрижки между Грёнингом и Аннелизе Хюльсман, матерью Дитера[451]. Именно из-за откровений Шмидта о чудо-докторе газеты запестрели аршинными заголовками, когда слава Грёнинга достигла пика — во время его пребывания в Мюнхене.

В действительности через некоторое время Шмидт снова стал менеджером целителя, очевидно отбросив все сомнения, якобы имевшиеся у него по поводу Грёнинга и своей жены. Тем не менее Меккельбурги описывали случаи, когда им казалось, что Грёнингу важно «получать женщин», ведь он «набрасывался» на них, ничего не подозревающих, «как животное»[452]. Однажды Меккельбург заявил, что только его «умелое вмешательство» не позволяло Грёнингу вести себя «неподобающим образом» с женщинами из числа страждущих[453]. Были в кругу Грёнинга и те, кто решительно отрицал все подобные низости[454].

Как бы то ни было, буржуазное лицемерие Меккельбургов можно воспринимать лишь как гротеск на фоне их недавних связей с нацистами. В той же мере, в какой различия между супругами и Грёнингом проистекали, очевидно, из классовой принадлежности, Отто — как и следовало бывшему офицеру СС — воспринимал их как расовые. В заявлении полиции в июне 1950 г. он написал о Грёнинге, что тот «выходец из франкфуртских цыган». Меккельбург считал многих в свите Грёнинга «паразитами»[455] и видел свою задачу в том, чтобы избавиться от них.

Занявшись организацией тура Грёнинга по побережью Северного моря на территории Федеративной Республики Германия, Меккельбурги взяли на себя и другие роли — собирателей платы, курьеров, переговорщиков при заключении контрактов и фигур, олицетворяющих жесткую, но снисходительную отцовскую власть. Супруги хотели привнести в жизнь и работу Грёнинга буржуазную респектабельность и деловое чутье. Рене бросалась из крайности в крайность, пытаясь поведать об отношениях с темпераментным целителем. На одной странице своего печатного заявления она описывает, как Грёнинг мягко говорит с больными, протягивает серебристый фольговый шарик, гладит детей по головке. На другой заявляет, что разуверилась в нем. «Как это возможно, чтобы такой одаренный человек был подвержен стольким негативным и да — отвратительным — человеческим слабостям?» — огорченно спрашивает она[456]. По мнению Рене, целитель духа должен быть бескорыстным и нравственно незапятнанным.

* * *

В этом отношении Рене не слишком отличалась от многих других. Люди с самого начала говорили о Грёнинге, не церемонясь в выражениях. Он был ангелом Господним и агентом дьявола, Мессией и вестником бедствий, посланцем Бога и шарлатаном. Нравственный дуализм — примечательная характеристика успешных целителей, но даже те, кто проводил с ним бóльшую часть времени, судя по всему, регулярно меняли мнение о нем, что заставляет предположить в Грёнинге особенно непредсказуемый, многосторонний характер. «Он не лгал, не прямо, просто таким уж был, — сказала Рене. — Казалось, он актер, живущий в роли». В другие моменты она воспринимала его как «ребенка», чью «чувствительную душу нужно очень тщательно оберегать»[457]. Пресс-секретарь Хойнер тоже писал о конфликте в душе целителя[458].

Однако что, если независимо от личных слабостей Грёнинга окружавшие его люди попросту неверно понимали, что именно он исцеляет или как работает его целительство? Снова и снова в своем восхождении к славе он говорил, что, вероятно, только «хороших людей» можно вылечить. В своей книге о событиях в Херфорде — «Чудесные исцеления Бруно Грёнинга» — Эгон Шмидт писал, что Грёнинг открыто и публично отказывался лечить людей, которых называл «злонамеренными»[459]. Позднее, на «Рысистой ферме», Виктория Рен отмечала в речах Грёнинга «старую и очень простую истину: „Вы должны верить в Бога“». Однако она слышала в изложении целителя и другие взгляды: «Все идет хорошо только у хороших людей… только они находят свой путь к здоровью и к Всемогуществу. Я не могу помочь плохим людям»[460]. Диагноз, поставленный Грёнингом массовой болезни, которую он наблюдал в Херфорде и Розенхайме, мог иметь, в широком понимании, вселенский и «религиозный», в довольно неожиданном смысле, характер. «Все люди заслуживают того, чтобы быть исцеленными, — будто бы сказал он однажды, — независимо от национальности, расы или религии. Мы все — дети Бога, и у нас есть только один отец — Бог»[461]. Тем не менее он также говорил, что Бог уполномочил его исцелять только хороших людей, тех, кто этого заслуживает, и что Бог не допустит исцеления плохих[462]. Девяносто процентов людей, заявил он однажды, это «пленники» зла[463].

В Розенхайме некая фрау Х. посетила Грёнинга в надежде излечиться от бесплодия. Как впоследствии писал ее пастор в Лютеранский экуменический совет Баварии, она вернулась домой в состоянии «полного духовного и религиозного замешательства», терзаемая «видениями, вызывающими сильнейшую тревогу, и убежденная, что одержима дьяволом». Фрау Х. была здоровой женщиной, писал ее пастор, «но теперь производит впечатление человека, которому место в психиатрической клинике»[464]. Совсем другую историю рассказала мюнхенская Mercury о событиях в Херфорде в июне 1949 г. Женщина приехала просить Грёнинга помочь ей справиться с состоянием, которое она называла «огромной язвой желудка». «Я все худела и худела, и из-за боли больше не могла спать», — объяснила женщина репортерам. «Дьявол скалится из твоего лица, — сказал ей Грёнинг. — Я не могу тебе помочь. Уходи, пожалуйста». Несмотря на отпор Грёнинга, нахождение под его сверхъестественным взглядом принесло этой женщине некоторое облегчение, как будто идентификация ее собственного «зла» освободила ее от него, как визит к исповеднику. «Он посмотрел на меня, и язва как будто мало-помалу ушла, словно камни попадали на землю. С тех пор, — рассказала она репортерам, — у меня больше нет боли»[465].

Очевидно, что реакция людей на лечение и суждения Грёнинга была самой разной и могла зависеть от личного восприятия, биографии и обстоятельств индивида, а также от любого другого фактора. Например, в Бад-Висзе Рене Меккельбург прослышала о женщине, ослепшей после новости о гибели сына не войне. Грёнинг велел женщине, находившейся там вместе с мужем, вытереть слезы. Сделав это, женщина поняла, что снова может видеть. Однако Грёнинг также объявил, что слепой ее сделали колотушки мужа, а не смерть сына. Муж, белый как мел, был вынужден это признать[466]. Каким-то образом, раскрыв жестокое обращение с женщиной, он помог ей, и это вернуло зрение.

Но что Грёнинг имел в виду, когда говорил, что некоторые люди злы и недостойны исцеления? Здесь следует отметить два обстоятельства. Для мирянина «духовное исцеление» могло звучать как легко доставшееся благорасположение. В христианской традиции, однако, оно имеет более сложные теологические и нравственные обертоны. Как сформулировал один ученый, считалось, что болезнь и инвалидность имеют «духовные последствия: либо как наказание от Бога, либо как проявление злобных сил»[467]. Грехопадение неотъемлемо от логики спасения: если вы не испорчены, то вас невозможно и спасти. Принципиальным предметом заботы христианского целительства является грех и прощение греха. Бог испытывает праведника страданием и наказывает грешников несчастьями, чтобы привести их к искуплению. Утверждение, что человек неизлечим, иначе говоря, его невозможно исцелить, могло предполагать ужасные последствия духовного плана, и некоторые люди интерпретировали поминания Грёнингом зла именно так. Доктор Карл Вайлер, президент Bayerische Landesärztekammer, или Медицинской ассоциации Баварии, выразил несогласие с этой идеей, объявив «бесславным» заявление Грёнинга, что он Божественный посланник, поскольку это предполагало, что люди, которых невозможно вылечить, отмечены Богом[468]. И отмечены они как прóклятые, и нет им спасения.

В то же время для толпы, окружавшей Грёнинга, если вы не были носителем зла, это могло истолковываться как знак вашей духовной «безопасности» — то есть для вас доступно не только исцеление, но и спасение. В послевоенном контексте, после разгрома и денацификации, когда многие ощущали тяжесть вины и осуждения, Грёнинг мог олицетворять особый тип спасения. Подавая себя как посланца Бога, он выражал непререкаемую позицию небесного утешения, когда говорил людям, что они могут быть «исцелены». Это утверждение имело как физические, так и духовные подтексты, и поразительно, что Wunderdoktor чаще всего излечивал именно заболевания, описанные в Евангелиях, особенно от Иоанна — в том месте, где Иисус из Назарета повелевает больному встать, взять постель свою и уходить. Он говорит этому человеку: «Вот, ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже»{14}. Быть исцеленным означало не только восстановить физическую силу или мобильность, но и очиститься и освободиться от оков греха — с предостережением, что не следует больше совершать проступков.

Тем не менее Грёнинг, говоря о зле, имел в виду нечто другое, что-то еще большее. В конце концов, «злые люди» — другое название ведьм наряду со многими: это те, кто заражает корни деревьев, это пособники дьявола, те, кто потаенно строит козни, чтобы погубить других и унизить. Когда Wunderdoktor требовал избавить его от присутствия злых людей, он имел в виду не только грешников, для которых возможно искупление и исцеление. Он говорил о ведьмах, воплощенном зле. Это было и предостережение: нужно не спускать глаз со «злых людей», прячущихся в толпе, кем бы они ни были.

Если зло — это болезнь, что тогда лекарство?[469]

* * *

В январе 1950 г. Отто Меккельбург — к тому времени сменивший свой старый «Опель-П4» на «более быстрый и надежный» «Опель-Олимпия» — объявил, что небольшая группа страждущих, человек 30, будет приглашена на встречу с Грёнингом в отеле на Вангероге[470]. В результате все отели и гостиницы на острове оказались переполненными[471]. Поездами приезжало столько людей, сказал свидетель, пастор Вильфрид Фойгт, что многих пришлось разворачивать и отправлять домой. «Только параличным и калекам, взрослым и детям, а также слепым и слабослышащим было разрешено остаться»[472]. Источники не сообщают, почему было принято такое решение, но, поскольку эффективность Грёнинга в таких случаях была хорошо известна, вероятно, Отто хотел получить истории успеха для газет. Он, кроме того, сумел устроить так, чтобы только заплатившие получили доступ к целителю[473].

В понедельник вечером, около 21:30, пастор Фойгт занял свое место в седьмом ряду кинотеатра отеля «Ханкен», который использовался и как танцевальный зал. Он был полон местных жителей и гостей, среди них было много детей[474]. Большая сцена была темной, занавес задернут[475]. Когда Грёнинг наконец раздвинул его и вышел к ним, было уже почти четыре утра[476]. Хотя людям пришлось ждать много часов, «эффект был колоссальный», по словам Хойнера. Опыт показал, напишет он позднее, что создание атмосферы «максимальной интриги и веры» подготавливает страждущих «к великому событию духовно и полностью фокусирует их внимание»[477].

«Добрый вечер, дамы и господа! — приветствовал собравшихся Грёнинг. — Вам больно?» Некоторые подняли руку. «Значит, у вас была боль», — сказал он. После короткой паузы он спросил: «Кому из вас все еще больно?» Рук поднялось меньше. «Не говорите мне ничего о ваших болезнях! — потребовал Грёнинг. — Наше величайшее богатство — здоровье. Деньги — дело десятое. Вы готовы отдать мне вашу болезнь?»

Снова обратившись к теме добра и зла, Грёнинг разоткровенничался. «Я хочу рассказать вам, почему и по какой причине я все это делаю. Люди в последние несколько лет стали очень плохими, испорченными, — сказал он. — Они потеряли веру в Господа Бога. Я хочу вернуть человечеству истинную веру». Он не пояснил, что имеет в виду под «последними несколькими годами», но по причинам, которые нам уже понятны, скорее всего, имел в виду период после разгрома в войне. Именно в те годы люди утратили свою «истинную веру», как выразился Грёнинг, тогда они сошли с пути праведности.

Продолжил он в ином, более примирительном ключе.

Я мог бы сделать намного больше, чем делаю сейчас. Мог бы наложить чары на этот маленький уголок земли, этот остров, так, чтобы каждый, ступивший на него, был исцелен. Не забывайте, вы дети Бога. Бог — величайший доктор, не Грёнинг. Говорю вам сейчас, как и раньше: возлюбите своих врагов! Возлюбите ближнего своего больше, чем себя. Раздоры и давление, ненависть и зависть должны быть забыты раз и навсегда.

Каких врагов имел в виду Грёнинг? Это он не прояснил, но некоторые в толпе были явно в восторге от того, чему стали свидетелями. «Разве это не прекрасно?» — с выражением экстаза на лице спросил пастора Фойгта доктор Зименс, пациенты которого, видимо, присутствовали в танцзале[478]. Газетный репортер увидел нечто совсем иное: «знамение нашего времени, больного до самых корней»[479]. Пресс-секретарь Хойнер между тем считал, что стал свидетелем библейской сцены: «Каждый присутствующий там — кто был хромым, но вдруг пошел, кто был слепым, но почувствовал мерцание света, каждый ребенок, переставший хныкать, успокоившийся и уснувший, — виделся другим больным людям как откровение. Возникла атмосфера, которую невозможно описать»[480]. Грёнинг подошел к пастору Фойгту и сказал ему, пожав плечами: «Да, если люди этого не хотят, я не могу им помочь». Затем он прервал встречу, объявив: «Представление окончено. Каждый, кто оставит свою болезнь позади, будет исцелен». Было 5:40 утра[481].

Грёнинг уехал с Вангероге, чтобы появиться еще в других местах региона. В Ольденбурге, городе в Восточной Фризии, примерно в 65 км от побережья Северного моря, он в феврале несколько вечеров подряд выступал в отеле «Астория»[482]. Всякий раз в ожидании этого события собиралось до тысячи несчастных, несмотря на дождь. Какое-то время очень тяжелые больные лежали на носилках на улице. Некоторые плакали. Несколько человек потеряли сознание[483].

Однако когда люди оказывались внутри, то, несмотря на жесткие стулья и затхлый воздух, не раздавалось ни звука, кроме хрипов тяжелобольных и возни маленьких детей. Грёнинг прибыл в полтретьего ночи, одетый в свою униформу: черный пиджак, рубашку и галстук. Его длинные волнистые волосы были набриолинены и зачесаны назад, отметил врач, наблюдавший за собранием[484]. Грёнинг вышел, «держась в полушаге», за молодой женщиной в красном платье, зажмурился и стал раскачиваться с пятки на носок, вертя в пальцах золотое кольцо. Рядом стояли полицейские, держа головные уборы в руках. Полыхнула лампа-вспышка, но Грёнинг, казалось, этого не заметил. Он решительно вышел на сцену перед залом и стоял молча. Все взгляды были прикованы к нему. «Мои дорогие страждущие! — заговорил он. — Я вижу эту картину каждый день, везде, всегда ту же самую; повсюду больные люди, ищущие помощи и исцеления». В какой-то момент он стал ходить среди толпы, беседовать с больными, работать с ними, что-то говорить. «Те, кто избавился от страданий, поднимитесь!» — сказал он. Один мужчина неуверенно отложил костыли в сторону. Его жена заплакала. Маленькая девочка согнула колени и пошевелила руками. «Прошу вас, никакого насилия. Делайте только то, в чем вы уверены», — сказал Грёнинг. Еще один мужчина с трудом поднялся с носилок и нерешительно пошел.

Когда сеанс закончился, было четыре утра. Некоторые люди снова могли ходить, но, по словам одного репортера, другие только почувствовали, что отдали последние деньги почти без всякого результата. Несмотря на время, люди снаружи все еще требовали, чтобы их впустили[485].

За один вечер вскоре после этого Меккельбург собрал пожертвований на 34 000 дойчмарок[486]. Собранные суммы колебались от 300 дойчмарок до 1 марки и даже 50 пфеннигов. (Около 10 марок стоила спортивная рубашка или бутылка бренди.)[487] Когда речь зашла о таких деньгах, налоговые органы ими заинтересовались[488]. На сеансе 9 февраля, согласно инструкции местного прокурора, врач Юлиус Альхорн смешался с толпой. Он счел, что Грёнинг принял на сцене «нелепую позу», «неприятно» напомнившую ему «о Гитлере» (интересно, доставило ли Альхорну такое же неудобство восторженное поклонение толпы). По наблюдениям доктора, не было «ни малейшего сомнения, что Грёнинг — тяжелый параноик или… психопат с параноидными реакциями». В качестве «практических примеров» в поддержку своего диагноза он привел утверждение Грёнинга, что тот никогда не спит, и его убеждение, что он способен брать болезнь у одного человека и отдавать ее другому. Особенно претенциозным стало замечание Грёнинга, что если он призовет немецкий народ, то случится «величайшая революция, когда-либо виденная миром». Альхорн с отвращением наблюдал влияние происходящего на собравшихся. Он заметил молодую девушку с цветком в руке, которым она «коснулась штанины Грёнинга и провела по собственному лбу и груди»[489].

Даже если этих сцен было недостаточно, чтобы вызвать тревогу, Альхорн засвидетельствовал, как быстро Грёнинг определяет, «кто заслуживает быть исцеленным, а кто нет». Возвращаясь к своим более ранним замечаниям о духовном состоянии 90 % человечества, он сказал: «Я могу исцелить 90 %, 10 % — мусор, и это не моя вина»[490]. Однажды в Херфорде он уже заявлял нечто подобное о тех, с которыми его лечение не сработает: «Они принадлежат к 10 % человечества, кого я называю мечеными. Они ни во что не верят, и им нельзя помочь»[491].

В конце своего отчета доктор Альхорн сделал собственные выводы: «В целом складывается стойкое впечатление, что вся операция с Грёнингом — это хитроумная афера маленькой преступной шайки, полностью держащей под контролем психически больного Грёнинга». Он предположил, что группа сделает из Грёнинга «все, что они пожелают, и использует панические настроения нашего времени, чтобы облегчить карманы отчаявшихся и доверчивых людей»[492].

* * *

Турне Грёнинга по северо-западу Федеративной Республики Германия завершилось примерно в середине февраля 1950 г. Он со своей свитой проделал путь до пансионата «Прибрежные низменности», гостиницы в Миттенвальде, считавшейся местоположением первой клиники Грёнинга. «Роскошного вида» из гостиницы на ближние горы оказалось недостаточно, чтобы убедить Грёнинга остаться, вспоминала Рене Меккельбург; заведение показалось ему грязным, его владелица слишком шумной[493]. Он все-таки провел там сеансы исцеления, на которых Отто собрал значительные суммы — от сотни до 300 марок за сеанс[494]. Тем временем супруги бдительно следили за своим подопечным и сопровождали его в каждом выходе, не в последнюю очередь из страха, что его перехватит другой потенциальный менеджер[495]. Грёнинг тем не менее ускользнул, купил побольше ананасового шнапса и был позднее найден в комнате некой женщины. Последовала шумная ссора, после которой, по утверждению Рене, Грёнинг просил прощения и обещал, что отныне капли в рот не возьмет[496].

Но проблемы посерьезнее, чем эти выходки, доставляли группе постоянные задержки в их планах. В январе 1950 г. газеты региона сообщили, что 1 февраля откроется лечебный центр на 35 коек[497]. Местные власти опровергли это заявление, сообщив прессе, что не получили официального уведомления о подобных замыслах[498]. Отто Меккельбургу нужно было разрешение правительства Баварии на открытие лечебного центра, но таковое не предвиделось.

Пока медленно прокручивались бюрократические механизмы, Грёнинг продолжал свои предприятия. Он съездил в Байройт. Хотя появился там инкогнито, молва распространилась по отелю, где он остановился, и люди кинулись к владельцу за водой, в которой мылся Wunderdoktor[499]. Грёнинга пригласила на оперетту «Королева чардаша» Имре Кальмана звезда спектакля, которую целитель успешно вылечил. На следующее утро проснувшиеся Меккельбурги обнаружили, что он привел в отель не только приму, но и почти всю труппу[500].

Тем не менее не выходки Грёнинга задерживали открытие лечебного центра. Виной тому была репутация самого Отто — причем не бывшего офицера СС (что, судя по всему, никогда ему не мешало), а афериста. Главный медицинский советник правительства Верхней Баварии доктор Фриц Ауб согласился одобрить создание центра лишь при условии, что Меккельбург откажется от руководства предприятием Грёнинга[501]. Была устроена встреча. Отто прибыл в сопровождении адвокатов и секретаря, на сей раз за рулем не «Опеля», а нового «Мерседеса»[502]. Проблема, как сказал Ауб Süddeutsche Zeitung, заключалась в деспотичном и своекорыстном обращении Отто со страждущими. «Я слышал, что герр Меккельбург оказывает давление на пациентов, не склонных платить, — продолжил Ауб. — Об этом человеке не слишком хорошо отзываются. Кажется, он хочет иметь санаторий Грёнинга в собственном кармане». Земля Бавария «не заинтересована в выдаче лицензии на предприятие Меккельбурга, ориентированное на прибыль»[503]. Разные свидетели также сообщали полиции о привычке супругов прибегать к угрозам, чтобы добиться желаемого. Мать Дитера Хюльсмана Аннелизе, к тому времени отдалившаяся от группы, вспоминала, как Отто грозился «уничтожить» ее, если она не сделает, как он хочет, и не покинет круг Грёнинга[504]. Праватке, коммивояжер, знавший Отто в прошлом, вспоминал, что, когда он попытался вступить в контакт с бывшим эсэсовцем по поводу делового соглашения его тестя, Рене сказала ему, что это не его дело и что ему не следует «борзеть» по отношению к ней, поскольку ее муж — «прекрасный боксер». Отто следует «считать проходимцем», заявил полиции Праватке[505].

В отношении самого Грёнинга баварские официальные лица никогда в действительности не высказывали единой или последовательной позиции. Доктор Ауб сообщил прессе, что «лично» он ничего не имеет против того, чтобы Грёнинг практиковал, при условии что тот будет делать это под контролем докторов, а всевозможные судебные иски против него (предположительно, имелось в виду обвинение в причинении смерти по неосторожности в земле Северный Рейн — Вестфалия в херфордский период) будут улажены. Президент Медицинской ассоциации Баварии профессор Карл Вайлер заявил, что об этом не может быть и речи[506]. Однако позднее появились сообщения, что некоторые политики просили у Грёнинга за своих знакомых, надеявшихся, что он их вылечит[507]. Все они были баварскими социал-демократами: Георг Хаген, мэр Кульмбаха и вице-президент парламента федеральной земли, Йозеф Лаумер, представитель в парламенте, Йозеф Зайфрид, министр федеральной земли.

Несмотря на собственные проблемы, бюрократические препоны и волокиту, Отто оставался уверенным: лечебный центр откроется. Вынося свою деятельность на суд общественности, он объяснил прессе: «Мы тяжело работаем ради великого дела. Просто невероятно, какие препятствия ставятся перед нами»[508]. Одно из этих препятствий было устранено, когда группа узнала, что расследование по обвинению Грёнинга в изнасиловании было закрыто за недостаточностью улик. Обвинение в причинении смерти по неосторожности также было снято; человек, которого лечил Грёнинг, действительно умер, как было установлено, но доктора уже отказались от пациента. Хотя в земле Северный Рейн — Вестфалия все еще велось дело о нарушении Грёнингом запрета на народное целительство, по крайней мере одна газета сообщила, что и оно будет закрыто, если просьбу Грёнинга об открытии лечебного центра в Баварии одобрят[509]. Баварские официальные лица — включая кое-кого из министерства внутренних дел — встретились в мае 1950 г. обсудить этот вопрос, но безрезультатно. Местная газета попрекала министра-президента Эхарда, напоминая читателям, что в прошлом году он публично заявил: «Мы не можем допустить, чтобы столь исключительный феномен, как Грёнинг, разбился о скалы закона»[510].

Под давлением бесплодных переговоров и растущего отчуждения партнерство Меккельбурга и Грёнинга дало трещины. Меккельбург был лишен доверенности на ведение дел. Расследование полицией федеральной земли его финансовых операций привело к краткосрочному аресту Отто[511]. Адвокат признал, что «Ассоциация изучения и поддержки целительного метода Грёнинга» поглотила огромные суммы — около 100 000 немецких марок, но настаивал, что огромная часть пошла на телефонные счета и счета в отелях, налоги, зарплату официальных сотрудников, услуги адвокатов и «потребности Грёнинга в сигаретах и кофе, исключительно дорогостоящие»[512]. В июле в Баварии начались предварительные слушания по обвинению и его, и Грёнинга в мошенничестве, нарушении правил массовых собраний и запрета на народное целительство[513].

Представление Меккельбургов о Грёнинге было во многих отношениях ошибочным. Классовые различия оказались труднопреодолимыми: и Рене, и Отто считали Грёнинга слишком грубым по сравнению с их нежной, чуткой натурой. Образ святого целителя никогда, в общем, не соответствовал репутации Грёнинга как «Распутина», любителя выпивки и женщин. Мессия не должен «иметь желания промочить горло после мессы», написала однажды Рене[514]. Отто, бывший адъютант эсэсовского отряда «Мертвая голова», дошел даже до сетований полицейским следователям, что с его помощью Грёнинг мог бы стать «этически и нравственно чистым» и начать соблюдать нормы, приличествующие «цивилизованному жителю Центральной Европы»[515].

Меккельбурги и Грёнинг пошли своими, независимыми путями, хотя им еще предстояло провести немало времени вместе в суде в последующие годы, отвечая на обвинения, в том числе в мошенничестве, незаконном обогащении и нарушении правил народного целительства. Всякий раз они выходили сухими из воды. Обвинения снимались из-за отсутствия доказательств или приостанавливались, даже если полиция и обвинители пробовали новые направления расследования.

Грёнинг и Меккельбурги были не единственными подозреваемыми, продолжавшими уходить от рук закона. Примерно во время кратковременного ареста Отто его собрат-эсэсовец Адольф Эйхман ускользнул от ареста американцами и отправился через океан в Аргентину, где и прожил в немалом комфорте многие годы. Пресса между тем начала шуметь о новом чудо-докторе, парикмахере из Дюссельдорфа по имени Пьетро Транти. Автобусы из таких дальних мест, как Гамбург и Австрия, теперь осаждали его дом[516].

Глава 7. Болезнь как следствие греха

К 1950 г. Западная Германия была восстановлена. Британец, посетивший ее в том году, отмечал изменения к лучшему: «Недостаток продовольствия, некогда столь острый, преодолен; больницы открыты, промышленность работает, поезда дальнего следования ходят, как и местные поезда, и трамваи в крупных городах». Еще сохранялась безработица, но в целом жизнь налаживалась: «Сельскохозяйственные земли, которые я видел, были очень хорошо обработаны», пусть даже «вероятно, нерентабельны», поскольку поля были слишком маленькими. Однако в качестве первого признака возвращения благополучия «можно было принять множество кур и гусей», а сигарета, когда-то повсеместная разновидность валюты на ненавистном черном рынке, вернулась на свое законное место в торговых автоматах[517].

Внешне действительность была такой же аккуратной, как и тщательно подметенные улицы Мюнхена. Тем не менее продолжали возникать трения вокруг прошлого, всплывающие обычно в моральном контексте. Многие люди по-прежнему испытывали потребность в духовном утешении, поддержке и благословении. Они опасались козней зла, боялись демонов и искали защиты. В особенности это касалось католиков, традиционно видевших в войне, как и в эпидемиях или голоде, наказание за ослушание, греховность и недостаток веры[518]. Через пять лет после окончания Второй мировой войны многие продолжали бояться Небесного суда и того, что в будущем Бог нашлет войны, чтобы привести людей к искуплению.

В октябре 1949 г., сразу после внезапного отъезда Бруно Грёнинга с «Рысистой фермы», группа маленьких девочек, собиравших осеннюю листву для школьного проекта, рассказывая друг другу истории о привидениях, наткнулась на даму, одетую с головы до ног в белое, со сложенными в молитве руками. Это была Матерь Божья, сказали девочки. Они поведали об этом своим близким и местному священнику. Через несколько дней в Герольдсбах, деревню во Франконии, где случились эти события, потянулись паломники. Они десятками тысяч прибывали в автобусах, на поездах, на велосипедах и пешком[519]. Явления продолжались следующие три года и включали не только Деву, но и Иосифа, ангелов, различных святых и воплощения Иисуса — в общей сложности порядка 3000 видений. С 1949 по 1952 г. около 1,5 млн человек побывали в деревне, надеясь увидеть их воочию. Герольдсбах, находящийся километрах в 30 к северу от Нюрнберга, стал массовым феноменом, но и в других католических анклавах Западной Германии — Фербахе и Родальбене в Пфальце, в крохотном местечке Рейнской области Нидерхаббах и в таких городах, как Вюрцбург и Мюнхен, — была зафиксирована почти дюжина видений меньшего масштаба. Не все, но многие из них побудили тысячи паломников отправиться в путь[520].

Некоторые люди пришли в Герольдсбах, чтобы вылечиться от самых разных достаточно обычных заболеваний: лихорадки, ревматизма, экземы и головной боли[521]. Другие искали облегчения менее конкретного страдания, как выяснил фольклорист Рудольф Крисс, посетив Герольдсбах в октябре 1952 г. Он заметил, как элегантно одетая женщина сгребала освященную землю на месте явления и прятала ее в свою сумочку. Это защитит, сказала она Криссу, от будущих войн. Другие, по их словам, брали почву для защиты от вреда и в качестве страховки от болезни и «демонических искушений»[522]. Для некоторых людей это была реальная и пугающая опасность: посетивший это место священник предостерегал против риска по ошибке перепутать Божественное явление и его «дьявольскую копию», да и провидцы в феврале 1950 г. сообщали, что наблюдали самого дьявола[523]. Паломники пытались приблизиться к девочкам, которых считали обладающими силой Девы Марии, и просили ясновидящих возлагать на них руки[524]. Они приходили в поисках благословения и приносили розы, кору и листья деревьев, землю, воск, воду и другие вещества и предметы, чтобы Дева Мария их благословила[525]. Они обтирали раны распятия, пожертвованного часовне Герольдсбаха, одеждой, чтобы на ней принести целительную силу крови Иисуса родственникам, оставшимся дома[526].

Некоторые паломники искали услуг экзорцистов. Крисс, много писавший о необычных явлениях, рассказал о мужчине по имени герр Унзинн, который водил группы к распятию в лесах, в то место, где прежде являлась Дева Мария, и предлагал всем преклонить колени. «Энергичным и властным тоном» он затем молился вслух о том, чтобы «все злые духи, проклятия, демоны, искушения и болезни отступили во имя Святой Троицы». Унзинн повторял эту молитву трижды, возвышая голос и опуская кулак к земле, всякий раз произнося слово «отступили» и призывая все зло присмиреть. Затем он читал «Отче наш» и «Радуйся, Мария», а также знаменитое заклинание, используемое для исцеления ран и остановки кровотечения. Унзинн произносил и молитву, которую называл «иудейский „Отче наш“», более известную как формула Sator — Sator Arepo Tenet Opera Rotas (палиндром на латыни, широко используемый в магии)[527].

Не все были готовы уверовать в Божественные видения. Этот случай вызвал большие трения между двумя противоборствующими группами католиков: веривших и не веривших в реальность видений. Первые обвиняли оппонентов в отсутствии веры и кощунстве; вторые называли первых ослушниками, язычниками и сектантами[528]. Они многократно загрязняли пруд, куда верующие ходили за водой, которую, как они считали, Дева Мария благословила и сделала целительной. В марте 1950 г. противники культа прогнали детей-ясновидящих, распевая: «Дьявол, дьявол!»[529]. На следующий месяц сама Дева Мария будто бы пригрозила, что, если ее воля не будет исполнена — если противники паломников не позволят им спокойно общаться с ней, — «придут русские и сразят вас! Прольется много крови!»[530]. Дева предупреждала о вторжении русских: это был не просто намек на холодную войну и безбожный советский коммунизм, предмет одержимости католиков в 1950-х гг., но и устрашающее напоминание о смерти, разгроме и оккупации, то есть плодах 1945 г.

Трения лишь усилились, когда вмешался Святой Престол. В первую годовщину Божественного видения в Герольдсбах прибыл представитель архиепископа Бамбергского — под защитой многочисленных полицейских, — чтобы объявить, что видения не являются сверхъестественными по своей природе, и призвать верующих обходить это место стороной[531]. Поскольку паломники продолжили массово посещать место, несмотря на эдикт, папа римский приказал духовенству не причащать их. Местный священник был переведен в другой приход. Со временем многие участники истории — священник и другие сторонники Божественного явления, включая самих ясновидцев, — были отлучены от церкви. Один из сторонников герольдсбахских визионеров, который провел несколько лет в концентрационном лагере Заксенхаузен за распространение антинацистских листовок, заклеймил церковных лидеров за деспотичные методы и сравнил их с гестапо. Наконец, 31 октября 1952 г. Дева Мария в последний раз явилась в Герольдсбахе[532].

Хотя некоторые причины этих разногласий внутри католической церкви были в определенном смысле доктринальными — добрый католик должен подчиняться церковной иерархии, — ситуация заставила верующих выбирать между подчинением церковным властям и поддержкой ясновидцев. Однако противостояние также коренилось в отношении людей к «самому недавнему прошлому». «Непропорционально много мужчин, привлеченных католическим мистицизмом» в послевоенные годы, замечает историк Майкл О'Салливан, «побывали в свое время в концентрационных лагерях, лагерях для военнопленных или были депортированы». И в Герольдсбахе, и в Фербахе местные жители обвиняли католических лидеров в преднамеренно неоднозначной позиции, а часто и в содействии нацизму в годы Третьего рейха[533].

На протяжении 1950-х гг. разрозненные группы людей, объединившихся в молитвенные кружки для изгнания своих демонов, стали собираться в огромные толпы, чтобы слушать неистовых проповедников, и наблюдали явления Девы Марии, что иногда нарушало своеобычное молчание. Обвинения сталкивались со встречными претензиями, и страх духовного заражения и духовного наказания распространялся все шире. Толпы, приходившие в Герольдсбах, представляли собой исключительный случай, но и во многих других местах, часто с совершенно иной обстановкой, проявлялся тот же ужас перед Небесным ли судом или демонами.

Большинство доступных нам источников для изучения этого предмета ограничены в нескольких отношениях. Часто они фрагментарны, расплывчаты и эпизодичны. У нас нет архива страхов духовного наказания, подобного архивам социальных движений, политических партий или правительственных аппаратов. Однако, если уложить в одну схему все разнообразие случаев, когда жители послевоенной Западной Германии страдали духовными болезнями, обсуждали их, молились об исцелении и диагностировали их, начинает создаваться картина, которую иначе невозможно увидеть. Эта картина неблагополучия подобна мощному подводному течению, которое участники сцен, где проявлялась духовная сумятица, часто прямо или косвенно связывали с нацистским прошлым, несмотря на то что страна в целом отказалась от конфронтации с прошлым в любых открытых формах и коллективная память негласно приняла всеобщий мораторий на обсуждение его самых мрачных аспектов.

* * *

Однажды ночью в конце 1951 г. мюнхенская полиция была вызвана на виллу по Леонард-Эк-штрассе на восточном берегу реки Изар, недалеко от знаменитого Английского сада. Инспектор, приблизившись к дому, увидел, что все окна освещены. Несмотря на ограниченный обзор, он заметил около 15 человек, молящихся так громко, что их было слышно с улицы. Вдруг распахнулась передняя дверь: внутри стояли двое. Старший, лютеранский пастор по фамилии Хеннингер, объяснил, что церковь попросила его прийти и наблюдать за собранием молитвенного кружка. Некоторые говорили, что они занимаются Teufelsaustreibungen — изгнанием дьявола.

Поскольку участники молитвенной группы были протестантами, а не католиками, выбор слова важен в смысловом отношении. Протестанты традиционно избегали использовать понятие «экзорцизм», обозначавшее католический ритуал, на их взгляд слишком близкий к магии. То, что эта мюнхенская группа называла изгнанием дьявола, могло быть достигнуто только постом и молитвой[534]. Действительно, в элегантно обставленной гостиной полицейский дознаватель увидел группу, «так глубоко погруженную в молитву, что они даже не заметили» его появления. Большинство были старше 50 лет, хотя присутствовали и люди несколько помоложе. Все были одеты «просто», что свидетельствовало о скромном достатке, но в лучшее выходное платье и показались полицейскому «по-настоящему ревностными верующими». Офицер не заметил ничего предосудительного, что можно было бы включить в протокол[535].

Полиция узнала об изгнаниях дьявола на Леонард-Эк-штрассе от бывшего квартиросъемщика Марианны Д., владелицы дома, вдовы высокопоставленного чиновника[536]. Позднее фрау Д. была допрошена, поскольку попытка «заработать или иным образом получить какую-то выгоду при помощи мнимой магии или экзорцизма», согласно баварским законам, каралась штрафом или тюремным сроком. О духовных исцелениях, проходивших в ее доме, фрау Д. сообщила следующее: люди, стремящиеся примириться с Богом, приходят в дом много лет. Изначально, по ее словам, старший член совета протестантской церкви Св. Троицы попросил ее помочь с организацией молитвенных кружков на дому у прихожан. «Друзья и знакомые» должны были регулярно «проводить время в совместной молитве и чтении Библии». Фрау Д. назвала свою группу «независимым кружком людей, служащих Христу». Недавно пришли двое мужчин, не состоящих в группе. У них была репутация обладателей «особой власти, от Бога», заявила она полиции, «спасать людей из лап ада, исцелять больных и возвращать людей к Иисусу». Это были братья Мёттлингер — члены кружка пиетистов из Вюртемберга, связанного с «Ковчегом Спасения» (Rettungsarche), религиозным центром, основанным в 1909 г. ясновидящим и целителем Фридрихом Штангером. Они пытаются помочь фрау Ягеман, которая не может примириться с Богом. Семья фрау Ягеман, рассказала полиции фрау Д., страдает под властью Сатаны на протяжении многих поколений, и «она искренне хочет стать свободной». Фрау Д. объяснила, что братьям наконец удалось одолеть власть дьявола и заставить сотни демонов бежать от фрау Ягеман с громким визгом[537].

В течение осени 1951 г. мюнхенская полиция получала новые сообщения о том, что происходит на Леонард-Эк-штрассе. Местное благочиние лютеранской церкви писало в полицию, призывая расследовать деятельность «цыгана» по фамилии Шрёдер — разъездного торговца текстилем, проводящего изгнания демонов. Его настоящее имя оказалось Фриц Кёлер[538]. Полиция также сняла показания с Антониуса Кирмайера, какое-то время входившего в не самое близкое окружение Грёнинга[539]. Осенью 1949 г. он объявил репортерам, что на «Рысистой ферме» стал свидетелем сошествия Святого Духа, и предсказал, что по стране скоро прокатится мощная волна обновленной веры, способной отогнать тьму и обезвредить атомную бомбу[540].

И Кирмайер, и Кёлер побывали в концентрационных лагерях — Кёлер в Дахау, Маутхаузене и Бухенвальде[541]. Именно в лагерях, как сообщил Кёлер полиции, он «обрел путь возвращения к Спасителю». Работая после войны, по его словам, на американских оккупантов, он видел, «как испорчен мир», и молился Богу, чтобы этот мир изменить. Мы не знаем, что именно он обнаружил у американцев, но вместе с опытом в лагерях это побудило его начать работу духовного целителя[542]. Кирмайер, в свою очередь, объяснил, что также принадлежит к кругу молящихся целителей. Эта группа, по его словам, недавно излечила родственницу менеджера банка от рака желудка и еще одну женщину от одержимости. Гримасничающие демоны управляли ее лицом, и группе пришлось молиться несколько часов, чтобы ее от них избавить. Изгонять бесов — христианский долг, описанный в Евангелии от Марка, объяснил полиции Кирмайер; Библия призывает всех верующих отгонять злых духов[543]. Лечение женщины оказалось настолько успешным, что полицейское расследование было позднее прекращено — предположительная жертва сообщила полиции, что испытывает «огромную духовную гармонию и счастье в своей душе» с тех пор, как ее демоны были изгнаны[544].

Духовная болезнь и спасение от нее были хлебом и для популярных послевоенных проповедников. Круг молящихся целителей, к которому принадлежал Кирмайер, включал пионера авиации Готлоба Эспенлауба и Германа Цайсса, производителя бритв из Золингена. Эспенлауб с конца войны проповедовал и изгонял демонов для лечения больных в своем родном Баден-Вюртемберге[545]. Цайсс, в прошлом торговец на западноафриканском Золотом Берегу, стал странствующим проповедником еще до Первой мировой, но затем отдалился от Бога на 20 лет. Германа вернуло к вере зрелище его разбомбленного дома в 1944 г., что он, видимо, воспринял как предупреждение свыше, что нужно исправлять свою жизнь[546]. Вместе Цайсс и Эспенлауб разъезжали после войны по стране с проповедями, организуя сеансы целительства перед массовой аудиторией и продвигая суровую теологию[547]. Свидетель одного из собраний, пастор Бикерих из Вупперталя, рассказывал, что слышал их проповедь о том, что, если человек не излечивается от болезни, если его демонов невозможно прогнать, причиной тому недостаточная сила веры[548].

В 1956 г. Цайсс провел цикл проповедей в кинотеатре Вупперталя «Дворец Одина» при переполненном зале. Тексты этого цикла были собраны и опубликованы после его гибели в автомобильной аварии два года спустя. Цайсс исповедовал всего лишь несколько принципов: духовное целительство, говорил он, это не сверхъестественное событие, а, скорее, восстановление гармонии природы. Болезнь «противна природе», исцеление «угодно Богу и естественно». Болезнь проистекает от неповиновения Богу. «В каждом грехе лежит проклятие», — утверждал он.

Цайсс особенно хороший исторический источник, поскольку намного менее абстрактно высказывался о конкретных грехах, чем его современники. Все грехи, по его словам, «накажут грешника, рано или поздно». Он призывал тех, кто пришел его послушать, «обращать внимание на то, что говорит Бог: я принесу бедствие этому народу… Бедствия, поветрия, моровая язва, болезни любого рода… могут охватить целый народ, согласно Священному Писанию». Цайсс предостерегал, что люди, ложно заявляющие, что никогда не состояли в партии и «никогда не имели ничего общего с Адольфом Гитлером», «добавили к своему греху ложь». Он продолжал еще более откровенно: «Мы знали, что… евреи среди нас подвергались унижениям, осмеянию, избиению и ограблению, — стоит только вспомнить о „Хрустальной ночи“, — каждый знает, что случилось тогда». И пошел дальше: «Шесть миллионов евреев были убиты, и это сделали наши люди».

Наказание германской нации, по мнению Цайсса, точно отражает масштаб этого греха: «Шесть миллионов немцев умерли на войне. Око за око, зуб за зуб: именно шесть миллионов! Именно столько, сколько евреев мы убили». Конечно, продолжал Цайсс, не все немцы умерли, «только 7 или 8 %», но это не значит, что «остальные 92 или 93 %» могут «кичиться своей невиновностью… К сожалению, по законам живого Бога, некоторые люди… вынуждены расплачиваться за то, что заслужило все общество в целом»[549].

Послание Цайсса имело резонанс. К концу 1950-х гг. действовало около 300 «общин Цайсса» — независимых харизматических церквей, главным образом на севере и западе Германии, но были такие и за границей[550]. По этим церквям имеется немного информации. Самое поразительное — это не их количество, а страстная, почти немыслимая прямота, с которой Цайсс проповедовал сородичам-немцам о необходимости покаяться в том, что были убиты 6 млн евреев. В введении к опубликованным текстам проповедей Цайсса утверждается: те, кто собирались вместе, чтобы услышать, как он проповедует, относились «ко всем слоям общества — от скромных рабочих до владельцев фабрик, от одиноких работающих женщин до домохозяек, от бедных до богатых, от больных до полностью здоровых». Его проповедь об исцелении больных, говорилось там, «вызывала особенный интерес». Воскресенье за воскресеньем аудитория в Вуппертале «заполнялась под завязку, настолько, что можно было лишь стоять», в том числе в проходах и на лестницах[551]. Когда Цайсс умер, на его похороны пришло порядка 3000 скорбящих[552].

По мнению таких проповедников, как Цайсс, болезнь была не только физическим состоянием в послевоенной, постнацистской Германии. Она могла быть и метафизическим выражением, и духовным знаком: знаком проклятия, Божественной немилости, греха и отказа платить за него. Аналогично явления Девы Марии могли заключать в себе надежду на спасение, на искупление, но и вызывать страх будущих войн и будущего наказания за грехи, которые большинство людей не сочли нужным называть своими словами.

* * *

В это же время страждущие продолжали искать возможность лечения души в той форме, что предлагал Бруно Грёнинг, и он по-прежнему оказывал эту помощь. Порвав с Меккельбургами, Грёнинг стал принимать больных в мюнхенских кабинетах народного целителя Ойгена Эндерлина, берясь за любые болезни — от нарушений кровообращения и неврозов до парезов, артрита и немоты, вызванной воздушными налетами военного времени. Газеты сообщали, что Эндерлину (носившему монокль и курившему сигареты одну за другой) пришлось открыть особый кабинет только для того, чтобы справиться с письмами, приходившими его новому партнеру со всего мира[553]. Пациенты с раннего утра выстраивались в очередь, чтобы увидеть Грёнинга, собираясь на лестничных пролетах вплоть до третьего этажа так плотно, что мешали жителям входить в свои квартиры и выходить из них[554]. Грёнинг также регулярно выступал с лекциями о «богоугодном пути и дьяволе» — как у Эндерлина, так и в местных барах[555]. Полицейский следователь, посетивший такое собрание в «Вагнерброй», мюнхенской пивной, куда приходил еще Гитлер со своими единомышленниками, с недоумением отметил, что Грёнинг, похоже, считает дьявола «своего рода высшей силой»[556].

Отношения между злом и болезнью оставались главной темой чудо-доктора осенью 1950 г., когда он вместе с целителем Йозефом Гюнцлем выступил перед группой страждущих в купальне под Мюнхеном. Два свидетеля встречи, сержант полиции федеральной земли Майер и некий доктор Бахманн, представлявший управление здравоохранения Баварии, позднее отчитались о том, что они увидели тем октябрьским вечером. Большинство из 50–60 гостей, сообщили они, составляли женщины от 20 до 65 лет, «среднего класса и ниже, до самых низов», но немалое число — около 10–15 — Майер охарактеризовал как «респектабельных, образованных посетителей». Многие присутствовавшие во время ожидания держали в руках шарики из фольги размером с яйцо и читали тексты из брошюр о Грёнинге, которые можно было купить за 20 пфеннигов.

Гюнцль, «маленький хрупкий человек», обратился к толпе первым. Он говорил о многом: о чудесном исцелении, «проблеме разума и тела», об опасности злоупотребления мясной пищей и мешанине христианских, буддийских, пантеистических и антропософских идей, по отзыву Бахманна. Однако основная часть его выступления была связана с грехом: грехи, совершаемые людьми, грехи, за которые Бог карает болезнью. Все люди имеют в себе частицу Бога, поведал аудитории Гюнцль, — частицу Бога, которая говорит с ними посредством их сознания. Бога выводят из себя грехи, и — как сказал бы в своей проповеди Герман Цайсс — грех вызывает болезнь. Грех раздражает Божье присутствие в людях, по словам Гюнцля, создавая тем самым духовную дисгармонию и делая их больными. Чтобы человек мог вернуться к здоровью, Бог требует жертвы, своего рода компенсации. Бог требует искупления.

Грёнинг, судя по всему, никогда не использовал слово «грех». Он говорил о зле: о вреде, который причиняют некоторые люди, их затаенных дурных намерениях, их злой воле. Целитель стоял перед публикой, засунув руки в карманы, с ничего не выражающим лицом, и часто делал паузы ради эффекта или чтобы собраться с мыслями (Майер и Бахманн не были уверены в причине). В течение часа он в своем бессвязном стиле рассказывал о сходстве людей и радиоприемников, о некоторых своих недавних исцелениях. Затем Грёнинг говорил о Боге и дьяволе, о злых людях, которые мешают благополучию добрых людей. Говорил о помощи добрым людям. Только они способны получить пользу от его лечения. Если он не может исцелить больного, причина в том, что злые люди блокируют целительные волны, которые им посылаются[557]. «Защищайте себя от злых людей», — посоветовал он толпе[558]. В «Вагнерброй» несколькими днями раньше чудо-доктор сообщил, что Бог подобен электростанции, а люди — лампочкам, энергия которых может «прерываться» теми, кто «никогда не делал ничего хорошего и от кого не приходится ждать ничего хорошего, поскольку они сами по себе плохие». Таких людей, сказал Грёнинг, «я называю сатанинскими». Они «стали рабами Сатаны». Он рекомендовал своей аудитории «оставаться на естественном, истинном и Божественном пути»[559].

За несколько месяцев до этого на острове Вангероге Грёнинг поведал своим слушателям, что «люди в последние несколько лет стали (очень, очень) плохими», и призвал ищущих исцеления проститься с ненавистью и завистью раз и навсегда[560]. Он никого не просил далее размышлять о природе этой ненависти и зависти, он не конкретизировал, что именно подразумевалось под его предписанием. Этого, пожалуй, и не требовалось: каждый из присутствующих мог заполнить пропуски по собственному выбору. Грёнинг не видел противоречия в том, что сегодня призвал людей отказаться от ненависти, а завтра — избегать «злых людей». «Злыми людьми» являлись скрытые носители зломыслия — ведьмы, в отношении которых никакая пощада не была возможна.

* * *

В конце концов, это были времена духовного злодейства, недоверия и обостренной подозрительности. В атмосфере непреклонного, намеренного отказа от признания основополагающих фактов можно ли было ставить кому-то в вину мысль, что за фальшивым экраном очевидных событий таится зло? «Воля Господа ясна, — сказал бы Грёнинг. — Бог хочет, чтобы помощь получил человек, признавший, что зло одолевает его. Признание — лучший путь к выздоровлению». Однако, продолжил он, «не приходите ко мне и не говорите мне, что внутри вас никогда не было Schweinhund… Есть люди… все еще носящие в себе зверя»[561]. Schweinhund — буквально «свинособака» — в немецком языке чрезвычайно оскорбительное, бранное слово, имеющее примерно такой же смысл, как английское «ублюдок». Этим словом массово пользовались немецкие солдаты во Вторую мировую войну — и Грёнинг, конечно, тоже — для обозначения преодолевших внутренний барьер, мешавший совершить нечто, подчас отвратительное.

Как эта теология — теология солдата, простого человека — звучала в 1950-х гг.? Приходилось делать неприятные вещи, и мы их делали. Мы все знаем, что мы сделали. Не говорите мне, что внутри вас никогда не было Schweinhund. Бывшие солдаты, прошедшие через лагеря для военнопленных, иногда описывали время, проведенное в лагере в России или в Польше как «необходимое искупление», форму расплаты, которая, как они надеялись, смоет их грехи. Другие военнослужащие, уверенные, что их послевоенные психологические проблемы связаны с дурными делами военного времени, иногда обращались за психиатрической помощью и пытались исповедаться врачам[562].

В 1970-х гг. этнограф Ютта Дорнхайм опросила группу ветеранов Второй мировой войны из Западной Германии. Все, выяснила она, независимо друг от друга высказали в разговоре свои мысли о том, что наказание и болезнь связаны с их военным опытом. Один ветеран, герр Ланг, болел раком. Сначала он уверял Дорн-хайм, что Бог не наказывает людей болезнями. Тем не менее он неохотно продолжил (многоточия обозначают долгие паузы):

Я всегда думал, что я, что я, я никому в жизни не причинил вреда, и что-то… да и с чего бы мне так не думать?.. Я никогда, никогда ничего ни у кого не украл, я никогда больше не занимался ничем значительным (gross was angestellt)… Хотя, хотя я был на войне, верно… и… кроме как… я имею в виду, все это… это все, на самом деле, это особое дело… Если вы… если вы были солдатом, да… я имею в виду… Я, правда, не знаю… Я пробыл в России четыре года… Верно, да… но я хочу сказать… это, правда, совсем другое дело.

Дорнхайм попыталась добиться большей ясности. Имеет ли в виду герр Ланг, что он бы отделил войну как особый случай, размышляя о том, наказывает ли Бог людей болезнью? «Да, — сказал он. — Я отлично сознаю, что я… не причинил вреда… то есть… никого из беззащитных людей, или, скажем так… я этого не делал». Никто ни в чем не обвинял герра Ланга. Тем не менее он пытался оправдать или рационализировать возможные тяжелые последствия собственных предшествующих деяний для своего здоровья, в чем бы эти деяния ни заключались.

Другой человек, герр Опп, также болел раком в 1970-х гг. и тоже связывал его со своим военным опытом. «Я служил в мотопехоте, у меня был автомат, и многое, многое случилось с нами, то есть… с русскими… я ничего никому не сделал с тех пор, только на фронте, мы были вынуждены». Пулемет с дисковой или ленточной подачей вроде MG-34, применявшийся немецкой армией, мог выпускать от 800 до 1200 пуль в минуту и имел дальность эффективной стрельбы 2000 м. Люди, в которых стрелял герр Опп, когда служил в мотопехоте, могли казаться ему не более чем точками на ландшафте. Возможно, именно это он и имел в виду, когда, по его словам, сказал жене, вернувшись домой: «Я не… я ничегошеньки не видел».

С большой осторожностью говоря о том, что именно случилось на войне, и герр Ланг, и герр Опп, однако, связывали свою болезнь с деяниями военных лет без какого-то подталкивания со стороны. Не обвиняемые ни в чем, оба добровольно пытались оправдаться. Они связывали тайну рака со всем, что было с ними на войне. Тем не менее ни один не хотел думать, что это наказываются его грехи или что Бог посылает ему наказание[563].

Однажды летом 1949 г. на «Рысистой ферме» репортер Süddeutsche Zeitung Зигфрид Зоммер в послеполуденную жару взял интервью у человека, сидевшего в пыльном «Мерседесе» в ожидании, когда появится Грёнинг. Он не двигался с этого места в течение 36 часов. «Я профессиональный мясник из Фульды», — заявил он Зоммеру, словно желая подчеркнуть, что он человек основательный, умелый и трудолюбивый. С 1946 г., по его словам, он не может шевелить руками, обе его ноги парализованы. «Я никогда ничего никому не сделал», — сказал мясник[564]. Он объяснил, в действительности ничего не сказав, что его паралич безоснователен, он его не заслуживает. Он ничего никому не сделал; у его недуга не было серьезной причины.

Мы не знаем, от каких грехов люди хотели освободиться, когда искали исцеления и обращались за изгнанием своих демонов в Мюнхене, Герольдсбахе или Вуппертале. Не знаем мы наверняка и что имел в виду Грёнинг, когда говорил о внутреннем Schweinhund или когда его партнер Гюнцль сказал, что Бог наказывает грех болезнью и что люди должны искупить грех, предложить жертву, чтобы снова поправиться. Нам недоступны мысли тех, кто сидел в ожидании Грёнинга или мучился после войны страхом, что в его теле обитают демоны. Проповедник Цайсс из Вупперталя достаточно ясно высказался о том, что такое грех: преследование и массовое убийство 6 млн евреев, причем ужас этого деяния усугублялся попытками сделать вид, что ты ничего об этом не знал. Ощущение духовного неблагополучия могло также проистекать из непосредственного участия в войне или в военных преступлениях, на что явно указывают истории герра Оппа и герра Ланга. Тем не менее мы не можем полагать, что наше чувство хорошего и плохого точно соответствует нравственной и эмоциональной жизни людей прошлого. Жители послевоенной Германии могли чувствовать себя прóклятыми, виновными, наказанными и запятнанными по разным причинам: проигрыш в войне и утрата близких, крах и разгром, а также некое осуждение, возможно видевшееся им за провалом и разгромом. Некоторые, вероятно, просто-напросто чувствовали себя виноватыми, задаваясь вопросом: «Почему они мертвы, а я все еще жив?»

* * *

Тема вины, греха и наказания всплыла и в других кругах, где никогда не возник бы разговор о дьяволе. Возродив старые дебаты о том, кто имеет право исцелять в Германии, восхождение Бруно Грёнинга к славе поставило под сомнение будущий запрет на народное целительство. В 1950 г. доктор Рихард Хаммер, член парламента и видный врач (в дальнейшем получивший медаль Парацельса, высшую награду в немецкой медицине), созвал возглавляемый им комитет бундестага по здравоохранению для обсуждения этого вопроса. Прошлое Хаммера, как и многих врачей, было неоднозначным. Он состоял в СА. Во время войны служил врачом на передовой. Тем не менее ничто в его профессиональных знаниях или практическом опыте не мешало ему испытывать значительную симпатию к народным целителям, которые, по его убеждению, могли иметь врожденную, даже мистическую, способность лечить, которой «невозможно научить или как-то передать»[565]. Если многие профессиональные медицинские организации сохраняли скептицизм, а то и открытую враждебность по отношению к народным целителям, то Хаммер замечал, что не может просто так отмахнуться от такого «феномена», как Грёнинг, от его способности привлечь «тысячи и тысячи верующих», часть которых он исцелил, «а немногих, возможно, даже полностью»[566].

Комитет пригласил в качестве экспертов двух видных врачей: Виктора фон Вайцзеккера, директора клиники, где доктор Г. Х. Фишер проводил эксперименты с Бруно Грёнингом предыдущим летом, и Густава Шмальца, психотерапевта, учившегося у Карла Юнга. У Шмальца тоже было прошлое. Он вступил в НСДАП в 1933 г. и впоследствии работал в Немецком институте психологических исследований и психотерапии, сокращенно называемом Институтом Геринга. Его директор Матиас Геринг был двоюродным братом Германа Геринга, одного из самых высокопоставленных членов НСДАП и могущественных людей в Третьем рейхе. Некогда называвшийся Берлинским институтом психоаналитики, Институт Геринга был переименован, когда нацисты пришли к власти и все врачи-евреи и коммунисты были оттуда изгнаны. Сам Юнг какое-то время сотрудничал с этим институтом[567].

Комитет Хаммера поставил перед двумя приглашенными врачами ряд вопросов. Хаммер спросил, можно ли протестировать «определенные способности к целительству». Это был важный вопрос, поскольку обсуждение судьбы запрета на народное целительство часто касалось идеи внедрения так называемой малой лицензии (kleine Approbation) для его практиков, которая требовала бы независимой проверки их знаний и способностей. «Самый важный принцип целительства — это христианское милосердие», — ответил фон Вайцзеккер, норма, из-за которой было бы «трудно протестировать всех народных целителей по единой процедуре, как это происходит у докторов». Ответ Шмальца был столь же метафизичен, хотя и менее религиозен: «Интуицию невозможно протестировать». Человек с правильными навыками или дарованиями мог бы лечить даже неправильными методами. Фон Вайцзеккер согласился: «Некоторые целители могут выполнять какие-то вещи, и им следует позволить это делать». Принципиальные качества, заметил он, такие как «талант, характер и тому подобное… невозможно протестировать по какой-то единой схеме».

Обсуждение принимало все более философский характер. «Откуда берет начало сам процесс исцеления?» — спросил Хаммер. Шмальц ответил довольно пространно. Разум играет принципиальную роль в лечении. Настоящий целитель имеет доступ к «таинственной силе» глубокого подсознания, к области «патогенных нарушений». Умение устранить эти «неизвестные нарушения и выявить их патологические эффекты», сказал Шмальц, «есть часть чуда исцеления». Наконец, «существуют ментальные процессы, запускающие физические трудности, а именно удивительная взаимосвязь между чувством вины и болезнью»[568]. Как было принято тогда, говорил он исключительно абстрактно, не упоминая конкретные источники чувства вины.

Это относилось и к книге «Болезнь как следствие греха», опубликованной в том же 1950 г. врачом Вольфом фон Зибенталем[569]. Его заявленной целью при написании была «регуманизация медицины». Как и доктор Фишер в Гейдельберге, фон Зибенталь не говорил открыто, что привело к дегуманизации медицины, но его книга критиковала медицинскую практику примерно так же, как и Фишер. Медицина, неспособная увидеть человеческое страдание в целом, заявил он, сводящая больных людей к их заболеваниям и дисфункциональным органам, — это несостоятельная медицина. Во времена, когда множество пациентов мучаются проблемами, с которыми физикалистская медицина не в состоянии справиться, — паралич рук, ног и голосовых связок, слепота, — и Фишер, и фон Зибенталь призвали своих коллег-врачей глубже заглянуть в источник этих терзаний.

Фон Зибенталь понимал, что его пациенты хотят знать не только то, как они болеют, но и почему. Даже если определена непосредственная причина — скажем, инфекция или отказ органа, люди все равно хотят знать (примерно как народ азанде об обрушении амбаров), какая более серьезная причина, и даже первопричина, могла вызвать болезнь. Медицинская наука достигла колоссального успеха, именно игнорируя этот вопрос, писал фон Зибенталь, но подлинное целительство требует большего. Он призвал коллег-врачей отбросить идею, что болезнь возникает случайно и «только в силу совпадения соответствует тому или иному виталистскому или механистическому закону». Принципиальная задача медицины должна быть не столько инструментальной, сколько экзистенциальной, утверждал он; она должна поднять вопрос смысла. Он не сомневался, что болезнь имеет важную религиозную цель. Она заставляет людей уйти от своей греховности и открывает возможность искупления. Возращение к здоровью после болезни требует такого искупления, а это, как утверждал фон Зибенталь, и есть исцеление[570].

* * *

Летом 1950 г. нескладное трио Меккельбургов и Грёнинга, незадолго до того, как окончательно разойтись, совершило совместную поездку в Обераммергау, на родину знаменитой мистерии «Страсти Христовы»[571]. Расположившаяся на берегах сверкающей реки и упирающаяся в подножие великолепного Кофеля, почти вертикального пика, Обераммергау представляет собой баварскую деревню, словно сошедшую со страниц книги сказок. Со времен Тридцатилетней войны, с XVII в., ее жители регулярно разыгрывают сцены допроса, страданий, казни и воскресения Иисуса. Сельчане начали ставить «Страсти», чтобы поблагодарить Бога за избавление от ужасов чумы, которая выкосила многие соседние деревни, но обошла Обераммергау стороной. Их потомки до сих пор делают это примерно раз в десять лет.

Традиция несколько раз прерывалась. Постановка 1940 г. была отменена из-за войны. Когда там были Грёнинг и Меккельбурги, пьеса не ставилась с 300-летнего юбилея, с 1934 г., когда ее (вторично) посетил Гитлер. Так что спектакль 1950 г. представлял собой своего рода возрождение и привлек около полумиллиона гостей, в том числе американского генерала (и будущего президента) Дуайта Эйзенхауэра, Федерального президента Германии Теодора Хойса и канцлера Аденауэра[572].

Ганс Эхард, министр-президент Баварии, столь доброжелательно принявший и поддержавший миссию Бруно Грёнинга, написал статью для официального путеводителя 1950 г. В статье были подняты те же темы удачи и неудачи, суда и возрождения, греха и вины, которые сотни лет назад вызвали к жизни эту пьесу. «Страсти», ставящиеся в Обераммергау, говорилось в статье, были «призваны пробудить осознание зла внутри нас» и указать путь к его «преодолению»[573].

Комментарии статьи были вневременными и, что характерно для той эпохи, довольно туманными. Они завуалировали и пригладили грубые факты недавних конкретных бедствий и знание, что даже благочестивые баварские деревни были частью происходивших катаклизмов. Во время войны Messerschmitt, производитель военных самолетов, переехал в эту деревню и открыл здесь исследовательский институт. Местные предприятия в Обераммергау пользовались рабским трудом заключенных близлежащего лагеря[574].

Через пять лет после войны переход от прошлого к будущему еще не завершился. В 1948 г. жители деревни переизбрали своего бывшего мэра-нациста[575]. Сама пьеса, долгое время являвшаяся глубоко антисемитским зрелищем, такой и осталась — с первого акта, в котором Иисус изгоняет ростовщиков из храма (любимый библейский эпизод Рене Меккельбург) до «убийства» Иисуса «евреями». Даже мужчина, игравший Иисуса в 1950 г., Антон Прайзингер, был бывшим нацистом[576].

Комментарий Эхарда не только ловко обходил отвратительные факты, не называя их. Он также создавал впечатление, что бывают вещи, которые история не может затрагивать, например религиозная традиция, благочестивые пьесы и сказочные деревни. Как и многие другие, министр-президент аналогично отреагировал и на Грёнинга: как будто целитель являлся всего лишь новейшим выдающимся воплощением традиционной формы — Wunderdoktor, а не продуктом конкретной, послевоенной, постнацистской истории. Как будто такие излияния эмоций, как в Херфорде и Розенхайме, могли произойти где угодно в любое время и не имели ничего общего с недавним прошлым и его наследием.

Хотя страх Армагеддона снова и снова всплывал на протяжении многих столетий, представить его в 1949 и 1950 гг. — после войны, сопровождавшейся беспрецедентным технологическим разрушением, когда огромные города целиком уничтожались с воздуха и атомная бомба стала реальностью, — означало совсем иное по сравнению с пророчествами о конце света, возникавшими в прошлом. Точно так же и Грёнинг, являясь частью почитаемой сферы народной медицинской практики и религиозного целительства в Германии, в обществе со столь драматичной недавней историей денацификации и жестокого суда, воспроизводил, как бывший нацист, особый подтекст в своих заявлениях о том, что «злые люди» недоступны для исцеления и должны быть отвергнуты. Казалось бы, неизменное взывание Обераммергау к божеству никогда не происходило вне времени: ни в период Тридцатилетней войны, ни в 1934 г., когда оно стало элементом этнического театра в полном смысле слова, ни после 1945 г., когда продолжилось в том же духе, практически без переделок.

Так же и одержимость злом, грехом, виной, проклятием, наказанием и возрождением не служила всего лишь «стародавним» верованием в молодой Федеративной Республике Германия. Это была реакция на нравственную и духовную катастрофу нацизма. В 1950-х гг. война беспрецедентной жестокости, с ее эскадронами смерти, газовыми камерами стала «историей» лишь в самом буквальном понимании. Даже когда нарастило обороты «экономическое чудо» — которому будет широко приписываться заслуга трансформации немецкого общества — и магазины заполнились товарами, поезда стали ходить, а фермеры — разводить кур и гусей, многие люди по-прежнему испытывали глубокое беспокойство. Не следует думать, будто существует четкое разделение между модернизирующейся страной и, казалось бы, архаичными страхами Небесного суда и болезни как наказания за грехи. Прошлое не столько замещается, сколько складируется, слой за слоем, пока наконец не получится нечто довольно новое, но с корнями, остающимися так или иначе частью основания.

Пройдет еще несколько лет, и израильский журналист Амос Илон, посетивший страну в 1964 г., сможет охарактеризовать города Западной Германии как полностью «возрожденные» — «новехонькие, чистые, сдержанные, бесконечно однообразные» и сияющие «холодным ослепляющим светом неоновых огней»[577]. Некоторые города были полностью отстроены заново после расчистки завалов и казались идеальными по сравнению с тем, что стояло на их месте, пока не упали бомбы. Другие, что не менее резало глаз, были восстановлены точно в том же виде, что до бомбежек[578]. В третьих городах занялись совершенно другим делом. В Эссене, где возникло сталелитейное производство Круппа, великолепную синагогу, построенную в центре города в 1913 г. и пострадавшую в «Хрустальную ночь», но пережившую войну, отремонтировали в 1961 г., потратив 2 млн марок. Теперь она использовалась для выставок достижений промышленного дизайна: здесь демонстрировались духовки, посудомоечные машины и утюги, обеспечившие модернизацию Западной Германии и экономическое чудо[579].

Историк Ян Гросс размышлял о том, что после войны большинство его соплеменников-поляков отрицали всякую роль и участие в погромах и массовых убийствах сограждан-евреев. Если общество воспроизводит в отношении самого себя «чудовищную ложь», спрашивает он, то какие последствия это будет иметь? «Все, что произойдет в дальнейшем, — пишет он, — будет лишено правдивости, а также будет пронизано страхом разоблачения. В конце концов, разве можно доверять людям, которые убивали других или сознательно доносили на них убийцам?»[580]. Преступления подобного масштаба, предполагает Гросс, неизбежно просачиваются в самую ткань жизни, в каждую ее нить.

Глава 8. Есть ли ведьмы среди нас?

Можно сказать, что проблемы в общине начались, когда хозяин гостиницы Ганс и его жена Эрна прослышали, что Вальдемар Эберлинг, краснодеревщик, способен помочь их больному ребенку. Никто не знал, что случилось с малышкой. Супруги возили ее в больницу, где она пролежала несколько месяцев, но врачи не смогли помочь и ей не стало лучше, так что в конце концов они забрали ее домой. Это произошло в октябре 1952 г. в одной из деревушек сельского района Дитмаршен, расположенной в земле Шлезвиг-Гольштейн, на самом севере Западной Германии. Эберлинг приехал в дом семейства и лечил ребенка методом Besprechen, основанном на заклинаниях, жестах и словах. Он сказал, что ей сразу же станет лучше, так и получилось. В следующие дни и недели Эберлинг несколько раз возвращался, чтобы продолжить лечение. Он также заявил, что ребенку нужно принимать витамин С в таблетках. Семья была очень благодарна. Эберлинг получил от них жареную свинину, банку сосисок, сигареты и пиво[581].

Позже Эберлинг иногда ужинал с семьей. Однажды вечером, сидя с Гансом на кухне, целитель поведал, что семейство Ганса находится в лапах злой силы, которая в лице некоего человека преследует семью. В эту ночь, сказал Эберлинг, этот злодей или злодейка не сможет спать и станет ходить вокруг дома. Двое мужчин вышли на двор проверить. Там действительно кто-то был, но быстро скрылся, сказал впоследствии Ганс. На следующее утро он пошел к Массенам — те жили через улицу — за молоком. Фрау Массен сильно побледнела, увидев его, сказал Ганс, зарыдала и выглядела очень подавленной. Эберлинг посоветовал Гансу, чтобы его домашние никогда больше не позволяли фрау Массен пересекать порог их дома. Хотя прежде они жили дружно, теперь семья Ганса и фрау Массен перестали общаться. У Ганса появилось чувство, что она хочет уничтожить его бизнес[582].

В следующий раз Ганс был дома у знакомого. Там оказался и Эберлинг. Бывший мэр деревни Клаус проехал мимо на велосипеде. Знакомый сказал Гансу, что только что проехал старый мэр. Ганс почувствовал в словах приятеля намек на то, что бывший мэр — «так называемая злая сила»[583]. Скоро поползли слухи, что фрау Массен — ведьма, а бывший мэр — колдун.

Герр Массен был портным, с ним работал его сын. Однажды перед Рождеством 1953 г., разговаривая с одним из отцовских клиентов, сын узнал, что его мать обвиняют в колдовстве и что обвинение исходит от Эберлинга. Сын не хотел портить матери праздник и рассказал ей обо всем лишь после Нового года. Услышав обвинения, мать приняла их так близко к сердцу, что слегла. Доктор подтвердил, что она физически заболела из-за слухов[584].

Сын фрау Массен пошел в полицию и сообщил, что случилось с матерью, после чего полиция навестила их семью. Фрау Массен была в таком состоянии, что не смогла дать показания. Сначала Массены отказались подавать официальную жалобу на клевету, поскольку за это надо было платить[585]. У Клауса, бывшего мэра, подобных сомнений не было. Слухи не имели такого сильного воздействия на него, тем более что дурная молва касалась не только его, но, как оказалось, и его родственника. Люди говорили, что они оба колдуны, и некоторые были уверены: они повинны в нескольких случаях заболеваний местных жителей. Клаус обошел людей, задавая вопросы и лично встречаясь с теми, кто, как он слышал, что-то об этом знал. Он подал в полицию официальное заявление и жалобу[586]. Сын фрау Массен вскоре поступил так же[587].

Пресса подхватила раскручивающийся сюжет. В одной из статей в газете города Киля, вышедшей под названием «Предрассудки в эпоху водородной бомбы», были размещены интервью с некоторыми участниками событий: еще одной женщиной, обвиненной в колдовстве, сыном фрау Массен и самим Эберлингом. Отвечая на вопросы репортера, краснодеревщик изложил свою теорию, что у людей имеется два мозга, второй — вроде антенны. Если второй мозг не работает как надо, человек переживает умственный, физический или моральный упадок. Еще у людей три нервные системы: когда одна портится, кто-то должен делать переключение на вторую (доселе не использованную), чтобы она работала вместо засбоившей первой. Вот над такими проблемами, поведал Эберлинг репортерам, он и работает[588].

Полиция опросила местных жителей об их отношениях с Эберлингом. Иногда его лечение помогало, иногда нет — услышали полицейские от людей. За исключением фрау Массен и Клауса с его родственником, они не смогли найти больше никого, кто признался бы, что его обвиняют в колдовстве[589]. Таким образом, у Эберлинга по большому счету была хорошая репутация целителя, и множество людей обращалось к его услугам.

Он не всегда говорил о ведьмах или злой силе. Иногда он прописывал всего лишь сливочное масло, соленую сельдь или зерна горчицы, велел пациентам не курить или не пить и советовал делать чай из корня горечавки. Иногда рекомендовал отхлестать себя по рукам и ногам крапивой или растереть конечности спиртом и муравьиной кислотой[590]. Он лечил головные боли и возвращал аппетит больным детям. Он часто предлагал своим клиентам жечь зловонный порошок, так называемый дьяволов помет (Teufelsdreck) и окуривать им свои дома. Известный также под названием асафетида, этот порошок, сделанный из выжимки определенных растений, можно было купить в любой аптеке[591].

Однако в некоторых случаях вмешательства Эберлинга были более затейливыми. Например, в декабре 1953 г. его пригласили в дом фрау Пипер, матери двух малолетних детей. Младшая девочка плакала ночи напролет. Так же вел себя ее брат, когда был маленьким. Доктора давали старшему ребенку капли, но мать была готова испробовать другой подход. В жилище Пиперов Эберлинг выполнил Besprechen и пошел по кругу, прикасаясь к головам всех присутствовавших. «Я не смогла понять, что он бормотал», — сказала полиции фрау Пипер. Герру Пиперу было велено выйти из дома и набрать крапивы, которая вместе с раскрытыми ножницами была положена в кровать дочери. Все замочные скважины в доме были забиты ватой и швейными иглами. Эберлинг написал послания на листках бумаги — они выглядели как стихи из Библии — и дал их детям, чтобы те пришпилили к своей одежде. Он также вручил семье записку, где было сказано, какие лекарства нужно купить у фармацевта. Наконец, он велел им взглянуть на перины детей: складываются ли перья в какие-то фигуры вроде венков или корон?[592] Это может указывать на источник и характер болезни[593]. Кроме того, Эберлинг дал Пиперам совет: человек, который попробует что-либо у них одолжить, и будет тем, кто вызвал болезнь их ребенка. Эберлинг ничего не попросил за свои услуги, но фрау Пипер дала ему пять марок и пять сигарет.

Как оказалось, фрау Пипер и ее семье повезло. Они не нашли никаких фигур в перьях детских перин, которые могли бы указывать, что злая сила по соседству тайком атакует их детей и делает их больными. Семья разблокировала замочные скважины и не взяла рецепт[594]. В общем, пациенты Эберлинга считали многие из его процедур хорошими и правильными, но некоторые отвергали как суеверия[595]. Тем не менее люди продолжали замечать, что связанная с ним драма каким-то образом затягивает их: кто-то из больных обращался к Эберлингу за лечением и вскоре переставал здороваться с соседями или начинал полностью их избегать[596].

Если Эберлинг все-таки находил фигуры в чужих перинах, например гнезда или птиц, то называл их важным знаком, указывающим на то, что у человека есть враги, люди, таящие против него злую волю. Одна женщина, фрау Хеш, нашла три знака в форме сердца в семейной перине, один большой и два маленьких, про которые сказала: они выглядели «все еще немного липкими от крови». Эти фигуры, было ей объяснено, представляли «[ее] сердце и сердца[ее] маленьких детей». Эберлинг велел фрау Хеш сжечь эти сердца и спросил, есть ли у нее и ее семьи враги в деревне. Да, сказала она, и поведала следующую историю. Ее свекор был мэром деревни, «а также занимал другие должности» в Третьем рейхе, вплоть до, как она выразилась, «падения» — конца нацистской диктатуры. После этого, по ее словам, люди очень плохо относились к нему, и «мы должны считать их своими врагами». Она назвала Клауса, ставшего мэром после ее свекра, — того самого, кто в тот день проезжал на велосипеде и которого, как показалось Гансу, определили как «злую силу». После войны именно Клаус, как сообщила полиции фрау Хеш, принимал решения по поводу «передачи». Под этим она, похоже, подразумевала, что он отвечал за перераспределение собственности в ходе денацификации.

После лечения Эберлинга фрау Хеш и ее дети почувствовали себя несравненно лучше и смогли спать по ночам. Люди заметили, насколько здоровее они выглядят. «Меня часто спрашивают, — сказала она полиции, — кто был повинен в нашей болезни». Она считала, что виновен Клаус. Клаус подал в полицию жалобу на Эберлинга, считала она, поскольку «он страдает от нечистой совести, от того, что хотел уничтожить нас»[597].

Собрав такие показания — Эберлинга, фрау Хеш, Ганса и его жены, семьи Массенов, Пиперов и ряда других, полицейские составили резюме дела. Деревня, где произошли эти события, на их взгляд, была «склонна к такого рода интригам». «Помешательство на ведьмах всегда управляло чувствами» здешних людей. Однако это и затрудняло полицейское расследование. Люди явно воздерживались от обсуждения случившегося, «словно были поражены определенным страхом». Полиция также заметила, что недавняя статья в газете об этой истории заставила многих со стороны приехать взглянуть на Эберлинга в надежде, что он сумеет им помочь. Оставалось лишь гадать, не вызовет ли появление этих вновь прибывших лишние трудности[598].

В любом случае полиция считала вполне очевидным, что Эберлинг нарушил закон — запрет на народное целительство. В ходе расследования полицейские задавали каждому, с кем разговаривали, вопрос, брал ли он плату: если Эберлинг лечит больных за деньги, как профессионал, то определенно нарушает закон. Они также заметили, однако, что целитель склонен брать деньги только с тех, кто может себе позволить заплатить. Одной из таких пациенток, как оказалось, была фрау Хеш, мать, нашедшая комки перьев в форме сердца с кровью на них. Без дальнейших комментариев полицейский инспектор отметил в своем отчете, что ее семья — «самые финансово состоятельные фермеры в деревне»[599]. Во время правления нацистов семья Хеш выделялась, и не только в денежном отношении: они были при власти.

Полицейские отчеты и досье о деле Эберлинга сегодня находятся в Архиве федеральной земли в Шлезвиге, маленьком сонном городке на берегу бухты Шляй, узкого залива в западной Балтике. Документы уклончивы в отношении любой связи этого дела с «самым недавним прошлым». Они не дают ни одного очевидного свидетельства, что история сколько-нибудь повлияла на восприятие этого случая полицией и другими официальными лицами. В действительности если полиция вообще вспоминала произошедшее, то лишь размышляя в том духе, что вневременные «суеверия» всегда правили умами местных жителей. Впрочем, устанавливать связи между прошлым и настоящим — дело не полиции, а историка.

* * *

Обвинение друг друга в колдовстве — как Эберлинг неявно укорил фрау Массен и бывшего мэра Клауса — не такой уж удивительный феномен в истории современной Германии. Он беспокоил людей десятилетиями. В 1908 г. криминалист Альберт Гельвиг издал книгу, в которой определил верования в ведьм как жанр, согласно его терминологии, «криминального суеверия». Антиклерикал Гельвиг считал ответственными за поддержание веры в ведьм «догмы Церкви, особенно католической»[600]. Однако и сами церковники, в том числе протестанты, были обеспокоены этими верованиями своих последователей. В начале 1930-х лютеранская государственная церковь в Гамбурге отметила в своем ежегодном отчете: «Некоторых людей — старых женщин — называют ведьмами, хотя они усердно ходят в церковь. Если люди или скот заболевают, из сельской местности призывают знахарей, изгоняющих ведьм, или приглашают мудрую женщину произнести заклинания!» Это происходило, говорилось в отчете, «в нескольких километрах от космополитического Гамбурга»[601]. Через несколько лет после установления диктатуры нацистов, в 1935 г., Эдуард Юль, протестантский пастор из Гамбурга, назвал «суеверие и магию» «эпидемией среди народа», чумой, отравой, «не ослабевшей в новой Германии» (под которой он подразумевал Третий рейх). Для Юля этот «темный поток» суеверия и магии был следствием «демонического искушения»[602].

Однако после Второй мировой войны, особенно в 1950-х, произошел заметный всплеск обвинений в колдовстве. Они стали предметом достаточно серьезного беспокойства, чтобы сформировалась второстепенная область научного знания, посвященного им. Писались книги и статьи, в том числе криминологами с докторской степенью и представителями духовенства. Читались доклады на конференциях, выпускались редакционные материалы, правительства федеральных земель издавали директивы, требуя от местных служб здравоохранения и отделений полиции собирать информацию по этой теме. Бесчисленные вырезки из популярных в то время периодических изданий рассказывали истории о наложении чар, о страхах перед колдовством. Издателя популярной книги по магии многократно вызывали в суд в попытках остановить ее дальнейшее распространение, поскольку утверждалось, что книга внушает страх перед ведьмами. В десятках судебных разбирательств людям, называющим других колдунами, предъявлялись обвинения в клевете, распространении порочащих сведений и насилии, включая нанесение телесных повреждений и даже убийство. Такие новости приходили не только из Восточной и Западной Германии, но и из-за рубежа[603].

Исследование, опубликованное в 1959 г., показало, что если в период между двумя мировыми войнами было засвидетельствовано восемь «судов из-за обвинения в колдовстве», а при Третьем рейхе — 11, то непосредственно в послевоенную эпоху, точнее, с 1947 по 1956 г. — 77[604]. Однако даже эти данные, возможно, преуменьшают масштаб явления по двум причинам. Начать с того, что официальные органы, национальная и местная пресса называли гораздо более высокие цифры. В середине 1950-х Немецкая служба медицинской информации сообщила, что порядка 70 судов по делам о ведьмах проходит в стране ежегодно[605]. Одна газета утверждала, что в 1950 г. было 16 таких судов в одном только маленьком городе Люнебурге[606]. Другая газета сообщила, что в 1952 г. состоялось «65 судов над современными ведьмами», «главным образом в Северной Германии»[607]. Еще одна газета, Welt am Sonntag, отметила, что «в 1952–1953 гг. свыше 130 судов по делу о колдовстве прошло в Германии»[608]. Возможно, эти расхождения в подсчетах коренятся в разных представлениях о том, что составляет «суд по делу о колдовстве»; в любом случае с учетом общей склонности послевоенной прессы к преувеличениям к этим оценкам следует относиться осторожно. Важно также отметить, впрочем, что огромное большинство обвинений в колдовстве так и не дошло до суда. Навлечь на себя подозрения, что ты ведьма, означало очень серьезные негативные последствия в социальном плане. Часто этого было достаточно, чтобы всю семью превратить в изгоев: эта судьба постигла Массенов и вызвала тяжелую болезнь фрау Массен. У людей мог рухнуть бизнес; они теряли поддержку общины и не могли больше опереться на друзей и соседей. Поэтому многие часто молчали, опасаясь худших проблем.

Относительную незаметность этого феномена для тех, кто намеревался покончить с ним, осложнял тот факт, что люди, боявшиеся ведьм, практически никогда не использовали слово «ведьма». Например, Эберлинг говорил о «злой силе». Иногда убеждение, что некто занимается колдовством, возникало благодаря невербальной коммуникации или в силу логического вывода. Фрау Массен просто оказалась на улице ночью после того, как Эберлинг объявил, что чувствует «злую силу» возле дома Ганса[609]. Когда же фрау Хеш назвала Клауса врагом своей семьи, Эберлинг кивнул[610]. Два психиатра, которым суд впоследствии поручил опросить Эберлинга и оценить его вменяемость и юридическую ответственность, были озадачены тем, что он приписывал «злым людям» все то, что «с незапамятных времен» приписывалось ведьмам[611]. Психиатры не смогли понять, что эти слова были синонимами; они указывали на людей, имеющих стремление и сверхъестественную способность причинять вред. Бруно Грёнинг, конечно, пользовался тем же языком, когда говорил о «злых людях», тайно замышляющих сделать своих соседей больными или не дать им поправиться, либо о тех, чья греховность отмечает их как «слуг Сатаны».

Суды по обвинению в колдовстве проходили в крохотных местечках, как, например, Лек у датской границы и Тюркхайм далеко на юге. Проходили они и в городах покрупнее (Бремерхафен, Гифхорн, Целле, Хильдесхайм), и в больших городах (Берлин, Гамбург и Киль). В некоторых местах, скажем в Фильсхофене и Брауншвейге, судя по всему, случился лишь один инцидент, тогда как в других, в том числе в Люнебурге, Гамельне и Уэльцене, шли сплошным потоком. Северные земли Шлезвиг-Гольштейн и Нижняя Саксония заметно перевешивают в этой статистике[612].

Научное изучение колдовства, современное и прежних времен, говорит, что это практически повсеместное явление. Лишь один пример: в 1920-х гг. в Пенсильвании убежденность человека в том, что сосед его сглазил, привела к убийству[613]. В своей всемирной истории охоты на ведьм Вольфганг Берингер пишет, что в социумах по всему миру «колдовство часто синоним зла»[614]. Верования, что люди могут тайно замышлять вред своим соседям (или членам их семьи, фермам, скоту), обнаруживаются почти одновременно с делом Эберлинга и в других местах — во Франции, Италии, Англии, Венгрии и Польше[615].

Тем не менее хотя вера в существование ведьм жила и до сих пор живет во многих частях мира, она может принимать разные формы и часто прорывается в ответ на резкие социальные изменения и нестабильность. Их связывает, говорят ученые, отношение к вопросам близости и недоверия. Колдовство «вызывает в воображении опасность вероломных нападений со стороны ближних», пишет антрополог Петер Гешьер, оно предупреждает, что «семена разрушения спрятаны внутри» отношений между людьми. Страх перед ведьмами — следовательно, и перед обвинениями в колдовстве — с большей вероятностью выходит на поверхность в моменты нестабильности, неуверенности и дискомфорта, во времена, очень похожие на те, что настали после Второй мировой войны в Германии. Он преобладает в ситуациях, когда из-за драматических перемен знакомое вдруг кажется чужим и даже обычные ситуации — болезнь, невезение, несчастные случаи, ранения — приобретают зловещее звучание. Смерть или травма, случившиеся сразу вслед за другими несчастьями, могут показаться неслучайными, подстроенными умыслом кого-то, действующего втайне, за спиной. Разумеется, даже во времена серьезных бедствий не любая неудача будет воспринята как результат колдовства, но повсеместное недоверие делает этот вывод более вероятным[616].

В этом смысле боязнь ведьм можно рассматривать как культурную идиому межличностного и общинного конфликта, способ восприятия мира и интерпретации происходящего в нем, поиск причин, стоящих за причинами. Как азанде задавались вопросом, какой самый главный смысл может стоять за обрушением амбара в конкретный момент, жители Западной Германии в 1950-х гг. спрашивали: «Кто сделал так, что мой ребенок заболел? Кто отвечает за то, что мои свиньи гибнут, а коровы не дают молока?» Обвинения в колдовстве служили языком и логикой осуждения, когда несчастье нельзя было объяснить иначе.

Всплеск обвинений в колдовстве в начале существования Западной Германии почти совершенно забытая страница истории. Лишь горстка специалистов что-либо об этом писала. В середине 1960-х гг. фольклорист Леопольд Шмидт предложил единственную теорию для объяснения такого всплеска: приток в страну миллионов немецких беженцев, изгнанных или вынужденных уехать из Восточной Европы, создал социальное напряжение, которое вылилось в обвинения в сверхъестественных злодеяниях[617]. Безусловно, резкий рост беженцев наблюдался в земле Шлезвиг-Гольштейн, принявшей в послевоенные годы больший их процент относительно коренного населения, чем любая другая федеральная земля. Деревенская жизнь претерпела колоссальные структурные изменения[618]. Однако большинство дел о колдовстве приходятся на середину 1950-х гг., когда прошло почти десять лет после того, как беженцы в основном уже обустроились. Дело Эберлинга — наверное, единственное, по которому до нас дошла существенная документация, — затрагивало людей, знавших друг друга много лет. Это заставляет предположить, что ужас перед ведьмами в 1950-х гг. мог быть связан не столько с присутствием чужаков в поселениях, сколько с тем, что затянувшееся недоверие и неприязнь в низах общества после 1945 г. выражались так странно и двойственно[619].

В 1950-е гг. возник киножанр Heimat, или фильмов о родине, представлявших сельские пейзажи Западной Германии местами нетронутой красоты, вечных ценностей и нежной сентиментальности. В иллюстрированных книгах изображались фахверковые дома, склоны швабских холмов, покрытые полевыми цветами, и средневековые замки, чтобы у читателя создавалось правильное представление: мир не смогли изменить не только фашизм, война и геноцид, но и современная жизнь[620]. Однако истинным состоянием сельской Западной Германии в годы после нацизма было нечто совершенно противоположное этой «нетронутости» и изолированности.

Регион, где разыгралась драма с участием Эберлинга и его клиентов, называется Дитмаршен и находится между Северным морем и рекой Эльбой. Столетиями земля Дитмаршена осушалась — возможно, точнее будет сказать, отвоевывалась у моря — тяжелым трудом по строительству дамб. Немцы в этой части страны иногда описывают ее суровую красоту словом öde, предполагающим нечто однообразное, безлюдное и пустынное. Даже сейчас Дитмаршен остается одним из самых архаичных регионов чрезвычайно урбанизированной страны, со своеобразным и порой невероятным ландшафтом, состоящим из приливных равнин, пустошей и болот. Однако это совершенно не изолированный регион, не был он таковым и в 1950-х гг. Он давно уже полностью интегрирован в общенациональную, региональную да и глобальную экономику. Регион также являлся местом политических пертурбаций предшествующих десятилетий. В 1920-х и начале 1930-х гг. западные болотистые равнины и вересковые пустоши стали домом для воинствующего, крайне агрессивного, яростно антисемитского «Движения сельских жителей» (Landvolkbewegung)[621]. Позднее это движение будет поглощено национал-социализмом, который получит большинство на парламентских выборах в Шлезвиг-Гольштейне раньше, чем в любой другой земле. В конечном счете здесь было больше членов нацистской партии на единицу населения, чем в любом регионе Германии, — один на каждые 18 человек[622]. В некоторых частях Дитмаршена более 90 % владельцев собственности состояли в партии[623]. Земля с наибольшим количеством бывших членов партии оказалась и местом наиболее ярко выраженного страха перед ведьмами в послевоенные годы.

* * *

Биография Эберлинга, как свидетельствуют результаты его опросов в полиции и у психиатров, была совершенно обычной для немца XX в. Его жизнь пришлась на один из самых неспокойных периодов в истории Германии и переплелась с политикой и войной в каждом витке. Будущий Hexenbanner, или знахарь, изгоняющий ведьм, родился в Шлезвиг-Гольштейне в 1908 г., то есть был почти сверстником Бруно Грёнинга. Его родители родом из Померании и Западной Пруссии. Позднее он станет говорить, что они были очень строгими — позволили ему «впервые уехать из дому» лишь в 19 с половиной лет, да и то лишь вместе со старшими сестрами. Старший брат Эберлинга стал почтовым служащим в Кёльне; имевшая склонности к творчеству старшая сестра вышла замуж за исполнителя камерной музыки[624]. Эберлинг ходил в школу до 15 лет, затем по примеру отца занялся столярным делом и четыре года обучался у мебельщика[625]. В 1928 г., получив статус подмастерья, отправился в Рурскую область, в Дортмунд, вестфальский город сталелитейных заводов и угольных шахт. Он трудился плотником в шахте, а также недолгое время работником мебельной фабрики. В 1929 г. произошел крах на фондовом рынке, и началась Великая депрессия. Эберлинг вернулся в Шлезвиг-Гольштейн. Через несколько лет в Саарской области он принял участие в строительстве «Линии Зигфрида» — полосы военных укреплений, протянувшейся от швейцарской до голландской границы. На тот момент отец Эберлинга руководил строительством бараков на острове Зильт в Северном море и смог снова дать сыну работу на севере. С 1940 по 1945 г. Эберлинг был занят на строительных площадках люфтваффе. Недолгое время он находился в британском плену. Наконец вернулся в родной город и стал работать в столярной мастерской своего отца. У Эберлинга с женой было шестеро детей[626].

С самого начала карьера Эберлинга как целителя носила религиозный характер. Перед окончанием школы он стал видеть пророческие сны, задавшие направление его жизни. По этому вопросу семья Эберлингов разделилась. Отец, которого Эберлинг описывал как социалиста, «читал научные книги и после Первой мировой войны заявил, что Бога быть не может». Светские взгляды внушили ему презрительное отношение к целительской практике Эберлинга. Мать, напротив, была довольно религиозна и всегда с пониманием относилась к сыновним «усилиям по лечению больных людей»[627].

Во время Второй мировой войны у Эберлинга продолжались видения. Некоторые предсказывали смерть на войне: «Я видел солдат, бегущих через поле, корабли, огонь, падающий с неба, и прячущихся женщин. Я видел, как люди были раздавлены и как горели дома». Эберлинг также предсказал, что Германия «проиграет войну и… пятого мая все будет кончено». (Союзники формально приняли Декларацию о капитуляции Германии 8 мая 1945 г.) Другие видения настойчиво обещали потери ближе к дому. В 1946 г он увидел дождевого червя, выбравшегося из земли после дождя. Эберлинг всегда подбирал червей и возвращал в землю, чтобы они не высыхали на солнце или не были съедены птицами, но на сей раз не сделал этого. Затем вдруг ему привиделась дочь, лежащая в гробу. В ужасе, охваченный дурным предчувствием, он бегом вернулся туда, где на земле лежал дождевой червь. Его там не было. Через два дня Эберлинга вызвали домой, поскольку его дочь заболела. Едва войдя, он сказал: «У нее дифтерия». Он говорил, что чувствует эту болезнь; чувствовал ее и раньше. В этот раз талант целителя и предвидение не помогли. Через несколько дней его дочь умерла[628].

Эберлинг начал изучать искусство целительства в Дортмунде в конце 1920-х гг. Он снимал место для ночлега у одной старушки. В ее доме жила группа рабочих, «по четыре-пять человек в комнате». Женщина предложила ему книгу с «советами по целебным заговорам», чтобы молодой человек «имел возможность помогать другим людям». Это, очевидно, была магическая книга, гримуар, одна из тех, что могла свободно продаваться. Эберлинг отверг совет женщины; он был уверен, что она ведьма. Он «лечит людей только с помощью Бога», а не магии, заявил юноша. Однако говорил, что, тайком наблюдая за хозяйкой, узнал, что люди наиболее уязвимы перед дьявольщиной во сне или когда находятся в ослабленном состоянии. Он также узнал, что перья в кроватях людей могут образовывать фигуры, например птиц или сердец. «Если в перине обнаружились фигуры короны, в частности, это указывает на желудочную болезнь». В основном, сказал Эберлинг, он помогал людям, измученным в духовном, эмоциональном смысле — слабым душой или умом[629].

Какое-то время Эберлинг, похоже, помогал исцелять людей, не навлекая на себя гнева властей, а именно вплоть до первых лет нацистской диктатуры. Его неоднократно арестовывали и задерживали как противника нацизма, ставя на нем клеймо члена секты «Свидетели Иеговы»[630]. Поскольку «Свидетели Иеговы» пацифисты, нацисты осуждали их и отправляли в концентрационные лагеря. В 1936 г. Эберлинг предстал перед судом и был признан виновным в мошенничестве (Betrug). Радикальным языком нацистской юриспруденции суд призывал «всех членов национального сообщества работать вместе над искоренением» того сорта «сомнительных суеверий», которые олицетворял Эберлинг. Его приговорили к 13 годам тюрьмы и лишили гражданских прав на три года[631].

Показания самого Эберлинга в суде 1936 г. дают понять, как в нацистской Германии личные интриги пересекались с политической властью на местном уровне. Эберлинг был знаком с замужней женщиной, имевшей любовную связь с мужчиной из СА, о котором сказал: «Он ненавидит нас». (Многие местные нацисты, заявил Эберлинг, презирают нашу семью, поскольку мы всегда были социал-демократами.) Эберлинг утверждал, что не хотел иметь ничего общего с этой женщиной: у нее были связи с несколькими мужчинами, включая собственного отчима. Однако целитель помог ей, когда заболел ее ребенок. Это привело к его аресту за мошенничество и неназванное «преступление против нравственности». Хотя второе обвинение было снято, Эберлинга признали виновным и посадили в тюрьму как мошенника. Адвокат велел ему сказать суду, что «не бывает такого явления, как ведьмы», в надежде, что судья проявит снисхождение. Позднее, как утверждал Эберлинг, люди, сговорившиеся против него, так или иначе за это поплатились. Женщина села в тюрьму за «организацию черной бойни» — животных незаконно забивали во время послевоенной карточной системы, — а ее муж умер. Охранник в тюрьме получил 15 лет за «гомосексуальное поведение»[632].

После войны отец Эберлинга, которого тот называл не только социалистом, но и противником нацизма, как и себя самого, являлся местным политическим представителем (Kreisabgeordneter) и мэром, а также третейским судьей. Кроме того, он занимал несколько почетных должностей и участвовал в местных мероприятиях по денацификации. Эберлинг тем временем работал в отцовской столярной мастерской. В 1947 г. он держал экзамен на звание мастера-краснодеревщика, но провалил часть испытания. Экзаменаторы, сказал он, были политическими врагами его отца[633].

Однако история Эберлинга не просто о добре и зле, о преступлениях нацистской эпохи и наказаниях периода постнацизма. Это и не народная поучительная сказка, в которой пострадавшие от диктатуры дождались послевоенного избавления или отомстили. По его собственным словам, Эберлинг подвергался преследованию, был заключен в тюрьму во время правлении нацистов и, как антифашист, лишен гражданских прав за следование своему стилю духовной медицинской практики. На экзамене, который обеспечил бы ему лучшее в экономическом отношении будущее, он из-за предубеждения получил заниженную оценку. Тем не менее Эберлинг обратил внимание фрау Хеш, семья которой выделялась при нацистах, на Клауса, первого послевоенного мэра их местечка, указав, что этот человек «желает ей зла»[634]. Хроники денацификации свидетельствуют, что родственник Клауса Адольф был могущественным местным нацистом, Blockleiter, его задачей было контролировать округу и способствовать идеологическому соответствию. О самом Клаусе таких записей не существует[635].

Не вполне правильно видеть в Эберлинге человека с исключительно благочестивыми намерениями, оказавшегося в тисках авторитарного государства и интригах маленького городка. В ходе расследования полицейские опросили его пациента по имени Вальтер[636]. Государство принудительно стерилизовало Вальтера в 1939 г. за «тупоумие»[637]. Применив к нему Besprechen, Эберлинг сказал Вальтеру, что он снова станет способным иметь детей. Примерно через восемь недель у его жены Кете прекратились месячные. Похоже, заклинание сработало. Позднее, однако, Кете заявила, что в ее беременности виновен Эберлинг. Она навещала своих родителей; Эберлинг был там же. Они возвращались одной дорогой, как вдруг Эберлинг схватил ее и «имел половое сношение», «прислонившись к стене ссудно-сберегательного банка». Секс был по согласию, сказала Кете, он не прибегал к угрозам. Однако она задумалась, не намеревался ли Эберлинг так поступить с самого начала, чтобы создать впечатление, будто излечил бесплодие Вальтера[638].

В этой истории о местечковой магии и боязни тайного зломыслия в Дитмаршене нет ничего однозначного. Свидетельства, хотя и многочисленные, не могут ответить на все вопросы, которые хочется задать, а то, что доступно, можно интерпретировать по-разному. Но так и работает колдовство. По своей природе оно двойственно и обусловлено контекстом, объясняет Жанна Фавре-Саада, психоаналитик и этнограф, написавшая прекрасные работы, посвященные верованиям в существование ведьм в Северной Франции. Кто является злом и кто совершает действия, чтобы противостоять злу в данных обстоятельствах? Кто исцеляет, а кто насылает болезнь? Во времена обострения страхов и недоверия не всегда удается знать, кто твой друг и кто — враг[639]. Именно эта двойственность и позволяет обвинениям вспыхивать, а «вере в ведьм» становиться полномасштабным ужасом перед ними.

История Эберлинга также проливает свет на некоторое скрытое, неявное влияние местной власти на жизнь людей до и после 1945 г. В такой земле, как Шлезвиг-Гольштейн, насчитывавшей множество бывших членов нацистской партии, пожалуй, неудивителен слабый общественный или государственный запрос на порицание или осуждение нацистов после войны. Согласно одному из отчетов, ни один человек во всей земле не относился к категориям лиц, совершивших преступление или тяжкое преступление, и больше 99 % прошедших через денацификационные суды, «полностью реабилитировали или приговорили к небольшим штрафам». В общем, официальные лица в Шлезвиг-Гольштейне демонстрировали «бюрократически формальный» подход к жертвам нацизма, а бывшей нацистской элите предоставили широкие возможности для социальной реинтеграции[640].

В небольших общинах, в местной среде люди, получившие власть в 1933 г. и потерявшие в 1945-м, жили бок о бок с теми, кто потерял власть в 1933-м и вернул ее после войны. Многие сельские жители в 1950-х гг. помнили, как устанавливался нацистский новый порядок, когда пришла диктатура, — как собственность, власть и положение присваивались новыми господами и распределялись ими среди друзей и родственников. После 1945 г. эти друзья и родственники иногда теряли свои неправедные приобретения. За это отвечали комитеты по денацификации, образованные из политически «необремененных» членов общин — часто социал-демократов, таких как отец Эберлинга[641]. На комитеты легла задача допрашивать своих соседей, членов той же общины, изучать их документы и личные дела и выносить вердикты, часто в отношении людей, лично знакомых. Те, кто оказался «скомпрометированным» прошлыми связями, не рассматривались при распределении новых земельных наделов или вынуждены были ждать своей очереди после тех, кого сочли политически незапятнанными[642].

В Шлезвиг-Гольштейне бывших нацистов почти никогда не лишали собственности после 1945 г.[643] Однако иногда это случалось, как, по-видимому, произошло с семьей фрау Хеш. Она сказала, что Клаус руководил подобными «передачами». Убеждение, что бывший мэр является колдуном, повинным в болезни ее ребенка, демонстрирует одну из форм, принимаемых этой враждебностью и нерешенными конфликтами в общинах, где вера в ведьм лежала в основе первопричин.

В другой общине Шлезвиг-Гольштейна социал-демократы в местном комитете по денацификации пытались наложить штраф на бывших нацистов, сумевших избежать всех наказаний[644]. Их попытки ни к чему не привели, но значим сам факт. В маленькой общине, где невозможно было скрыться, даже неудачные попытки наказания — не говоря уже о реальных осуждениях и более мощных поворотах колеса Фортуны — могли запоминаться как особый, личный выпад. Какой капризной казалась, наверное, судьба в те дни и победителям, и побежденным.

Яркий пример описан в романе Ганса Фаллады 1947 г. «Кошмар в Берлине». В нем рассказывается история доктора Долля, живущего в маленьком городке в советской зоне оккупации сразу после войны. Долль никому не нравится. Он чужак из Берлина и не нацист, поэтому предмет множества злобных сплетен. Именно по этим причинам командование назначает его мэром. У него нет связей и лояльных отношений ни с кем в городе, где бывшие нацисты теперь фальшиво пресмыкаются и расшаркиваются перед оккупантами. Работой Долля — как и отца Эберлинга — было «разбираться, кто из нацистов — безвредные попутчики, а кто — деятельные преступники, выкуривать их из логовищ, куда они впопыхах позаползали, смещать их с влиятельных должностей, которых они добивались с прежней ловкостью и бесстыдством, отбирать у них все, что они неправедно наживали, крали, вымогали, конфисковывать продовольствие, которое они по-хомячьи тащили, и заселять в их просторные квартиры оставшихся без крова»[645].

Какой бы неоднозначной ни была история Эберлинга, она позволяет понять, что пагубное наследие нацизма — позор стерилизации, уничтожение репутаций, несбывшиеся мечтания, расплата и встречные обвинения — продолжало отравлять ежедневные коммуникации как в сообществах, так и в личной жизни людей. Расхожий образ послевоенной Германии — это руины, заполнившие большие города. Однако существовали и другие руины, особенно характерные для маленьких городов и селений: разрушенные социальные отношения. Их невозможно было измерить в кубических тоннах, но они громоздились еще выше, поскольку их нельзя было сгрести и вывезти прочь. Непроработанное прошлое — не только нацистское, но и период денацификации — оставило после себя атмосферу горечи и незащищенности там, где колдовство было доступной логикой социальных отношений, способом выяснить, кто чей союзник в меняющемся ландшафте лояльности[646]. В этом смысле история Эберлинга может считаться борениями Шлезвиг-Гольштейна в микрокосме, происходившими в виде столкновений — безбожников с праведниками, «злых людей» с невинностью. С учетом условий дебатов было, вероятно, трудно не примкнуть к той или другой стороне[647].

В общинах наподобие той, где работал Эберлинг в качестве целителя, почти каждый мог знать нечто такое, что другой предпочел бы сохранить в тайне, почти каждый мог получать незаслуженные блага, мог владеть собственностью, доставшейся неправедным путем. Мы можем лишь представить, какое огромное недоверие это вызывало. Кто-то по собственной воле присоединился к чужакам — британским оккупантам, чтобы дискредитировать других членов общины. Никто бы скоро этого не забыл. Колдовство как воплощение социального конфликта и подозрительности являлось частью более широкой культуры разоблачения — например, традиции доносительства властям на соседей за всевозможные проступки, как уже отмечалось, пережившей Третий рейх.

Другими словами, можно утверждать, что трения между жителями Дитмаршена начала 1950-х гг. появились, когда Эберлинг помог больному ребенку Ганса и Эрны. Однако, с другой стороны, они могли начаться и намного раньше, в 1933 г.

* * *

В конце 1954 г. дело Эберлинга оказалось в суде и стало событием, о котором писали многие СМИ. Присутствовали репортеры из десятков газет[648]. Hexenbanner обвинялся в мошенничестве в связи с нарушением закона о народном целительстве, в распространении порочащих сведений и в нанесении телесных повреждений по неосторожности[649]. Независимо от того, удастся ли привлечь его к ответственности по этим обвинениям, сказал государственный обвинитель, он настроил «семьи, прежде дружественные» друг против друга. Он сеял разлад и фактически вызвал нервный срыв у фрау Массен[650]. Слушания проходили в танцзале местной гостиницы. Этот выбор позволил вместить всех зрителей, однако для того, чтобы устроить суд в таверне, потребовались кое-какие экспромты. Стол, переделанный под судейскую скамью, поставили на фоне занавеса с эльфами и ангелами, играющими на музыкальных инструментах. Зеваки принесли с собой по этому случаю сладости и бутерброды, набились в помещение суда и восемь часов наблюдали, как около 20 свидетелей дают показания[651].

С началом слушаний из ближайших городов стали поступать письма, адресованные суду и подтверждающие важность этих вопросов для членов местной общины. Один мужчина писал: «Это правда, что злобные влияния из другого мира действуют на людей в нашей реальности». Решением было искупление и прощение: люди этой деревни должны «увидеть добро, справедливость, истину и миролюбие, а не зло… в своих соседях». Кто виноват, что в деревне появилось колдовство? «Сами сельчане!»[652] Другой написал от руки несколько длинных писем, в которых высказал предположение среди прочих об отношениях между обвиняемым и «знаменитым Грёнингом»[653]. Третий заявлял, что с рождения обладает «необычными свойствами», и хотел поведать о своем видéнии. В нем Эберлинг стоял перед судом и воздевал палец к небу: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». «Я не виновен по всем пунктам обвинения», — объявил Эберлинг в видéнии этого человека, и в конце все, кто был в комнате, встали и вместе спели гимн «Теперь мы все возблагодарим нашего Господа»[654].

Каким бы важным ни казалось это дело местным жителям, судебные слушания в танцзале неожиданно были прерваны, поскольку защита попросила их отложить[655]. Похоже, несколькими годами ранее, до проблем с Гансом и его семьей, Эберлинг посещал доктора из-за несчастного случая и травмы, полученной на работе[656]. Что, если при этом был поврежден его мозг? Адвокат Эберлинга запросил оценку психического состояния своего клиента, чтобы установить, может ли он быть признан ответственным за свои действия в соответствии с уголовным законодательством Германии[657].

Холодным зимним днем в начале 1955 г. Эберлинг вошел в смотровой кабинет Клиники психиатрии и нервных болезней Кильского университета. Он выглядел «уверенным в себе и раскованным» человеком, «дружелюбным и внушающим доверие». Так написали впоследствии в совместном судебном отчете о его состоянии профессор доктор Густав Штёрринг, директор клиники, и доктор Фёлькель[658]. В течение целого месяца, с января по февраль 1955 г., Эберлинг жил в клинике и проходил всевозможные обследования: иногда в присутствии только докторов Штёрринга и Фёлькеля, иногда также стенографиста. По крайней мере в одном случае он, видимо, был обследован в лекционной аудитории большой группой врачей Кильского института судебной медицины[659].

Доктора искали данные не только о физическом здоровье и состоянии нервной системы Эберлинга, но и о его психической пригодности и интеллектуальных способностях. Они изводили целителя вопросами, чтобы определить его «базу знаний». Сколько тропических фруктов он может назвать? Кто такой был Фридрих Великий? Они проверяли способность Эберлинга к абстрактному мышлению — дали список предметов и велели указать, как они связаны: «Что такое розы, тюльпаны и гвоздики? Фасоль, бобы, чечевица?» Или же он получал список слов и должен был составить из них предложение: «мать, букет, ребенок, цветной, собрал». Ему показывали и задавали вопросы по «карточкам Бине» — теста оценки интеллекта Бине — Симона[660].

Врачи обнаружили, что Эберлинг владеет книжным знанием — математики, географии, естествознания, истории — в соответствии со своим «образованием и происхождением». Также у него было хорошо развитое воображение. Когда его просили выстроить случайные слова в предложение, его мыслительные процессы «по большей части определялись», по мнению докторов, «образными ассоциациями, не связанными с данными словами». У Эберлинга была склонность к «фантазированию». Он обладал весьма живой памятью — «способностью выше средней к запоминанию в графических образах». Такая память, как у Эберлинга, заметил доктор Штёрринг, часто наблюдается у талантливых художников. С физической точки зрения Эберлинг относился к «лептосоматическому (астеническому) типу конституции», что, согласно актуальной на тот момент теории соматотипов, означало склонность к тревожности и интровертность. В неврологическом отношении врачи сочли его здоровым. Его кисти рук, стопы и подмышки отличались некоторой потливостью. Кроме того, руки немного дрожали, когда он вытягивал их вперед. Однако электрокардиограмма не выявила никаких нарушений[661].

Что касается «общего мировосприятия» и «религиозных воззрений» Эберлинга, самым важным аспектом, видимо, была идея противоборства двух сил в мире: Бога и дьявола. «Бог самый могущественный», — сказал Эберлинг. Некоторые люди служат обеим силам, «например, когда выполняют Besprechen», практику, которую можно использовать во благо и во имя зла. «Бог испытывает людей, чтобы узнать, тащит ли их зло вниз, или они непоколебимы»[662]. Как и Грёнинг, Эберлинг воспринимал Бога и дьявола как персонифицированных существ, ведущих поединок во всеобъемлющем постоянном режиме[663]. Дьявол может войти сквозь замочную скважину, сказал Эберлинг. Как и Грёнинг, он заявил, что может видеть, если люди злы. Они беспокойны и не могут спать по ночам, вот и встают лиходействовать. Целые семьи, целые деревни могут быть злыми; злые люди составляют своего рода армию дьявола на земле. Хотя «мы могли бы иметь рай на земле, если бы только все поладили», Эберлингу это казалось невероятным. «Если бы Иисус вернулся, люди снова распяли бы его»[664].

После месяца собеседований, вопросов, тестов, упражнений и рассказов Штёрринг и Фёлькель написали отчет. Личность Эберлинга они оценили как сложную. Он был «вежлив», но склонен доминировать в разговоре, хотя не имел, на их взгляд, «ясной нити рассуждений». Доктора отметили в нем «поразительное отсутствие способностей к критическому мышлению»[665].

Как и полиция, впервые расследовавшая участие Эберлинга в подстрекательстве против Массенов, врачи не придали значения тому, что Эберлинг рассказал о пережитом при национал-социализме или после. Опираясь на свои медицинские и психиатрические инструменты, они предоставили своего рода информацию, но на обобщающем профессиональном жаргоне. Эберлинг мог бы быть практически любым человеком, из любого места и любого времени. Как заявили врачи, ему нужно было чувствовать себя значимым, чтобы замаскировать чувство неполноценности, чтобы искать причины любой неудачи или несчастного случая во внешнем мире, а не в себе самом. Мнения врачей часто были довольно сильно связаны с их собственными, по всей видимости более высокими, культурными ценностями. Они сосредоточились на непохожести Эберлинга на других: он находится в тисках «суеверия» и происходит из «примитивного» места. Он «анахронизм», по каким-то причинам застрявший на «более ранней психодуховной стадии человечества». Как ребенок, продолжали они, Эберлинг «проецировал во внешний мир чувство сверхъестественного и таинственного, а также тревогу, связанную с болезнями, смертью и стихийными бедствиями»[666].

Эти диагнозы, безусловно, выдавали предубеждения, связанные с классовым неравенством и социальным положением. Однако более важно то, что они не придавали совершенно никакого значения — не говоря уже о поиске какого-то смысла — откровениям Эберлинга, что политическое и социальное сопротивление может быть частью местных трений, в которых он участвовал[667]. Врачи ни разу не задумались о том, что его карьерный рост мог быть ограничен бывшими нацистами, врагами его самого и его отца, то есть социал-демократов. Они ни разу не спросили, была ли эта вражда связана с арестом в 1936 г. за то, что он занимался целительством. С учетом осторожного отношения к теме Третьего рейха в 1950-е гг., избегание этой линии расспросов в каком-то смысле неудивительно, да и психиатрия обычно претендует на звание универсальной науки. Однако этот эпизод вписывается и в более крупный послевоенный паттерн: замалчивание определенных уродливых фактов ради более широких, менее травматичных обобщений.

Так случилось, что один из докторов, обследовавших Эберлинга, доктор Штёрринг, незадолго до этого издал книгу. В ней он рассмотрел случай шизофреника Пауля Д. В середине 1930-х гг. у Пауля Д. стали появляться идеи, навлекшие на него неприятности. Его преследует СА, заявил он, и Гитлер, которого он идентифицировал как «дьявола» и «врага». Гитлер, по его мнению, ополчился на него. Многие слышали, как Пауль Д. кричит «Умри, Гитлер!» у себя дома и рядом с ним. В 1936 г. государство стерилизовало Пауля Д., а через три года ему был поставлен диагноз dementia paranoides — параноидная деменция[668].

По мнению Штёрринга (что и было истинной причиной рассмотрения этого случая в его книге), пока кто-то строго ограничивал разговоры с Паулем Д. «исключительно фактами и предлагал темы для обсуждения с неукоснительными инструкциями ее придерживаться», его «шизофренические бредовые идеи… были практически незаметны». Например, если Паулю предоставлялась возможность говорить о банальностях вроде времен года или видов транспорта, Пауль о них и рассуждал. Если его просили составить предложение из группы слов (кошка, мышь, погреб) — как Штёрринг и Фёлькель предлагали Эберлингу, — Пауль составлял: «Кошка побежала в погреб следом за мышью». Штёррингу понравился случай Пауля Д., поскольку помог ему разработать теорию мышления больных шизофренией. Он был уверен, что сознание Пауля проявляло «дефекты», лишь когда его просили «высказать личную позицию» по какой-то теме. Вопросы о голых фактах в его сфере знания не «подрывали» ход мыслей Пауля[669].

Несмотря на возможную ценность аргумента Штёрринга для изучения шизофрении, сегодня кажется поразительной постановка диагноза «паранойя» мужчине, принудительно стерилизованному при Третьем рейхе. Даже если этому человеку, строго говоря, мерещилось, что Гитлер его преследует, он был стерилизован под давлением, которому, скорее всего, не мог противостоять, в условиях власти, которую представлял и воплощал Гитлер. Иными словами, важен контекст. Психиатрические диагнозы ставятся в определенном времени и пространстве; на них влияют меняющиеся культурные и политические условия, представления о собственном «я», меняющиеся социальные нормы, то, что мы считаем естественным или реальным. Поведение имеет социальные смыслы, и эти смыслы меняются. Сам Штёрринг, похоже, допускал нечто подобное. Я убежден, писал он, что многие случаи «недопонимания по поводу… экзистенциальных вопросов» возникают, если люди не уделяют достаточного внимания сложным различиям «социальных, социально-этических, религиозных и эстетических ценностей»[670].

Хотя врачи, обследовавшие Эберлинга, избегали комментировать более конкретные, исторически обусловленные аспекты его биографии, они также были убеждены в полнейшей искренности «ведьмогонителя». Как и Грёнинг, он говорил, что может исцелять только с Божьей помощью и иногда воспринимает свои способности целителя как бремя. Тем не менее, утверждал Эберлинг, «Бог всегда помогал через меня». Он верил «фанатично в мир суеверий, в котором обитает», писали его врачи, в мир, где зло процветает с серьезными последствиями для жизней людей. Он также верил, что священный долг тех, кто осознал присутствие зла, — искоренять его. Некий профессор из Института судебной медицины спросил Эберлинга, что он думает о человеке, забившем до смерти соседа, которого считал колдуном, оказывающим влияние на его мать. Эберлинг ответил, что наказывать этого человека было бы несправедливо. «Он отстаивал это убеждение», даже когда Х., профессор того же института, попытался поколебать его, «категорически заметив: „Это же самое настоящее убийство!“»[671].

Штёрринг и Фёлькель выразили удивление, что «в наше время в стране с нашим уровнем культуры» встречается человек, «полагающий, что здоровье и благополучие, болезнь и смерть, несчастные случаи и катастрофы происходят не в соответствии с законами природы, а зависят от демонических, иррациональных сил, носителями которых являются люди на службе у дьявола». Тем не менее, на их взгляд, «отсутствовали признаки какого-то системного заболевания центральной нервной системы». У Эберлинга доктора не обнаружили доказательств ни травмы головного мозга или какого бы ни было умственного расстройства, ни изменения личности в результате полученных травм[672].

Таким образом, заключили доктора, Эберлинг по-детски непосредственен, «недисциплинирован и мыслит как аутист, для которого характерно отсутствие критичности». В остальном, однако, отчасти как Пауль Д. в разговоре о «сугубо реальных вещах», он вполне нормален. По крайней мере нормален для того места, где вырос. Врачи снова сделали обобщение, описав мир Эберлинга как место вне времени, где нет ни прошлого, ни настоящего, где ничто не меняется. В регионе, где жил Эберлинг, «суеверие до сих пор имеет глубокие корни в сознании людей», утверждали врачи, и человек может пройти «непреднамеренное обучение» суеверному мышлению из «волшебных и сказочных историй», которые слышит с раннего детства. Опять-таки, рассуждали они, Эберлинг, возможно, просто находится в состоянии неосознанного бунта против своего отца-вольнодумца. В любом случае он не болен психически, хотя является «с точки зрения психиатрии» психопатом — человеком, чья «умственная конституция выпадает за пределы нормы»[673]. Суд над ним может быть продолжен.

* * *

Эберлинг вновь предстал перед судом в мае 1955 г., на сей раз в другом малоподходящем месте — деревенской таверне под названием «Трактир Йохена». По субботам, вечерами, как объясняли репортеры, молодежь здесь набивалась в танцзал, чтобы «плясать буги-вуги». На сей раз импровизированный зал суда также был заполнен под завязку. Кинокамеры и группа «Северо-Западного немецкого радио» приготовились записывать все происходящее[674]. Три стола целиком были отведены только представителям прессы, слушавшим, как десятки свидетелей описывают свои дела с Эберлингом[675]. Судя по всему, журналистам дело представлялось и запутанным, и колоритным, и отвратительным; они охотно противопоставляли «Средневековье» (видимо, олицетворяемое Эберлингом и его соратниками) «атомной эре». Поэтому типичный заголовок демонстрировал образ Сатаны, прибывающего в суд в повозке, запряженной волами, на фоне современных глянцевых, «сияющих хромом», седанов, выстроившихся на улице у трактира[676]. Одна свидетельница, которую газеты окрестили Бабулей К., предъявила склянку с вонючим красным порошком — «настоящим немецким порошком от ведьм», без сомнения, дьяволова помета. Она купила его у аптекаря, чтобы лечить людей, которые «больны, но больны не обычными болезнями»[677].

Не все драматические перипетии тех двух дней прозвучали в суде. Создавалось впечатление, что собравшихся охватило недоверие. Когда некая свидетельница вышла, чтобы занять место на скамье, где обычно сидели свидетели, уже находившиеся там люди вскинули руки, как бы защищаясь, и остановили ее. В смятении она ушла искать другое место. Наконец кто-то предложил ей сесть[678].

Присутствовавшие на суде слушали подробности деревенских сплетен, правонарушений и интриг. Некоторые из них, возможно, были пустяковыми, но нельзя было сказать, что обходились без жертв. Как мы знаем, фрау Массен из-за остракизма, которому ее подвергли, мучила разрушительная тревожность. Ранее она была не в состоянии присутствовать на суде над Эберлингом, поскольку врач боялся, что она вновь впадет в тяжелую депрессию, из-за которой похудела на 4,5 кг с тех пор, как узнала об обвинениях, выдвинутых против нее[679].

Этим дело не ограничилось. Суд поверил человеку, обвинившему «ведьмогонителя» Эберлинга в угрозах «переломать ему все кости», если тот станет разговаривать с полицейскими следователями. Вероятно также, что Эберлинг намеренно создавал у людей впечатление, что имеет некое криминальное прошлое. И не было причин сомневаться в правдивости рассказа Кете о сексе у стены ссудно-сберегательного банка, поскольку «аналогичное обвинение» было предъявлено во время суда над ним в 1936 г.[680]

Тем не менее трудно понять, кто говорил правду об Эберлинге и чью именно правду говорили. Многие из тех, кто давал показания, почти наверняка обманывали. Эберлинг снова и снова утверждал, что никогда не говорил о ведьмах, и, скорее всего, был в этом честен. Никто не признал в суде, что верит в ведьм как таковых, но многие говорили о «злой силе». Когда Эберлинг произносил эти слова, все знали, что речь идет о ведьмах.

Адвокат Эберлинга Кремендаль использовал это нежелание своего клиента открыто говорить о ведьмах в его пользу. По словам адвоката, Эберлинг просто показывал «фокусы-покусы», пустые ритуалы, не имеющие ничего общего с лечением в том смысле, что могло бы противоречить закону о запрете народного целительства. Эберлинг, убеждал Кремендаль, просто «дитя своего региона», где «вера в ведьм все еще живет». Все, что делал его клиент, — это «продавал суеверия» людям, которые, как и он сам, были суеверны. Следовательно, он никого не обманывал[681].

Суд не счел этот аргумент юридически обоснованным. Как сформулировал суд, Эберлинг «пытался с помощью своего занятия» уменьшить страдание. Он делал это без лицензии и хотя не всегда за денежное вознаграждение, но в коммерческих целях в той или иной степени (пусть всего лишь за сигареты или банку сосисок). Он не требовал платы, но принимал все, что ему предлагали. Суд счел, что обвинение в мошенничестве также вполне обоснованно. Услуги, которые он предоставлял, — защитить своих пациентов от зла — были «объективно невозможны». Не имеет значения, во что верил сам Эберлинг. Как, однако, быть с фактом — вопрос, поднятый адвокатом Эберлинга, — что никто из тех, кого он пользовал, не считал себя обманутым? Не имеет значения. «Ущерб, — провозгласил суд, — есть то, что может быть оценено согласно общему стандарту ущерба»[682]. Похоже на логический замкнутый круг, но так уж оно сложилось.

Было несколько конкретных случаев, когда, по мнению суда, мошенничество не смогли доказать: это те, в которых клиенты Эберлинга не верили в его методы. Если невозможно доказать, что он «спровоцировал измышления», то нет и мошенничества. Иными словами, мнение его клиентов, что методы Эберлинга — это чушь, служило свидетельством, что он не совершил мошенничества в этих случаях. Однако он был признан виновным в других прецедентах обмана, в нарушении закона о запрете народного целительства и в причинении вреда фрау Массен. Суд решил: возможно, он и не говорил, что она ведьма, но в регионе, где существует «давняя, традиционная вера в ведьм», незачем произносить слова «ведьма» или «повелитель ведьм», чтобы это обозначить. Если Эберлинг упоминал о «злой силе» или заявлял, что в чьем-то хлеву нужно провести «выкуривание», то подспудно говорил о чем-то опасном, о чем невозможно или не следует говорить вслух. Каждый знал, что он имеет в виду: рядом бродит ведьма. Из-за Эберлинга фрау Массен заболела, следовательно, он виновен в причинении физического вреда по неосторожности. Он «взбудоражил целый регион и нарушил социальную жизнь деревни». Эберлинг был приговорен к году тюремного заключения[683].

Снова в суд хлынули письма от обеспокоенных граждан. Одна женщина писала, что «не была бы христианкой, если бы смолчала и допустила», чтобы Эберлинг «слепо шагал в ад», обвиняя людей в колдовстве. Она призвала его «обратиться к Библии»[684]. Другие, похоже, видели, что при определенном раскладе на кону могут стоять мирские проблемы. Бывший сосед Эберлинга по фамилии Эренберг написал судье в поддержку своего друга, перенесшего многие испытания и жертвующего собственной работой ради помощи другим. В отличие от многих людей, сказал Эренберг, Эберлинг не преклонил колени перед «нацистской властью» и не изменил свою «социальную позицию», как не использовал и «собственную силу во вред „бывшим нацистам“ после краха»[685]. Предположительно, Эренберг заключил словосочетание «бывшие нацисты» в кавычки, чтобы гарантировать, что тот, кто будет читать его письмо, поймет (как, без сомнения, понял бы любой), что многие лишь формально являлись «бывшими». Эберлинг был унижен нацистами, писал его защитник, но не использовал свои таланты или способности, чтобы им отомстить[686]. Теперь же, после всего, что ему пришлось пройти, предположил Эренберг, суд подвергает его гонениям. Власть нацистов пришла и ушла, но мало что изменилось.

* * *

В конечном итоге дело Эберлинга дошло до Высшего суда Западной Германии по уголовным делам, Bundesgerichtshof. Адвокат Эберлинга после признания виновным своего клиента быстро подал апелляцию с рядом обоснований. Кремендаль утверждал, что Эберлинг не мог нарушить закон о запрете народного целительства, поскольку его методы «выходят за рамки стандартов любой медицинской науки». Закон о народных целителях не предполагалось применять в отношении Heilapostel, или «целителей чистой верой», которые, как считалось, противодействовали «дурным силам или, как бы ни назывались эти явления, посредством молитвы, Besprechen, и других подобных процедур». Таким образом, осуждение за мошенничество также было юридически необоснованным, поскольку это потребовало бы от суда доказать, что «обещание исцеления» среди тех, кто приходил к Эберлингу за лечением, как-либо отличалось от ожиданий, обычно имеющихся у людей, когда они ждут «магической помощи того типа», которую оказывал его клиент. По определению Уголовного права Германии, мошенничество совершается в случае, когда «чьей-то собственности причиняется ущерб посредством использования лжи, искажения или сокрытия истинных фактов, что, таким образом, вызывает или усиливает ошибку». Суд Шлезвиг-Гольштейна заявил, что, поскольку Эберлинг уже обвинялся в мошенничестве в 1936 г., он должен был знать, что его деятельность относится к этой категории. В то же время сам суд процитировал утверждение осматривавших Эберлинга докторов, что он «фанатично» верит в свои методы[687].

Осенью 1955 г. Высший суд заслушал апелляцию Эберлинга и отменил приговор. Суд согласился, что в ходе разбирательства были допущены процедурные ошибки. Мошенничество не было доказано. Эберлинг должен был бы знать, что «его методы бесполезны», хотя адвокаты федеральной земли предполагали, что верно прямо противоположное. Высший суд, однако, счел Эберлинга виновным в нарушении закона о народном целительстве[688]. Его дело вернулось в районный суд в Шлезвиг-Гольштейне в апреле 1956 г. Эберлинг был признан виновным в нарушении запрета на деятельность народных целителей и в одном случае распространения порочащих сведений и приговорен к четырем месяцам тюрьмы и штрафу в 400 марок[689]. Хотя Эберлинг «повидал мир», заявил суд, он «застрял в средневековых верованиях» своего родного края[690]. Этот вердикт и осуждение почти не повредили его репутации на местном уровне. В действительности он теперь стал кем-то вроде «маленького Грёнинга». Машины и целые автобусы, «часто с датскими номерами», останавливались около его дома, привозя людей, желавших обратиться к опыту «ведьмогонителя»[691].

И суд, и психиатров, опрашивавших Эберлинга, озадачил тот факт, что он не произносил (или заявлял, что не произносит) слово «ведьма»[692]. Однако, как знали Эберлинг и его адвокат, нагруженный смыслами язык нельзя использовать просто так. При национал-социализме самого обычного слова «нужного» человека, предполагающего, что чей-то сосед слушал не ту радиопрограмму или неудачно пошутил в баре накануне вечером, могло быть достаточно для высылки этого соседа или чего похуже. В суде в 1956 г. Эберлинг сказал, что отрицал веру в ведьм, когда его судили в 1936-м, не потому, что надеялся на снисхождение, а из страха, что его необычные взгляды могли быть восприняты как признак психической болезни. Это легко бы привело, как в случае Пауля Д., к стерилизации. Окружной суд, вынесший обвинительный приговор Эберлингу в 1956 г., признал, что такая опасность была реальной. Суд счел рассуждения Эберлинга «разумными»[693].

Глава 9. Крестовый поход Крузе

Размышляя о растущем числе обвинений в колдовстве в 1950-е гг., доктора, судьи и пресса по большей части низводили их до проявления деревенской примитивности и отсутствия знаний. По высокомерному заявлению Der Spiegel в 1951 г., изоляция сельчан — в горах, на пустошах, в болотистых низинах — сделала их жертвами «аферистов» и «кровосмешения»[694]. Общественность согласилась: страх перед ведьмами представляет собой «великий закат культуры», как высказался один мужчина в письме властям Нижней Саксонии в 1955 г.[695] Другие наблюдатели видели в этом страхе разве что живописный фольклорный реликт — безобидный, поскольку вневременный, «традиционный» и бытующий, по их убеждению, лишь в некоторых местах, не слишком им интересных.

Но, как свидетельствует эта книга, нарастание количества обвинений в колдовстве невозможно объяснить суевериями, которые расцениваются как «вневременные». Напротив, в нем следует видеть результат определенного сочетания социальных условий после 1945 г. — серьезных противоречий, унаследованных от нацистской эпохи и сохранившихся до 1950-х гг., особенно в маленьких общинах, где все друг друга знают. В таких местах колдовство служило языком социального конфликта.

У нас есть историческая перспектива, которую обеспечили временнáя дистанция длиною в несколько десятилетий и многочисленные архивные и вторичные исследования. То, что очевидно нам, совершенно не было очевидным для живших в то время. Тем не менее по крайней мере один человек, уроженец того же региона, что и Эберлинг, все-таки увидел в росте числа обвинений в колдовстве социальную проблему, связанную с прошлым. Он действительно рассматривал эти обвинения именно как социальную проблему своей эпохи. Звали этого человека Иоганн Крузе, он был школьным учителем на пенсии. С его точки зрения, самым важным и самым пугающим во внезапном всплеске обвинений в колдовстве было то, что они перекликались с более ранней «охотой на ведьм», а именно с преследованием евреев, достигшим кульминации в холокосте. На протяжении 1950–60-х гг. он активно выступал в защиту тех, кого оговорили как ведьм, и неозвученным подтекстом всей его работы был холокост.

В условиях повсеместного для той эпохи тревожного молчания о нацистском прошлом и, главное, нацистском геноциде это сделало Крузе аутсайдером. Вдобавок он становился упорным, хотя и неожиданным, главным участником. У него была привычка внезапно появляться практически везде, где всплывали обвинения в колдовстве. В апреле 1951 г. Крузе присутствовал в зале суда на первом «процессе о ведьмах», получившем общенациональное освещение в прессе[696]. Он посоветовал Клаусу (бывшему мэру, обвиненному Эберлингом) подать жалобу против «ведьмогонителя», о котором уже был наслышан после проблем Эберлинга с законом в 1930-х гг.[697] Крузе громко и публично высказал возмущение решением Верховного суда, снявшего с Эберлинга обвинения и объявившего последнего «оторванным от местных реалий», а также призвал «сурово» наказать Эберлинга за его злодеяния[698]. (Ответ, данный Эберлингом в отношении Крузе в прессе, заслуживает упоминания: «Тем, кто хочет сделать меня всеобщей мишенью и затравить», было бы полезнее направить свою энергию против «тех, кто измышляет и создает оружие, чтобы убивать людей целыми группами». «По-настоящему опасное суеверие», заявил Эберлинг, состоит в том, что распространение атомного оружия может «считаться нормальным и бесповоротным».)[699] Крузе знал обвинителей и обвиняемых, легко шел на контакт с прессой, чтобы иметь возможность рассказать все, что ему известно о конкретных случаях и в целом о феномене поиска ведьм, и охотно высказывал мнение по этой теме любому, кто готов слушать. Крузе настолько прославился как обладатель специального знания по вопросам колдовства, что некоторые люди расценивали его борьбу как свидетельство того, что он сам, должно быть, очень сильный колдун[700].

На протяжении 1950-х гг. Крузе стал «дежурным» экспертом по ведьмовским верованиям и судам, иногда следовавшим за обвинениями в колдовстве. Он написал так много писем правительственным чиновникам, что они знали его по имени. Постепенно усилия эксперта заставили законотворцев и полицию заняться организацией встреч для обсуждения распространенных в народе страхов перед ведьмами, опираясь на предоставляемые Крузе данные. Его имя мелькало в газетных заголовках, а изыскания этого знатока обсуждались на «Радио Западной Германии» и цитировались активистами, противниками суеверий, в обеих Германиях. Он повсюду выступал с лекциями, упоминался в американских газетах, делился информацией с амстердамским профессором, работавшим в сфере психологии масс, его цитировал датский фольклорист на международной этнографической конференции в Москве.

С точки зрения Крузе, хотя волна страха перед ведьмами, захлестнувшая Западную Германию в начале и середине 1950-х гг., действительно представляла собой вспышку иррационализма, главная опасность такой боязни заключалась в другом. Намного более зловещим было то, что подобные страхи провоцировали поиск врагов — превращали некоторых членов общества в аутсайдеров, а затем побуждали остальных с подозрением следить за этими «другими», теперь считающимися причиной их всевозможных несчастий. Тем самым, полагал он, страх колдовства отчетливо напоминает превращение в козла отпущения и преследование еврейского населения в нацистской Германии. Однако табуирование обсуждения этой слишком недавней истории в 1950-х гг. было настолько сильным, что Крузе упоминал о таком сходстве лишь вскользь или не напрямую.

В результате, несмотря на привлеченное внимание, общественность и соответствующие власти оставались по большей части невосприимчивы к упоминанию о какой бы то ни было подспудной социальной опасности страха перед ведьмами — они продолжали объяснять подобный страх некими неопределенными деревенскими интригами и «стародавними» суевериями. Одни официальные лица утверждали, что Крузе (а также пресса) раздувает проблему. Другие говорили, что считают упоминаемую проблему слишком чуждой, слишком далекой от их круга знаний, чтобы сколько-нибудь в ней разбираться. Какая ирония! Ведь совсем недавно немцы из всех уголков страны — не только предположительно «непросвещенных» глухих деревень, но и каждого городского центра — были готовы приписывать своим соседям-евреям буквально любое зло, существующее в мире. Опять-таки, возможно, в этом-то и заключалась цель — отвернуться в молчании и притворном непонимании.

* * *

Иоганн Крузе родился в 1889 г., когда в преимущественно аграрном Дитмаршене, родном и для Эберлинга, наступила эпоха необычайных перемен. Появление удобрений, новейших технологий в сельскохозяйственном оборудовании и нововведения в животноводстве сделали революцию в фермерстве[701]. Каналы и железные дороги все плотнее соединяли регион с внешним миром. Поскольку это привлекало сюда рабочих, строивших каналы, мосты и железные дороги, Дитмаршен становился все более урбанизированным. Преобразования нашли отклик в душе Крузе. Он с молодых лет увлекся политической жизнью рабочего класса и позднее вступил в Социал-демократическую партию. У него выработалась прочная ориентация на социальную справедливость — еще в юности возникло желание помогать угнетенным и тем, чей голос никто не слышал. В 1920-х гг. он даже опубликовал роман-агитку «Позор нашего времени» об эксплуатации рабочих, строивших дамбы на немецком побережье Северного моря.

Хотя Крузе еще в 1920-е гг. сохранял принадлежность к своей местной лютеранской церкви, на него сильно влияло и вольнодумство — особенно монистическая философия Эрнста Геккеля, великого биолога, способствовавшего продвижению идей Чарльза Дарвина в Германии. Монизм, постулирующий единство всех вещей во Вселенной, являлся почти эрзац-религией для многих вольнодумцев в Германии начала XX в. Выучившись на школьного преподавателя и немного попутешествовав, Крузе стал солдатом Первой мировой войны — этот опыт превратил его в пацифиста на всю оставшуюся жизнь. Революция, покончившая с войной в 1918 г., сделала его глубоко убежденным сторонником новой Веймарской республики. После войны у него произошли неприятные стычки с местным пастором, которого Крузе считал более заинтересованным в националистической агитации, чем в проповеди христианского милосердия. Этот конфликт подтолкнул его к разрыву с Церковью в 1926 г. Он переехал в промышленную Альтону возле Гамбурга, традиционно с наиболее толерантным и вольномыслящим населением во всей Германии[702].

На протяжении большей части жизни Крузе мотивировали установки антимилитаризма, умеренного социалистического интернационализма и научного просвещения, тем не менее некоторые люди обвиняли его в склонности к паранойе. Потенциальные источники этой черты личности нетрудно обнаружить, если вспомнить, в какие он жил времена. Крузе стал непосредственным свидетелем ряда худших проявлений XX в. — войны, разгрома, экономического кризиса и фашистского террора. Он видел, как рабочие и фермеры в его регионе из социалистов образца 1919 г. одними из первых превратились в самых убежденных нацистов. Он видел, как сгущаются тени, когда красно-черно-золотые флаги социал-демократов, которые когда-то вывешивались из окон Альтоны, сменились красными коммунистическими, а затем черными нацистскими, и Церковь с энтузиазмом приняла фашизм. Он видел, как его брата и сына забирает гестапо, главным образом за отказ закрыть глаза на махинации местной партии. В частности, его брат выступил против партийного лидера, обогатившегося на присвоении общественной земли[703].

Однажды Крузе описал поведение людей, сопровождавшее захват власти нацистами. «Неожиданно, в одночасье, — писал он, — в нашем квартале, как и во всей Германии, распространились невежество, чванство и тупость. Правили вероломство и злоба, и каждый, кто не хотел подчиняться, становился объектом позорных интриг и более или менее открытых угроз». При нацистах Крузе пришлось менять школу за школой, поскольку он демонстрировал слишком мало пыла в отношении НСДАП и ее организаций, таких как гитлерюгенд[704]. В Третьем рейхе слово «паранойя» вполне могло служить синонимом понятия «обычный здравый смысл».

Возможно, однако, что корни беспокойства Крузе уходили еще глубже. Когда он был ребенком, к его матери пришла крайне несчастная жена работника. Похоже, соседки заподозрили ее в колдовстве[705]. Эти впечатления надолго запомнились Крузе. Антисемитизм, обострившийся после Первой мировой войны, начал отравлять социальную жизнь — в Шлезвиг-Гольштейне, с его крохотной долей еврейского населения, он оказался даже сильнее, чем в других регионах[706]. Крузе пришел к убеждению, что распространенный ужас перед ведьмами и неприятие евреев связаны между собой. В 1923 г., задолго до того, как нацисты стали чем-то бóльшим, чем просто крайне правый полюс политической жизни Германии, Крузе написал: «Если на ферме заболевает или гибнет скот, дети в семье плохо растут или фермеру нет удачи в делах, он недолго ищет… причины своих несчастий, поскольку иначе ему пришлось бы неприятно осознать собственную неумелость и халатность. Чтобы избежать таких мыслей, легче всего… заподозрить, что кто-то, из ревности или желания отомстить, использовал колдовство и навлек на него невезение». В 1920-х гг. Крузе наблюдал, как его сограждане все больше «перекладывают вину на кого-то другого». Он был убежден: это связано с тем, что он называл Judenhetze, или «травля евреев»[707]. Крузе распознал эту проблему и видел, как она обретает очертания, задолго до того, как можно было даже помыслить о первом бойкоте евреев в Германии, не говоря уже о строительстве первых концентрационных лагерей или проведении облав и депортаций. То, что он осознал уже в 1920-х гг., было проявляющейся мощной закономерностью: если что-то пошло не так, ищи виноватых. Если люди спрашивали: «Почему это случилось со мной?» — в ответ слишком часто звучало: «Это все из-за них».

В Германии же после Первой мировой войны «шло не так» очень многое: гибель миллионов молодых людей, последствия проигрыша в войне и краха империи, политическая нестабильность, гиперинфляция, уничтожившая многолетние скрупулезные накопления, за которой всего через несколько лет последовал полный экономический коллапс. Гораздо яснее, чем многие сограждане, Крузе понимал низменное желание обвинить кого-то в своем несчастье, вместо того чтобы сделать попытку разобраться в его подлинных причинах. Те, кто боялся колдовства, страшились скрытого зла, таинственных сговоров и демонических союзов. Антисемиты также настаивали, что за любой проблемой, любой травмой, любой утратой тайно стоят евреи. Они верили, что евреи имеют влияние, совершенно не соответствующее их относительной численности в немецком обществе, что это влияние обеспечивается международным заговором, который безжалостно и скрытно контролирует рычаги мировой власти. Обвинения в колдовстве и «травля евреев» не только действовали одинаково, перекладывая вину на «других» — с виду безобидных, но втайне действующих заодно со злодейскими силами, господствующими над миром, — у этих двух воззрений было и структурное сходство.

* * *

Тем не менее после Третьего рейха, после нацистского террора, очернительства и преследования евреев, что достигло наивысшей точки в холокосте, Крузе отказался от этой линии аргументации. В течение 1950-х гг. и вплоть до конца 1960-х он переписывался с министрами культуры, внутренних дел, юстиции и социальной политики нескольких федеральных земель Германии, давал комментарии в прессе и даже издал книгу о вере в существование ведьм. Ни в одном из этих свидетельств Крузе не провел явной параллели между обвинениями в колдовстве в Германии и недавними гонениями на евреев. Иными словами, он последовал паттерну, который действовал во всей Федеративной Республике в целом. Он отрекся от опасных слов. Он отвергал любые упоминания, которые могли бы открыто связать настоящее с прошлым. Это не значит, что Крузе забыл ранее обнаруженные им параллели между подозрениями в колдовстве и Judenhetze — он еще напишет о них. В рукописи 1967 г. Крузе признает, что между «двумя самыми постыдными главами истории Германии» — «временем сожжения ведьм и временем геноцида евреев при Гитлере» — проходила «прямая линия преемственности в ненависти и жестокости»[708]. Однако рукопись осталась неопубликованной.

Даже если Крузе воздержался от обнародования этих аргументов, он одержимо, неотвязно добивался информирования властей и общественности о социальной проблеме, лежащей в основе страха перед ведьмами, то есть о поношении соседей как агентов зла. По крайней мере эту цель Крузе преследовал еще более ревностно, чем раньше. Его длинные письма снова и снова обнаруживаются в архивах от Мюнхена до Гамбурга. Если он не получал удовлетворительного ответа достаточно быстро, то писал последующие письма в тоне весьма требовательном и даже раздражительном. Иногда он тонко, хотя и избегая называть вещи своими именами, намекал на общую картину. Название его книги 1951 г. «Есть ли ведьмы среди нас?» выразительно перекликается с фильмом 1946 г. «Убийцы среди нас», нелицеприятно рассказывающим о последствиях преступлений Германии.

Что двигало Иоганном Крузе? Прежде всего, пожалуй, искреннее желание помочь тем, кто, как фрау Массен, нес бремя обвинения в колдовстве. Это была постоянная тема его переписки с властями федеральных земель. Хотя дело Эберлинга показало, что иногда обвиняли и мужчин (например, бывшего мэра Клауса), Крузе сосредоточился на том, как страх перед ведьмами бьет именно по женщинам. Можно сказать, женщины заменяли евреев в его концепции более широкого смысла и угрозы страха перед ведьмами. Крузе был также убежден, что поднимает тему, о которой люди не хотят слышать, и это тоже побуждало его к действию. Трудно сказать, объяснялось ли это чувство «паранойей», небеспричинно развившейся у него за несколько десятилетий, или же он просто был тяжелым человеком (как утверждали те, кто имел с ним дело). Пролить свет на этот вопрос позволяет отчасти история публикации его книги «Есть ли ведьмы среди нас?». Через шесть месяцев после выхода в свет первый тираж порядка 3000 экземпляров решено было пустить под нож. Крузе заподозрил нечистую игру. По его убеждению, книгу уничтожали не потому, что она не заинтересовала публику, слишком дорого стоила, плохо распространялась или по другой похожей причине. В конце концов, у книги был броский заголовок, а он являлся опытным писателем с несколькими публикациями на счету. Скорее, заключил он, какие-то государственные инстанции, Церковь и научные круги не хотели, чтобы о колдовстве говорили[709].

К тому же люди, и особенно пресса, еще как обсуждали боязнь ведьм в 1950-х гг. Судя по толщине подборок газетных вырезок в разных архивах, с каждым годом того десятилетия они говорили о проблеме все больше. Отчасти это было заслугой самого Крузе. Сразу после публикации книги бывший школьный учитель основал «Архив изучения современного ведьмопомешательства» для хранения материалов, которые собрал за три десятилетия путешествий по Шлезвиг-Гольштейну на поезде, пешком и на велосипеде[710]. Архив был полезен, когда к нему обращались репортеры за экспертной информацией по теме обвинений в колдовстве, как Der Spiegel в 1951 г. в связи с «охотой» на некоего мужчину, которого журналисты называли «фермером Бадингом». Der Speigel свободно цитировал Крузе в отношении этого дела, упоминал его архив и даже опубликовал его фотографию. Освещение в прессе сделало архив Крузе новостью общенационального масштаба, а его самого — знаменитостью. Он стал главным авторитетом Федеративной Республики Германия по этому аспекту народной культуры, который иначе остался бы неизвестным многим людям.

К сожалению, однако, несмотря на внимание прессы к его персоне, репортеры, в общем, так и не передали его посыл, хотя Крузе практически кричал, повторяя снова и снова, — вера в ведьм наносит обвиняемым реальный вред, не говоря уже о его более широком месседже, об опасности поиска козла отпущения. Вместо этого репортеры снова и снова фокусировались на стереотипах о сельской отсталости и на шокирующих подробностях. (Статья Der Spiegel о «фермере Бадинге», например, называлась «Пока не прольется кровь», что служило отсылкой к совету ведьмогонителей избить заколдованного ребенка до крови, чтобы освободить его от чар.)[711] Разумеется, не устанавливалось никакой связи между «суеверием» и нацистскими преследованиями.

Крузе убедился, что власти федеральных земель также не желают просвещаться. В мае 1952 г. он затеял кампанию по написанию откровенных писем. Сначала обратился в министерство культуры Нижней Саксонии — земли, граничащей со Шлезвиг-Гольштейном, и потребовал сделать что-нибудь, чтобы побороть «духовную чуму» «помешательства на ведьмах»[712]. В письме Крузе признал, что пресса — зарубежная и отечественная — осветила проблему, но сетовал, что его «обращения, статьи в газетах и лекции» остались «незамеченными» истинными адресатами: «правительственными органами и научными институтами». Надеясь привлечь их внимание, он привел в своем письме длинный перечень зловещих событий, в том числе историю о «девятнадцатилетнем парне, убившем своего… дедушку топором, поскольку сызмальства верил, что старик заколдовал его, сделав больным». Крузе также рассказал о женщине, недавно пережившей смерть сына и мужа и вдруг узнавшей, что ее считают ведьмой. В «агонии ведьмовской мании», предупреждал Крузе сотрудников министерства, «люди становятся жертвами убийц… или убивают себя в паническом приступе тревоги»[713].

В ответ на письмо Крузе министерство культуры поблагодарило его за «безусловно, достойный материал», предоставленный книгой «Есть ли ведьмы среди нас?» «для борьбы с суеверием». Однако не преувеличивает ли проблему «похвальный труд» бывшего учителя?[714] Например, в своей книге Крузе заявлял, что учителя, сознательно или нет, наставляют учеников в суевериях, знакомя их с фольклором и сказками. Эти истории, писал он, подают «детям, особенно начальной школы… идеи о дьяволе, ведьмах и привидениях». Даже, «казалось бы, безобидная сказка о Гензеле и Гретель», утверждал удалившийся от дел педагог, «причинила огромный вред». В конце концов, эта история «не только о колдовстве, но и о каннибализме»[715]. Сотрудники министерства, разумеется, сочли, что в этом предостережении он «слишком далеко зашел». Тем не менее они предложили Крузе помощь в «просветительской работе», если он захочет изложить эту тему в обучающей радиопрограмме, которой пользуются школы, или представить свои материалы на местной учительской конференции. Они также предположили, что региональная ассоциация культурного наследия могла бы стать подходящей аудиторией для его воззвания, — очевидно, по-прежнему убежденные, что вера в ведьм является скорее историческим артефактом, чем современным и распространяющимся явлением[716].

Власти Нижней Саксонии критиковали и методологию Крузе. Книга «Есть ли ведьмы среди нас?», как упрекнули учителя авторы ответа из министерства, «сильно страдает из-за использования анонимных источников»[717]. Однако, как объяснял сам Крузе на первых страницах книги, для такой анонимности были веские причины. «Приводя здесь факты, — писал он, — я не всегда имел возможность упомянуть имена людей, с ними связанных, поскольку большинство из них живы». Крузе умалчивал и о названиях мест по той же причине — чтобы защитить каждого, «подвергнутого остракизму и преследованию» и заклейменному как «слуга дьявола»[718]. «Зачем бы я стал публиковать имена людей, объявленных ведьмами и колдунами, — возразил он властям Нижней Саксонии, — уже страдающих от травли в своих деревнях?»[719] На следующий год Крузе рассказал репортерам о своих встречах с обвиненными и попытках их поддержать. Некоторые хранили пачку газет как талисман, сказал он, поскольку в них содержались заголовки, утверждающие — раз в печати, значит, авторитетно, — что «ведьм не существует»[720].

Хотя официальные лица минимизировали проблему, Крузе нашел другие способы продвинуть свою повестку дня. Он стал привлекать учеников, среди которых оказался Герберт Шефер, криминолог с докторской степенью Боннского университета. Примечания в книге Шефера «Сила ведьм и охота на ведьм» 1955 г. свидетельствуют о влиянии школьного учителя на автора. Крузе также установил связи с разнообразными организациями и партнерами, включая «Всемирную организацию матерей всех наций» (WOMAN), «Германское общество защиты животных», «Рабочую группу ученых Бонна» и президента «Гамбургской палаты аптекарей»[721]. Кроме того, Крузе вступил в Deutsche Gesellschaft Schutz vor Aberglauben (DEGESA) — «Германское общество защиты от суеверий», образованное в 1953 г. Складывается впечатление, что DEGESA объявляло «суевериями» практически все, что казалось его членам — по большей части ученым, многие из которых были врачами, — не вполне отвечающим медицинским и научным нормам. Общество выступало против всего, начиная от гадания на картах и парапсихологических исследований и заканчивая йогой и акупунктурой[722]. Эти явления едва ли были аналогичны феномену страха перед ведьмами, но Крузе в переписке с государственными органами напирал, в стратегических целях, на свои контакты с подобными организациями как на свидетельство растущей репутации, принадлежности к научным кругам и значимости собственной работы.

* * *

В конечном счете федеральную поддержку миссии Крузе обеспечили не столько его связи с разнообразными учреждениями и энергичная общественная деятельность, сколько — по иронии судьбы — Эберлинг. Суд над ведьмогонителем в 1955 г. стал общенациональной и международной сенсацией. Газеты, издаваемые далеко за пределами Германии, подхватили этот сюжет[723]. «Северо-Западное немецкое радио» откликнулось циклом из четырех передач под названием «Ведьмомания в наши дни»[724]. Несколько месяцев спустя Эберлинг стал героем кинохроники New German Weekly[725]. Благодаря возросшей публичности конфронтационные письма Крузе стали давать результат. «Позволю себе задать вежливый вопрос», — обратился он к министерству внутренних дел Нижней Саксонии в одном из писем в конце 1955 г. Какие «меры приняло министерство», спрашивал он, «чтобы женщин и матерей Нижней Саксонии не преследовали, не третировали или не убивали как ведьм?»[726]. Письмо было перенаправлено в министерство культуры с требованием его «изучить»[727]. Оттуда его передали в полицию федеральной земли, руководство которой объяснило своим коллегам: неясно, что именно здесь может сделать закон, если вообще что-то может. «Если иногда якобы колдовские действия ведут к уголовному преследованию, то обычно это связано с распространением порочащих сведений или нанесением телесных повреждений», — писали чиновники. (Так оно и было: Эберлинга в конце концов обвинят только в нарушении закона о народном целительстве и единожды в клевете, но не в том, что он настраивал соседей фрау Массен против нее.) Тем не менее полиция федеральной земли согласилась расследовать восемь конкретных случаев, о которых спрашивал Крузе[728].

Через три месяца расследование было завершено. Не о чем беспокоиться, сообщила полиция министерству внутренних дел. Проблема не представляет «серьезной опасности». Случаи, которые Крузе привел как примеры преследования за колдовство, состояли всего лишь в том, что мнимые целители выманили у людей деньги, и «не имели никакой связи с суеверием в прямом смысле слова». Опять-таки совершенно неясно, вполне ли полиция или другие инстанции понимали, что именно расследуют. Шесть из восьми случаев, представленных Крузе их вниманию, очевидно, включали боязнь ведьм, несколько сопровождались насилием, один закончился убийством[729]. Возможно, следователи не могли всерьез принять мысль, что источником этого послужили подозрения в колдовстве, или представить, что участники этих событий «действительно верили», что их преследуют ведьмы (если именно это подразумевалось под «суеверием в прямом смысле слова»).

Таким образом, хотя после суда над Эберлингом власти проявляли бóльшую готовность рассматривать эти вопросы, они так и не уловили основополагающей проблемы, какой она виделась Крузе: боязнь ведьм ведет к социальному остракизму и поиску козла отпущения. Даже сталкиваясь с конкретными случаями преследования, власти по большей части были не способны уловить их социальное значение и потенциальную угрозу. Например, один чиновник из Нижней Саксонии сослался на случай, когда соседи обвинили «вздорную сутяжницу» в наведении порчи на ребенка. Женщина попыталась покончить с собой, и ее пришлось поместить под врачебный надзор. Тем не менее чиновник был уверен, что местные жители не обращали внимания на продолжающиеся баталии между оболганной женщиной и ее соседями. Это была «в принципе, их внутренняя» проблема. Он не увидел здесь проявления более общей или значительной социальной проблемы[730].

Если чиновники и задумывались о вмешательстве, то лишь в конкретных действиях, подпадающих под закон: мошенничество, угроза здоровью населению, нарушение закона, регулирующего деятельность народных целителей. «Суеверие» было для них общей проблемой, которая могла способствовать этим нарушениям. Некоторые представители власти попросту неправильно понимали вопрос или, в своем незнании того, что многим представлялось экзотическими проявлениями народной культуры, путали разные виды «суеверий», мало связанные со страхом тайного злодеяния. Например, министр внутренних дел Нижней Саксонии полагал, что проблему представляет собой ворожба: практика, которую, как он отметил, уже регулируют все районы федеральной земли[731].

Однако, если официальные лица по-прежнему не понимали, что означает страх перед ведьмами, они все же признавали, что это явление распространяется. В 1956 г. министр социальной политики Нижней Саксонии доктор Хайнц Рудольф потребовал от глав местных административных округов сообщать обо всех случаях, связанных с колдовством. Рудольф хотел знать, «обеспечены» ли «меры охраны здоровья… населения»[732]. Результаты этой инициативы, судя по внутренней переписке, были «недвусмысленными». В «определенных частях» федеральной земли наблюдались «случаи ведьмомании», но «сенсационные заголовки» таблоидов склонны были их преувеличивать. В кулуарах, впрочем, чиновники предостерегали против публичного обсуждения этого вопроса из опасения разжечь ужас перед ведьмами еще сильнее. «Широкое обсуждение закрепит их в сознании людей», — предсказал в письме один высокопоставленный чиновник министерства социальной политики Нижней Саксонии. «Эффект, противоположный желаемому» будет «достигнут, если мы забьем тревогу»[733].

Независимо от того, раздувала пресса эту проблему или нет, Нижняя Саксония отнеслась к ней достаточно серьезно, почти два десятка руководителей полиции и высших чиновников из министерств внутренних дел и социальной политики этой федеральной земли, собравшиеся на двухдневную конференцию в октябре 1956 г., включили «борьбу с ведьмопомешательством» в повестку дня. Опять-таки между ними преобладал консенсус: проблема веры в ведьм является результатом банальной «непросвещенности», возможно распространяющейся, но не имеющей, на их взгляд, более широкого социального значения. В любом случае отдельные примеры, когда «помешательство на ведьмах что-то значило», имели главным образом «значение на местном уровне», а потому не несли общей угрозы для всех[734].

В то же время собрание признало, что, если община ополчается против соседа, вера в ведьм может привести к остракизму и насилию. В отчете, представленном на конференции, официальные лица попытались определиться со способами правовой защиты в разных ситуациях, возникающих в связи с боязнью ведьм. От объявивших себя ведьмогонителями, заметили чиновники, таким средством служит закон о народном целительстве. Что касается помощи обвиненным в колдовстве, юридические возможности также имеются: нанесение телесных повреждений и клевета влекут за собой уголовное наказание[735].

Поиск правовых решений для культурных верований, в результате которых людей обвиняли в колдовстве, происходил значительно труднее. Официальные лица рекомендовали усилить просветительскую работу: когда в школьных классах обсуждаются легенды и сказки «и дискуссия естественным образом переходит на[ведьм]», учителя могли бы между делом заметить, что «ведьмопомешательство» является «нонсенсом». Пасторы и учреждения, занимающиеся местной историей и культурой, также могли бы внести свою лепту[736]. Предположительно, благодаря тому, что судебному разбирательству по делу Эберлинга удалось пролить на этот вопрос свет, чиновники призвали «все органы власти и учреждения» быть более бдительными и предложили министерству юстиции требовать от обвинителей более строгого наказания, когда подобные дела попадают в суд. Если правовая мера наказания невозможна, но люди «подверглись публичному обвинению в колдовстве», следует уведомить об этом министерство внутренних дел[737].

К 1956 г. мнение представителей власти федеральной земли словно бы склонилось в пользу Крузе: даже если их выводы не всегда были справедливыми, госчиновники сочли целесообразным рассматривать его обращения. В том же году начались победы и на другом фронте его кампании. Много лет Крузе безуспешно подавал жалобы на издательство Planet Publishers из Брауншвейга, выпускавшее бульварную книгу магии под названием «Шестая и Седьмая книги Моисея»[738]. Крузе давно пришел к убеждению, что эта книга поддерживает веру в ведьм и насилие над людьми, объявленными ведьмами и колдунами, как он объяснил журналисту[739]. В 1954 г. в одном из своих задиристых писем Крузе потребовал от правительства Нижней Саксонии принять меры, чтобы запретить продажи любых магических книг, включая «Моисееву»[740]. Сначала власти остались глухи к его призывам. В 1955 г. старший прокурор объяснил прессе, что книга, содержавшая, наряду с прочими вещами, различные рецепты народной медицины, всего лишь «литературный продукт, не имеющий медицинской ценности». Издатель, по мнению властей, в достаточной мере прояснил, что эта книга не является заменой лечению. (Действительно, «Комментарий издателя» на с. 101 призывал читателей «в случае болезни обязательно обратиться к врачу».) Федеральный прокурор и высший земельный суд Брауншвейга с этим согласились[741]. Никто, по убеждению властей, не станет принимать эту книгу всерьез.

Однако после того, как дело Эберлинга попало в Федеральный верховный суд, отношение стало меняться. Скоро Planet Publishers обвинили в мошенничестве и нечестном ведении бизнеса (утверждалось, что в «Книге Моисея» делаются ложные заявления), подстрекательстве читателей к преступным посягательствам (в том числе к осквернению кладбищ и жестокому обращению с животными с целью использования в магических рецептах) и нарушении закона Федеративной Республики Германия от 1953 г. о контроле заболеваний, передающихся половым путем (в книге давался совет по лечению сифилиса). В обоснование этого обвинения Крузе представил суду несколько документов, подтверждающих то, что он считал вредными последствиями для общества, — не в последнюю очередь сообщаемую в книге информацию о том, как разоблачать ведьм[742].

Заглянув сегодня в «Шестую и Седьмую книги Моисея» издания Planet от 1950 г., нетрудно понять, почему поначалу власти сочли ее обычным бульварным чтивом, а не серьезной угрозой общественному здоровью или стимулом к совершению преступлений. Однако видимость бывает обманчивой. За страницами этого маленького томика стояла тайная история — история, которую Иоганн Крузе, вероятно, неплохо знал. Недобросовестная реклама и призывы к осквернению кладбищ, бесспорно, являлись наименее вредными сторонами этой книги, которая сама по себе заслуживает некоторого внимания. Именно в ней, в издании 1950 г., можно уловить связь, которую Крузе видел, но больше не озвучивал открыто, между историей обвинений в колдовстве после 1945 г. и очернительством евреев в предшествующие десятилетия.

* * *

Магическая книга — это практическое руководство. Она содержит сведения о ритуалах, заговорах и заклинаниях. Она объясняет читателям процедуры обращения к сверхъестественным силам. Подобная книга может предложить методы и рецепты привлечения богатства, любви или удачи, достижения власти, причинения вреда или защиты от него. Авторство магических книг обычно приписывается могущественной, невероятно мудрой и легендарной фигуре, царю Соломону например, чье тайное знание (а оно всегда тайное) раскрывается в тексте[743].

«Шестая и Седьмая книги Моисея» — это самые популярные из всех книг по магии в немецкоязычном мире XX в. Впервые они были изданы в Штутгарте в середине XIX в.[744] Предполагается, что Бог дал Моисею больше мудрости, чем было описано в Пятикнижии, составляющем Тору: Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие. Поскольку примерно с IV в. дошла апокрифическая восьмая книга Моисея на папирусе, люди много лет рассуждали, что должны быть также шестая и седьмая книги.

«Шестая и Седьмая книги Моисея» не «фиксированный» текст. Книга многократно издавалась и переиздавалась, переписывалась и перекраивалась в различных собраниях и изданиях[745]. В одну только Веймарскую эпоху по меньшей мере пять издателей выпустили свои версии[746]. При национал-соцализме выпускать и распространять эзотерическую литературу иногда запрещалось, однако не всегда одинаково и последовательно[747]. В 1950 г. Planet Publishers (чей каталог в том десятилетии включал также сборники шуток, книги советов беременным женщинам и супружеским парам и такую классику бульварного чтива, как «Сан Ко — наследник Атлантиды») выпустило свое издание[748]. Маленькая книга в черной твердой обложке с красным обрезом страниц более всего напоминала бы фантастическую псалтирь, если бы псалтирь включала главы о выборе и изготовлении волшебной палочки, подходящих моментах для вызова духов и о том, как обратиться к Люциферу, «защитнику душ прóклятых». Она объясняла, как правильно подготовиться к выполнению ритуалов: есть лишь два раза в день, а затем только в полдень и в полночь и воздерживаться от «отношений с любой женщиной». Только скрупулезно выполняя эти и другие инструкции, можно было вступить в «опасную битву и стать победителем»[749].

В 1950 г. издание Planet стало своего рода бестселлером. Первый тираж в 9000 экземпляров свидетельствовал об уверенности издателей в потенциальных продажах; за этим тиражом последовали другие. С 1950 по 1954 г. книга принесла издательству почти 100 000 дойчмарок. Она будет продаваться и в 1970-е гг.[750]

«Шестая и Седьмая книги Моисея» были известны многим людям в Германии — кто-то покупал их в постоянное пользование, а кто-то прибегал к ним иногда. Говорят, массового убийцу Фрица Ангерштайна в 1924 г. подтолкнули к расправе над женой, другими членами семьи и работниками книги Моисея[751]. После Второй мировой войны фольклорист Адольф Шпамер описал контакты с людьми во время своего исследования магии, в том числе связанной с книгами Моисея. Так, одна женщина была уверена, что ей не везет всю жизнь из-за единственного факта: в юности, в 1920-е гг., имея деньги только на покупку «Шестой и Седьмой книг Моисея» либо корсета, она выбрала корсет. В Прусской государственной библиотеке в Берлине (в настоящее время Staatsbibliothek) Шпамер попытался взглянуть на доступные издания. Каждый его запрос возвращался с комментарием: «Невозможно обнаружить». Экземпляры книг Моисея постоянно похищались, заменялись и похищались снова. Когда Шпамер одолжил своим студентам собственный экземпляр «Шестой и Седьмой книг Моисея», то получил его обратно, но некоторые исцеляющие заклинания и талисманы оказались вырезаны. Он спросил об этом студентов, но они отрицали всякую «заинтересованность или склонность к магии»[752].

Вероятно, они отрицали интерес к книгам Моисея, поскольку не хотели стать предметом насмешек или поскольку их священники и пасторы велели держаться от них подальше[753]. Другие делали вид, что им неизвестны эти книги, по тем же причинам, которые побуждали их говорить о ведьмах намеками: книги считались источником вредоносной магии. Криминолог Герберт Шефер, ставший последователем Крузе, в конце 1950-х гг. обнаружил, что, как и о ведьмах, люди говорят о «Шестой и Седьмой книгах Моисея» исключительно с опаской. Никто не спешил признаваться, что имеет их дома или читает, хотя эти люди иногда обвиняли в использовании книг тех, кого подозревали в колдовстве[754]. В мае 1953 г. мюнхенский таблоид Abendzeitung сообщил, что Бруно Грёнинг подал в суд на брата Карла, давно не имевшего с ним отношений, за то, что тот утверждал, исходя из предоставленной издателям рукописи, будто Грёнинг использует эти книги[755]. Герр К., историей которого началась моя книга, заявил, что подсматривал в окно, как фрау Н. пользуется «Шестой и Седьмой Книгами». Для него это служило доказательством, что она «работает с дьяволом»[756]. Также во время процесса против Эберлинга один человек написал в суд Дитмаршена письмо, осуждающее книги Моисея, очевидно предполагая, что это должно быть связано с делом. Любой, кто «читает их», писал мужчина, «уже в руках Люцифера»[757].

Сам Эберлинг в разных обстоятельствах высказывал противоречивые суждения об источниках своего целительства[758]. Он вспоминал, что, когда работал плотником на рудниках в Дортмунде, старушка, у которой он жил, предложила ему книгу, которая, по ее словам, сделает его могущественным. Эберлинг утверждал, что отверг книгу, поскольку «в ней был дьявол». Он также настаивал, что у старушки были не «Шестая и Седьмая книги Моисея», а что-то другое[759]. Тем не менее, когда в 1936 г. над ним шел процесс, суд отмечал: он приходил в дом семьи, которую лечил, «где находились определенные книги — часть из них были религиозными, часть — каббалистического содержания». Утверждалось, что Эберлинг переписывал что-то из этих книг на полоски бумаги[760]. Неизвестно, пользовался ли он книгами Моисея, но опять-таки обычно люди в таких вещах не признавались.

Решение суда относительно книг «каббалистического содержания» заслуживает внимания. Предыдущие издания «Шестой и Седьмой книг» часто использовали слова, описания и имена Бога на иврите, а также иудейские (или псевдоиудейские) символы. Иными словами, эти издания ассоциировали евреев, еврейские культурные и религиозные знаки и символы, слова иврита и «тайные» имена божества на иврите с магией — и именно с вредоносной магией.

Идея, что евреи обладают магической силой, всплывает в разнообразных культурных артефактах Германии как до, так и после периода нацизма. «Словарь немецких суеверий» — объемистое десятитомное собрание всевозможных «народных верований» — яркий тому пример. Издававшийся с 1927 по 1942 г., он представляет собой работу ряда виднейших фольклористов той эпохи. Одной из самых длинных является словарная статья «Еврей/Еврейка». Наряду со многими другими сведениями там сообщается, что «евреи всегда считались заклинателями» и что они читают «магические книги, такие как „Шестая и Седьмая книги Моисея“». Статья «Еврей/Еврейка» в томе, опубликованном в 1932 г., до того как нацисты взяли власть, продолжает в том же духе, фиксируя давнюю мысль о том, что «предметы еврейского происхождения обладают магической силой». В свете долгой истории таких представлений, объясняет статья, «понятно, что люди и сегодня приписывают евреям магические способности»[761].

После холокоста такие идеи стали запретными. Тем не менее можно найти различные намеки, что некоторые немцы продолжали связывать евреев с оккультной силой, иногда направленной во благо, но чаще — во зло. Экзорцист, действовавший в Герольдсбахе на месте явления Девы Марии, как мы помним, назвал магическую формулу на латинском языке «Sator Arepo Tenet Opera Rotas» «иудейским „Отче наш“»[762]. Возле святого места в магазинах продавались самиздатовские буклеты. В некоторых утверждалось, что так называемый треугольник Троицы должен был установить мистическую связь между Герольдсбахом и двумя другими местами паломничества и положить конец власти дьявола на земле. Этому, однако, воспрепятствовал Сатана с помощью французов и евреев[763]. Да и в самом названии магической книги присутствовало имя Моисея.

Книги Моисея в издании Planet 1950 г. продолжили традицию, связывающую еврейство с магией, пусть и, скажем так, в очищенном от негатива виде. Например, некоторые более ранние немецкие издания приписывали перевод «Седьмой книги» «раввину Халеба», но из издания Planet 1950 г. эта атрибуция, что примечательно, пропала[764]. Многие еврейские и псевдоеврейские символы, имевшиеся в более ранних книгах Моисея, также были убраны[765]. Тем не менее в издании 1950 г. молитвы по-прежнему возносятся «Тебе, единому великому Адонаю, Элоиму, Ариэлю и Иегове». Еще более поразительно, что один оставшийся в книге иудейский пиктографический символ, звезда Давида, находится на самом видном месте, прямо на обложке. Единственный символ, самым безусловным образом ассоциирующийся с евреями, никуда не делся.

Разумеется, гексаграмма — шестиконечная звезда — имеет и другие значения, это не только звезда Давида. Она появляется в Германии во многих контекстах: на старых дверях Мюнхенского технического университета, в качестве Bierstern, или «звезды пивовара», символизируя шесть ингредиентов, используемых при изготовлении пива, даже в рождественских украшениях в Западном Берлине периода 1980-х гг.[766] Специалисты по древней и средневековой христианской магии утверждают, что еврейские идиомы, встречающиеся в магических текстах, могут становиться настолько привычными, даже родными тем, кто их использует, что они уже не воспринимают их как еврейские[767]. Возможно, это относится и к современным книгам по магии. Например, в «Шестой и Седьмой книгах Моисея» издания Planet есть глава под названием «Каббалистический круг». К XX в. каббала уже несколько веков входила в эзотерический арсенал нееврейских европейских магических текстов. Отсылки к ней в книгах Моисея в издании Planet скорее намекают на тайную мистическую мудрость, чем на что-то конкретно еврейское.

Современные ученые, изучающие магию, — историки, антропологи и религиоведы — отмечают, что ритуальные тексты (категория, к которой относятся и книги по магии) иногда дополняются элементами религиозных традиций, которые их авторы считают «экзотическими». Такие элементы придают вес магической практике, усиливая то, что британский антрополог Бронислав Малиновский в своей знаменитой работе о жителях Тробрианских островов назвал «коэффициентом странности»[768]. Словарь тробрианской магии, по его наблюдениям, не является ни словарем, ни просто неким языком. «Заклинание считается первозданным текстом, который каким-то образом появился бок о бок с животными и растениями, с ветрами и волнами, с человеческой болезнью… смелостью и бренностью». Почему тогда магические идиомы «подобны обычным словам»?[769]

Короче говоря, и действенность, и эффективность магических идиом обеспечиваются их древностью, былинностью, легендарностью — и отсутствием у них чего бы то ни было общего с тем, что их пользователи воспринимают как обыденное. Возможно, это одна из причин того, что иудейские символы долго считались в истории христианства и эзотерики талисманами[770]. Однако даже с этими оговорками трудно представить, что шестиконечная звезда не обрела совершенно определенной и мощной смысловой нагрузки после Второй мировой войны, если учесть извращенное и губительное отношение к ней при нацизме.

* * *

Ничто из этой некрасивой истории не всплыло на поверхность, когда суд в Брауншвейге рассматривал иск к Planet Publishers за издание «Шестой и Седьмой книг Моисея»[771]. В течение трех дней в конце ноября 1956 г. на процессе выступали различные эксперты. Главным свидетелем со стороны обвинения являлся профессор медицины, судмедэксперт Отто Прокоп. Прокоп — как и Крузе, член Германского общества защиты от суеверий (DEGESA) — гневно осудил магические книги как руководство по криминальной деятельности. В суде он сослался на дело 1954 г. о трех мужчинах из Вестфалии, совершавших преступления, используя формулы из книг Моисея, чтобы вызвать дьявола[772].

Оппонентом Прокопа выступил также знаменитый профессор, но не медицины, а фольклора. Уроженец Силезии, Вилль-Эрих Пойкерт покинул родину в конце войны и с 1946 г. занимал должность в Гёттингенском университете. Основными областями его исследования были магия и колдовство, и он относился к книгам Моисея совершенно не так, как Прокоп и Крузе. Пойкерт заявил, что это разновидность Hausväterliteratur — литературного жанра, восходящего к XVI в. и содержащего аграрные знания и советы по домоводству, животноводству, приготовлению пищи и лечению[773]. По его мнению, книги Моисея, в сущности, представляли собой исторический этап в развитии немецкой науки начала Нового времени. Он был прав: издание Planet действительно предлагало советы, как лечить ожог, как остановить кровотечение, уменьшить боль от укусов ядовитых животных и помочь при ослабленном зрении.

Неудивительно, что более тревожная история книг Моисея и «еврейской магии» так и не всплыла в суде, хотя по крайней мере одна прямая связь напрашивалась. Статья «Еврей/Еврейка» в «Словаре немецких суеверий», приписывающая евреям колдовские силы, была написана не кем иным, как Пойкертом, экспертом, защищавшим Planet Publishers[774].

Между прочим, трактовка Пойкертом еврейской магии была одним из самых безобидных элементов этой длинной словарной статьи, затронувшей также такие темы, как «Еврей — враг Господа», «Еврей ненавидим Господом, и враги евреев были призваны в Средние века, по Божьему приказу, на их истребление»[775]. Цитируя всевозможные научные тексты в заумных, высоколобых примечаниях, Пойкерт представил свою информацию, с одной стороны, как «фольклор» в коллекции «суеверий»[776], с другой же — многое описал в настоящем времени. В общем, в его статье «Еврей/Еврейка», как и во многих других в «Словаре немецких суеверий», начисто отсутствует научный «сверхнарратив». Информация в ней часто представлена как вневременная, без какого-либо авторского высказывания. Эта временнáя неопределенность, беспорядочная смесь исторического восприятия с современностью, мешает понять, когда Пойкерт говорит об историческом прошлом, когда — о старых легендах и когда — о верованиях, разделяемых частью его сограждан в 1932 г.[777] Его пояснение исторического характера — что Бог повелел своим сторонникам «искоренить» его врагов, евреев, «в Средние века» — в свете последующих событий можно оценить лишь как чрезвычайно неоднозначное.

Несмотря на сомнительные формулировки этой словарной статьи, Пойкерт не был особым сторонником национал-социализма, да и нацисты не питали к нему расположения. Они заклеймили его как политически неблагонадежного и лишили права преподавания в университете (venia legendi{15}). Они сожгли его книгу «Пролетарский фольклор», посвященную — в противоположность превалирующей в его области тенденции романтизировать сельский мир — городским, бытующим в рабочей среде, традициям нарратива[778]. В общем, словарная статья Пойкерта «Еврей/Еврейка» при всей своей неоднозначности не была продуктом особой привлекательности расистской доктрины нацистов со стороны ученого — скорее наоборот. Как ученый, Пойкерт имел более исторический уклон, чем многие его коллеги, и лучше, чем кто-либо, умел различить пережитки прошлого и современную культуру Германии[779].

Однако изучение фольклора немецкоязычных земель как научная дисциплина давно имело ярко выраженный националистический оттенок. С XIX в. оно сосредоточивалось на коллекционировании — собирании сказок, легенд и песен, а также предметов материальной культуры. В начале XX в. фольклористы выполнили масштабные исследования населения, пытаясь установить распространение конкретных обычаев, практик и верований. Все это представляло собой по большей части внеисторическую попытку увидеть в современных народных ритуалах и устном творчестве некие сущностные, стойкие пережитки, связанные с древнегерманскими традициями, верованиями и обычаями. А это, в свою очередь, сделало фольклор особенно плодородным полем для деятельности нацистов после 1933 г., поскольку работа многих фольклористов отвечала ультранационалистической политике идентичности задолго до того, как нацисты захватили власть.

Дело в том, что нацистский антисемитизм имел своим источником и фундаментом тогдашнюю немецкую культуру, включавшую христианские представления о евреях как о врагах Бога, о «еврейской магии» и мистических тайных обществах. Подобные идеи циркулировали очень долгое время и для множества людей являлись частью глубокой, неосознаваемой структуры мысли, фундаментальным знанием о мире и о том, как в нем все устроено. Несмотря на табуирование этих ассоциаций после 1945 г. они в той или иной форме пережили Третий рейх.

Как в многочисленных письмах государственным чиновникам, так и в своей книге Крузе постоянно выступал против фольклора и сказок. Хотя его обвинения отклонялись как преувеличения, он оставался непоколебим во мнении, что школьникам таким образом передаются вредные идеи. «Словарь немецких суеверий» с нагруженной смыслами статьей «Еврей/Еврейка» входит в библиографию его книги «Есть ли ведьмы среди нас?». Если кто и знал, что «Шестая и Седьмая книги Моисея» считались книгами вредоносной магии и что евреи обвинялись в ее использовании, так это Крузе. Однако бывший учитель так ни разу и не затронул этот момент в своей кампании против упомянутого издания. Сделать это означало бы провести явные параллели между гонениями, обрушенными немцами на евреев в недавнем прошлом, и сегодняшним ужасом перед ведьмами — со всей опасностью нарушить особо мощное социальное табу.

В то же время знание подтекста, истории, таившейся за строчками, казалось бы, безвредного чтива вроде книг Моисея, безусловно, мотивировало Крузе, поскольку давало возможность вести суррогатную борьбу вместо той, которую он себе позволить не мог. Для него «Шестая и Седьмая книги Моисея» не являлись свидетельством массовой непросвещенности легковерной толпы, точно так же, как вера в ведьм не была всего лишь «глупым суеверием». Главная проблема заключалась не в том, что люди искали магические способы лечения сифилиса. Крузе знал, что очерняющие верования могут принимать множество форм и скрытно присутствовать в замаскированном виде в контекстах, кажущихся безобидными. Он знал это на протяжении многих десятилетий, даже если и перестал говорить об этом вслух или по крайней мере достаточно многословно.

* * *

Суд в Брауншвейге встал на сторону Крузе и Прокопа и вынес решение не в пользу Planet. Издатели Фердинанд Мазух и Генрих Шнелль были приговорены к штрафам в 9000 и 1000 марок соответственно за мошенничество, недобросовестные методы ведения бизнеса и другие правонарушения. Оставшиеся экземпляры их бестселлера были конфискованы[780]. Почти сотня западногерманских газет сообщила о приговоре[781]. Спустя несколько недель местная газета в Графшафте с триумфом объявила, что доктор Хайнц Рудольф, министр социальной политики Нижней Саксонии, «объявил войну суевериям и ведьмомании»[782]. Казалось, ситуация склонилась в пользу Крузе.

Прошло, однако, лишь несколько месяцев, и расследование в Нижней Саксонии забуксовало. Что случилось? Министерство признало, что имели место несколько ужасных случаев причинения физического и психического вреда людям, обвиненным в колдовстве, — и «нередко доведения их до самоубийства». Количество таких происшествий также было «серьезным»[783]. Однако предпринять какие-либо дальнейшие действия оказалось трудно. Всякий раз, когда официальные лица наталкивались на «конкретные» примеры ведьмовского «суеверия», сообщали газеты, они упирались в «стену ледяного молчания»[784].

То же самое в конечном счете произошло в родной земле Крузе Шлезвиг-Гольштейне. В конце 1957 г. премьер-министр земли Кай-Уве фон Хассель поручил министру внутренних дел разобраться с «принятием мер против так называемых изгоняющих дьявола и ведьмогонителей». Однако и здесь следователи обнаружили, что проблема не поддается изучению. «Едва ли более одного процента таких случаев доходит до соответствующих инстанций», — прикинули чиновники. «Подавляющее большинство суеверных» боялись, что в обвинениях в колдовстве «что-то такое было», поэтому «отказывались давать показания». Чиновники федеральной земли тем не менее планировали издать указ, чтобы помочь полиции «бороться со знахарским абсурдом», и к общинным мировым судьям поступили обращения поискать в своих архивах сведения о местных распрях, связанных с боязнью ведьм[785].

В одном отношении деятельность Крузе имела реальные результаты. «Шестая и Седьмая книги Моисея» исчезли из продажи. Министров, полицию и чиновников сферы здравоохранения федеральной земли удалось убедить, что страх перед ведьмами может иметь реальные, даже смертельные, последствия. Однако все, к чему привели их расследования, — это к свидетельствам того, какую цену пришлось заплатить за травлю. Не в последнюю очередь из чувства самосохранения местные жители отказывались отвечать на бестактные вопросы любопытствующих чужаков о внутренних делах общины.

* * *

В конечном счете развалилось даже дело о книгах Моисея. В сентябре 1957 г. издатели Мазух и Шнелль обжаловали приговор и были оправданы[786]. Обвинители планировали сделать еще одну попытку, но им пришлось бы действовать без своего главного эксперта-свидетеля Отто Прокопа. Ранее в том же году Прокоп занял престижную должность директора судебной медицины в знаменитой клинике «Шарите» в Восточном Берлине, где в дальнейшем сделал блестящую карьеру, обучив не одно поколение врачей Восточной Германии и опубликовав десятки книг и статей по разным темам, заслуживших огромное признание[787]. Поскольку это была эпоха холодной войны, приняв должность в Восточной Германии, Прокоп внезапно обнаружил, что ему перестали поступать приглашения читать лекции в Западной Германии. Соли на рану подсыпал адвокат издательства Planet, поставив под сомнение беспристрастность патологоанатома в ходе рассмотрения апелляции. С учетом контактов доктора с коммунистической Восточной Германией, заявил юрист, он едва ли мог быть объективен. Более того, адвокат намекнул, что Прокоп мог симпатизировать фашистам, заявив, что DEGESA — организация, противостоящая суевериям, к которой принадлежали и доктор, и Крузе, — является преемницей исследовательского института нацистской эпохи[788].

Крузе, благодаря которому в первую очередь дело книг Моисея попало в суд, также оказался публично ошельмован противоположной стороной — в его случае профессором фольклористики Виллем-Эрихом Пойкертом. Выступая перед судом на апелляционных слушаниях, Пойкерт потребовал прояснить, каким образом «простой школьный учитель», который «даже не знает латыни», может иметь знания, необходимые для понимания исторической значимости такого текста, как «Шестая и Седьмая книги Моисея». По мнению Пойкерта, одержимость Крузе этой темой выглядела странно: у учителя-пенсионера, должно быть, «маниакальный дух»[789].

Несколько лет спустя Пойкерт продолжил преследовать Крузе, причем гораздо более публично и разрушительно. В своем эссе о противостоянии вокруг книг Моисея фольклорист намекнул, на первый взгляд предлагая объяснение страстной натуры Крузе, что его мать когда-то обвинялась в колдовстве[790]. И Пойкерт, и его враг знали лучше кого бы то ни было, что подобные инсинуации могли запятнать Крузе совершенно особым образом, поскольку считалось, что колдовской дар передается по наследству. Фактически Пойкерт намекнул, что сам Крузе может быть колдуном. После выхода в свет эссе Пойкерта поползли слухи. В ноябре 1960 г. писатель, занимавший видное положение в министерстве культуры Нижней Саксонии, поведал в докладной записке, что «деятельностью герра Крузе движет прискорбный опыт, полученный им в кругу семьи. Его мать однажды объявили ведьмой»[791].

Крузе давно держался мысли, что интриги в государстве, Церкви и научных кругах не позволяют его призыву пробиться к широкой общественности. Он был убежден, что власть имущие не хотят слышать то, что он говорит о страхе перед ведьмами. Без сомнения, за долгие годы резкий и несдержанный тон Крузе оттолкнул от него немало публичных фигур, однако представляется, что препятствия, с которыми он столкнулся, могли также иметь скрытое политическое измерение, в определенный момент прорвавшееся на поверхность в форме недоверия. Он заявлял, например, что его «вышвырнули» из «Бевензенского кружка» — группы, занимающейся продвижением местной нижненемецкой, Plattdeutsch, литературы, — потому что он заставил председателя группы чувствовать себя «неуютно»[792]. По мнению Крузе, премьер-министр Нижней Саксонии Хинрих Копф в качестве покровителя кружка предоставил его председателю право исключать «докучных людей»[793].

В 1940-х гг. правительство Польши требовало выдачи Копфа как военного преступника. Являясь, как и Крузе, социал-демократом, он работал на нацистский режим. Во время оккупации Польши ему было поручено осуществлять экспроприацию собственности поляков и евреев. Тем не менее после войны он сделал блистательную карьеру в политике. Впоследствии Крузе уверили в письме, что Копф не был покровителем кружка и не имел полномочий «изгонять из него людей, которые его раздражали»[794].

Архивы больше ничего не сообщают об инциденте и природе конфликта, если конфликт между Крузе и Копфом действительно был. Нетрудно, однако, представить, что старые политические дрязги могли повлиять на отношения между бывшим социал-демократом, ставшим военным преступником, и бывшим социал-демократом, пустившимся в крестовый поход ради обнародования неприятных подробностей прошлого и настоящего. Можно было объявить перемирие и провести амнистию, но старые подозрения и вражда никуда не делись. Крузе считал, что его изгнали за то, что он говорил о ведьмах, заставляя людей чувствовать себя «неуютно». Вполне возможно, он был прав.

Глава 10. Нью-Эйдж: начало

В конце июля 1957 г. Бруно Грёнинг вошел в зал мюнхенского суда, чтобы принять участие в последней драме своей общественной жизни. Прошло почти восемь лет с весны 1949 г., когда он, в разгар слухов об апокалипсисе, впервые взлетел на вершину славы. В те времена пресса постоянно упоминала о нем как о чудо-докторе, а высокопоставленные баварские чиновники публично расхваливали его, казалось, безграничные способности целителя. Грёнинг многим представлялся новым мессией, посланником Бога, лекарем, врачующим раны, которые никто больше не способен увидеть, тем более излечить. Но в годы, последовавшие за его объединением с Меккельбургами, у Грёнинга были нелады с законом. Несколько лет его преследовали полиция и прокуроры за нарушение закона о народном целительстве. В результате в начале 1950-х гг. он практически исчез из публичного пространства. Огромные толпы рассеялись. Хотя Грёнинг продолжал встречаться с группами горячих приверженцев и страждущих и временами попадал на передовицы таблоидов, к 1957 г. он стал совершенно другой фигурой — не столько магом или небесным посланцем, сколько гуру Нью-Эйдж. Он, как и всегда, утверждал, что нужно верить в Бога, чтобы быть здоровым, и избегать зла, но теперь вел речь также о господстве фармацевтической промышленности в медицине и о влиянии ухудшения экологии на здоровье.

Не только Грёнинг изменился за минувшие годы. Если бы в конце 1950-х нашелся человек, до сих пор склонный разглядывать небеса в поисках знаков, то обнаружилось бы (в полной противоположности с моментом появления Грёнинга в конце 1940-х), что видимые признаки говорят только об улучшении в будущем.

К тому времени уже было обеспечено прочное встраивание Федеративной Республики Германия в военные и экономические структуры Запада. Разделение Германии на Восточную и Западную, хотя и вызывало много сетований, становилось, как и сама холодная война, общепринятым и, казалось, неизменным фактом существования. Последние немецкие военнопленные, часть которых удерживалась в Советском Союзе десятилетие или больше, успели вернуться домой и реинтегрироваться в общество, что фактически положило конец войне, для многих немцев продлившейся значительно дольше. В 1954 г. Западная Германия выиграла Кубок мира [по футболу], и граждане страны праздновали, как было сказано, «что они снова что-то из себя представляют». Экономическое счастье улыбалось если не всем, то большему числу людей, чем раньше, и глянцевые журналы демонстрировали читателям полные холодильники и другие сцены из хорошей жизни в мире потребительского изобилия. На Западе времен холодной войны это была эра серьезной культурной трансформации: эра Брандо в «Дикаре» и Бардо в «И Бог создал женщину». Это была эра Элвиса Пресли, Чака Берри и, в Западной Германии, Halbstarken — молодых бунтарей в коже и джинсе, беснующихся на рок-н-ролльных концертах[795]. Замена старого, уничтоженного мира, отягощенного воспоминаниями, сверкающим новым, благодушно забывчивым, стала своеобразным искуплением. Отсюда «был всего лишь шаг», пишет один историк, «до растущей гордости компетенцией и превосходством Германии»[796]. Возможно, видя, сколько им привалило счастья, люди чувствовали меньше потребности в утешении свыше, не говоря уже о страхе вселенского возмездия. Неудивительно, что мы ассоциируем годы после нацизма скорее с экономическими чудесами, чем с религиозными.

Эта забывчивость, безусловно, повлияла на общественное восприятие деталей процесса над Грёнингом, происходившего в мюнхенском Дворце правосудия летом 1957 г. Какими бы отвратительными ни были эти детали, они неизбежно воспринимались как часть давнего прошлого, почти другой эпохи. В основе дела лежали прискорбные отношения, возникшие в первые месяцы славы Грёнинга. Осенью 1949 г. целитель познакомился с Рутой К., 17-летней больной туберкулезом, и ее отцом. Оба стали невероятно преданными Грёнингу. Сразу после встречи с ним Рута — с одобрения отца — отказалась от медицинской помощи. В последующие месяцы, слабея и умирая, она так и не потеряла веры, что Грёнинг исцелит ее, что он «заберет ее болезнь». На момент смерти в конце 1950 г. она весила меньше 32 кг.

Через шесть с половиной лет обвинители инкриминировали Грёнингу нарушение закона о народном целительстве и причинение смерти по неосторожности. Пока шло разбирательство, пресса практически не ностальгировала по безумным розенхаймским дням, когда десятки тысяч человек собирались на «Рысистой ферме», чтобы приобщиться к духовной медицине. Таблоиды и газеты, освещавшие предстоящий суд, печатали контрастирующие фотографии. На одних, от 1949 г., матери в косынках и поношенных пыльниках лежали в открытом поле или поднимали над головой больных детей, чтобы получить лечебное воздействие целителя. На других мы видим загорелого до черноты Грёнинга эпохи 1957 г., иногда сфотографированного рядом со своей новой женой, модно одетой молодой француженкой Жозеттой[797]. Но фактически за минувшие годы заголовки почти не изменились: они по-прежнему варьировались, иногда в одной и той же газете, от «Как Грёнинг стал чудо-доктором» до «Грёнинг: карьера шарлатана»[798]. Эти контрастирующие фотографии послевоенных бедствий и растущего изобилия рассказывают историю о том, как далеко хотела уйти быстро менявшаяся Федеративная Республика Германия от тех первых, неустроенных дней, полных страданий и сумятицы, и приблизиться к более процветающему, пусть и консервативному, настоящему, вызывающему желание не выпустить неуправляемое прошлое из-под плотно закрытой крышки. Наблюдающим за судебным процессом можно было простить фантазию, будто Херфорд и Розенхайм были всего лишь дурным сном, неловким моментом чьей-то чужой жизни.

* * *

Полиция услышала об обстоятельствах смерти Руты К. в 1951 г. не от кого иного, как от Отто Меккельбурга[799]. После управления делами Грёнинга в ходе его турне по побережью Северного моря в 1949–1950 гг. Меккельбург несколько раз имел серьезные проблемы с законом. Против него выдвигали обвинения в уклонении от налогов, мошенничестве и др. Полиция вспомнила о его былой деятельности на черном рынке. В 1951 г. Грёнинг и Меккельбург предстали перед судом за нарушение закона о народных целителях. Меккельбург счел благоразумным сохранить свою переписку с рядом высокопоставленных политических деятелей, обращавшихся за помощью к Грёнингу, продвигавших или поддерживавших его. Он также собрал огромный архив из десятков тысяч оставшихся без ответа писем к Грёнингу от страждущих, рассортированный по характеру недуга. Среди этих документов оказалась пачка писем от отца Руты К. Вряд ли Меккельбург передал эти письма полиции сугубо бескорыстно, скорее, этот поступок был связан с тем, что Der Spiegel назвал «полнейшим разрывом» бывших партнеров[800].

Сохраненные письма отца Руты поведали ужасную историю медленного, но неуклонного физического угасания юной девушки в течение нескольких месяцев и сопутствующих мучений. Рута с отцом стали ярыми последователями Грёнинга, непоколебимыми в своем убеждении, что он способен вылечить все, даже туберкулез. Глубоко привязанные друг к другу, отец и дочь пришли к логичному в своем роде решению: следовать за Грёнингом — и будь что будет. Если такое решение принято, нужно идти до конца. Рута и ее отец были убеждены, что, порвав с Грёнингом, они каким-то образом разрушат чары веры, означающей не только бесконечную преданность, которую они к нему питали, но и саму сущность спасения, даже жизни как таковой. В то же время письма свидетельствовали о растущем понимании герра К., когда его дочь лежала при смерти, что он, возможно, совершил прискорбную ошибку, согласившись — против желания всей семьи — позволить ей прекратить официальное лечение.

Опять-таки как можно их винить, памятуя о том, какие результаты дало на тот момент лечение девочки и что мог означать диагноз «туберкулез» в те времена? Рута родилась в 1932 г. С 1944 по 1947 г. она лечилась в санатории, расположенном в горах Таунус, вблизи Франкфурта. После этого ее препоручили местному врачу, доктору Хелене Фольк, старшему медицинскому сотруднику городка Зекинген возле швейцарской границы, где жила семья К.[801] Антибиотики для лечения туберкулеза еще не были повсеместно распространены, и Фольк применила способ лечения, называемый коллапсотерапией[802]. В грудную клетку пациента между ребрами вводилась при местной анестезии длинная игла, вызывая частичный коллапс легкого. Целью этой процедуры было позволить легкому отдохнуть и восстановиться, а также лишить туберкулезную палочку кислорода. Какое-то время Рута терпела эти процедуры каждые восемь дней, затем раз в две или три недели, и так продолжалось в общей сложности полтора года[803]. Зимой 1948 г. она начала кашлять кровью. Доктор Фольк добилась госпитализации своей юной пациентки в клинику «Шварцвальд» санатория «Веравальд», считавшуюся самой современной во всей Германии[804]. Среди предлагавшихся там методов было лечение стрептомицином — первым действующим веществом, подтвердившим эффективность против туберкулеза, которое, как впоследствии сказала Фольк, могло бы положительно сказаться на течении болезни Руты[805].

Однако Рута не хотела ехать в клинику: позже ее мать засвидетельствовала, что девочку «ужасала» мысль о возможной операции. В санатории в Таунусе Рута много раз видела, как после хирургического вмешательства девушки вроде нее умирали[806]. Осенью 1949 г. Рута хотела одного — встречи с Бруно Грёнингом. Он тогда находился в Бад-Висзе, примерно в 450 км от Зекингена. Его слава, когда ему приписывались чуть ли не божественные способности, была в зените. Отец Руты согласился отвезти ее к целителю. Рене Меккельбург, впоследствии давшая показания в суде о встрече с Рутой в Бад-Висзе, поведала, что они с целителем «проговорили целый день». Рута сказала Рене, что «чувствует себя значительно лучше» после встречи с Грёнингом. Рене, со своей стороны, заверила Руту, что он ее исцелил[807].

Через несколько месяцев Отто Меккельбург написал герру К. — на свежеотпечатанном бланке «Ассоциации изучения и поддержки целительного метода Грёнинга» — он хотел поделиться «радостными новостями». Рута включена в число пациентов клиники Грёнинга, которая скоро откроется, и будет там лечиться бесплатно[808]. Письмо Меккельбурга относится к тому времени — начало февраля 1950 г., — когда он был убежден, что появление клиник Грёнинга гарантировано. Грёнинг только что провел несколько сеансов в Ольденбурге, и соратники вот-вот должны были двинуться обратно на юг, в Миттенвальд.

Доктор Фольк вскоре попыталась продолжить работу со своей бывшей пациенткой и попросила отца Руты доставить дочь на прием. В ответном письме герр К. выказал «непоколебимую верность убеждению», скажет впоследствии Фольк, «что Грёнинг способен сделать его дочь здоровой». «Прошу вас, пожалуйста, не сочтите это неблагодарностью», — написал К. врачу, но он не привезет Руту на осмотр. Он не хочет «препятствовать целительным методам Грёнинга или превращать их в иллюзию». К. не был совершенно свободен от сомнений: решение отказаться от медицинской помощи, сообщил он доктору Фольк, далось ему «крайне тяжело», его последствия «непредсказуемы», но они с Рутой твердо намерены следовать ему. В дальнейшем, в переписке с полицией, расследовавшей это дело в конце 1954 г., Фольк объяснила, что не хотела «поколебать веру отца». По ее мнению, как только семья отказалась от лечения в клинике «Шварцвальд», «судьба девочки была предрешена»[809].

В последующие месяцы болезнь Руты прогрессировала. В родительском доме в Зекингене ее мучили ежедневные приступы лихорадки, тяжелый кашель, сильное потоотделение и отсутствие аппетита. Ее отец стал часто писать Отто Меккельбургу, в одном письме за другим изливая растущую тревогу из-за состояния Руты. Несмотря на свое самочувствие, его дочь «отвергла» мысль о том, чтобы ее лечил кто-то, кроме Грёнинга. «Рута хочет лишь одного, — сообщил он Меккельбургу, — как можно быстрее увидеться с герром Грёнингом». Он знал, что это, «возможно, последнее желание Руты». Дорогой герр Меккельбург, умолял он,

заклинаю вас всем своим существом, как можно быстрее сообщите герру Грёнингу о желании Руты и прошу вас, приезжайте на машине, мы заплатим… Пожалуйста, не теряйте ни дня, ни часа… Умоляю, поймите, как мы страдаем и какая огромная ответственность лежит на нас.

К. пишет с мольбой, но в его тоне звучит и легкий намек на обвинение. В конце концов, это «мы», чья ответственность столь огромна, охватывало — помимо К. — и Меккельбурга с Грёнингом. В последней записке К. сообщал, что кашель у дочери «настолько сильный», что иногда ему казалось, она «извергнет свой обед»[810].

В следующем месяце, в апреле, Рута ненадолго ожила, когда прочла «в газете, что герр Грёнинг находится в Констанце», недалеко от их дома. Она «смеялась и шутила» и пришла в хорошее настроение от этой новости. К. продолжал вымаливать у Меккельбурга визит Грёнинга, настаивая, что целитель обещал приехать: «Прошу вас, скажите герру Грёнингу, что Рута все еще верит в „воссоединение“, которое он с такой отзывчивостью и определенностью обещал ей на последнем лечебном сеансе. Скажите ему, пожалуйста, что Рута по-прежнему не подпускает к себе врача. „Мой врач — герр Грёнинг“ — вот ее всегдашний ответ». Встреча, однако, должна быть скорой, писал К., Рута долго не протянет: «Все наши родственники и друзья требуют, чтобы мы позвали врача, но… мы отказываемся». В душе, признавался герр К., он испытывал растущее чувство «колоссальной ответственности». «Подумайте, за что мы должны отвечать», — мрачно заметил он. Тем не менее он был убежден, что если бы только Меккельбург «смог увидеть Руту, ее веру, которую ничем не разрушить», то непременно «изумился бы этому и сделал все, абсолютно все, чтобы исполнить ее последнее желание»[811].

Примерно в середине мая Отто Меккельбург привез Грёнинга в Зекинген, и они посетили эту семью; к ним присоединилась Рене Меккельбург. Этот визит привел герра К. в экстаз. «Мы до сих пор глубоко тронуты вашим приездом и вашей помощью, — писал он позже Грёнингу. — После вашего ухода наши бесконечные благодарственные молитвы вознеслись к небесам… Дорогой герр Грёнинг, я непрестанно жму вашу руку. В необычайном порыве радости я написал министру-президенту Баварии: „Примите величайшего благодетеля немецкого народа и дайте ему лицензию“. Я не знаю, правильно ли поступил, но мне нужно было излить душу»[812]. К. также написал Меккельбургу через несколько дней. По его словам, состояние Руты улучшилось. Отныне он был убежден, вопреки многочисленным свидетельствам обратного, что Рута полностью выздоровеет и даже задумается о том, чем займется в жизни[813].

В документах почти не сохранилось слов самой Руты, но она все же оставила в дневнике несколько страниц о болезни, включая мельчайшие подробности своего физического состояния[814]. Эти записи были сделаны для того, чтобы их прочел Грёнинг. «Вторник, 30 мая 1950 г. Сегодня ощущалась утренняя волна холода… Активность в легких была не слишком сильной. Сегодня у меня было больше ощущений в почках… А еще у меня было очень бурное кровообращение. Сердце очень сильно билось, когда я поднималась по лестнице». На следующий день: «Среда, 31 мая 1950 г. В голове словно бы сильная оглушенность! В легких я сегодня ничего особо не ощущаю. Как и вчера, я чувствую, как что-то работает в глубине тела. Кровообращение очень бурное… Около полудня у меня была температура 100,4, но затем снова упала до 98,6{16}». В четверг она сообщила, что «не смогла почувствовать ничего особенного. Была холодная волна, которая накатывает во время второго завтрака. Кровообращение и пульс очень сильные и быстрые». Несколько дней спустя Рута с радостью сообщила о признаке общего улучшения состояния здоровья: «Наконец… мои месячные, которые я очень ждала, вернулись после перерыва в восемь недель» — и подписалась как обычно: «С горячим приветом, Рута». В субботу 3 июня после «холодной волны» она ощутила «очень горячую волну», «очень необычную», от которой у нее стало жечь глаза. Затем она почувствовала особое тепло в бронхах и дыхательном горле[815]. Вскоре после этого ее отец сообщил Отто, что Руте лучше благодаря, по его мнению, более здоровому воздуху[816].

С июня по октябрь в их переписке была большая пауза. К тому времени Грёнинг расстался с Меккельбургами, а состояние Руты ухудшилось. «О, дорогой герр Грёнинг», — писал К.:

Прошу вас, не сердитесь на меня за то, что я, отец, пишу несколько строчек, чтобы сообщить о Руте. Мне бесконечно больно видеть, как страдает дитя, она так терпеливо все переносит, всецело препоручила себя Господу Богу и верит вам до гроба. Бедная девочка похудела до 34,5 кг; она не может ходить в кино и никуда, совершенно никуда. Избавьте дитя от этого ужасного сухого кашля, который начинается в десять вечера и продолжается до двух или трех утра. Ее моча ужасного цвета. Опасаюсь худшего. Сжальтесь над этой прекрасной, чистой и доброй душой. Если позволит ваша занятость, пожалуйста, напишите несколько строк. Она жаждет хотя бы какого-то знака вашей поддержки[817].

Не получив ответа от Грёнинга в течение недели, К. отчаянно пытался связаться с ним через его мюнхенского соратника, народного целителя Ойгена Эндерлина. «С моей дочерью все по-настоящему плохо, — писал К. — Герру Грёнингу прекрасно известно, как у нее дела. Мне незачем объяснять ему, что за страдания испытывает сейчас бедное дитя». «Моя дочь всецело уповает на Отца нашего Небесного, — продолжил К. — Она истово верит герру Грёнингу и не допустит до себя врача. Герр Грёнинг не может бросить бедного ребенка». И завершил: «Герр Эндерлин, пожалуйста, будьте так добры, если не можете передать это письмо, не могли бы вы написать мне несколько слов!»[818]. Впоследствии Эндерлин сообщил суду, что письма герра К. в то время приходили «через день»[819].

К 1 ноября у Руты развилась диарея, она не могла есть. Много ходить ей также стало не под силу. «Однако ее отвага не угасла, — сообщал Грёнингу ее отец. — Не далее как сегодня она повторила ваши же слова… „Фройляйн Рута, вы можете полностью доверять Грёнингу, я помогу вам“». По словам отца, затем она произнесла:

Неужели ты веришь, что он мог покинуть меня в беде? Нет, нет, я полностью полагаюсь на его слово. В мае он сказал мне: «Я приеду просветить тебя, что может произойти, поскольку на втором этапе тебе придется страдать даже больше, чем прежде».

«Она смотрела на вас с такой твердостью, с такой верой в нашего Небесного Отца… Так мы говорим друг с другом каждый вечер, сидя вместе и сжимая в руках фольговые шарики», — писал Грёнингу К. Просто Руте нужен был какой-то знак, сказал он, «подбадриватель». Или он нужен был ее отцу? Его постоянно спрашивали, писал он, «кто ваш врач, что он говорит?». Некоторым людям семья не могла сказать правду — что у Руты нет врача, — чтобы избежать нападок. Не был бы Грёнинг так добр написать всего лишь несколько строк? «Нас по-прежнему поражают страдания нашего ребенка, мы боимся худшего… Очень прошу, пришлите несколько слов, помогите понять»[820].

К началу декабря Рута уже почти не двигалась. «Герр Грёнинг не может приехать, но и не пишет ни единого слова», — сообщил ее отец Эндерлину.

Я знаю, как живется герру Грёнингу, какой у него переменчивый характер, знаю, что его постоянно отвлекают. Поскольку мне все это известно, я снова и снова умоляю принять близко к сердцу все, что происходит с нашей девочкой, прошу вас, не забудьте о ней. И если это не чрезмерная просьба, не могли бы вы сообщить мне, когда будет выдана лицензия на целительство. Мы читали, что герру Грёнингу созданы в этом препятствия. Да и потом, дурные люди и впрямь не упрощают ему жизнь[821].

У Руты были ужасные боли в легких. «Я каждый день молюсь, чтобы Господь дал герру Грёнингу силу исцелить наше дитя, — писал К. — Герр Грёнинг не может бросить нашу девочку сейчас… Всего лишь год назад наша дочь должна была поехать в санаторий в Шварцвальде. Там лучшие швейцарские доктора… Но наша дочь так истово умоляла нас вместо этого отвезти ее к герру Грёнингу».

И они так и сделали, сказал К., и Грёнинг дал им слово. К. снова упомянул о том, что «взял на себя роковую ответственность», когда не отправил Руту в клинику. «Можете представить, какое это для меня бремя», — объяснял он Эндерлину.

Мы лишимся рассудка, если нашей дочери откажут в помощи… Это ужасно, чудовищно и совершенно немыслимо, что ребенок приходит в отчаяние из-за отсутствия весточки от него. Дорогой герр Эндерлин, сделайте все возможное, спасите нашу дорогую девочку от ужасного конца. Прошу вас, передайте герру Грёнингу наше самое сердечное приглашение. Пусть он, пожалуйста, скажет нам, скоро ли закончится этот этап или должно пройти еще немного времени[822].

Менее чем через две недели, 30 декабря 1950 г., Рута умерла. К. отправил последнее письмо.

Глубокоуважаемый господин Грёнинг, конец был страшным, а пробуждение чудовищно. Комментарии излишни. Я виню вас и в то же время не виню. Однако я напоминаю вам о Бад-Висзе, где вы в моем присутствии дали моему ребенку слово, что она будет исцелена, а также напоминаю вам, как 14 мая вы заверяли, что ее легкие будут здоровы. В своей несгибаемой вере девочка взывала к вам о помощи до последнего часа. Вам придется оправдываться перед Богом. В глубочайшем горе и с тяжелейшим грузом этой ошибки, ваш К.[823]

Грёнинг не был земным богом, способным исцелить туберкулез таинственными энергиями и непреклонной верой. Как убедился К. на своем опыте, он был просто человек, к тому же капризный и непостоянный. Сила преданности Руты, казавшаяся столь экстраординарной ее отцу, — такая ревностная, свидетельствующая о чистоте души, не подвластная ничему, — стала камнем на его же собственной шее, неизбывным и неподъемным грузом. Через несколько недель он тоже умер. Врачи объяснили смерть болезнью печени, но пресса иногда утверждала — возможно, мелодраматично, но и небезосновательно, если вспомнить содержание его писем, — что причиной стало разбитое сердце[824].

* * *

Письма герра К. ошеломляли, но чиновники, получившие их от Отто Меккельбурга в июне 1951 г., когда Отто и Грёнинга судили за нарушение закона о народном целительстве, очевидно, не сочли письма достаточной причиной для расследования, ограничившись снятием первоначальных показаний с тогдашнего партнера Грёнинга Ойгена Эндерлина[825]. В то время властей гораздо меньше интересовали обстоятельства смерти Руты, чем вопрос о том, нарушает ли текущая деятельность Грёнинга — встречи со страждущими на «лекциях веры», как он их называл, — правила целительства. Дело в том, что в начале 1950-х у многих официальных лиц сохранялось весьма противоречивое отношение к этой теме. Человеку, желавшему в 1951 г. подать на Грёнинга жалобу за мошенничество, старший прокурор Мюнхена ответил, что тот «бесспорно, оказывает благоприятное воздействие на больных людей», которое «в бесчисленных случаях» приводило к «поразительным исцелениям»[826].

В 1952 г. Грёнинга вторично оправдали по делу о нарушении закона о народном целительстве за недостаточностью улик. Суд отметил, что закон очень туманен и определить «целительство» согласно ему трудно, если учесть «необычность специфической терапии Грёнинга»[827]. Закон, пытавшийся предоставить лишь врачам право диагностировать и лечить страдания и болезни, всегда плохо согласовывался с работой Грёнинга, предполагавшей, судя по всему, не просто методы и принципы диеты или тренировки, но и то, что не охватывал закон.

Врачи государственной службы здравоохранения, посетившие в конце 1952 г. одну из его лекций веры, сказали Грёнингу, что эти сеансы стоят на грани нарушения закона, поскольку люди «очевидно, приходят не ради содержания лекций», а за исцелением. Однако врачи были убеждены, что Грёнинг «честно пытается найти правомерный путь продолжения своей деятельности», и их воодушевило то, что он даже подумывал обратиться за лицензией народного целителя[828]. Полиция была более скептична. Ее интересовало, например, почему Грёнинг постоянно спрашивает слушателей, как они себя чувствуют. «Одно это показывает, что он воздействует на людей или пытается это делать», — говорилось в отчете полиции одного из округов Баварии[829]. В северном городе Гамельне, там, где происходили события сказки о Дудочнике-Крысолове (ирония судьбы, ведь пресса часто сравнивала влияние Грёнинга на людей с властью этого знаменитого персонажа), глава службы здравоохранения федеральной земли донес на Грёнинга властям за лечение больных, в том числе жены вышедшего в отставку высокопоставленного городского чиновника[830]. Общественность разделилась во мнении так же, как не были едины закон, полиция и здравоохранение. В «интересах науки» некто Михельсон приехал в конце 1953 г. в мюнхенскую гостиницу, где Грёнинг встречался со страждущими, «чтобы разоблачить его как жулика… и дискредитировать его фокусы». Те, кто собрался послушать целителя, возразили Михельсону: Грёнинг не аферист, нет; «в нем есть что-то божественное, что делает его подобным Христу»[831].

Лекции веры стали ответом Грёнинга на постоянное, хотя и неоднозначное, противодействие закона. После судов над ним в 1951 и 1952 гг. он лечил теперь без лишнего шума, регулярно встречаясь с группами от 30 до 50 человек[832]. Женщина по имени Магдалена, работавшая горничной, посетила одно из собраний. «Я запомнила только, как он сказал, что хочет помочь больным людям, — сообщила она позднее следователям, — но нужно, чтобы больные в него верили. Кроме того, он упомянул, что мы должны верить в нашего Господа Бога и… молиться»[833]. Выступление с лекциями было элементом общей стратегии, чтобы избежать конфликта с законом и заодно сохранить возможность «дотянуться до больных», как часто это формулировал Грёнинг. Его адвокат по фамилии Ройсс со всей определенностью заявил ему после процесса 1952 г.: «Теперь они нацелились на вас всерьез» (имея в виду баварских прокуроров), «и вы должны, о чем я постоянно твержу, ограничиться лекционной деятельностью и не заниматься „целительством“, а также не использовать слово „целительство“, как вы продолжаете делать. Потому что, если они возьмут вас за нарушение закона о народных целителях, вам придется выплатить серьезный штраф, от которого я не смогу вас избавить. Итак, только лекции! Никаких исцелений!»[834]. В конце письма Ройсс поблагодарил Грёнинга за кофеварку, которую тот прислал ему в подарок.

Один таблоид емко охарактеризовал положение Грёнинга в 1953 г. как «легальную нелегальность»[835]. Он продолжал заступать за черту закона, но пытался действовать по-новому. Он познакомился с новыми партнерами и подпал под новые влияния. Группа аристократов, включая членов семейства фон Цеппелин, основала для производства «биологических лекарств» организацию под названием Bruno Gröning Laboratory, Inc. и добивалась для нее (как окажется в дальнейшем, безуспешно) покровительства Теодора Хойса, федерального президента Западной Германии[836]. Ученики Грёнинга публиковали брошюры о нем, развивая идеи и методы так, как сам он никогда в действительности не делал. Самые первые книги о нем, написанные в бурный херфордский период, сосредоточивались на библейских сценах, которые он будто бы воспроизводил. Однако книга «Исцеляющий ток Бруно Грёнинга», изданная в 1953 г., пропагандировала его способности одновременно как духовный и научно-метафизический факт[837].

Часть этих изменений в практике и риторике, вероятно, объяснялась влиянием Эгона Артура Шмидта. Менеджер и критик Грёнинга в прошлом, он вернулся в его паству в качестве «пресс-консультанта» в середине 1950-х и организовал массированную кампанию в СМИ для освещения новой деятельности чудо-доктора. Газеты сообщали о планах донести знание грёнинговских методов «лечения посредством духовной энергии» до «всех слоев общества». Была основана организация под названием «Лига Грёнинга», с помощью которой планировалось открывать клиники, больницы и исследовательские центры, чтобы «систематически изучать целительные силы Бруно Грёнинга»[838]. Грёнинг даже начал называть себя Privatgelehrter, что можно перевести как «независимый ученый», «адепт» или даже «знаток»[839]. Страждущие стали для него «слушателями», которым он дает шарики из фольги так же, как «церковь дает своим прихожанам изображения святых и амулеты», чтобы они «всегда помнили мои слова»[840].

Лекции веры, духовная самопомощь, критика движимой фармацевтикой современной медицины, «законная незаконность» — все это могло придать Грёнингу бóльшую «респектабельность». В какой-то момент целитель оказался на пути к превращению в нечто вроде организации: не столько, пожалуй, в медиамессию, сколько в святого от альтернативной медицины, как мы назвали бы это явление сегодня. Однако летом 1954 г. по причинам, которые архивы не проясняют, власти переключили внимание с расследования возможных нарушений Грёнингом закона о народном целительстве на дело Руты К. и причинение смерти по неосторожности[841]. Уголовная полиция Штутгарта допрашивала Грёнинга в течение двух дней в начале 1955 г., допытываясь: «Если кто-то придет к вам с тяжелым случаем туберкулеза, есть ли шансы на улучшение его состояния?» В своем обычном афористическом и ущербном в отношении синтаксиса стиле целитель ответил: «Я дам этому человеку совет: в случае, если он до тех пор не уделял особого внимания своему телу, сделать это и наверстать упущенное, но теперь уж как следует, и впредь, будучи внимательным к своему телу, не думать о своей болезни». Грёнинг также процитировал Парацельса, врача эпохи Возрождения и эталона натуропатов всех мастей: «Каждая болезнь излечима, но не каждый человек». Затем Грёнинг сказал: «Я не против смерти. Так я сориентировал отца». Грёнинг, видимо, имел в виду, что в каком-то смысле подготовил К. к смерти его дочери[842].

Когда в следующем году полиция снова стала допрашивать Грёнинга, он пришел, вооруженный новым знанием. Он сослался на бестселлер Нормана Винсента Пила, книгу «Сила позитивного мышления», которую только что прочел и нашел в ней очередное подтверждение собственным идеям о связи между верой и здоровьем. Он цитировал следователям из полиции фрагменты книги «Власть Люцифера над всем живым» доктора Эрвина Гамбера, обвинявшего сугубо рационалистическое мышление как источник всевозможных зол: атомного оружия, генетических экспериментов, химических пищевых добавок, громадного перекоса в сторону медикаментозного лечения и того факта, что «обширные части земли» скоро «станут непригодными для обитания». Грёнинг заявил полиции, что хотел, чтобы люди поняли: «они стали слепы к Божественной силе». Им нужно «заново познать» ее, использовать духовную силу «для восстановления и поддержания небесного порядка». Он также воспевал народную медицину, знавшую задолго до появления пенициллина, что прикладывание заплесневелого хлеба к ране может принести пользу[843].

Что он не включил во все эти замечания, так это элементы магии и битвы между добром и злом, которые всегда были — и по-прежнему оставались — частью его репертуара. Женщина, посетившая лекцию веры, в дальнейшем сообщила полиции, что темой рассмотрения Грёнинга были добро и зло. Она также вспомнила человека, присутствовавшего там, который ходил с помощью двух тростей, и что Грёнинг наложил заклятие на трости[844]. Многие ищущие исцеления у Грёнинга — страдавшие такими несхожими заболеваниями, как мигрени, опухоль мозга или сломанное ребро, не желающее срастаться, — сказали, что Грёнинг вернул их к здоровью своими лекциями или тем, что привел их обратно к Богу[845]. Независимо от того, что говорил о своем лечении Грёнинг, для многих его последователей оставалось истинным, что он сам и есть лечение. Слова доктора всегда были вторичны по сравнению с пребыванием в его присутствии. Действительно, многие, желавшие вылечиться у Грёнинга, утверждали, что его методы поставили их на ноги, но другие высказывались более неопределенно: что им стало лучше после визита целителя или когда они выпили вместе кофе. Как бы сам Грёнинг или ученики ни представляли эту деятельность — шаманство Нью-Эйдж или смиренное проповедничество, люди по-прежнему облепляли его, стремились к нему прикоснуться или получить фольговый шарик непосредственно из рук целителя.

* * *

В эпоху холодной войны научное изучение парапсихологии — провидческого дара, экстрасенсорного восприятия, ясновидения, паракинеза и других феноменов — переживало расцвет. Ко второй половине 1950-х гг. эта сфера быстро обрела законный статус в Западной Германии, в других частях Европы и в Соединенных Штатах. Профессор психологии из Фрайбурга Ганс Бендер, знаменитость уже во времена Третьего рейха, стал одним из ведущих западноевропейских специалистов в этой области[846]. Доктор Инге Штраух, одна из коллег Бендера, проявляла особый научный интерес к духовному целительству и проводила эксперименты с бывшим учеником и земляком Грёнинга Куртом Трамплером (с тех пор ставшим самостоятельным очень известным целителем) в Центре изучения парапсихологии Бендера при Институте смежных областей психологии и психогигиены (IGPP).

Штраух объяснила успех Трамплера как целителя «интенсивным эмоциональным полем», в котором проходили его манипуляции, так что воля пациента обрести веру сосредоточивалась на «„непостижимой“ силе целителя» в «двустороннем процессе»[847]. Артур Джорес, гамбургский врач, пришел к аналогичному заключению о чудесных целителях. В статье 1955 г. «Магия и колдовство в современной медицине», опубликованной в еженедельном информационном бюллетене Немецкого общества внутренней медицины, Джорес описал незримое взаимодействие доктора и пациента как «магические… отношения, помогающие „оказывать лечебный эффект“. Именно этот эффект позволяет „великим медикам нашего времени“ — таким как Грёнинг и Трамплер — двигаться по стране… находя многочисленных последователей из всех слоев населения, хотя они и не прошли обучения по анатомии или физиологии. Люди, желающие вылечиться, просто знают, что народные целители обладают „силой“, которой нет у врачей с университетским образованием»[848].

Эти объяснения казались новыми, но в действительности таковыми не были. Взгляды и Джореса, и Штраух являлись по сути пересказом идей другого немецкого врача, Эрвина Лика, продвигавшего холизм в 1920–1930-х гг.[849] Лик отверг сугубо механистическое представление о человеческом теле, сводившее его к биологическим процессам. За несколько десятилетий до Джореса и Штраух он писал о древней связи между врачом и священником и о ее целительной силе, а также о докторах, способных вызывать поразительные исцеления одной лишь силой своей личности[850]. То, что все-таки изменилось со времен Лика, было связано с его безоговорочно религиозным взглядом на природу, жизнь и здоровье. Исследователи парапсихологии 1950-х гг. переложили способности Трамплера или Грёнинга на язык психологии и науки вместо языка души.

В этом смысле работа Грёнинга к концу 1950-х гг. начинала становиться секуляризированной, а следовательно, более популярной в стране, где люди массово отказывались от своей религии. Более того, он уже не был той экстраординарной новинкой, какой казался в 1949 г. Теперь Грёнинг делил область духовного целительства со многими другими знаменитостями, отечественными и зарубежными. В Западной Германии были Трамплер и Пьетро Транти, во Франции — Ив Альбре и Люсьен Риве, в Великобритании — Гарри Эдвардс, в Нидерландах — Грейт Хофманс[851]. Когда пресса описывала случай Руты К. как «один из поразительнейших в наше время», то в этом проявилось, пожалуй, не только то, как быстро развеялась память о Херфорде и Розенхайме, но и насколько степень приверженности Руты и ее отца Грёнингу стала восприниматься как нечто чуждое, даже опасное[852]. Вера такой силы, казалось, шла вразрез с обществом, находившимся в состоянии трансформации, с обществом, более склонным желать, чтобы его верования подтверждались, чудеса проверялись, а святые были тщательно изучены.

* * *

Пусть в 1957 г. известность Грёнинга уже не имела того оттенка исступленности и потрясения, как в 1949-м, в июле огромные толпы все равно собрались в мюнхенском Дворце юстиции за несколько часов до начала слушаний по его делу. Грёнинг стоял, улыбался и передавал фольговые шарики «толпам напирающих зрителей», а множество людей старались протиснуться вперед, чтобы прикоснуться к нему и «фактически вырвать их у него из рук»[853]. Revue, журнал, внесший столь существенный вклад в начальную сомнительную славу Грёнинга, сообщил читателям, что популярность целителя не угасла: он по-прежнему получает около 300 писем в день[854]. Таблоид Bild поведал о ветеране войны и о слепом, шумно требовавших у Грёнинга исцелить их в перерыве между слушаниями, между тем как «экзальтированные женщины из кожи вон лезли, лишь бы поцеловать ему руку». Волосы целителя — «львиная, как у женщин, грива», по мнению Bild, — привлекали особое внимание[855]. Они придавали Грёнингу облик «капустного апостола»{17}, заметил один журналист, вспоминая слово, которым когда-то описывали в Германии первое поколение религиозных фигур из народа. Некоторые из них, например странствующий проповедник густаф нагель (он предпочитал писать свое имя с маленькой буквы), а также художник, пацифист и пропагандист вегетарианства и свободной любви Карл Вильгельм Дифенбах, отращивали волосы в духе библейских пророков[856].

Уголовные дела в немецком суде по большей части рассматриваются трибуналом, состоящим частично из профессионалов, частично из назначенных государством обычных людей. Профессиональные судьи по очереди вызывают свидетелей. Первым свидетелем, представшим в тот день, был сам Грёнинг, сделавший заявление в ответ на выдвинутые обвинения. Он начал с деталей своей биографии — семья, учеба, работа до и после войны, затем остановился на общих рассуждениях о том, что он делает, как это работает, пытается ли он лечить болезнь или просто надеется передать некоторые духовные и философские принципы относительно здоровья.

Под резким светом зала судебных заседаний Грёнинг-гуру, похоже, предпочел отодвинуть Грёнинга-волшебника в тень 1949 г. Он подчеркивал, что в нем никаких особенно целительских сил нет. Он не прикасался к людям и никому не говорил, что может их излечить. Действительно, он давал людям шарики из фольги, но лишь как памятные сувениры. Иногда он раздавал их, поскольку аудитория ждала этого и «расстраивалась, если не получала». Когда люди просили их вылечить, он говорил им: «Это не значит, что я исцеляю, но „это“ может привести к исцелению», имея в виду Heilstrom, целительный ток. И все же Грёнинг исправлял позу присутствующих (чтобы энергии лучше текли) и спрашивал у тех, кому дал фольговые шарики, что они чувствуют. «Я говорил слушателям, что человек может исцелить себя сам», — заявил Грёнинг, но каждый «человек должен обращать внимание на свое тело, не на мое». Действительно, он иногда говорил о болезни, поскольку хотел, чтобы люди задумывались, «почему тело болеет». Он признал, что понимает: люди видели в нем того, кто «передает сверхъестественную силу»[857].

Грёнинг вспомнил встречу с Рутой и ее отцом: «К. сказал мне, что от его дочери отказались врачи и он не может даже думать о том, чтобы отдать ее им в качестве подопытного кролика». Рута тоже заявила, что «не допускает мысли о возвращении к докторам». Грёнинг утверждал, что не знал, чем она больна. Прослушав его выступление перед группой в Бад-Висзе, как он вспоминал, «она сообщила, что чувствует себя очень хорошо» и «верит, что выздоровела». Узнав, что на следующее утро Рута должна была ехать «в санаторий или больницу», по словам Грёнинга, он спросил: «Что тогда вы делаете здесь?»[858]. Тем не менее он не хотел поколебать ее веру в возможность снова стать здоровой, поэтому посоветовал ей обратиться за медицинской помощью, а отцу — сделать дочери рентген[859]. Грёнинг заявил, что никогда не видел писем герра К., хотя и припомнил, как позднее Отто Меккельбург рассказывал ему, что и отец, и дочь «исписали пальцы до костей», умоляя его о визите. Когда встреча наконец была организована и они с Отто приехали в дом семейства К. в Зекингене, то, по словам Грёнинга, не он, а Отто Меккельбург сказал К.: «Итак, Грёнинг здесь, чтобы покончить с тем, что осталось от болезни вашей дочери Руты!»[860].

Затем показания дали несколько других свидетелей. Эндерлин, мюнхенский целитель, с которым прежде работал Грёнинг, заявил, что получал отчаянные письма герра К. через день. Он просил Грёнинга поехать в Зекинген повидаться с Рутой. Наверное, это был драматический момент, когда прокурор попросил разрешения прочесть некоторые письма К. вслух. Вопреки утверждению Грёнинга, что он не получал никаких писем, Эндерлин утверждал, что «передал несколько… обвиняемому лично»[861].

Показания даже самых доброжелательно настроенных свидетелей сталкивали лбами Грёнинга как духовного мудреца и Грёнинга как чудо-доктора. Женщина, которой он помог с астмой, объяснила, что, на ее взгляд, шарики из фольги, раздаваемые целителем на лекциях веры, были angesprochen — то есть заряжены магической силой. Она сказала, что люди шли к Грёнингу, «поскольку знали: из него изливается целительная энергия». Согласно другим свидетелям, Грёнинг им говорил, что «процесс исцеления» — это «вопрос веры» и что нужно верить, чтобы быть здоровым. Третьи вспоминали, что чувствовали после разговора с ним «щекотание в ладонях и стопах»[862].

На следующий день 65-летняя мать Руты, давая свидетельские показания в синих солнцезащитных очках, описала прискорбный раскол в ее семье: между ее мужем и дочерью, преданными Грёнингу, с одной стороны, и остальными, открыто обвинявшими герра К. в отказе от медпомощи для Руты, — с другой. Фрау К. опровергла заявление Грёнинга о том, кем именно было сказано, что целитель прибыл «покончить с тем, что осталось от болезни» Руты. Это были слова самого Грёнинга, утверждала она. Также она сообщила суду, что, по словам мужа, Грёнинг запретил делать Руте рентген, хотя признала, что лично никогда не слышала, чтобы Грёнинг запрещал Руте обращаться к врачам[863].

Семнадцатым свидетелем был Отто Меккельбург. Протокол судебного заседания называет его бизнесменом, и действительно, он, видимо, не переставал быть менеджером для чудо-докторов и после разрыва с Грёнингом. В 1954 г. Der Spiegel сообщил, что он занимается карьерой Пьетро Транти, ставшего сенсацией в начале 1950-х гг., первого чудесного целителя, обладающего общенациональной (и международной) славой после Грёнинга. В сюжете Der Spiegel говорилось: в 1952 г. Меккельбург утверждал, что ведет переговоры с аргентинским послом в Бонне и с другими официальными лицами об организации визита Транти к умирающей Эве Перон[864]. Теперь, на суде в Мюнхене, Меккельбургу почти нечего было рассказать, особенно с учетом его принципиальной роли в рассматриваемом деле. По словам Отто, герр К. сообщил ему, что Грёнинг «обещал исцелить его дочь», а «обвиняемый только подтвердил, что вылечит ее». Он заявил, что они с Грёнингом много раз обсуждали ее случай в письмах. Рене Меккельбург также давала показания, сообщив, что и она разговаривала с Грёнингом о Руте. После их первой встречи в Бад-Висзе Рута пересказала Рене слова Грёнинга: «Вы здоровы, идите и сделайте рентген». Показания Рене, очевидно, свидетельствовали о том, что рентген должен был подтвердить излечение Руты[865].

После того как все свидетели выступили, государственный прокурор Гельмут Фей потребовал для Грёнинга один год тюремного заключения по совокупным обвинениям в причинении смерти по неосторожности и в нарушении закона о народных целителях. Фей также предложил суду конфисковать фольгу и фольговые шарики Грёнинга[866].

Фольгу суд конфисковал[867]. Грёнинг был признан виновным в нарушении закона о народных целителях и приговорен к штрафу в 2000 марок и трехмесячному тюремному заключению. Однако он был оправдан по более серьезному обвинению — в причинении смерти по неосторожности. В своем решении суд отметил, что, когда Грёнинг познакомился с Рутой, в 1949 г., власти Баварии еще не запретили ему пользовать больных. Суд также учел бедственное положение отца Руты: врачи «отвернулись от его дочери» и он больше не хотел, чтобы ее превращали в «подопытного кролика». Никто не опроверг это утверждение, по мнению суда, и «в конце концов», герр К. «должен был иметь причину обратиться к обвиняемому»[868].

В этом высказывании незаметно проявилось прошлое — словно возникло привидение, существование которого никто не хотел признавать. Никто не обратил внимания на то, какую роль играл туберкулез в действиях Руты. Это было и есть ужасное заболевание при любых обстоятельствах. Хотя оно не считалось признаком греховности в нравственной схеме народной медицины, тем не менее было пугающе дискредитировано в Третьем рейхе. Согласно Закону об охране генетического здоровья германского народа от 1933 г., людям с инфекционными болезнями — вроде туберкулеза — было запрещено вступать в брак. Рационы и социальное обслуживание туберкулезных больных были резко сокращены (и совершенно отменялись, если те были евреями). Государство планировало принудительно помещать больных туберкулезом в интернаты, пока не была доказана нецелесообразность этой меры[869]. Люди старались вообще не проходить обследований в связи с этой болезнью[870]. Остается лишь гадать, сколько времени циркулировали в обществе эти тяжелые воспоминания и какое влияние оказали.

В свои юные годы Рута повидала таких же, как она, девушек, умирающих в ходе лечения, и сама выдержала долгие месяцы мучительной терапии. Независимо от того, утратил ли герр К. веру в медицинскую помощь, которую получала Рута, «его дочь, очевидно», утратила, заключили судьи. Никто так и не доказал, что Грёнинг действительно велел семье Руты прекратить ее официальное лечение. Отец отказался вести Руту к врачу, хотя остальная семья настаивала на этом, следовательно, он несет часть ответственности. Наконец, суду было неясно, почему «именно он» — то есть Грёнинг — должен был поступить иначе, «при его уровне образования». Очевидно, предполагалось, что Грёнинг был недостаточно подготовлен и не мог сопротивляться феномену, которым и сам был захвачен, как его ученики и страждущие. К моменту знакомства с Рутой, отметил суд, «обвиняемый публично превозносился как чудо-доктор»[871].

* * *

Перед тем как начался процесс над Грёнингом, в ходе опроса свидетелей суд запросил экспертное мнение врачей из Клиники психиатрии Фрайбургского университета. Их попросили оценить способность целителя нести правовую ответственность. Доктор Рихард Юнг, профессор клинической нейрофизиологии и психиатрии, в феврале 1957 г. предложил Грёнингу провести 14 дней в клинике[872]. Отчет Юнга свидетельствует, что его беседы с Грёнингом в значительной мере сосредоточивались на темах веры и доверия. Целитель сказал Юнгу, что знает об опасности «слепой веры» в случаях самых тяжелых болезней. Однако люди, которые приходят к нему, — что, безусловно, относилось и к Руте К. — часто утрачивали веру в докторов. В начале своей работы он ориентировался на болезнь, но теперь его больше интересует привнесение порядка в душу. Грёнинг всегда опирался на свои настроения и доверял своим ощущениям. Он даже знает, когда у его секретаря, этажом ниже, тревожно на душе. Его успех проистекает из способности чувствовать «внутреннюю дисгармонию» других людей[873].

«Его притягивала к людям какая-то особая сила», — передал Юнг объяснения Грёнинга. Если он следовал зову сердца, то «мог действительно что-то сделать». Доктор припомнил подобный случай в Розенхайме. «Обращаясь к массам, он почувствовал себя настолько раскованно и стал таким легким, что спрыгнул с балкона в толпу». Когда он ощутил эту легкость, такими же стали и все присутствующие. Они «лишились своих горестей». Было чувство «единения и счастья», сказал целитель, — такое сильное, какое никогда не возникает «при разговоре с индивидом, в отличие от большого количества людей». Грёнинга тянуло к людям: он ощущал, что «вместе они становятся „легкими, способными к полету“»[874].

Психиатр Александр Мичерлих, которого суд приглашал оценить состояние Грёнинга в ходе процесса 1951 г., обнаружил недостаток интеллектуального развития целителя, не говоря уже о его моральных качествах. Однако Юнг счел, что интеллект Грёнинга «значительно выше среднего». Он согласился со своим коллегой, что Грёнинг имеет «ярко выраженную потребность в признании и чувстве общности». По мнению Юнга, это качество делает его легковнушаемым, но и служит источником влияния на людей[875].

Вероятно, мы никогда точно не узнаем, что происходило в Розенхайме летом 1949 г. между Бруно Грёнингом на балконе и людьми внизу. Вероятно, мы никогда не сможем объяснить в полной мере, как работает духовная медицина, исцеления в Херфорде, Heilstrom или шарики из фольги. Представляется, однако, что Грёнинг, по крайней мере тогда, был другим человеком и, возможно, толпа внизу, со всей ее сдерживаемой страстью, тоже была другой. Там, где Мичерлих и другие видели «непросвещенных» людей, легко подпадающих под власть тех, кто метит в диктаторы, поглощенных своими эмоциями и ослепленных недостатком прозорливости, Грёнинг вспоминал о духовном единстве, целостности, чувстве «воспарения» — то есть о состоянии, в котором люди забывали свои горести, будь то состояние ума, тела или души. При национал-социализме немцы чрезвычайно высоко ценили «особую потребность в чувстве единения». Всего через восемь лет воспоминания об огромных толпах на поле Розенхайма, распевающих религиозные гимны, ожидающих какого-то последнего откровения и надеющихся на спасение, казались чуждыми и неприглядными.

Мы, вероятно, не узнаем и о том, что произошло с Рутой К. в ходе лечения у доктора Фольк или раньше, в Таунусской клинике. Мы не можем сказать, что сделало столь настоятельной для нее потребность увидеться в Грёнингом или что могло с ней статься, если бы он так и не появился на ее горизонте.

Снятие с Грёнинга в августе 1957 г. обвинения в причинении смерти по неосторожности было отменено по апелляции всего через несколько месяцев. «Суду представляется совершенно невозможным», гласил документ, «чтобы целитель не знал о том, что Рута больна туберкулезом». Суд был также убежден, на основании свидетельств из писем герра К., что Грёнинг «обещал девушку вылечить». Принятие заботы о ней «в сочетании с обещанием излечения» делает его причиной этой смерти, поскольку подталкивало отца и дочь прекратить медицинское лечение и отменить пребывание Руты в клинике «Шварцвальд». Грёнинг «знал об их непоколебимой вере» и «слепом рвении», что также позволяло предвидеть, что произойдет с Рутой. В январе 1958 г. его приговорили к восьми месяцам тюрьмы и штрафу в 5000 марок. При назначении наказания суд счел смягчающим обстоятельством ответственность отца Руты, а также то, что у доктора Фольк, вероятно, были неиспользованные ею правовые рычаги для убеждения Руты возобновить лечение. Тем не менее на процессе было осуждено, как было сказано, «равнодушие» Грёнинга к судьбе молодой женщины[876].

Когда, в свою очередь, представители общественности схватились за перья, обличая суд, появилось еще больше не замеченных ранее призраков. Август Унгер, при нацистах мэр Плайдта, называвший себя Адольф II и возглавлявший крайне правую «Партию хороших немцев», обратился к «великому карателю регионального суда»: «С сожалением прочел я сегодня, что Грёнинг был в очередной раз привлечен к суду. Считаю, что подобные подходы немыслимы в наши цивилизованные времена». Без малейшей иронии он сравнил суды над Бруно Грёнингом с «эпохой, когда сжигали ведьм». В открытке, присланной суду, все это дело было названо «прискорбным». Одна женщина в письме, адресованном «высшим государственным органам Германского рейха», раскритиковала «Верховный суд Мюнхена», который «неосознанно отверг Бога всего немецкого народа». Грёнинг спас ее от рака, писала женщина, и она сравнила решение суда с «распятием нашего Господа Иисуса Христа две тысячи лет назад, а герр Бруно Грёнинг — добрый Сын Божий». Некто Циммерман написал, чтобы сообщить, каким «восторгом» для него было бы просто «провести несколько недель» рядом с Грёнингом: «Это, безусловно, уменьшило бы мои страдания и вновь дало бы мне волю к жизни». Женщина из Гамбурга между тем поучала суд, что «у больного человека есть право верить в свое исцеление». Грёнинг повел себя более ответственно, чем сделал бы доктор, утверждала она: он отказался «лишить Руту надежды и холодно говорить ей правду о болезни». Целитель хотя бы дал ей веру[877].

В марте 1958 г. мюнхенский прокурор федеральной земли потребовал более сурового наказания для Грёнинга. Трудно поверить, что целитель покончит с противоправной жизнью, писал обвинитель: он почти наверняка продолжит свою деятельность, «пусть даже в завуалированном виде»[878]. Однако, прежде чем дело зашло на очередной круг, все внезапно закончилось, намного тише, чем начиналось еще летом 1949 г. Краткое, уклончиво сформулированное бюрократическое уведомление, датированное 21 февраля 1959 г., сообщило заинтересованным сторонам, что «процессуальные действия прекращены за смертью обвиняемого»[879]. Бруно Грёнинг скончался: он умер от рака желудка в 52 года. Это был конец не только его лично, но и всей эпохи. Это была и метафора. Одно из самых заметных проявлений послевоенной эры — агонии разгрома, социальной напряженности и духовной болезни — исчезло навсегда.

Прошло почти ровно десять лет с тех пор, как целитель дебютировал в Херфорде на общенациональном уровне. В опубликованном Der Spiegel некрологе отмечалось, что Дитер Хюльсман, мальчик, чьи чудесные первые шаги после долгой зимы, проведенной в постели, привели в этот вестфальский город десятки тысяч паломников, также умер несколькими годами ранее в возрасте 16 лет. Он покоится в Херфорде, писала газета, в заброшенной могиле[880]. Для немецкого читателя смысл этого сразу становился очевидным: в стране, где серьезно относятся к уходу за могилами, запущенное место упокоения Дитера говорило о забвении. Мир, как ему и свойственно, двигался дальше.

Заключение

Страх перед силами зла не ушел вместе с Бруно Грёнингом, по крайней мере не полностью. Газетные подшивки в одном из церковных архивов Берлина свидетельствуют о том, что обвинения в колдовстве время от времени раздавались вплоть до середины 1960-х гг. Например, в 1962 г. в баварском Майлахе 25-летний автомеханик признался в поджоге дома, принадлежавшего женщине на седьмом десятке, которую он считал ведьмой. Местные отказались расчищать пожарище, поскольку боялись соприкоснуться с тем, что осталось от ее имущества[881].

Однако к 1960-м гг. основная волна обвинений уже улеглась, став для многих наблюдателей чем-то, что осталось в прошлом. В феврале 1961 г. издатели «Шестой и Седьмой книг Моисея» снова предстали перед судом, но претензии к ним касались лишь недобросовестной рекламы. В том же году министр внутренних дел земли Шлезвиг-Гольштейн написал отчет по результатам расследования ведьмобоязни. Количество «дел о колдовстве», которые удалось выявить, было так мало, заявил он, что «вмешательство с репрессивными мерами» представляется «излишним». Другие земли республики уже закрыли этот вопрос. Министр считал, что «суеверие невозможно устранить запретительными законами», поможет лишь «просвещение». Например, аптекари согласились продавать ингредиенты, используемые в магических рецептах, вроде «дьяволова помета», только «под обычными названиями на немецком языке», очевидно, чтобы лишить их всякого оттенка мистики[882].

Находящаяся в архивах памятная записка от июня 1961 г., объявляющая о закрытии следствия в Шлезвиг-Гольштейне по делам о ведьмах, читается как эпилог десятилетия старательных умолчаний и таящихся под спудом историй: «Весь этот вопрос отныне следует считать завершенным»[883]. Люди чувствовали, что обвинения относятся не просто к прошлому, но конкретно к послевоенному периоду. «В газетах больше нет репортажей о ведьмах, — писал в 1965 г. фольклорист Леопольд Шмидт, — или о войне католической церкви с отчаянными паломниками Герольдсбаха»[884]. «Покончено ли с ведьмоманией?» — вопрошала Frankfurter Rundschau в том же году. Министр социального развития Нижней Саксонии Хайнц Рудольф, «объявивший войну» суеверию всего несколькими годами ранее, заявил репортерам, что «в последние пять лет мы фактически не слышали ни об одном таком случае», и добавил: «Мы и сами не знаем, что произошло»[885].

Некоторые утверждали, что перемена была как-то связана с появлением телевидения. Другие ссылались на полеты в космос, играя словами Гамлета, обращенными к Горацио: возможно, это покончило «раз и навсегда со множеством неведомых науке вещей, что происходят между небом и землей»[886]. Более вероятным, чем идея, будто новые технологии в один миг сумели справиться с распространенными страхами, представляется, что подлинные корни ужаса 1950-х гг. перед колдовством — скрытые взаимные упреки, недоверие в обществе и отсутствие духовной опоры — сами по себе утихли, постепенно исчезли. Вместе со страхом возмездия ушел и страх перед ведьмами и другими тайными злоумышленниками.

Что касается Грёнинга, он и в смерти, как и при жизни, остался темой для таблоидов. В 1959 г. скандальная газета 7 Days пустила слух, будто он умер не от рака. Нет, его тайком убила жена, заставив согласиться на ненужную операцию по удалению зоба. Согласно другой теории, он умер потому, что так часто призывал пациентов «отдать ему свои болезни». Накопившись в его теле, они в конце концов сделали свое дело[887]. Грёнинг был погребен в Дилленбурге рядом со своим младшим сыном Гюнтером. Люди постоянно совершали сюда паломничества и оставляли венки. Кладбищенский чиновник сообщил в 1960 г. таблоиду Bild, что «едва ли бывает день», чтобы кто-нибудь ни спросил о могиле целителя. Местный бизнесмен беспокоился, что это место скоро затмит «главную туристическую достопримечательность» Дилленбурга — в этом городе родился Вильгельм Оранский[888]. Однако к середине 1960-х гг. и феномен Грёнинга стал казаться несколько устаревшим. В серии статей таблоида New Illustrated он был объявлен как «самый известный немец послевоенной эпохи», «более знаменитый, чем Аденауэр и Эрхард»[889].

* * *

Война оставила после себя смерть и материальный ущерб немыслимых масштабов. Однако порожденные ею нравственные вопросы были настолько ошеломляющими, что даже сейчас, через много лет после того, как были расчищены завалы и затерты строительным раствором следы от пуль и шрапнели на фасадах домов, а последние солдаты тех битв умерли глубокими стариками, на эти вопросы — о самых диких крайностях человеческих поступков, о том, как можно допустить настолько массовые убийства, — даны ответы в лучшем случае частично.

Прошлое не позволяет от него отмахнуться. У истории есть способы заставить людей ее чувствовать, как бы резко ее ни отрицали и ни оспаривали. Например, в Соединенных Штатах с XVIII в. существуют неистребимые культурные отсылки и рассказы о населенных призраками территориях захоронений индейцев. Эти рассказы таят в себе, по словам одного писателя, «определенную тревогу в отношении земли, на которой живут американцы, а конкретно — белые американцы среднего класса. Глубоко коренящаяся в представлении человека о праве на свою родину, эта идея существует, и она о том, что мы в действительности не владельцы своей земли»[890]. Сказки о привидениях выражают невысказанный никак иначе подавленный ужас в центре жизни белой Америки: что мстительные боги вернутся и потребуют свое. Аналогично неупокоенные души маялись в самом сердце социальной жизни Германии после холокоста и нацизма.

Околдованность послевоенного общества Западной Германии принимала две основные формы. Одна носила вертикальный характер: люди, чувствовавшие себя пострадавшими, виновными или проклятыми, искали спасителя, и ему случилось явиться именно в момент их острейшей нужды. Примечательно, что Бруно Грёнинг добивался наибольшего успеха в лечении хронических болезней, различных недугов, которые, по мнению врачей, не существовали, а также таинственных хворей, от которых те отступились. Что это были за недуги, часто исчезавшие при взаимодействии с Грёнингом или в толпе, собравшейся у его ног, в темноте, под прожекторами? Пожалуй, лучше задать другой вопрос: симптомами чего являлись эти недуги? У некоторых врачей после войны были соображения на этот счет. Они говорили о связи между виной и болезнью, о болезни, проистекающей из греха, и об исцелении, требующем искупления, расплаты. Быть «больным», по словам Грёнинга, означало быть пристанищем зла. Но что служило источником зла? В каком-то смысле Грёнинг предполагал, что, отвернувшись от Бога, человек допускает появление зла и болезни. Однако то, что чудо-доктор говорил о зле, может указывать и на тот факт, что люди осознали: все пошло не так, слишком много ужасного совершено и эти чудовищные вещи часто оставались безнаказанными. Каждый имеет в себе Schweinhund, утверждал Грёнинг.

Другая форма одержимости призраками строилась скорее горизонтально: ужас перед ведьмами, поражавший целые общины в 1950-х гг., был феноменом соседских отношений. А в этом явлении присутствовало много факторов. Сельские территории Шлезвиг-Гольштейна, где прошло больше судебных процессов из-за колдовства, чем в любой другой части страны, пережили радикальные изменения: миллионы беженцев с бывшего востока Германии и из немецких общин других восточноевропейских территорий были переселены сюда, что создало напряжение. В то же время имелись явные признаки того, что многие проблемы были спровоцированы нерешенными конфликтами, страхом разоблачения и подавленной враждебностью, связанными с эпохой нацизма и денацификации. В этой части страны, где наблюдался высокий процент бывших членов нацистской партии, денацификация в маленьких общинах вызывала серьезное беспокойство. Никто не знал, кто кому и что именно готов предъявить. Обвинив соседа в колдовстве, можно было так или иначе дать волю ненависти и опасениям, но в то же время многие чувства скрыть и даже подавить.

* * *

Эта книга посвящена прошлому Германии, прежде всего первым, чрезвычайно трудным годам после разгрома страны во Второй мировой войне. Однако история послевоенного страха перед ведьмами и мистических исцелений поднимает более общие вопросы, не менее актуальные и сегодня. Один из них — это вопрос о том, как в обществе переплетаются знание, авторитет, доверие и нравственность. Важно понять, какие социальные условия придают идеям убедительность или, напротив, ставят под удар познаваемость мира и достоверность знания. Если социум придерживается общепринятых представлений о том, как устроен мир, тогда что произойдет, когда условия, обеспечивающие консенсус, перестанут выполняться? Сможет ли общество себя сохранить или оно раздробится и развалится?

Западногерманское общество, как мы знаем, не развалилось. Жители Западной Германии построили успешное государство и экономику. В условиях холодной войны стране удалось сохранить мир. Однако над этой «историей успеха» необходимо крепко подумать. Действительно, что это означает для всех нас, если нация может так быстро перейти от строительства Аушвица к созданию мира изобилия, залитого неоновыми огнями? Что остается недосказанным, что вытесняется из поля зрения ради достижения и неумолимого сохранения чувства реальности, не говоря уже о «нормальности», после геноцида и нравственного краха? И что это за нормальность? Ответы историков-«реалистов» на вопросы столь колоссальной значимости обязательно будут иметь ограничения, и это мягко сказано. Подробная информация о создании политических партий, статистика безработицы и торговые соглашения, государственная политика в отношении семьи — все это может скрывать столько же, сколько и открывать. Эти детали способны порождать ауру порядка и слаженности, которая совершенно не согласуется с тем, как в действительности живут и воспринимают свою жизнь большинство людей[891].

Иногда нужно просто прислушаться к тому, что хотят сказать призраки. Дело в том, что в обществе, одолеваемом таинственными силами, пишет социолог Эйвери Гордон, «призраки всегда несут послание», но «не в форме научного трактата, клинического случая, полемической атаки или отупляющего, основанного на фактах отчета»[892]. Некоторые вопросы в силу своей природы требуют чуткости к другим реальностям.

Благодарности

Для меня большая честь иметь возможность поблагодарить всех людей и организации, без помощи которых я не справилась бы с исследовательской работой и написанием книги «Земля, одержимая демонами».

Университет Теннесси в Ноксвилле (UTK) предоставил мне время и часть финансирования, чтобы я смогла закончить книгу. В настоящее время гуманитарное образование в государственных университетах Соединенных Штатов находится во все более нестабильном состоянии, но UTK продолжает трудиться во имя общего блага, обеспечивая преподавательский состав необходимыми ресурсами для изучения опыта человечества. Работу, которую ведут наши госуниверситеты, часто под огромным давлением — идеологическим, финансовым и прочим, ни в коем случае нельзя забывать или недооценивать.

Мой факультет, исторический, чрезвычайно продуктивное место для преподавания и работы мысли. Здесь мне особую поддержку оказали Чад Блэк, Эрни Фриберг, Люк Харлоу, Веяс Люлевичус, Тор Олссон, Виктор Петров, Дениз Филипс и Шеллен Ву, а также историки, принимавшие участие в исследовательском семинаре медицинских и гуманитарных наук, финансируемом Гуманитарным центром UTK, — Кристен Блок, Никки Эггерс и Сара Ритчи — и мои (теперь уже бывшие) коллеги по университету Джей Рубинштейн и Том Бёрман.

В архивах и библиотеках мне помогали опытные профессионалы, сделавшие мою работу эффективнее и проще. Особенно хотелось бы поблагодарить Кристофа Лауэ из Муниципального архива Херфорда, Элизабет Ангермайр и Антона Лёффельмайера из Городского архива Мюнхена, д-ра Роберта Биршайдера из Мюнхенского государственного архива, Свена Шёна из Архива земли Шлезвиг-Гольштейн, а также Эберхарда Бауэра и Уве Шеллингера из Института смежных областей психологии и психогигиены (IGPP) во Фрайбурге. Рута Пабст из Центрального евангелического архива в Берлине помогла мне уже не с одной, а с двумя книгами. Сотрудники межбиблиотечной службы в Библиотеке Ходжеса (UTK), вероятно, хоть один раз, но всерьез тревожились, верну ли я взятую книгу вовремя. Я благодарна им за их нелегкий труд ради меня и за многолетнее терпение. Спасибо герру Ханкену из Вангероге за то, что в один прекрасный день познакомил меня со своей личной коллекцией материалов о Бруно Грёнинге.

Рассказывая другим о своей работе на разных ее стадиях, я смогла лучше понять, какого рода книгу пытаюсь написать. Я признательна всем следующим учреждениям и участникам мероприятий, предоставившим мне эту возможность: Институту перспективных исследований в области культуры Вирджинского университета, Центру Шелби Каллома Дэвиса Принстонского университета, Институту человеческого развития Общества Макса Планка в Берлине, конференции магистрантов Брайана Бертоти в Вирджинском технологическом институте, лекции по женской истории имени Дороти Виснант в Клемсонском университете, Колледжу Св. Антония Оксфордского университета, Ассоциации германистики, Американской академии в Берлине, Центру американистики Гейдельбергского университета, XXIII Большим Банным чтениям Международного общества «Мемориал» в Москве, коллоквиуму по современной Европе в Йельском университете, Центру иудаики Берлин — Бранденбург Зельмы Штерн при Университете Гумбольдта в Берлине, Центру европейских исследований Макса Кейда Университета Вандербильта, коллоквиуму по истории Европы Индианского университета и факультету религиоведения Колледжа Уильямса. Выражаю личную благодарность Дэну Роджерсу, Яиру Минцкеру, Иоахиму Хеберлену, Майклу Менгу, Полу Беттсу, Стиву Смиту, Ирине Прохоровой, Адаму Тузу, Стефани Шулер-Спрингорум, Стефани Фишер, Джою Калико, Мишель Мойд, Марку Роузману, Джейсону Джозефсону-Сторму и Гранту Шоффстоллу.

Мне очень помогли стипендии Американского совета научных сообществ и Американской академии в Берлине (ААВ). Эта книга была бы иной, если бы мне с самого начала не посчастливилось работать с выдающимися коллегами в ААВ. Ежедневное общение не только с блестящими признанными учеными, но и с художниками и писателями дало мне больше, чем иной факультетский коллоквиум. Спасибо чудесным сотрудникам ААВ и всем моим коллегам по осеннему семестру 2014 года — Беатрис Коломине, Дэну Айзенбергу, Майлсу Джексону, Энтони Макколлу, Марку Мидоу, Дэну Розенбергу, Адаму Россу, Гиллелю Шварцу, Луизе Уокер и Марджори Вудс, а также их замечательным партнерам и семьям. Мой друг писатель и редактор Адам Росс также оказал мне большую честь, опубликовав фрагмент будущей книги в Sewanee Review.

Три фантастических историка, которых я счастлива назвать своими друзьями, прочли рукопись целиком и дали обширные комментарии — это Эллен Баучер, Алон Конфино и Эрик Курландер. Мне не хватит слов, чтобы выразить им свою признательность за уделенное мне время, их поддержку, проницательность и внимание.

Многие друзья откликнулись на мою работу, отвечая письмами на вопросы, помогая справиться со сложностями исследования, давая советы относительно публикации, а также годами оказывая моральную поддержку и проводя со мной многочасовые беседы как для дела, так и для удовольствия. Это Дэвид Бернарди, Пол Беттс, Дороти Бранц, Алон Конфино, Уинсон Чу, Джен Эванс, Майкл Гейер, Свенья Гольтерманн, Юлия Комска, Молли Лоберг, Майкл Менг, Эрик Мидельфорт, Мишель Мойд, Тилль ван Раден, Марк Роузман, Кэтрин и Гарри Штейнберги, Ник Старгардт и Джони Тевис. Спасибо, друзья!

Преподавание — один из лучших способов проработать идеи, возникающие в ходе исследования, и слушатели моего курса «Медицина в Третьем рейхе», который я читала осенью 2016 г., предоставили мне некоторое пространство для эксперимента. Огромное спасибо вам, Джесмин, Джейми, Алекс, Джордан, Майкл, Сидни, Спенсер, Кэтлин, Кейтлин, Мэдлин, Элизабет, Тори, Хизер, Кристи, Джереми, Мег и Мэгги.

Мой агент Дебора Гросвенор заслуживает больше, чем просто благодарность. Она достойна особой награды. В течение нескольких лет она работала со мной над замыслом книги, затем познакомила с удивительной Сарой Берштель. Сотрудничать с таким уважаемым, блистательным и увлеченным издателем было честью для меня. Огромная благодарность Саре и ее команде в Metropolitan Books, и особенно — замечательному Григорию Товбису.

Но есть один человек, который день за днем делает все возможное, чтобы моя жизнь была более интересной и вдохновляющей. Поэтому Мэтью Гиллис для меня — это центр Вселенной.

Примечания редакции

1

Нем.: «служба безопасности», «охранный отряд». — Прим. пер.

2

Сложное слово, составленное из понятий «судьба, жребий» и «сообщество, товарищество, единство». — Прим. пер.

3

Нем.: «Хрустальная ночь» — «Ночь разбитых витрин». — Прим. пер.

4

От новолат.: «богооправдание». — Прим. пер.

5

Откровение 13:18. — Прим. пер.

6

Еженедельная газета Веймарской республики и нацистской Германии. — Прим. пер.

7

Пер. А. Л. Никифорова.

8

Был приговорен к семи годам заключения, впоследствии срок был сокращен до пяти лет. — Прим. пер.

9

Нем.: буквально — «больная сердцем». — Прим. пер.

10

Изар — река около Мюнхена. — Прим. пер.

11

Двухколесный спортивный экипаж для рысистых бегов. — Прим. пер.

12

Мощный химический и фармацевтический концерн (упразднен в 1952 г.). — Прим. пер.

13

Машина, объявляющая кого-либо готовым к войне (нем). — Прим. ред.

14

Иоан. 5: 8, 14. — Прим. пер.

15

Лат.: «право преподавания в высшей школе». — Прим. пер.

16

По Фаренгейту. Ок. 38 °C и 37 °C соответственно. — Прим. пер.

17

В оригинале «капуста кольраби» — нечто вроде «от сохи». — Прим. пер.

Примечания

1

История фрау Н. — один из нескольких примеров, рассмотренных в кн.: Inge Schöck, Hexenglaube in der Gegenwart: Empirische Untersuchungen in Südwestdeutschland (Tübingen: Tübinger Vereinigung für Volkskunde, 1978), 177–90.

2

Herbert Schäfer, Der Okkulttäter: Hexenbanner — Magischer Heiler — Erdentstrahler (Hamburg: Vlg.f. kriminalistische Fachliteratur, 1959), 36.

3

Carlo Caduff, The Pandemic Perhaps: Dramatic Events in a Public Culture of Danger (Berkeley: University of California Press, 2015), 7–8.

4

Ulrich Beck, «The Anthropological Shock: Chernobyl and the Contours of the Risk Society», Berkeley Journal of Sociology 32 (1987): 153–65.

5

Jeffrey K. Olick, In the House of the Hangman: The Agonies of German Defeat (Chicago: University of Chicago Press, 2005), 58–64.

6

«Массовое производство трупов» — фраза Ханны Арендт. См.: «The Concentration Camps», Partisan Review 15 (1948): 745.

7

Robert Jay Lifton, «On Death and Death Symbolism: The Hiroshima Disaster», The American Scholar 34:2 (Spring 1965): 259.

8

Karl Jaspers, «Is Science Evil? Answering the Attack on Modern Knowledge and Technology», Commentary, March 1, 1950.

9

Richard Bessel, Germany 1945: From War to Peace (New York: Harper-Collins, 2009), 178.

10

Clemens Escher, «Deutschland, Deutschland, Du mein Alles!» Die Deutschen auf der Suche nach einer neuen Hymne, 1949–1952 (Leiden: Schöningh, 2017), 27–28; Peter Limbach, «Trizonesien-Lied sorgte 1949 für Aufregung», Kölner Stadt Anzeiger, November 5, 2004. Доступно онлайн: https://www.ksta.de/trizonesien-lied-sorgte-1949-fuer-aufregung-14563906, April 3, 2018.

11

Olick, In the House of the Hangman, 65–94.

12

R. M. Douglas, Orderly and Humane: The Expulsion of the Germans After the Second World War (New Haven: Yale University Press, 2012), 1.

13

Will-Erich Peuckert, Hochwies: Sagen, Schwänke, und Märchen (Göttingen: Schwartz, 1959), vii.

14

Thomas A. Kohut, A German Generation: An Experiential History of the Twentieth Century (New Haven: Yale University Press, 2012), 182.

15

«Bericht aus Akten der Geschäftsführenden Reichsregierung Dönitz von Ende März 1945», в кн.: Heinz Boberach, ed., Meldungen aus dem Reich, 1938–1945, Band 17 (Herrsching: Manfred Pawlak, 1984), 6738.

16

Michael Geyer, «There Is a Land Where Everything Is Pure: Its Name Is Death: Some Observations on Catastrophic Nationalism», in Greg Eghigian and Matthew Paul Berg, eds., Sacrifice and National Belonging in Twentieth-Century Germany (College Station, TX: Texas A&M University Press, 2002), 125; см. также: Sven Keller, Volksgemeinschaft am Ende: Gesellschaft und Gewalt, 1944–45 (Munich: Oldenbourg Vlg., 2013); Michael Patrick McConnell, «Home to the Reich: The Nazi Occupation of Europe's Influence on Life Inside Germany, 1941–1945» (PhD dissertation, University of Tennessee, Knoxville, 2015).

17

Thomas Brodie, «German Society at War, 1939–45», Contemporary European History 27:3 (2018): 505.

18

H. Kretz, «Folgen der Sterilisation: Zur Frage der Entschädigung Zwangssterilisierter nach dem Bundesentschädigungsgesetz», Medizinische Klinik: Die Wochenschrift f. Klinik u. Praxis, 62. Jhg., II. Halbjahr 1967, 1301.

19

Franziska Becker, Gewalt und Gedächtnis: Erinnerungen an die nationalsozialistische Verfolgung einer jüdischen Landgemeinde (Göttingen: Schmerse, 1994); Frank Bajohr, «Arisierung» in Hamburg: Die Verdrängung der jüdischen Unternehmer, 1933–1945 (Hamburg: Christians, 1997), 331–38.

20

Neil Gregor, «A Schicksalsgemeinschaft? Allied Bombing, Civilian Morale, and Social Dissolution in Nuremberg, 1942–45», The Historical Journal 43:4 (2000); and Haunted City: Nuremberg and the Nazi Past (New Haven: Yale University Press, 2008).

21

Robert Gellately, Backing Hitler: Consent and Coercion in Nazi Germany (Oxford, UK: Oxford University Press, 2001).

22

Alexander Mitscherlich and Fred Mielke, Doctors of Infamy: The Story of the Nazi Medical Crimes (New York: Henry Schuman, 1949), 151.

23

Leo P. Crespi, «The Influence of Military Government Sponsorship in German Opinion Polling», International Journal of Opinion and Attitude Research 4:2 (Summer 1950): 175.

24

Steven Shapin, A Social History of Truth: Civility and Science in Seventeenth-Century England (Chicago: University of Chicago Press, 1994), 8–41; Mary Douglas, Rules and Meanings (Harmondsworth: Penguin, 1973).

25

Peter Geschiere, Witchcraft, Intimacy, and Trust: Africa in Comparison (Chicago: University of Chicago Press, 2013), 32–33.

26

Alice Weinreb, Modern Hungers: Food and Power in Twentieth-Century Germany (New York: Oxford University Press, 2017), 99.

27

См., напр.: Staatsarchiv München (далее StAM) Staatsanwaltschaften 3178/1, документ, подготовленный для Auslands Strafregister Berlin по запросу «unbeschränkt [sic] Auskunft über Bruno Gröning», где Данциг отнесен к Земле «Ostpreussen» — название перечеркнуто розовым карандашом, поверх написано «Polen».

28

Hannah Arendt, «The Aftermath of Nazi Rule: Report from Germany», Commentary 10 (October 1950): 344.

29

W. G. Sebald, On the Natural History of Destruction, trans. Anthea Bell (New York: Modern Library, 2004), 10.

30

Hans Jonas, Memoirs, ed. Christian Wiese, trans. Krishna Winston (Waltham, MA: Brandeis University Press, 2008), 135.

31

Hans Erich Nossack, The End: Hamburg 1943, trans. Joel Agee (Chicago: University of Chicago Press, 2004), 22.

32

Heinrich Böll, Und sagte kein einziges Wort (Munich: DTV, 2004).

33

Как подчеркивают Франк Бисс и Астрид Эккерт в: «Introduction: Why Do We Need New Narratives for the History of the Federal Republic?» Central European History 52:1 (2019): 4. Истории ФРГ в этом смысле включают: Axel Schildt, Ankunft im Westen: Ein Essay zur Erfolgsgeschichte der Bundesrepublik (Frankfurt: Fischer, 1999); Hans-Ulrich Wehler, Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 5: Bundesrepublik und DDR 1949–1990 (Munich: C. H. Beck, 2008); Edgar Wolfrum, Die geglückte Demokratie: Geschichte der Bundesrepublik von ihren Anfängen bis zur Gegenwart (Stuttgart: Kletta-Cotta Vlg., 2006).

34

Konrad H. Jarausch, Broken Lives: How Ordinary Germans Experienced the 20th Century (Princeton: Princeton University Press, 2015), 264.

35

Philipp Felsch and Frank Witzel, BRD Noir (Berlin: Matthew& Seitz, 2016).

36

Во время холодной войны история Западной Германии определялась немногочисленными взаимосвязанными парадигмами — модернизация, демократизация, американизация, основы которых лежат в сферах экономики и политологии. Ближе к настоящему времени культурологи, в том числе изучающие воспоминания, эмоции, гендер, сексуальность, расу, войну и семью, внесли вклад в формирование многомерного образа послевоенной жизни и общества. Книги, посвященные, как данная, главным образом самым первым послевоенным годам, включают наряду с прочими: Anna Parkinson, An Emotional State: The Politics of Emotion in Postwar West German Culture (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2015); Werner Sollors, The Temptation of Despair: Tales of the 1940s (Cambridge: Harvard University Press, 2014); Jennifer Evans, Life Among the Ruins: Cityscape and Sexuality in Cold War Berlin (Basingstoke: Palgrave, 2011); Svenja Goltermann, Die Gesellschaft der Überlebenden: Deutsche Kriegsheimkehrer und ihre Gewalterfahrungen im Zweiten Weltkrieg (Stuttgart: Deutsche Verlagsanstalt, 2009); Frank Biess, Homecomings: Returning POWs and the Legacies of Defeat in Postwar Germany (Princeton: Princeton University Press, 2006); Heidi Fehrenbach, Race After Hitler: Black Occupation Children in Postwar Germany and America (Princeton: Princeton University Press, 2005); Jörg Echternkamp, Nach dem Krieg: Alltagsnot, Neuorientierung und die Last der Vergangenheit, 1945–1949 (Zurich: Pendo Verlag, 2003); Hanna Schissler, The Miracle Years: A Cultural History of West Germany, 1949–1968 (Princeton: Princeton University Press, 2001).

37

Alan Frank Keele, The Apocalyptic Vision: A Thematic Exploration of Postwar German Literature (Potomac, MD: Studia Humanitas, 1983), ix — x, 30–33.

38

Arendt, «Aftermath», 342.

39

Hermann Lübbe, Vom Parteigenossen zum Bundesbürger: Über beschwiegene und historisierte Vergangenheiten (Munich: Fink Vlg., 2007), 20–22.

40

Axel Schildt, «Der Umgang mit der NS-Vergangenheit in der Öffentlichkeit der Nachkriegszeit», in Wilfried Loth and Bernd-A. Rusinek, eds., Verwandlungspolitik: NS-Eliten in der westdeutschen Nachkriegsgesellschaft (Frankfurt: Campus Vlg., 1998), 22.

41

Philipp Gassert, «Zwischen 'Beschweigen' und 'Bewältigen': Die Auseinandersetzung mit dem Nationalsozialismus in der Ära Adenauer», in Michael Hochgeschwender, ed., Epoche im Widerspruch: Ideelle und kulturelle Umbrüche der Adenauerzeit (Bonn: Bouvier, 2011), 186; Benjamin Möckel, Erfahrungsbruch und Generationsbehauptung: Die 'Kriegsjugendgeneration' in den beiden deutschen Nachkriegsgesellschaften (Göttingen: Wallstein, 2014), 226–34.

42

Till van Rahden, «Fatherhood, Rechristianization, and the Quest for Democracy in Postwar West Germany», in Dirk Schumann, ed., Raising Citizens in the 'Century of the Child': The United States and German Central Europe in Comparative Perspective (New York: Berghahn Books, 2010).

43

Eric Kurlander, Hitler's Monsters: A Supernatural History of the Third Reich (New Haven: Yale University Press, 2017); Jason Ā. Josephson-Storm, The Myth of Disenchantment: Magic, Modernity, and the Birth of the Human Sciences (Chicago: University of Chicago Press, 2017); Anna Lux and Sylvia Paletschek, eds., Okkultismus im Gehäuse: Institutionalisierungen der Parapsychologie im 20. Jahrhundert im internationalen Vergleich (Berlin: De Gruyter, 2016); Monica Black and Eric Kurlander, eds., Revisiting the'Nazi Occult': Histories, Realities, Legacies (Rochester, NY: Camden House, 2015); Heather Wolffram, The Stepchildren of Science: Psychical Research and Parapsychology in Germany, c. 1870–1939 (Amsterdam: Rodopi, 2009); Corinna Treitel, A Science for the Soul: Occultism and the Genesis of the German Modern (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2004); Ulrich Linse, Geisterseher und Wunderwirker: Heilssuche im Industriezeitalter (Frankfurt a.M.: Fischer, 1996).

44

В силу преобладания в истории религии Германии темы Церкви, теологии и социально-исторической «модели микросреды», эта область осталась относительно не затронутой проблемами религиозной субъективности, опыта, символической практики и систем смыслов. Хорошее краткое введение в эти вопросы: Claudius Kienzle, Mentalitätsprägung im gesellschaftlichen Wandel: Evangelische Pfarrer in einer württembergischen Wachstumsregion der frühen Bundesrepublik (Stuttgart: Kohlhammer, 2012), 11–19. Одна из задач этой книги — внести вклад в новую культурную историю религий в Германии согласно принципам, представленным в кн.: Robert A. Orsi, Between Heaven and Earth: The Religious Worlds People Make and the Scholars Who Study Them (Princeton: Princeton University Press, 2005).

45

Wolfgang Behringer, Witches and Witch-Hunts: A Global History (Cambridge: Polity Press, 2004), 123; Jürgen Scheffler, «Lemgo, das Hexennest: Folkloristik, NS-Vermarktung und lokale Geschichtsdarstellung», Jahrbuch f. Volkskunde, Neue Folge 12 (1989): 114.

46

Ursula Bender-Wittmann, «Hexenprozesse in Lemgo, 1628–1637: Eine sozialgeschichtliche Analyse», in Der Weserraum zwischen 1500 und 1650: Gesellschaft, Wirtschaft und Kultur in der Frühen Neuzeit (Marburg: Jonas Vlg., 1992), 239.

47

Цит. в: Scheffler, «Lemgo, das Hexennest», 115.

48

Scheffler, «Lemgo, das Hexennest», 123–25.

49

Scheffler, «Lemgo, das Hexennest», 125, 128.

50

Otto Dov Kulka and Eberhard Jäckel, eds., Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, 1933–1945 (Düsseldorf: Droste Vlg., 2004), 321–22.

51

Moritz Rülf, «Die Geschichte der Juden in Lippe», 17, and Jürgen Scheffler, «Zwischen ständischer Ausschließung und bürgerlicher Integration: Juden in Lemgo im 19. Jahrhundert», 31, 40: оба эссе входят в сб.: Vlg.f. Regionalgeschichte, ed., Juden in Lemgo und Lippe: Kleinstadtleben zwischen Emanzipation und Deportation, Forum Lemgo, Heft 3 (Bielefeld: Vlg.f. Regionalgeschichte, 1988).

52

Hanne Pohlmann, Judenverfolgung und NS-Alltag in Lemgo: Fallstudien zur Stadtgeschichte (Bielefeld: Vlg.f. Regionalgeschichte, 2011), 34; Kulka and Jäckel, Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, 503, SD-Außenstelle Detmold, July 31, 1942.

53

Kulka and Jäckel, Die Juden in den geheimen NS-Stimmungsberichten, 503, SD-Außenstelle Detmold, July 31, 1942. Цит. в кн.: Nicholas Stargardt, The German War: A Nation Under Arms, 1939–1945 (New York: Basic Books, 2015), 249–50.

54

Stargardt, The German War, 6.

55

Stargardt, The German War, 385.

56

Stargardt, The German War, 3–6, 375–81; Frank Bajohr and Dieter Pohl, Der Holocaust als offenes Geheimnis: Die Deutschen, die NS-Führung und die Alliierten (Munich: C. H. Beck, 2006), 65–76; Alon Confino, A World Without Jews: The Nazi Imagination from Persecution to Genocide (New Haven: Yale University Press, 2014), 221–22; Dietmar Süss, Death from the Skies: How the British and Germans Survived Bombing in World War II, trans. Lesley Sharpe and Jeremy Noakes (Oxford, UK: Oxford University Press, 2014), 250–63. Зюсс утверждает, что у религиозных немцев бомбардировки могли вызывать и другие реакции, в том числе мысль о том, что, претерпев жестокость, можно «очиститься». Рассмотрение более современных проявлений «боязни возмездия» см. в кн.: Frank Biess, Republik der Angst: Eine andere Geschichte der Bundesrepublik (Reinbek bei Hamburg: Rowohlt, 2019), chapter 1.

57

Bruno Grabinski, «Kriegsprophezeiungen», Neues Tageblatt, October 15, 1946, 3. Clipping in Hauptstaatsarchiv Hannover (далее HH), ZGS 2.1. Судя по всему, автором текстов пророчеств, рассылаемых Геббельсом по почте, являлся Антон Йоханссон, шведский подледный рыбак и проповедник, предсказания которого были опубликованы в Германии в 1953 г. в форме антисемитского и антикоммунистического трактата Merkwürdige Gesichte: Die Zukunft der Völker (Stockholm: Sverigefondens Förlag, 1953).

58

Alfred Dieck, «Der Weltuntergang am 17. März 1949 in Südhannover», Neues Archiv für Niedersachsen, Bd. 4 (1950): 704–20; здесь, 705.

59

Fred Ritzel, «'Was ist aus uns geworden? — Ein Häufchen Sand am Meer': Emotions of Post-war Germany as Extracted from Examples of Popular Music», Popular Music 17:3 (1998): 293–309; здесь: 294.

60

Архивы Institut für Volkskunde der Deutschen des östlichen Europa (ранее Johannes-Künzig-Institut für ostdeutsche Volkskunde), Sammlung Karasek, Neue Sagenbildung (далее JKI/SK/NS) 04/01–2.

61

JKI/SK/NS, 04/03–109.

62

JKI/SK/NS, 04/01–49.

63

JKI/SK/NS, 04/01–01.

64

Elisabeth Reinke, «Die Zerstörung der Stadt Friesoythe und das 'Zweite Gesicht'» Oldenburgische Volkszeitung, July 8, 1950. Вырезка в: HH, VVP 17, Nr. 3502.

65

Bessel, Germany 1945, 12.

66

Rüdiger Overmans, Deutsche militärische Verluste im Zweiten Weltkrieg (Munich: Oldenbourg, 1999), 319.

67

Bessel, Germany 1945, 11.

68

Richard Bessel, Nazism and War (New York: Modern Library, 2006), 179, citing Dietrich Eichholtz, Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945, Band III: 1943–1945 (Berlin: Akademie-Vlg., 1996), 632–34.

69

Süss, Death from the Skies, 105, 451.

70

Все цитаты в этом абзаце: «Bericht aus Akten der Geschäftsführenden Reichsregierung Dönitz von Ende März 1945», in Heinz Boberach, ed., Meldungen aus dem Reich, 1938–1945, Band 17 (Herrsching: Manfred Pawlak, 1984), 6735, 6737.

71

Boberach, Meldungen, «Bericht», 6738, 6735.

72

Nossack, The End, 1–2.

73

Источником выражения «общество изгнанников» является кн.: Bessel, Germany 1945.

74

Keith Lowe, Savage Continent: Europe in the Aftermath of World War II (New York: St. Martin's Press, 2012), chapter 9.

75

J. Glenn Gray, The Warriors: Reflections of Men in Battle (New York: Harper& Row, 1959), 220.

76

Foreign Relations of the United States: Diplomatic Papers: The Conferences at Malta and Yalta 1945 (Washington: US Government Printing Office, 1955), 970–71.

77

John H. Herz, «The Fiasco of Denazification in Germany», Political Science Quarterly 63:4 (Dec. 1948): 570.

78

Alice Weinreb, Modern Hungers: Food and Power in Twentieth-Century Germany (New York: Oxford University Press, 2017), 96.

79

«Morally unclean»: Steven M. Schroeder, To Forget It All and Begin Anew: Reconciliation in Occupied Germany (Toronto: University of Toronto Press, 2013), 17.

80

Ulrike Weckel, Beschämende Bilder: Deutsche Reaktionen auf alliierte Dokumentarfilme über befreite Konzentrationslager (Stuttgart: Franz Steiner, 2012).

81

Parkinson, An Emotional State, 2.

82

Norbert Frei, Adenauer's Germany and the Nazi Past: The Politics of Amnesty and Integration, trans. Joel Golb (New York: Columbia University Press, 2002), xiii.

83

Jessica Reinisch, The Perils of Peace: The Public Health Crisis in Occupied Germany (Oxford, UK: Oxford University Press, 2013), 163.

84

Olick, Hangman, 124–25.

85

Herz, «Fiasco», 572.

86

Alexandra F. Levy, «Promoting Democracy and Denazification: American Policymaking and German Public Opinion», Diplomacy& Statecraft 26:4 (2015): 614–35.

87

Perry Biddiscombe, The Denazification of Germany: A History, 1945–1950 (Stroud: Tempus, 2007), 191.

88

Atina Grossmann, Jews, Germans, and Allies: Close Encounters in Occupied Germany (Princeton: Princeton University Press, 2007), 37–39.

89

Werner Bergmann, «Die Reaktion auf den Holocaust in Westdeutschland von 1945 bis 1989», Geschichte in Wissenschaft und Unterricht 43 (1992): 331–32; Donald Bloxham, Genocide on Trial: War Crimes Trials and the Formation of Holocaust History and Memory (Oxford, UK: Oxford University Press, 2001), 138–39.

90

Weckel, Beschämende Bilder, 283–84.

91

Olick, Hangman, 180–86. См. также: Aleida Assmann and Ute Frevert, Geschichtsvergessenheit: Vom Umgang mit deutschen Vergangenheiten nach 1945 (Stuttgart: Deutsche Verlagsanstalt, 1999).

92

Ralf Dahrendorf, Society and Democracy in Germany (Garden City, NY: Doubleday, 1967), 288–89. См. Также: A. Dirk Moses, German Intellectuals and the Nazi Past (New York: Cambridge University Press, 2007), особенно 19–27; Olick, Hangman, 198, и, в целом главу 9.

93

Helmut Dubiel, Niemand ist frei von der Geschichte: Die nationalsozialistische Herrschaft in den Debatten des Deutschen Bundestages (Munich: Carl Hanser, 1999), 71; Olick, Hangman, 183.

94

Stephen Brockmann, German Literary Culture at the Zero Hour (Rochester, NY: Camden House, 2004), 29; см. также: Norbert Frei, «Von deutscher Erfindungskraft oder: Die Kollektivschuldthese in der Nachkriegszeit», Rechtshistorisches Journal 16 (1997): 621–34.

95

Moses, German Intellectuals, 19–27.

96

Jan-Werner Müller, Another Country: German Intellectuals, Unification, and National Identity (New Haven: Yale University Press, 2000), 31. См. также Olick, Hangman, глава 12.

97

Thomas Kühne, Belonging and Genocide: Hitler's Community, 1918–1945 (New Haven: Yale University Press, 2010), 161.

98

Bessel, Germany 1945, 167.

99

Andreas Kossert, Kalte Heimat: Die Geschichte der Deutschen Vertriebenen nach 1945 (Munich: Siedler Vlg., 2008), 71–86; Rainer Schulze, «Growing Discontent: Relations Between Native and Refugee Populations in a Rural District in Western Germany After the Second World War», в сборнике под ред. Robert G. Moeller West Germany Under Construction: Politics, Society, and Culture in the Adenauer Era (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1997).

100

Andreas Kossert, цит. в: Neil MacGregor, Germany: Memories of a Nation (New York: Vintage, 2004), 483.

101

Два миллиона — наиболее часто приводимая оценка числа изнасилований немецких женщин солдатами союзнических армий. Однако в кн. Miriam Gebhardt, Crimes Unspoken: The Rape of German Women at the End of the Second World War, trans. Nick Somers (Cambridge: Polity Press, 2017) приводится число 860 000. Эта более консервативная (хотя так же шокирующая) оценка основывается на статистике Западной Германии относительно «детей оккупантов», рожденных от солдат союзников; анализ Гебхардт еще и выходит за временн´ые рамки непосредственного периода завоевания страны.

102

Elizabeth D. Heineman, What Difference Does a Husband Make? Women and Marital Status in Nazi and Postwar Germany (Berkeley: University of California Press, 1999), 108–36.

103

Goltermann, Die Gesellschaft der Überlebenden, 56.

104

Frei, Adenauer's Germany, 6–8.

105

Frei, Adenauer's Germany, 6.

106

Frei, Adenauer's Germany, 13–14, 23–24.

107

Frei, Adenauer's Germany, 305–6, 310–12, цит. на с. 14.

108

«Die kleine Amnestie», Christ und Welt, Nr. 2, Jhg. III, January 12, 1950, 2. Цит. в кн.: Frei, Adenauer's Germany, 19–20.

109

Norbert Sahrhage, Diktatur und Demokratie in einer protestantischen Region: Stadt und Landkreis Herford 1929 bis 1953 (Bielefeld: Vlg.f. Regionalgeschichte, 2005), 456–58.

110

StAM Pol. Dir. 11298, Abschrift vom Abschrift, Urteil… wegen Hellseherei… gegen Irlmaier, Alois, May 19, 1947; C. Adlmaier, Blick in die Zukunft (Traunstein/Obb.: Chiemgau Druck, 1950), 35; «Er sah, was er sagte», Der Spiegel 39, September 25, 1948, 27.

111

StAM, Pol. Dir. 11301, Kriminaluntersuchungsabteiling, betr.: Experimentalabend Léon Hardt, March 31, 1947.

112

A. E., «Die Gesundbeter sind wieder da», Der Ruf, September 15, 1947. Источник цит. в кн.: Jennifer M. Kapczynski, The German Patient: Crisis and Recovery in Postwar Culture (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2008), 69–70.

113

«Big bang»: Ulrich Herbert, Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert (2014), 598.

114

Dieck, «Weltuntergang», 714–16, 718.

115

Wijnand A. B. van der Sanden and Sabine Eisenbeiss, «Imaginary People: Alfred Dieck and the Bog Bodies of Northwest Europe», Archäologisches Korrespondenzblatt 36 (2006): 112; Hermann Behrens and Elke Heege, «Nachruf auf Alfred Dieck, 4.4.1906–7.1.1989», Die Kunde 40 (1989).

116

Dieck, «Weltuntergang», 706.

117

Claus Jacobi, «The New German Press», Foreign Affairs (January 1954): 324.

118

Dieck, «Weltuntergang», 707.

119

Siegfried Sommer, «Weltuntergang verschoben», Süddeutsche Zeitung, Nr. 33, March 19, 1949. Цит. в: Dieck, «Weltuntergang», 716.

120

Dieck, «Weltuntergang», 704.

121

Dieck, «Weltuntergang», 706.

122

Dieck, «Weltuntergang», 708, 713–14.

123

Adlmaier, Blick in die Zukunft, 38–39.

124

Elaine Pagels, Revelations: Visions, Prophecy, and Politics in the Book of Revelation (New York: Penguin, 2012).

125

Bundesarchiv Koblenz (далее BAK), ZSG 132/2685, «Gedanken vor dem Einschlafen: Antworten auf eine Umfrage» (n.d., presumably 1949 or 1950). Цит. на сс. 2 and 16.

126

Kommunalarchiv Herford/Stadtarchiv Herford (далее KAH), S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), 161. Письмо из Касселя, 29 июня 1949 г.

127

Elisabeth Noelle and Erich Peter Neumann, eds., Jahrbuch der öffentlichen Meinung, 1947–1955 (Allensbach am Bodensee: Vlg. für Demoskopie, 1956), 114–15.

128

Dieck, «Der Weltuntergang», 707.

129

Об НЛО: Greg Eghigian, «A Transatlantic Buzz: Flying Saucers, Extraterrestrials, and America in Postwar Germany», Journal of Transatlantic Studies 12:3 (2014): 282–303. Snow in LA: http://www.lamag.com/citythink/citydig-a-snowstorm-in-los-angeles-its-happened/, выложено 19 сентября 2019 г. О способности XX в. создавать новые удивительные миры читайте в кн.: C. T. Geppert and Till Kössler, eds. Wunder: Poetik und Politik des Staunens im 20. Jahrhundert (Berlin: Suhrkamp, 2011).

130

«Sogar Grönings Badewasser wird noch verlangt», Fränkische Presse (Bayreuth), March 21, 1950. Вырезка в StAM, Staatsanwaltschaften 3178/5. Воскрешение мертвых: Egon-Arthur Schmidt, Die Wunderheilungen des Bruno Gröning (Berlin: Falken Vlg. Erich Sicker, 1949), 11–12.

131

Наиболее исчерпывающим историческим трудом о Бруно Грёнинге, с точки зрения архивиста, до сих пор являлось исследование объемом со статью: Florian Mildenberger, «Heilstrom durch den Kropf: Leben, Werk und Nachwirkung des Wunderheilers Bruno Gröning (1906–1959)», Festschrift für Wissenschaftsgeschichte, 92:1 (2008): 353–64. Gustav: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, 129, Vernehmungsniederschrift, June 17, 1950; Bernhard: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, Aub an Geschäftsstelle des Schöffengerichts München-Land, June 13, 1951.

132

«Mich sendet Gott», Stern, No. 22 (n.d., ca. mid-May, 1949). Вырезка в Institut f. Grenzgebiete der Psychologie und Psychohygiene (hereafter: IGPP), Busam Sammlung, PA 259.

133

Schmidt, Wunderheilungen, 85–86.

134

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, p. 363, Vernehmungsniederschrift, Helmut Hülsmann, July 20, 1950.

135

Schmidt, Wunderheilungen, 85–86.

136

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, p. 363, Vernehmungsniederschrift, Helmut Hülsmann, July 20, 1950.

137

В кн.: Schmidt, Wunderheilungen, 86, приводится дата 15 марта. Грёнинг позднее сказал, что это произошло 14 марта: StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 290. Psychiatrische und Nervenklinik… der Universität Freiburg, an dem Schöffengericht München-Land February 9, 1957.

138

«Es zogen drei Jungfrauen durch den Wald», Allgemeine Zeitung, January 5, 1950. Вырезка в: HH, VVP 17, Nr. 3558.

139

Rainer Pape, Das alte Herford: Bilder aus vier Jahrhunderten (Herford: Maximilian Vlg., 1971), 104.

140

Haggard: Rp., «Der Wundertäter von Herford», Badisches Tagblatt, Nr. 72, June 23, 1949, вырезка в: IGPP, E 123/100. Пожелтевшие от никотина пальцы: «Großverdiener um Gröning», Wort und Bild, 4 Jhg., Nr. 39, September 25, 1949. Вырезка в: IGPP, Busam Sammlung, PA 172.

141

СгараAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 485.

142

Jobst Klinkmüller, «Bruno Gröning in Frankfurt», Frankfurter Neue Presse, n.d. (предположительно, 19 сентября 1949 г.). Вырезка в: IGPP/20/16, Busam Fotosammlung I, PA 001.

143

«Umgekehrt»: «Bruno Gröning behandelt die seit 13 Jahren leidende Frau», Revue, Nr. 28, August 21, 1949, 10. Вырезка в: IGPP, Busam Sammlung.

144

KAH, E348/10, «Manuskript für Druck und Verlag», 8.

145

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, p. 359, Vernehmungsniederschrift, Anneliese Hülsmann, July 20, 1950; Schmidt, Wunderheilungen, 85–86.

146

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, p. 363, Vernehmungsniederschrift, Helmut Hülsmann, July 20, 1950.

147

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, p. 359, Vernehmungsniederschrift, Anneliese Hülsmann, July 20, 1950.

148

«Dieter Hülsmann blieb gelähmt», Freie Presse, July 13, 1950. Вырезка в: KAH, S Slg. E/E 60.

149

Bruno Gröning, Hilfe und Heilung: Ein Wegweiser (Berlin: Einhorn Presse, 1991), 6; Danziger Verkehrs-Zentrale, ed., Führer durch die Freistadt Danzig (Danzig: Danziger Verkehrs-Zentrale, 1920), 54, 56; «Das Leben Bruno Gröning», Revue, Nr. 30, September 4, 1949, 11, вырезка в: IGPP Busam Sammlung.

150

Deutsche Dienststelle f. die Benachrichtigung der nächsten Angehörigen der ehemaligen deutschen Wehrmacht (WASt), per letter, December 16, 2014. Отчет самого Грёнинга о его военной службе, в некоторых деталях отличающийся от данных вермахта, находится в: StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, pp. 287–88, Psychiatrische und Nervenklinik… der Universität Freiburg, an dem Schöffengericht München-Land, February 9, 1957.

151

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 289, Psychiatrische und Nervenklinik… der Universität Freiburg, an dem Schöffengericht München-Land, February 9, 1957.

152

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, p. 395, Vernehmungsniederschrift, Bruno Gröning, November 27, 1950.

153

Anne-Kathrin Stroppe, «Die NSDAP-Mitglieder aus Danzig-Westpreußen und dem Saargebiet», in Jürgen W. Falter, ed., Junge Kämpfer, alte Opportunisten: Die Mitglieder der NSDAP 1919–1945 (Frankfurt: Campus, 2016), 337–39; Peter Oliver Loew, Danzig: Biographie einer Stadt (Munich: C. H. Beck, 2011), 204; Dieter Schenk, Hitlers Mann in Danzig: Albert Forster und die NS-Verbrechen in Danzig-Westpreußen (Bonn: Dietz, 2000), 125–43.

154

BA-Berlin, PK (formerly Berlin Document Center), Sig. DO 182, номера файлов: 1656, 1670, 1748.

155

Peter Fritzsche, Life and Death in the Third Reich (Cambridge: Belknap Press of Harvard, 2008), 76.

156

Winson Chu, The German Minority in Interwar Poland (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2012).

157

J. F. C. Harrison, The Second Coming: Popular Millenarianism, 1780–1850 (London: Routledge& Kegan Paul, 1979), 11–12.

158

«Der Wundertäter von Herford», Badisches Tagblatt, Nr. 72, June 23, 1949. Вырезка в: IGPP, Bestand E 123, Nr. 100.

159

Майстер недолгое время, с 1932 по 1933 г., был мэром Тары. Он занял пост городского управляющего Херфорда в 1947 г. Sahrhage, Diktatur und Demokratie, 407.

160

Sahrhage, Diktatur und Demokratie, 568–75.

161

Reinisch, Perils of Peace, глава 5, цит. на с 179.

162

Carol Poore, Disability in Twentieth-Century German Culture (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2007), 170–71.

163

A. P. Meiklejohn, «Condition of Children in Western Germany», The Lancet, October 16, 1948, 620–21, 623.

164

Wolfgang Uwe Eckart, Medizin in der NS-Diktatur: Ideologie, Praxis, Folgen (Vienna: Böhlau, 2012), 353.

165

Michael Oldemeier, «Das Wachstum der Stadt Herford im 19. und 20. Jahrhundert», in Theodor Helmert-Corvey and Thomas Schuler, eds., 1200 Jahre Herford: Spuren der Geschichte (Herford: Maximilian Vlg., 1989), 127–30. Население Херфорда в 1945 г. («за исключением военного персонала») составляло 46 753 человека, в 1946 г. — 43 882 человека, с 1948 г. — 47 189 человек, в 1950 г. — 49 309 человек. Rainer Pape, Sancta Herfordia: Geschichte Herfords von den Anfängen bis zur Gegenwart (Herford: Bussesche Verlagshandlung, 1979), 353.

166

Sahrhage, Diktatur und Demokratie, 499; Bettina Blum, «My Home, Your Castle: British Requisitioning of German Homes in Westphalia», in Camilo Erlichman and Christopher Knowles, eds., Transforming Occupation in the Western Zones of Germany (London: Bloomsbury, 2018), 116.

167

KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. An den Herrn Regierungspräsident… von dem Oberstadtdirektor Herford, June 16, 1949.

168

Revue, Nr. 27, August 14, 1949, p. 10. Вырезка в: IGPP, Busam Sammlung; KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54, report from Superintendent des Kirchenkreises Herford, May 1949.

169

KAH, S 32/7 Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. An Herrn Bruno Gröning von Oberstadtdirektor, May 3, 1949 and, on the back, «Bericht», дат. May 4, 1949.

170

KAH, S 32/7 Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. Leaflet, дат. May 28, 1949.

171

KAH, S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), p. 22. Письмо из Лёне от 19 мая 1949 г.

172

«Gröning-Anhänger demonstrieren vor dem Rathaus», Westfalen-Zeitung, June 9, 1949. Вырезка в: KAH, S Slg. E/E60.

173

KAH, S10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning, p. 108, письмо из Браке/Липпе от June 13, 1949.

174

Thomas Faltin, Heil und Heilung: Geschichte der Laienheilkundigen und Struktur antimodernistischer Weltanschauungen in Kaiserreich und Weimarer Republik am Beispiel von Eugen Wenz (1856–1945) (Stuttgart: Steiner, 2000), 224–34.

175

Bundesarchiv Berlin (hereafter: BAB), R 86/1492/231. Вырезки из: Braker Zeitung, 29. Jahrgang, August 12, 14, and 16, 1907.

176

Faltin, Heil und Heilung, 242.

177

Robert N. Proctor, Racial Hygiene: Medicine Under the Nazis (Cambridge and London: Harvard University Press, 1988), 227–28; Faltin, Heil und Heilung, 231.

178

Walter Wuttke-Groneberg, «Heilpraktiker im Nationalsozialismus», in Nachtschatten im weissen Land: Betrachtungen zu alten und neuen Heilsystemen, Manfred Brinkmann and Michael Franz, eds. (Berlin: Verlagsgesellschaft Gesundheit, 1981), 127, 136–38; Corinna Treitel, Eating Nature in Modern Germany: Food, Agriculture and Environment, c. 1870 to 2000 (Cambridge: Cambridge University Press, 2017), 332; Kurlander, Hitler's Monsters, 247. Хотя официальная, санкционированная государством программа имела целью «слить воедино» методы биомедицины и натуропатии, возникшие в Третьем рейхе, эта тенденция в действительности возникла за годы до того, на рубеже веков, когда врачи начали институционализировать естественные методы лечения и были организованы кафедры (например, в берлинском Университете Фридриха Вильгельма) светотерапии и массажа. Petra Werner, «Zu den Auseinandersetzung um die Institutionalisierung von Naturheilkunde und Homöopathie an der Friedrich-Wilhelms-Universität zu Berlin zwischen 1919 und 1933», in Medizin, Gesellschaft und Geschichte 12 (1993): 205; Avi Sharma, «Medicine from the Margins? Naturheilkunde from Medical Heterodoxy to the University of Berlin, 1889–1920», Social History of Medicine 24:2 (2011).

179

Robert Jütte, Geschichte der alternativen Medizin: Von der Volksmedizin zu den unkonventionellen Therapien von heute (Munich: C. H. Beck, 1996), 53.

180

Anne Harrington, The Cure Within: A History of Mind-Body Medicine (New York: Norton, 2008), 87.

181

Попытки положить конец Kurierfreiheit уже предпринимались, о чем свидетельствуют документы в: BAB, R 86/1492/231 and BAB, NS 22/445. Намеренным, согласноWuttke-Groneberg, «Heilpraktiker im Nationalsozialismus», 134, был аншлюс с Австрией. В Австрии отсутствовала «свобода исцелять», и Германии пришлось добиваться унификации законов для всей империи.

182

Wuttke-Groneberg, «Heilpraktiker», 143; Florian Mildenberger, Medikale Subkulturen in der Bundesrepublik Deutschland und ihre Gegner (1950–1990) (Stuttgart: Franz Steiner, 2011), 14, n. 20, о политическом характере запрета народного целительства.

183

KAH, S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), p. 20. Письмо из Люденшайда от May 18, 1949.

184

KAH, S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), p. 17. Письмо из Кастроп-Раукселя от May 16, 1949.

185

KAH, S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), 6. Письмо из Боттропа от May 15, 1949.

186

KAH, S 32/7 Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. Письмо Бруно Грёнингу от главы города, June 7, 1949; StAM, Polizeidirektion 15558, lfd. Nr. 90, September 12, 1950.

187

Kristian Buchna, Ein klerikales Jahrzehnt? Kirche, Konfession und Politik in der Bundesrepublik der 1950er Jahre (Baden-Baden: Nomos, 2014), 232–76.

188

KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. Отчет Superintendent des Kirchenkreises Herford (Pastor Kunst), May 1949.

189

KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. Отчет Superintendent des Kirchenkreises Herford (Pastor Kunst), May 1949.

190

«Grönings Grenzen: 'Geheilte' werden wieder krank», Freie Presse, Nr. 66, Pfingsten 1949 (either June 5 or 6). Вырезка в: KAH, S Slg. E/E60.

191

Schmidt, Die Wunderheilungen, 50.

192

KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. Отчет Superintendent des Kirchenkreises Herford (Pastor Kunst), May 1949.

193

«Ein 'neuer Messias'», Die Welt (Hamburg), Nr. 53, May 7, 1949. Вырезка в: Hamburgisches Welt-Wirtschafts-Archiv.

194

Johannes Dillinger, «Evil People»: A Comparative Study of Witch Hunts in Swabian Austria and the Electorate of Trier, trans. Laura Stokes (Charlottesville: University of Virginia Press, 2009), 96.

195

Wolfgang Behringer, Witchcraft Persecutions in Bavaria: Popular Magic, Religious Zealotry and Reason of State in Early Modern Germany (Cambridge: Cambridge University Press, 1997), 353.

196

Behringer, Witches and Witch-Hunts, 2; Ronald Hutton, «Anthropological and Historical Approaches to Witchcraft: Potential for a New Collaboration?» The Historical Journal 47:2 (June, 2004): 421–23.

197

E. E. Evans-Pritchard, Witchcraft, Oracles, and Magic Among the Azande (Oxford, UK: Clarendon Press, 1976), цит. на сс. 18, 24.

198

Byron J. Good et al., eds. A Reader in Medical Anthropology: Theoretical Trajectories, Emergent Realities (Malden, MA: Wiley-Blackwell, 2010), 10.

199

Gustav Jungbauer, Deutsche Volksmedizin: Ein Grundriß (Berlin: Walter de Gruyter, 1934); первая всеобъемлющая работа: Jutta Dornheim, Kranksein im dörflichen Alltag: Soziokulturelle Aspekte des Umgangs mit Krebs (Tübingen: Tübinger Vereinigung für Volkskunde, 1983), 11, n. 2.

200

Jungbauer, Deutsche Volksmedizin, 1–2, 5, 22, 43.

201

Jungbauer, Deutsche Volksmedizin, 22–40.

202

Gerhard Wilke, «The Sins of the Father: Village Society and Social Control in the Weimar Republic», in Richard J. Evans and W. R. Lee, eds., The German Peasantry: Conflict and Community in Rural Society from the Eighteenth to the Twentieth Centuries (London: Croom Helm, 1986).

203

Gerhard Wilke, «Die Sünden der Väter: Bedeutung und Wandel von Gesundheit und Krankheit im Dorfalltag», in Alfons Labisch and Reinhard Spree, eds., Medizinische Deutungsmacht im sozialen Wandel des 19. und frühen 20. Jahrhunderts (Bonn: Psychiatrie-Verlag, 1989), 125, 131.

204

Gerhard Staack, «Die magische Krankheitsbehandlung in der Gegenwart in Mecklenburg» (PhD dissertation, Christian-Albrechts University, Kiel, 1930), 10–11.

205

StAM, Staatsanwaltschaften, 3178/4, pp. 5, 7, Karl Gröning manuscript, «Melker — Wachmann— Kohlentrinner: Beinahe ein alltäglicher Lebenslauf», February 16, 1951.

206

Jütte, Geschichte der alternativen Medizin, 90.

207

Michael Simon, «Volksmedizin» im frühen 20. Jahrhundert: Zum Quellenwert des Atlas der deutschen Volkskunde (Mainz: Gesellschaft f. Volkskunde in Rheinland-Pfalz, 2003), 175.

208

Simon, «Volksmedizin», 171–72.

209

Beate Schubert and Günter Wiegelmann, «Regionale Unterschiede beim Besprechen von Krankheiten im frühen 20. Jahrhundert», in Volksmedizin in Nordwestdeutschland: Heilmagnetismus — «Besprechen» — Erfahrungsheilkunde (Münster: Waxmann, 1994), 178–86.

210

KAH, S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), pp. 51–52. Graphologisches Gutachten, May 27, 1949.

211

KAH, S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), p. 235. Письмо из Europäische Missions-Gesellschaft, August 24, 1949.

212

KAH, S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), 161–64 and 170. Письма от Kampfgruppe gegen Nihilismus от 26 июня и 5 июля 1949 г.

213

KAH, S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), p. 25. Письмо из Гронау, 19 мая 1949 г.

214

KAH, S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), p. 85. Письмо из Верриза, 7 июня 1949 г.

215

KAH, S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), p. 197. Письмо из Мисбаха, 20 июля 1949 г.

216

«Das Leben Bruno Gröning», Revue, Nr. 30, September 4, 1949, 11. Вырезка в: IGPP Busam Sammlung.

217

KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. Erklärung, Oberstadtdirektor Herford, June 14, 1949.

218

KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. Oberstadtdirektor to Bruno Gröning, June 11, 1949.

219

«Der Wundertäter von Herford», Badisches Tagblatt, 72, June 23, 1949. Вырезка в: IGPP/123/100.

220

KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. An den Herrn Regierungspräsident in Detmold von dem Oberstadtdirektor Herford, June 16, 1949. «Der Wundertäter von Herford», Badisches Tagblatt, Nr. 72, June 23, 1949. Вырезка в: IGPP/123/100.

221

«Der Fall Gröning kommt vor die Landesregierung», Freie Presse, Nr. 71, June 18, 1949. Clipping in KAH, S Slg. E/E60.

222

«Der Wundertäter von Herford», Badisches Tagblatt, Nr. 72, June 23, 1949. Вырезка в: IGPP/123/100.

223

«Mich sendet Gott», Stern, No. 22, ca. mid-May, 1949. Вырезка в: IGPP Busam Sammlung, PA 259.

224

«Grönings Grenzen: 'Geheilte' werden wieder krank», Freie Presse, Nr. 66, 1949 (either June 5 or 6). Вырезка в: KAH, S Slg. E/E60.

225

«Das Wunder von Herford», Der Hausfreund, Nr. 23, June 4, 1949, p. 3.

226

KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. An den Herrn Regierungspräsident in Detmold von dem Oberstadtdirektor Herford, June 16, 1949.

227

StAM, Gesundheitsämter, 4256. Вырезка из: Münchner Merkur, «Tausende im Banne des Herforder 'Wunderdoktors,'» June 24, 1949.

228

«Der Wundertäter von Herford», Badisches Tagblatt, Nr. 72, June 23, 1949. Вырезка в: IGPP/123/100.

229

«Rätsel um den Wunderdoktor», Quick, June 5, 1949.

230

«Grönings Grenzen: 'Geheilte' werden wieder krank», Freie Presse, Nr. 66, 1949 (June 5 or 6). Вырезка из KAH, S Slg. E/E60.

231

KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. St. Marien-Hospital II, Hamm-Westfalen, betr. G. Köster, June 21, 1949.

232

KAH, S 32/7 Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. Sozialminister des Landes Nordrhein-Westfalen an den Herrn Regierungspräsident in Detmold, June 26, 1949. См. также: StAM, BezA/LRA 57182, p. 19.

233

KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. Hans Vogt und Kurt Viering to Herrn Regierungspräsident in Detmold, June 28, 1949.

234

«Keine Arbeitserlaubnis für Gröning», Die Welt (Hamburg), Nr. 76, June 30, 1949; KAH, S 32/7, Medizinalpolizei/Heilkunde, 1945–54. Der Sozialminister des Landes Nordrhein-Westfalen an den Herrn Regierungspräsident in Detmold, June 26, 1949; StAM, BezA/LRA 57182, p. 19, Abschrift, SSD Fst. Herford Nr. 243 an Kripo Rosenheim, betr. Bruno Gröning, September 5, 1949.

235

«Die Ärzte werden sich wundern», Die Welt (Hamburg), Nr. 75, June 28, 1949.

236

Расшифровка текста этой пресс-конференции напечатана в: Die Akte des Dr. rer. pol. Kurt Trampler und Bruno Gröning: Eine Dokumentation (Berlin: Einhorn Presse, 2001), 46.

237

См. различные письма в: KAH, S 10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950); зд. с. 111, письмо от: R. Berger, Essen, an den Oberstadtdirektor, June 13, 1949.

238

Rp., «Der Wundertäter von Herford», Badisches Tagblatt, Nr. 72, June 23, 1949. Вырезка из IGPP/123/100.

239

Poore, Disability, 169.

240

Jens Bergfeldt, Herfords Wunderdoktor: Der Fall Gröning (Wiedensahl und Minden: Heinz Schilling, ca. 1950), 2.

241

Schmidt, Wunderheilungen, 95–96.

242

StAM, Polizeidirektion München, 15558, p. 39. Durchschrift, September 12, 1949. Betr.: Bruno Gröning. Werner Bab, «Die Ursachen der Kriegsblindheit», Berliner klinische Wochenschrift 58:20 (May 16, 1921): 512–13.

243

Harrington, The Cure Within, 251.

244

Thomas Mann, The Story of a Novel: The Genesis of Doktor Faustus, trans. Richard Winston and Clara Winston (New York: Knopf, 1961), 76.

245

Sean A. Forner, German Intellectuals and the Challenge of Democratic Renewal: Culture and Politics After 1945 (Cambridge: Cambridge University Press, 2014), 60.

246

Harrington, The Cure Within, 253–54.

247

Maurice Merleau-Ponty, Phenomenology of Perception, trans. Colin Smith (London: Routledge, 2010), 186.

248

«Wer ein Schnitzel findet, ist geheilt», Der Spiegel 28, July 7, 1949, p. 7.

249

Landesarchiv Baden-Württemberg, 466–5/ 7330, an den Herrn Sozialminister des Landes Nordrhein-Westfalen, August 1949, betr.: Ausübung der Heilkunde durch Bruno Gröning, Herford.

250

«Plan der Revue», Revue, Nr. 27, August 14, 1949, 8.

251

«Ich rieche Nazis», Der Spiegel 38, September 15, 1949, 14.

252

«Revolution in der Medizin?», Revue, Nr. 27, August 14, 1949, 1.

253

«Die Geschichte der Vorbereitung», Revue, Nr. 28, August 21, 1949, 8.

254

«Bruno Gröning: Phänomen eines Seelenarztes», Revue, Nr. 27, August 14, 1949, 8, 10–11, 18; «Bruno Gröning ein geborener Seelenarzt von großer Begabung», Revue, Nr. 28, August 21, 1949, 8, 10–11.

255

«Was Bruno Gröning in Heidelberg tut», Stuttgarter Zeitung, Nr. 139, August 13, 1949, 9. Вырезка в: Landesarchiv Baden-Württemberg, 466–5/7330.

256

Фишер рекомендовал Гейдельбергу: «Bruno Gröning ein geborener Seelenarzt von großer Begabung», Revue, Nr. 28, August 21, 1949, 9.

257

Разумеется, слово «психология» также этимологически двойственно. Оно впервые встречается в книге 1588 г. «О привидениях и других чудесах» на французском языке. Renaud Evrard, «The Orthodoxization of Psychology in France at the Turn of the Twentieth Century», in Lux and Paletschek, eds., Okkultismus im Gehäuse, 175.

258

«Briefe an Gröning — ein Alarmsignal!» Revue, Nr. 32, September 18, 1949, 10.

259

Gisela Bock, Zwangssterilisation im Nationalsozialismus: Studien zur Rassenpolitik und Frauenpolitik (Opladen: Westdeutscher Verlag, 1986), 8, 230–46; Hans-Walter Schmuhl, «Die Patientenmorde», in Vernichten und Heilen: Der Nürnberger Ärzteprozeß und seine Folgen, Angelika Ebbinghaus und Klaus Dörner, eds. (Berlin: Aufbau Verlag, 2001), 297.

260

Steven P. Remy, The Heidelberg Myth: The Nazification and Denazification of a German University (Cambridge: Harvard University Press, 2003), 130, 137.

261

Anne Harrington, Reenchanted Science: Holism in German Culture from Wilhelm II to Hitler (Princeton: Princeton University Press, 1996), 203.

262

Benno Müller-Hill, Murderous Science: Elimination by Scientific Selection of Jews, Gypsies, and Others, Germany, 1933–1945, trans. George R. Fraser (Oxford, UK: Oxford University Press, 1988), 92.

263

Harrington, The Cure Within, 81–82. См также: Alexa Geisthövel and Bettina Hitzer, eds., Auf der Suche nach einer anderen Medizin: Psychosomatik im 20. Jahrhundert (Berlin: Suhrkamp, 2019).

264

Ralf Bröer and Wolfgang U. Eckart, «Schiffbruch und Rettung der modernen Medizin», Ruperto Carola 2 (1993): 4–9.

265

Harrington, Reenchanted Science, 202; Harrington, The Cure Within, 84–86; цит. на с. 85.

266

«Bruno Gröning ein geborener Seelenarzt von großer Begabung», Revue Nr. 28, August 21, 1949, 10. Неконкретизированная жалоба в тексте называется Unterleibsleiden.

267

«Bruno Gröning ein geborener Seelenarzt von großer Begabung», Revue, Nr. 28, August 21, 1949, 9.

268

«Bruno Gröning ist kein Scharlatan», Revue, Nr. 29, August 28, 1949, 8.

269

«Gröning als Hellseher», Revue, Nr. 29, August 28, 1949, 18–19.

270

«Bruno Gröning: Phänomen eines Seelenarztes», Revue, Nr. 27, August 14, 1949, 10–11.

271

«Bruno Gröning: Phänomen eines Seelenarztes», Revue, 19.

272

«Bruno Gröning: Phänomen eines Seelenarztes», Revue, 9.

273

«Bruno Gröning ein geborener Seelenarzt von großer Begabung», Revue, 11.

274

«Briefe an Gröning — ein Alarmsignal!» Revue, Nr. 32, September 18, 1949, 10, 19. Детали жизни пациентов также приводятся в цикле статей Revue, особенно от 14 и 21 августа 1949 г.

275

Johannes Vossen, Gesundheitsämter in Nationalsozialismus: Rassenhygiene und offene Gesundheitsfürsorge in Westfalen, 1900–1950 (Essen: Klartext, 2001), 285.

276

Norbert Sahrhage, Diktatur und Demokratie, 315.

277

«Briefe an Gröning — ein Alarmsignal!» Revue, 19.

278

«Herr Weiland sieht wieder gut», Revue, Nr. 32, September 18, 1949, 11.

279

«Briefe an Gröning — ein Alarmsignal!» Revue, September 18, 1949, p. 10.

280

Arthur Kleinman et al., «Pain as Human Experience: An Introduction», in Mary-Jo DelVecchio Good et al., eds., Pain as Human Experience: An Anthropological Perspective (Berkeley: University of California Press, 1992), 5–6.

281

Goltermann, Die Gesellschaft der Überlebenden, 165–216.

282

«Briefe an Gröning — ein Alarmsignal!», Revue, 10, 19.

283

Didier Fassin and Richard Rechtman, The Empire of Trauma: An Inquiry into the Condition of Victimhood (Princeton: Princeton University Press, 2009).

284

«Briefe an Gröning — ein Alarmsignal!», Revue, Nr. 32, 10.

285

Robert G. Moeller, War Stories: The Search for a Usable Past in the Federal Republic (Berkeley: University of California Press, 2001), 3–4.

286

Grossmann, Jews, Germans, and Allies, 7.

287

Как пишет Майкл Гейер, чувство стыда, соединенное с виной за холокост, вызывало не покаянные, а агрессивные переживания анимуса. См.: «The Place of the Second World War in German Memory and History», New German Critique 71 (Spring-Summer 1997): 5–40, here 17, 19.

288

«Briefe an Gröning — ein Alarmsignal!», Revue, Nr. 32, 10.

289

Geyer, «The Place of the Second World War», 18. Гейер отмечает, что «холодная, внешне невозмутимая конфронтация со смертью» уже наблюдалась в последние годы в Веймарской республике, по крайней мере среди интеллектуалов, и являлась частью эмоционального наследия Первой мировой войны. См. также: Geoffrey Campbell Cocks, The State of Health: Illness in Nazi Germany (New York: Oxford University Press, 2012), 1–3; Monica Black, Death in Berlin: From Weimar to Divided Germany (New York: Cambridge University Press, 2010), 102–8.

290

Michael H. Kater, «Die Medizin im nationalsozialistischen Deutschland und Erwin Liek», Geschichte und Gesellschaft 16:4 (1990): 442–43.

291

Goltermann, Die Gesellschaft der Überlebenden, 353.

292

Süss, Death from the Skies, 362–65.

293

Siegfried Sommer, «'Wunderdoktor' Gröning in München», Süddeutsche Zeitung, Nr. 98, August 20, 1949, 9.

294

«Fall Gröning weiter umstritten», Die Welt, Nr. 79, July 4, 1949.

295

Sommer, «'Wunderdoktor' Gröning in München», 9.

296

Пример того, как детали из цикла статей Revue были подхвачены другими информагентствами: «'Wunderdoktor' Gröning — umworben und umstritten», Münchner Allgemeine, Nr. 35, 2. Jhg., August 28, 1949, 3. Вырезка в: Stadtarchiv Rosenheim.

297

StAM, Polizeidirektion 15558. Abschrift von Abdruck, Munich, August 24, 1949, lfd. Nr. 7. Bayer. Staatsmin. des Innern an die Regierung von Oberbayern. Betr.: Ausübung der Heilkunde durch Bruno Gröning, Herford.

298

«Bleibt Gröning in Bayern?» Oberbayerische Volksblatt, Nr. 102, August 30, 1949. Clipping in StAM, BezA/LRA 57182.

299

Thomas Großbölting, Losing Heaven: Religion in Germany Since 1945, trans. Alex Skinner (New York: Berghahn, 2017), 22–23.

300

См. также: «Großverdiener um Gröning», Wort und Bild, 4 Jhg., Nr. 39, September 25, 1949. Вырезка в: IGPP, Busam Sammlung, PA 172; «Schenk mir ein Pferdchen», Der Spiegel 40, September 29, 1949, p. 8, где описывается внешность Грёнинга. Скульптор: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, p. 336, Vernehmungsniederschrift.

301

BAB, PK (ehem. BDC), Sig. PO 134, VBS 1/1160025110, Schmidt, Egon Arthur.

302

Schmidt, Die Wunderheilungen, 13.

303

BAB, R19, 2963, Schmidt, Egon Arthur.

304

Stadtatlas München: Karten und Modelle von 1570 bis heute (München: Technische Universität München, 1999), 60.

305

Joachim Slawik, «Steh auf und geh!» Almfried, Nr. 35, September 3, 1949, 2; Sommer, «'Wunderdoktor' Gröning in München», 9.

306

«Gröning und das Heilpraktikergesetz», Süddeutsche Zeitung, Nr. 100, August 25, 1949.

307

StAM, Polizeidirektion 15558, Stadtrat der Landeshauptstadt München, betr.: Menschensammlung durch Heilungssuchende, August 26, 1949, 10.

308

Josephson-Storm, The Myth of Disenchantment, 210–11; Kurlander, Hitler's Monsters, chapter 2.

309

Wolffram, The Stepchildren of Science, 131–89.

310

Victor Klemperer, Munich 1919: Diary of a Revolution, trans. Jessica Spengler (Cambridge: Polity Press, 2017).

311

«Ein Besuch beim Wunderdoktor», Stuttgarter Zeitung, Nr. 157, September 3, 1949, 4. Вырезка в: Landesarchiv Baden-Württemberg, 466–5/7330, Gröning, Bruno.

312

«Großverdiener um Gröning», Wort und Bild, 4 Jhg., Nr. 39, September 25, 1949. Вырезка в: IGPP, Busam Sammlung, PA 172.

313

StAM, BezA/LRA 57182, Abschrift, Landpolizei Oberbayern, Kriminalaußenstelle Rosenheim, September 4, 1949. Betr.: Affäre Gröning.

314

Alfred Heueck, «Als Zaungast bei Bruno Gröning», Schwäbische Landeszeitung, Nr. 108, September 14, 1949. Вырезка находится в: Stadtarchiv Rosenheim.

315

Heueck, «Als Zaungast bei Bruno Gröning».

316

Heueck, «Als Zaungast bei Bruno Gröning». Кесбергер также приводит этот эпизод.

317

StAM, BezA/LRA 57182, Abschrift, Landpolizei Oberbayern, Kriminalaußenstelle Rosenheim, September 4, 1949. Betr.: Affäre Gröning.

318

Heueck, «Als Zaungast bei Bruno Gröning».

319

StAM, BezA/LRA 57182, Abschrift, Landpolizei Oberbayern, Kriminalaußenstelle Rosenheim, September 4, 1949. Betr.: Affäre Gröning.

320

Anne Harrington, «Unmasking Suffering's Masks: Reflections on Old and New Memories of Nazi Medicine», in Arthur Kleinman, Veena Das, and Margaret M. Lock, eds., Social Suffering (Berkeley: University of California Press, 1997).

321

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/4, pp. 708–13, Mitscherlich an das Schöffengericht, October 24, 1951.

322

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/4, p. 715, Mitscherlich an das Schöffengericht, October 24, 1951.

323

Эти темы Мичерлих раскроет в своей культовой книге: Society Without the Father: A Contribution to Social Psychology, trans. Eric Mosbacher (New York: Harcourt, Brace & World, 1969; orig. pub. 1963).

324

Nicolas Berg, The Holocaust and the West German Historians: Historical Interpretation and Autobiographical Memory, trans. Joel Golb (Madison, WI: University of Wisconsin Press, 2015), 23.

325

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/4, p. 715, Mitscherlich an das Schöffengericht, October 24, 1951.

326

Alexander Mitscherlich and Margarete Mitscherlich, Inability to Mourn: Principles of Collective Behavior (New York: Grove Press, 1975), 26.

327

Horst Axtmann, «Gröning, ein Dokumentarfilm», Illustrierte Filmwoche, Ausgabe B, 4. Jhg., Nr. 43, October 29, 1949, 586.

328

Alfred Heueck, «Als Zaungast bei Bruno Gröning».

329

«Aufmarsch des Elends im Traberhof», Badische Neueste Nachrichten, Nr. 182, September 15, 1949, n.p. Вырезка в: Landesarchiv Baden-Württemberg, 466–5/7330, Gröning, Bruno.

330

Siegfried Sommer, «Der Glaube versetzt Berge», Süddeutsche Zeitung, August 30, 1949.

331

StAM, Polizei-Direktion 15558, 18. Überwachungsbericht, September 2, 1949.

332

«Die Nacht der großen Heilung», «Sonderausgabe über Grönings Erfolge», Nr. 1, Anfang September 1949. Вырезка в: IGPP, Busam Sammlung.

333

StAM, BezA/LRA 57182, an die Regierung von Oberbayern, September 7, 1949. Betr.: Ausübung der Heilkunde durch Bruno Gröning.

334

«Das Phänomen Bruno Gröning», Neue Miesbacher Anzeiger, September 10, 1949. Clipping in StAM, Gesundheitsämter 4256.

335

«Die Nacht der großen Heilung», «Sonderausgabe über Grönings Erfolge», IGPP.

336

Viktoria Rehn, «Ich kann nur gute Menschen heilen!» Echo der Woche, September 2, 1949. Clipping in Stadtarchiv Rosenheim.

337

«Ihren Stock brauchen Sie nicht mehr», Münchner Allgemeine, Nr. 36, September 4, 1949, n.p. Вырезка в: IGPP, Busam Pressesammlung.

338

StAM, BezA/LRA 57182, Landpolizei Oberbayern, Kriminalaußenstelle Rosenheim, Fernschreiben an das Präsidium der Landespolizei, September 10, 1949. Süddeutsche Zeitung утверждала, что в Траберхофе их было 18 000: «Grönings Besuch im Polizeipräsidium», September 10, 1949. Der Spiegel говорит о 15 000: «Schenk mir ein Pferdchen», 7.

339

«Aufmarsch des Elends im Traberhof», Badische Neueste Nachrichten.

340

StAM, Polizei-Direktion 15558, 39. Durchschrift, September 12, 1949. Betr.: Bruno Gröning; StAM, BezA/LRA 57182, betr.: Auftreten des «Wunderdoktors Brunno[sic] Gröning», September 6, 1949; Kurt Böhme, Wunderheilungen: Lourdes — Gesundbeter— Gröning (Berlin: Vlg. Psyche, 1950), 15.

341

BAB, «Welt im Film», 225, September 19, 1949. Выложено 1 июня 2017 г.: https://www.filmothek.bundesarchiv.de/video/583657.

342

Kurt Trampler, Die große Umkehr: Fragen um Bruno Gröning (Seebruck am Chiemsee: Im Heering Vlg., 1950), 92.

343

«Ihren Stock brauchen Sie nicht mehr», Münchner Allgemeine.

344

«Aufmarsch des Elends im Traberhof», Badische Neueste Nachrichten.

345

Stadtarchiv Rosenheim, VI P O 1560, Bruno Gröning.

346

«Bavarian 'Healer' Attracts Germans», New York Times, September 8, 1949. Название работы Кларка: Die Protokolle des Bayerischen Ministerrats, 1945–62 On-Line, «Einleitung», 35. Выложено 7 сентября 2018 http://www.bayerischer-ministerrat.de//index.php?vol=ehr21&doc=ehr21aENLT.

347

StAM, BezA/LRA 57182, 21. Betr.: Auftreten des 'Wunderdoktors' Brunno [sic] Gröning. September 6, 1949.

348

StAM, Polizei-Direktion 15558, 24. Betr.: Auftreten des Heilpraktikers Bruno Gröning, September 5, 1949. См. также: «Gröning-Anhänger blockieren Verkehr», название газеты неясно, 9 сентября 1949 г. Вырезка в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen, Gröning, Bruno, Wunderdoktor.

349

StAM, Polizei-Direktion 15558, 18. Überwachungsbericht, September 2, 1949.

350

StAM, Polizei-Direktion 15558, 19. Überwachungsbericht, September 1, 1949.

351

StAM, Polizei-Direktion 15558, 23. Betr.: Menschenansammlung in der Lindwurmstraße, September 3, 1949.

352

«Mutter wollte ihr Kind opfern», Hannoversche Presse, 4. Jahrgang, Nr. 104, September 2, 1949. Вырезка в: IGPP.

353

Conrad Adlmaier, Blick in die Zukunft (Traunstein: Chiemgau Druck, 1950), 23.

354

Trampler, Die große Umkehr, 107.

355

«Gröning: Meine Kraft ist keine menschliche», n.p., September 3, 1949, 6. Вырезка в: Stadtarchiv Rosenheim.

356

«Gröning: Sender eines Strahlenfeldes?» Revue, Nr. 30, September 4, 1949, 10.

357

«Космический горизонт» — выражение Якоба Таубеса: Occidental Eschatology, trans. David Ratmoko (Stanford: Stanford University Press, 2009), 43.

358

«Lourdes and Traberhof», Alpenbote Rosenheim, Folge 1, September 1949. Вырезка в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen: Gröning, Bruno, Wunderdoktor.

359

Siegfried Sommer, «Der Glaube versetzt Berge», Süddeutsche Zeitung, August 30, 1949.

360

«Gröning darf heilen», Abendblatt, September 7, 1949. Вырезка в: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/5.

361

«Gröning darf heilen», Abendblatt.

362

«Erregte Debatte um Gröning», Abendzeitung, September 17, 1949. Вырезка находится в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen: Gröning, Bruno, Wunderdoktor.

363

«Auch der Stadtrat befasst sich mit dem 'Wunderdoktor,'» Münchner Merkur, September 7, 1949. Вырезка находится в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen: Gröning, Bruno, Wunderdoktor.

364

Die Protokolle des Bayerischen Ministerrats 1945–62 On-Line, Das Kabinett Ehard II, Nr. 78, Ministerratssitzung, September 9, 1949. Выложено 7 сентября 2018 http://www.bayerischer-ministerrat.de//index.php?vol=ehr21&doc=ehr21aENLT.

365

«Grönings Besuch im Polizeipräsidium», Süddeutsche Zeitung; «Gröning darf heilen», Abendblatt; «Gröning und das Innenministerium», Münchner Allgemeine, Nr. 36, 2. Jhg., September 4, 1949.

366

«Dr. Ehard über Gröning», Die Abendzeitung, September 6, 1949. Вырезка в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen: Gröning, Bruno, Wunderdoktor.

367

Шарики из фольги, черный рынок: «Der Rosenheimer Landrat bei Gröning», Oberbayerische Volksblatt, Nr. 105, September 6, 1949, 8. Вырезка в: StAM, BezA/LRA 57182; address: «Hohlspiegel», Der Spiegel 38, September 15, 1949.

368

«Die Merkur-Reporter Unterwegs. Was sagt der Mann auf der Straße zu Gröning?» Münchner Merkur, September 7, 1949. Вырезка в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen: Gröning, Bruno, Wunderdoktor.

369

О погоде: StAM, BezA/LRA 57182, Landpolizei Oberbayern, Kriminalaußenstelle Rosenheim, Fernschreiben an das Präsidium der LP, September 10, 1949. StAM, BezA/LRA 57182, «An die Regierung Oberbayerns, betr.: Ausübung der Heilkunde durch Bruno Gröning», September 7, 1949.

370

StAM, BezA/LRA 57182, Bayerisches Rotes Kreuz an Herrn Leo Hawart, September 13, 1949; «Gröning-Heilstätten im Landkreis Miesbach», Miesbacher Zeitung, September 14, 1949. Вырезка в: StAM, Gesundheitsämter 4256.

371

«Traberhof — öffentlicher Notstand», Rosenheimer Tageblatt, September 10, 1949. Вырезка в: StAM, BezA/LRA 57182; «Kann und darf Bruno Gröning heilen?» Tagespost, September 13, 1949. Вырезка в: IGPP, Busam Sammlung.

372

«Grönings Besuch im Polizeipräsidium», Süddeutsche Zeitung.

373

«Traberhof — öffentlicher Notstand», Rosenheimer Tageblatt, September 10, 1949. Вырезка в: StAM, BezA/LRA 57182.

374

StAM, BezA/LRA 57182, Abschrift, BLD-Kurzdienst, Blatt III, September 8, 1949.

375

StAM, BezA/LRA 57182, 26. Landpolizei Oberbayern, Kriminalaußenstelle Rosenheim, Abschrift, Fernschreiben an das Präs.d. LP v. Bay., betr.: Überwachung Traberhof, n.d., приблизительно September 11, 1949.

376

«Gröning-Heilstätten im Landkreis Miesbach», Miesbacher Zeitung, September 14, 1949. Вырезка в: StAM, Gesundheitsämter 4256. См. также: StAM, BezA/LRA/57182, 17. «Niederschrift aufgenommen 19. September 1949 zu Happing. Gegenstand der Beschlussfassung: Die Verhältnisse im Anwesen Traberhof», September 23, 1949.

377

StAM, Gesundheitsämter 4256, staatl. Gesundheitsamt Miesbach, September 12, 1949.

378

«Gröning braucht Ruhe», Abendzeitung, Nr. 233, September 15, 1949. Вырезка в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen: Gröning, Bruno, Wunderdoktor.

379

«Gröning-Heilstätten im Landkreis Miesbach». См. также: StAM, BezA/ LRA/57182, 17. «Niederschrift aufgenommen 19. September 1949 zu Happing. Gegenstand der Beschlussfassung: Die Verhältnisse im Anwesen Traberhof», September 23, 1949.

380

«Protest gegen die Zustände um den Traberhof», Südost-Kurier, September 17, 1949, перепечатано в: Ingrid Geupel, «Bruno Gröning: Das Phänomen eines Wunderheilers» (PhD dissertation, Fakultät f. Medizin, Technische Universität München, 1988), 61–62.

381

Все вырезки в: IGPP Busam Sammlung, PA 048.

382

«Gröning und die Krise der Medizin», Quick, Jhg. 2, Nr. 39, September 25, 1949. Вырезка в: IGPP/E 123/100.

383

Rehn, «Ich kann nur gute Menschen heilen!»

384

«Gröning darf heilen», Abendblatt; «Schenk mir ein Pferdchen», Der Spiegel, 7.

385

См. многочисленные вырезки в: Stadtarchiv München, ZA-P-489–16, Zoltikow. См. также: «Graf Soltikow ans Telefon», Die Zeit, January 3, 1952.

386

«Extra-Blatt, Der'Herforder Wunderdoktor,' Gröning entlarvt», September 27, 1949. Вырезка находится в: IGPP, E 123/100.

387

«Schenk mir ein Pferdchen», Der Spiegel, pp. 7–8.

388

«Gröning stellt Strafantrag», Münchner Merkur, Nr. 121, September 29, 1949. StAM, Staatsanwaltschaften 3178/5.

389

«Glauben Sie an Bruno Gröning?» n.p., September 29, 1949. Вырезка находится в: IGPP/Busam Sammlung, PA 209.

390

«Offener Brief an Bruno Gröning», Revue, Nr. 34, October 2, 1949. IGPP Busam Sammlung.

391

«Rätsel um Gröning», Rheinischer Merkur, October 1, 1949. Вырезка находится в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen: Gröning, Bruno, Wunderdoktor.

392

«Rolf-Engler Film antwortet», Illustrierte Filmwoche, Ausgabe B, 4. Jhg., Nr. 43, October 29, 1949, 586.

393

«Die Zeit ist aus den Fugen», Oberbayerische Volksblatt, «Rosenheimer Anzeiger», Nr. 126, October 25, 1949, Stadtarchiv Rosenheim VI P O 1560, Bruno Gröning.

394

«Giftmord an Gröning geplannt?» Neuer Miesbacher, October 8, 1949. StAM, BezA/LRA 219606.

395

«Grönings letzte Heilungen». Вырезка из Rosenheimer Tagblatt Wendelstein, Nr. 8, October 18, 1949. Находится в: Stadtarchiv Rosenheim.

396

StAM, BezA/LRA 57182, Abschrift aus dem Bayerischen Landtagsdienst, 3. Jhg., Nr. 52, November 16, 1949.

397

Stadtarchiv Rosenheim VI P O, Bruno Gröning, письмо от матери в Хохенфихте, November 19, 1949.

398

Stadtarchiv Rosenheim VI P O, Bruno Gröning, письмо из Хузума, November 23, 1949.

399

«Ende des Gröning-Rummels», 8-Uhr-Blatt, Nürnberg, December 17, 1949. Вырезка находится в: StAM, Staatsanwaltschaften, 3178/5.

400

«Erste Gröning-Heilstätte in Mittenwald-Obb.», Rosenheimer Tageblatt, December 24, 1949. Вырезка находится в: StAM, Staatsanwaltschaften, 3178/5.

401

«Grönings Patienten warten vergebens: Verlassen auf dem Traberhof», Abendzeitung, Nr. 311, September 29, 1949. Вырезка находится в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen: Gröning, Bruno, Wunderdoktor.

402

IGPP E 123/100. Письмо д-ру Вюсту, Ludolf-Krehl-Klinik, Heidelberg, December 30, 1949.

403

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, 355, Vernehmungsniederschrift, Sachgebiet Einsatz der Kriminalabteilung… der Landpolizei von Bayern, October 26, 1950; StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 477 (file page number), June 20–27, 1950; Opel P4; StAM, Staatsanwaltschften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 443.

404

«Strahlen in den Polstern», Der Spiegel 36, September 6, 1950, p. 11.

405

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, 375, Vernehmungsniederschrift, Sachgebiet Einsatz der Kriminalabteilung… der Landpolizei von Bayern, September 22, 1950; StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, 35, Staatliche Kriminalpolizei, Kriminalabt. Konstanz, May 17, 1950.

406

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 443.

407

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, Pol. Bezirk Aurich to Pol. Präs. München, June 1, 1950; StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 443, 453.

408

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 477–79.

409

Frank Bajohr, Parvenüs und Profiteure: Korruption in der NS-Zeit (Frankfurt: Fischer, 2001), 189.

410

Peter Fritzsche and Jochen Hellbeck, «The New Man in Stalinist Russia and Nazi Germany», in Michael Geyer and Sheila Fitzpatrick, eds., Beyond Totalitarianism: Stalinism and Nazism Compared (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 302–42.

411

BAB, SS-Führerpersonalakten, Meckelburg, Otto, and BA-Berlin, RS (ehem. BDC), VBS 286/6035012513/Otto Meckelburg, Sig. D5418.

412

«Strahlen in den Polstern», Der Spiegel, 11; StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, 386, Vernehmungsniederschrift, Sachgebiet Einsatz der Kriminalabteilung… der Landpolizei von Bayern, October 11, 1950.

413

Biddiscombe, The Denazification of Germany, 40.

414

Ulrich Herbert, Best: Biographische Studien über Radikalismus, Weltanschauung und Vernunft, 1903–1989 (Bonn: Dietz, 1996), 475.

415

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, 20. Без даты, предположительно март — апрель 1950 г.

416

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, 104. Polizeibezirk Aurich, Wittmund, January 31, 1950.

417

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, 383, Vernehmungsniederschrift, June 28, 1950; StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, 104. Polizeibezirk Aurich, Wittmund, January 31, 1950.

418

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, 383, Vernehmungsniederschrift, June 28, 1950.

419

Norbert Frei, «Identitätswechsel: Die 'Illegalen' in der Nachkriegszeit», in Helmut König, Wolfgang Kuhlmann, and Klaus Schwabe, eds., Vertuschte Vergangenheit: Der Fall Schwerte und die NS-Vergangenheit der deutschen Hochschulen (Munich: C. H. Beck, 1997), 207, 216.

420

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, 20–21, без даты, предположительно 1950 г.

421

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, 383, Vernehmungsniederschrift, Sachgebiet Einsatz der Kriminalabteilung… der Landpolizei von Bayern, June 28, 1950; StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, 384, Vernehmungsniederschrift, Sachgebiet Einsatz der Kriminalabteilung… der Landpolizei von Bayern, October 11, 1950; StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, Polizeibezirk Aurich, an das Polizeipräsidium in München, June 1, 1950.

422

Frei, «Identitätswechsel», 217–18.

423

Bettina Stangneth, Eichmann Before Jerusalem: The Unexamined Life of a Mass Murderer, trans. Ruth Martin (New York: Knopf, 2014), 62–63, 71–72.

424

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 478–79.

425

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 480.

426

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, «Das war Bruno Gröning: Ein Tatsachenbericht von Ernst Heuner», без даты, предположительно 1950 г., 441.

427

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 480–84.

428

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 443.

429

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 486, 497.

430

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 497.

431

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 444; «Strahlen in den Polstern», Der Spiegel, 12.

432

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 520.

433

StAM, BezA/LRA/57182, 19. Abschrift SSD Fst. Herford Nr. 243 an Kripo Rosenheim/Bayern, betr.: Bruno Gröning, September 4, 1949.

434

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 442. О ссоре: «Schenk mir ein Pferdchen», Der Spiegel, p. 8.

435

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 444.

436

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 492.

437

StAM, Staatsanwaltschaft 3178/4, «Eingestellt in Richtung gegen Bruno Gröning et al.», January 18, 1951.

438

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 499.

439

Stadtarchiv Rosenheim OAH 24, недатированное письмо от Лео Хаварта в местный совет Хаппинга, без даты (предположительно, март — апрель 1950 г.).

440

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 526. Jungbauer, Deutsche Volksmedizin, 67.

441

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 526.

442

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, 365, Vernehmungsniederschrift, Helmut Hülsmann, July 20, 1950; Herford city director Fritz Meister reported something similar: KAH, S10/270, «Wunderheiler» Bruno Gröning (Akten des Hauptamtes, 1949–1950), 250, Oberstadtdirektor Meister an den Herrn Regierungspräsidenten Detmold, September 26, 1949.

443

StAM, Staatsanwaltschaft 3178/4, «Eingestellt in Richtung gegen Bruno Gröning et al.», January 18, 1951.

444

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 504–5.

445

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 489, 512.

446

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, 123. Vernehmungsniederschrift, June 27, 1950.

447

«Gröning in der Roxy-Bar», газета неизвестна, дата отсутствует, предположительно 1949–50 гг. Вырезка находится в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen, Gröning, Bruno, Wunderdoktor.

448

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 512, 515, 517–18.

449

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, 439, Ernst Heuner, «Das war Bruno Gröning».

450

StAM, Polizeidirektion 15558, 54. Abschrift, Kriminalpolizei Herford an das Polizeipräs. München, betr.: Ermittlungen in Sachen Bruno Gröning, September 9, 1949.

451

«Schenk mir ein Pferdchen», Der Spiegel, 8.

452

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 511.

453

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, 123. Vernehmungsniederschrift, June 27, 1950.

454

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, 123. Vernehmungsniederschrift, June 27, 1950; StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, 340, Vernehmungsniederschrift, Sachgebiet Einsatz der Kriminalabteilung beim Präsidium der Landpolizei von Bayern, October 10, 1950.

455

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, 124. Vernehmungsniederschrift, June 27, 1950.

456

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 494, 513.

457

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 518.

458

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 439.

459

Schmidt, Die Wunderheilungen, 50, 57.

460

Rehn, «Ich kann nur gute Menschen heilen!»

461

A. Kaul, Das Wunder von Herford: Die merkwürdige Heilerfolge des Bruno Gröning (Laudenbach: Lauda Vlg., 1949), 13. Находится в: KAH, S Slg. E/E 348–02.

462

Böhme, Wunderheilungen, 14.

463

Trampler, Die große Umkehr, 75.

464

StAM, BezA/LRA 57182. Abschrift zur Kenntnisnahme an das Landrat Rosenheim, Evang.-Luth. Pfarramt to Evang.-Luth. Landeskirchenrat, September 10, 1949.

465

StAM, Gesundheitsämter, 4256. Вырезка из: Münchner Merkur, «Tausende im Banne des Herforder 'Wunderdoktors,'» June 24, 1949. См. также: Schmidt, Wunderheilungen, 49–50.

466

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 482.

467

Amanda Porterfield, Healing in the History of Christianity (Oxford, UK: Oxford Universitiy Press, 2005), 22, 5.

468

«Scharfer ärztlicher Vorstoß gegen Gröning», Stuttgarter Zeitung, Nr. 169, September 17, 1949, 7. Вырезка в: Landesarchiv Baden-Württemberg, Best. 466–5/7330, Gröning, Bruno.

469

Это моя фантазия на тему каверзного вопроса, заданного моей коллегой Никки Эггерс студентам ее курса «Здоровье и целительство в Африке» в Университете Теннесси, Ноксвилл: «Если колдовство — это болезнь, тогда что лекарство?» Она, в свою очередь, была вдохновлена очерком Гвин Принс «Что же, однако, было болезнью? Современное состояние изучения здоровья и целительства в африканистике» («But What Was the Disease? The Present State of Health and Healing in African Studies», Past& Present 124, (August 1989)). Различные эссе в сб.: Steve Feierman and John M. Janzen, Social Basis of Health and Healing in Africa (Berkeley: University of California Press, 1992) задают аналогичное направление, как и кн.: Stacey Langwick, Bodies, Politics, and African Healing: The Matter of Maladies in Tanzania (Bloomington: Indiana University Press, 2011), а также статья самой Эггерс: «Mukombozi and the Monganga: The Violence of Healing in the 1944 Kitawalist Uprising», Africa 89:3 (2019).

470

Opel Olympia: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, 444; Wangerooge: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 520.

471

«Gröning verursacht Wintersaison», Neue Presse (Coberg), January 10, 1950. Вырезка в: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/5.

472

Pastor Wilfried Voigt, «Bericht über eine 'Massenheilung' des 'Wunderdoktors' Gröning am 16–17 Januar 1950 im Hotel Hanken». IGPP, Busam Sammlung, PA 204.

473

«Strahlen in den Polstern», Der Spiegel, 12.

474

Pastor Wilfried Voigt, «Bericht über eine 'Massenheilung' des 'Wunderdoktors' Gröning am 16–17 Januar 1950 im Hotel Hanken». IGPP, Busam Sammlung, PA 204.

475

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 465.

476

Pastor Wilfried Voigt, «Bericht über eine 'Massenheilung' des 'Wunderdoktors' Gröning am 16–17 Januar 1950 im Hotel Hanken». IGPP, Busam Sammlung, PA 204.

477

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 465.

478

Pastor Wilfried Voigt, «Bericht über eine 'Massenheilung' des 'Wunderdoktors' Gröning am 16–17 Januar 1950 im Hotel Hanken». IGPP, Busam Sammlung, PA 204.

479

Цит. в: Pastor Wilfried Voigt, «Bericht über eine 'Massenheilung' des 'Wunderdoktors' Gröning am 16–17 Januar 1950 im Hotel Hanken». IGPP, Busam Sammlung, PA 204.

480

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 465.

481

Pastor Wilfried Voigt, «Bericht über eine 'Massenheilung' des 'Wunderdoktors' Gröning am 16–17 Januar 1950 im Hotel Hanken». IGPP, Busam Sammlung, PA 204.

482

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 520; StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Akte d. Schöffengerichts, 3.

483

«Gröning in Oldenburg… der rege und bewege sich!» Газета не указана, 7 февраля 1950 г. Вырезка находится в: IGPP, Busam Slg., PA 200.

484

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1. Abschrift von Dr. med. Julius Ahlhorn, «Erfahrungsbericht über die 'Massenheilung' Grönings vom 9–10 Februar 1950 i.d. Astoria (Oldenburg)».

485

«Gröning in Oldenburg… der rege und bewege sich!» Газета не указана, 7 февраля 1950 г. Вырезка находится в: IGPP, Busam Slg., PA 200.

486

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 520.

487

«Gröning in Oldenburg… der rege und bewege sich!» Газета не указана, 7 февраля 1950 г. Вырезка находится в: IGPP, Busam Slg., PA 200. Цены взяты из: Statistisches Bundesamt/Wiesbaden, ed., Statistisches Jahrbuch f. die Bundesrepublik Deutschland (Stuttgart-Cologne: W. Kohlhammer, 1954), 472–75.

488

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 528.

489

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, Abschrift von Dr. med. Julius Ahlhorn, «Erfahrungsbericht über die 'Massenheilung' Grönings vom 9–10 Februar 1950 i.d. Astoria (Oldenburg)».

490

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, Abschrift von Dr. med. Julius Ahlhorn, «Erfahrungsbericht über die 'Massenheilung' Grönings vom 9–10 Februar 1950 i.d. Astoria (Oldenburg)».

491

«Tausende im Banne des Herforder Wunderdoktors», Münchner Merkur, June 24, 1949. Вырезка в: StAM, Gesundheitsämter 4256.

492

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1. Abschrift von Dr. med. Julius Ahlhorn, «Erfahrungsbericht über die 'Massenheilung' Grönings vom 9–10 Februar 1950 i.d. Astoria (Oldenburg)».

493

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 532. Первые исцеления, проведенные в начале марта, согласно: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Akte d. Schöffengerichts, p. 3; о «роскошном виде»: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 452.

494

StAM, 3178/3, Abschrift of Urteil, May 27, 1952.

495

«Strahlen in den Polstern», Der Spiegel, 11, 13.

496

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 533–34.

497

«Gröning Heilstätte bei Behörden unbekannt», Hochland Bote (Garmisch), January 13, 1950; and «Gröning Heilstätte wird vorbereitet», Straubinger Tagblatt, January 13, 1950. Вырезки в: StAM München/ Staatsanwaltschaften 3178/5.

498

«Sogar Grönings Badewasser wird noch verlangt», Fränkische Presse (Bayreuth), March 21, 1950. Вырезка находится в: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/5.

499

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 522.

500

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 536.

501

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Heuner, «Tatsachenbericht», 472.

502

«Herr Gröning ist wieder im Lande», Süddeutsche Zeitung, Nr. 77, April 1–2, 1950, p. 4. Вырезка находится в: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/5.

503

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, Pol. Bezirk Aurich to Pol. Präs. München, betr. Meckelburg, June 1, 1950.

504

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/2, 360, Vernehmungsniederschrift, Anneliese Hülsmann, July 20, 1950.

505

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, 205, Polizeibezirk Aurich, January 31, 1950.

506

«Herr Gröning ist wieder im Lande», Süddeutsche Zeitung, Nr. 77, April 1–2, 1950, 4. Вырезка находится в: StAM, Staatsanwaltschaft 3178/5.

507

«Zwecks Heilung vorsprechen», Der Spiegel 23, June 6, 1951, 7.

508

«Herr Gröning ist wieder im Lande», Süddeutsche Zeitung, Nr. 77, April 1–2, 1950, 4. Вырезка находится в: StAM, Staatsanwaltschaft 3178/5.

509

«Gröning außer Verfolgung», 8-Uhr-Blatt (Nuremberg), April 14, 1950. Вырезка в: StAM 3178/5.

510

«Gröning-Heilstätten vor der Entscheidung», Hochland Merkur (Garmisch-Partenkirchen), May 10, 1950. Вырезка находится в: StAM, Staatsanwaltschaften 3178/5.

511

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, Vernehmungsniederschrift, June 27, 1950.

512

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, 118–19, Rechtsanwältin Fr. Vögel-König zur Staatsanwaltschaft beim Landgericht München II, June 26, 1950.

513

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/6, Oberstaatsanwalt München II an Herrn Generalstaatsanwalt beim Oberlandesgericht, betr.: Ermittlungsverfahren, July 17, 1950.

514

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 541, 526.

515

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/1, p. 128. Vernehmungsniederschrift, June 27, 1950.

516

«Gröning mit 3 hochblonden Damen», 8-Uhr-Blatt (Nuremberg), June 10, 1950. Вырезка находится в: StAM, Staatsanwaltschaft 3178/5; «Heilen Sie auch Krebs?» Der Spiegel 29, July 14, 1954, pp. 12–15.

517

«A Visit to Germany: From a Medical Correspondent», The Lancet, December 16, 1950, p. 817.

518

Monique Scheer, Rosenkranz und Kriegsvisionen: Marienerscheinungen im 20. Jahrhundert (Tübingen: Tübinger Vereinigung f. Volkskunde 2006), 171.

519

Cornelia Göksu, Heroldsbach: Eine verbotene Wallfahrt (Würzburg: Echter Vlg., 1991), 13–21.

520

Michael E. O'Sullivan, «West German Miracles: Catholic Mystics, Church Hierarchy, and Postwar Popular Culture», Zeithistorische Forschungen/ Studies in Contemporary History, Online-Ausgabe 6:1 (2009), 11–34, доступно по адресу: http://www.zeithistorische-forschungen.de/1–2009/id=4628 (выложено 1 мая 2015 г.). Monique Scheer, Rosenkranz und Kriegsvisionen, 169. Более общее рассмотрение послевоенных католических чудес также в кн.: Michael O'Sullivan, Disruptive Power: Catholic Women, Miracles, and Politics in Modern Germany, 1918–1965 (Toronto: University of Toronto Press, 2018); Yuliya Komska, The Icon Curtain: The Cold War's Quiet Border (Chicago: University of Chicago Press, 2015).

521

Johannes B. Walz, Die Protokolle von Augenzeugen zu den «Muttergottes-Erscheinungen» von Heroldsbach-Thurn, vol. III (1958), 99–102.

522

Rudolf Kriß, «Heroldsbach: Eine verbotene Wallfahrt der Gegenwart», in Leopold Schmidt, ed., Kultur und Volk: Beiträge zur Volkskunde aus Österreich, Bayern und der Schweiz (Vienna: Selbstverlag des Österreichischen Museums f. Volkskunde, 1954), 210.

523

Göksu, Heroldsbach, 49.

524

См., например, свидетельство фрау К. в кн.: Walz, Die Protokolle, vol. III, 99–102. См. также: «Heller Schein im gelben Laub», Der Spiegel, 27 October 1949, p. 32.

525

Göksu, Heroldsbach, 42–48.

526

Rudolf Kriß, «Heroldsbach in volkskundlicher Sicht: Zum Wallfahrtswesen der Gegenwart», Österreichische Zeitschrift f. Volkskunde, Bd. 6, Heft 3–4 (1952), 120.

527

Kriß, «Heroldsbach: Eine verbotene Wallfahrt», 210. О формуле Sator см.: Herbert Freudenthal, Das Feuer im deutschen Brauch und Glauben (Berlin: De Gruyter, 1931), 420.

528

Kriß, «Heroldsbach: Eine Verbotene Wallfahrt», 211, 214; O'Sullivan, «Miracles», 23.

529

Göksu, Heroldsbach, 47, 51.

530

Göksu, Heroldsbach, 41.

531

Kriß, «Heroldsbach in volkskundlicher Sicht», 110.

532

Göksu, Heroldsbach, 77–83, 88; O'Sullivan, «West German Miracles», 16.

533

O'Sullivan, «West German Miracles», 16, 18, 25.

534

Brian P. Levack, The Devil Within: Possession and Exorcism in the Christian West (New Haven: Yale University Press, 2013), 82–93.

535

StAM, Polizeidirektion München 11301, Überwachungsbericht, November 28, 1951.

536

StAM, Polizeidirektion München 11301, Abschrift, Strafanzeige, November 29, 1951.

537

StAM, Polizeidirektion München 11301, Abschrift of statement given by Marianne D., November 16, 1951; о баварском законе против «трюкачества» (Gaukelei) см.: Schäfer, Der Okkulttäter, 6. Закон был изменен в 1954 г.

538

StAM, Polizeidirektion München 11301, Abschrift, Ev.-Luth. Dekanat an das Pol. Präs. München, November 17 and 23, 1951.

539

StAM, Polizeidirektion München 11301, заявление Антониуса Кирмайера, 18 декабря 1951 г.

540

«Gröning darf wieder heilen», Der Hausfreund, September 24, 1949, 12.

541

StAM, Polizeidirektion München 11301, заявление Антониуса Кирмайера, 26 ноября 1951 г.; заявление Фрица Кёлера, 27 ноября 1951 г.

542

StAM, Polizeidirektion München 11301, заявление Фрица Кёлера, 27 ноября 1951 г.

543

StAM, Polizeidirektion München 11301, заявление Антониуса Кирмайера, 26 ноября 1951 г.

544

StAM, Polizeidirektion München 11301, Schlussbericht, January 15, 1952.

545

Информация об Эспенлаубе почерпнута из личной переписки с Райнером Габриэлем, который изучает устную историю жизни Эспенлауба, а также из: Böhme, Wunderheilungen, 9–11.

546

Paul Gerhardt Voigt, Gesundheit und Heil (Hannover: Lutherhaus-Vlg., 1959), 19–20.

547

Böhme, Wunderheilungen, 9–10; KAH, S10/270, an die Stadtverwaltung Herford from Richard Wenz, June 23, 1949.

548

Böhme, Wunderheilungen, 9–10.

549

Hermann Zaiss, Gottes Imperativ: Sei Gesund! (Marburg/Lahn: Verlagsbuchhandlung Hermann Rathmann, 1958), 41–44.

550

Voigt, Gesundheit, 20.

551

Zaiss, Sei gesund! 5.

552

Tim Linder, Hermann Zaiss: Einblicke in sein Leben (Wuppertal: R. Brockhaus, 2000), 88.

553

«Bruno Gröning heilt in München», Mittelbayerische Zeitung (Regensburg), August 30, 1950. Вырезка в: StAM, Staatsanwaltschaft 3178/5. Монокль: StAM, Polizeidirektion München 15558, Nr. 100, betr.: Bruno Gröning, unerlaubter Ausübung der Heilkunde, October 23, 1950.

554

StAM, Polizeidirektion München 15558, Nr. 76–77, betr.: Bruno Gröning, October 24, 1950; StAM, Polizeidirektion München 15558, Nr. 94, Stadtrat der Landeshauptstadt München, betr.: Bruno Gröning, October 30, 1950.

555

StAM, Polizeidirektion München 15558, Nr. 99, betr.: Bruno Gröning, unerlaubte Ausübung der Heilkunde, October 23, 1950.

556

StAM, Polizeidirektion München 15558, Nr. 75, betr.: Bruno Gröning, October 17, 1950.

557

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/5, Landespolizei-Oberbayern, Kriminalaußenstelle an die Bezirksinspektion der Landpolizei, München-Pasing, October 21, 1950 (Meier) and Abschrift, Staatl. Gesundheitsamt München-Land an Bay. Staatsmin.d.I., Gesundheitsabt., betr.: Auftreten des Bruno Gröning, October 23, 1950 (Bachmann).

558

Vortrag, Bruno Gröning, Krailling, October 5, 1950, p. 4. https://www.bruno-groening-stiftung.org/images/stories/bgs-media/pdf/vortraege/bruno-groening_1950–10–05_vortrag_krailling_ich-habe-heute.pdf.

559

Abschrift des stenographischen Protokolls eines Vortrags Bruno Grönings vom 12.10.1950, Wagnerbräu, Lilienstr., München, https://www.bruno-groening-stiftung.org/images/stories/bgs-media/pdf/vortraege/EN/EN_bruno-groening_1950–10–12_talk_it-is-difficult-to-accomplish-the-purpose_2-col.pdf.

560

Pastor Wilfried Voigt, «Bericht über eine 'Massenheilung' des 'Wunderdoktors' Gröning am 16./17. Januar 1950 im Hotel Hanken». IGPP, Busam Sammlung, PA 204.

561

Bruno Gröning, Reden, Bd. II (Berlin: Edition Busam, 1999), 68–69.

562

Goltermann, Die Gesellschaft der Überlebenden, 122–23.

563

Dornheim, Kranksein im dörflichen Alltag, 243–45.

564

Siegfried Sommer, «Der Glaube versetzt Berge», Süddeutsche Zeitung, August 30, 1949.

565

BAK, B 142/3930/267–288, Kurzprotokoll der 10. Sitzung des Ausschusses f. Fragen des Gesundheitswesens, July 12, 1950. О Хаммере: Albrecht Kirchner, «Abschlussbericht der Arbeitsgruppe zur Vorstudie 'NS-Vergangenheit ehemaliger hessischer Landtagsabgeordneter' der Kommission des Hessischen Landtags für das Forschungsvorhaben 'Politische und parlamentarische Geschichte des Landes Hessen'» (Wiesbad en, 2013).

566

BAK, B 142/3930/448, Bayer. Staatsmin. des Innern an das Bundesministerium des Innern, March 16, 1950; BAK, B 142/3929, «Stellungnahme der ärztlichen Berufsvertretungen zu den Änderung des Heilpraktikergesetzes vom 17.2.1939», б.д. (предположительно, 1950 г.); BAK, B 141/6908/71–2, Anlage zum Protokoll Nr. 24 (Sitzung vom 13. Juli 1955) des Ausschusses f. Fragen des Gesundheitswesens.

567

Geoffrey Cocks, Psychotherapy in the Third Reich: The Göring Institute, 2nd ed. (New Brunswick, NJ: Transaction, 1997).

568

BAK, B 142/3930/290–296, Kurzprotokoll der 12. Sitzung des Ausschusses f. Fragen des Gesundheitswesens, September 14, 1950.

569

Wolf von Siebenthal, Krankheit als Folge der Sünde: Eine Medizinhistorische Untersuchung (Hannover: Schmorl& von Seefeld Nachf., 1950), 7.

570

Von Siebenthal, Krankheit als Folge, 89–95.

571

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Renée Meckelburg, «Tatsachenbericht», 541–42.

572

James Shapiro, Oberammergau: The Troubling Story of the World's Most Famous Passion Play (New York: Vintage, 2001), 142, 153; Helena Waddy, Oberammergau in the Nazi Era: The Fate of a Catholic Village in Hitler's Germany (Oxford, UK: Oxford University Press, 2010), 250–51.

573

Waddy, Oberammergau, 249–51.

574

Waddy, Oberammergau, 190.

575

Waddy, Oberammergau, 245.

576

Shapiro, Oberammergau, 142; Waddy, Oberammergau, 250–51.

577

Amos Elon, Journey Through a Haunted Land: The New Germany (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1967), 13–14.

578

Rudy J. Koshar, Germany's Transient Pasts: Preservation and National Memory in the Twentieth Century (Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1998), 234–35.

579

Michael Meng, Shattered Spaces: Encountering Jewish Ruins in Postwar Germany and Poland (Cambridge: Harvard University Press, 2011), 113–29.

580

Jan T. Gross, Neighbors: The Destruction of the Jewish Community in Jedwabne, Poland (New York: Penguin, 2002), 112–13.

581

Landesarchiv Schleswig-Holstein (hereafter: LSH), Abt 352, Itzehoe, Nr. 413, pp. 25–26, April 8, 1954. Личность людей, которые упоминаются в архивных документах Германии, защищается на срок до 90 лет после их рождения. Поскольку я не всегда знаю, когда родился каждый персонаж данной главы, то обычно предпочитала указывать только имя или только фамилию участников эпизодов, описанных в этой главе.

582

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, pp. 25–26, April 8, 1954. Детали о двух группах, живших через улицу, взяты из того же дела, с. 20.

583

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, pp. 25–26, April 8, 1954.

584

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, pp. 39–40, April 26, 1954.

585

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 3, March 3, 1954.

586

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 17, April 8, 1954.

587

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 70, June 16, 1954.

588

«Hexen-Aberglaube im Zeitalter der Wasserstoffbombe», Volkszeitung Kiel, Nr. 75, March 30, 1954. Clipping located in LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413.

589

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 3, March 3, 1954.

590

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 199.

591

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 24, April 8, 1954, and p. 28, April 10, 1954; LSH, Abt 352, Itzehoe, Nr. 413, Vermerk, April 10, 1954.

592

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 7, n.d.

593

«Hexen-Aberglaube im Zeitalter der Wasserstoffbombe», Volkszeitung Kiel, Nr. 75, March 30, 1954. Вырезка находится в: LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413.

594

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 7, n.d.

595

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 237, «Im Namen des Volkes», June 9, 1955.

596

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 18, n.d.

597

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 21, April 9, 1954.

598

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, pp. 40–42, April 26, 1954.

599

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, pp. 40–42, April 26, 1954.

600

Albert Hellwig, Verbrechen und Aberglaube (Leipzig: Teubner, 1908), 13.

601

Rudolf Olden, Propheten in deutscher Krise: Das Wunderbare oder die Verzauberten (Berlin: Rowohlt, 1932), 19–20, цит. «letzten Jahresbericht der evangelischen-lutherischen Kirche in Hamburg».

602

Eduard Juhl, «Aberglaube und Zauberei: Wahn oder Wirklichkeit?» 5. Heft der Volksmission (Schleswig-Holstein: Selbstverlag der Bekennenden ev. luth. Kirche, 1935), 3–4, 6. Буклет находится в: Evangelisches Zentralarchiv Berlin (hereafter: EZA) 180/44.

603

Joachim Friedrich Baumhauer, Johann Kruse und der 'neuzeitliche Hexenwahn': Zur Situation eines norddeutschen Aufklärers und einer Glaubensvorstellung im 20. Jahrhundert untersucht anhand von Vorgängen in Dithmarschen (Neumünster: Karl Wachholtz Vlg., 1984), 101; Owen Davies, Grimoires: A History of Magic Books (Oxford, UK: Oxford University Press, 2009), 345, n. 104.

604

Schäfer, Der Okkulttäter, x.

605

Baumhauer, Johann Kruse, 72, n. 244, цит. «Hexengläubige im Bodenseegebiet», Badisches Tagblatt, Baden-Baden, August 8, 1957.

606

Karl-Heinz Christiansen, «Hexenspuk im Heidedorf», газета не указана, 18 апреля 1951 г., вырезка в: HH, ZGS 2.2, Nr. 247.

607

Hans J. Mesterharm, «Attacke gegen Hexenwahn», газета не указана, 25 ноября 1953 г. Вырезка в: HH, ZGS 2.2, Nr. 247.

608

Reiner Schulze, «Verfolgt als Hexe», Welt am Sonntag, Nr. 34, August 21, 1955, p. 2. Вырезка находится в: HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564.

609

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, pp. 25–26, April 8, 1954.

610

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 21, April 9, 1954.

611

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, p. 76, March 21, 1955.

612

Schäfer, Der Okkulttäter, X–XI.

613

David W. Kriebel, Powwowing Amongst the Pennsylvania Dutch: Traditional Medical Practice in the Modern World (University Park, PA: Pennsylvania State University Press, 2007), 117. Цит. в: Davies, Grimoires, 209–10.

614

Behringer, Witches and Witch-Hunts, 2.

615

Для общей информации см.: Willem de Blécourt, «The Witch, Her Victim, the Unwitcher, and the Researcher: The Continued Existence of Traditional Witchcraft», in Bengt Ankarloo and Stuart Clark, eds., Witchcraft and Magic in Europe: The Twentieth Century (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1999). О Дании: Gustav Henningsen, «Witch Persecution After the Era of the Witch Trials: A Contribution to Danish Ethnohistory», Scandinavian Yearbook of Folklore 44 (1988): 103–53. Об Англии: Owen Davies, «Healing Charms in Use in England and Wales, 1700–1950», Folklore 107 (1996): 19–32. О Финляндии: Laura Stark-Arola, Magic, Body and Social Order: The Contribution of Gender Through Women's Private Rituals in Traditional Finland (Helsinki: Finnish Literature Society, 1998). О Франции: Jeanne FavretSaada, Les Mots, la mort, les sorts: La sorcellerie dans le Bocage (Paris: Gallimard, 1977), в переводе на английский язык: Deadly Words: Witchcraft in the Bocage (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1981), trans. Catherine Cullen. Об Италии: Thomas Hauschild, Macht und Magie in Italien: Über Frauenzauber, Kirche und Politik (Gifkendorf: Merlin Verlag, 2002). О Польше: Aldona Christina Schiffmann, «The Witch and Crime: The Persecution of Witches in Twentieth-Century Poland», Scandinavian Yearbook of Folklore 43 (1987): 147–64. О Западной Германии: Baumhauer, Johann Kruse, and Inge Schöck, Hexenglaube in der Gegenwart: Empirische Untersuchungen in Südwestdeutschland (Tübingen: Tübinger Vereinigung f. Volkskunde, 1978).

616

Peter Geschiere, Witchcraft, Intimacy, and Trust: Africa in Comparison (Chicago: University of Chicago Press, 2013), xv; Michael D. Bailey, «Provincializing European Witchcraft: Thoughts on Peter Geschiere's Latest Synthesis», Magic, Ritual, and Witchcraft (Summer 2015): 86–87; Robin Briggs, Witches and Neighbors: The Social and Cultural Context of European Witchcraft (New York: Penguin, 1996).

617

Leopold Schmidt, Volksglaube u. Volksgut (1966), 282. Цит. в: Baumhauer, Johann Kruse, 205.

618

Lattimore, Bertram Gresh, Jr., The Assimilation of German Expellees into the West German Polity and Society Since 1945: A Case Study of Eutin, Schleswig-Holstein (The Hague: Martinus Nijhof, 1974), 5; George Gerolimatos, «Structural Change and Democratization of Schleswig-Holstein's Agriculture, 1945–1973» (PhD diss., History, UNC–Chapel Hill, 2014), 111–13; Jürgens, «Entnazifizierungspraxis in Schleswig-Holstein», 54; Baumhauer, Johann Kruse, 205.

619

Baumhauer, Johann Kruse, 269–70.

620

Koshar, Germany's Transient Pasts, 238.

621

Alexander Otto-Morris, Rebellion in the Province: The Landvolkbewegung and the Rise of National Socialism in Schleswig-Holstein (Frankfurt a.M.: Peter Lang, 2013), 19, 335.

622

Uwe Danker and Astrid Schwabe, Schleswig-Holstein und der Nationalsozialismus, 2nd ed. (Neumünster: Wachholtz Vlg., 2006), 40.

623

Allan Borup, Demokratisierungsprozesse in der Nachkriegszeit: Die CDU in Schleswig-Holstein und die Integration demokratieskeptischer Wähler (Bielefeld: Vlg.f. Regionalgeschichte, 2010), 132.

624

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Nervenärztliches Gutachten, March 21, 1955, pp. 33–34.

625

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 33, April 22, 1954.

626

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Nervenärztliches Gutachten, March 21, 1955, pp. 35–36.

627

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Nervenärztliches Gutachten, March 21, 1955, p. 34.

628

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Nervenärztliches Gutachten, March 21, 1955, pp. 38–39.

629

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, pp. 33–34, April 22, 1954; LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Nervenärztliches Gutachten, March 21, 1955, p. 49.

630

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 33, April 22, 1954.

631

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, Gutachte, Aktenauszug, March 21, 1955, pp. 30–33.

632

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Nervenärztliches Gutachten, March 21, 1955, pp. 46–47, 73.

633

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Nervenärztliches Gutachten, March 21, 1955, pp. 34, 36.

634

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 35, April 22, 1954.

635

LSH, Abt. 460.16, Nr. 219; LSH, Abt 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 17, April 8, 1954.

636

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 414, показания Вальтера, 19 октября 1954 г.

637

LSH, Abt. 351, Nr. 1130, p. 26, Abschrift, November 11, 1954.

638

LSH, Abt. 352, Nr. 414, показания Кете, 19 ноября 1954 г.

639

Jeanne Favret-Saada, Deadly Words, 63, 169; Anti-Witch, Введение, x.

640

Danker and Schwabe, Schleswig-Holstein und der Nationalsozialismus, 176, 183.

641

Gerolimatos, «Structural Change and Democratization», 111; Jessica Jürgens, «Entnazifizierungspraxis in Schleswig-Holstein: Eine Fallstudie f. den Kreis Rendsburg, 1946–49», Zeitschrift der Gesellschaft f. Schleswig-Holsteinische Geschichte, Band 125 (Neumünster, 2000), 150–51.

642

Gerolimatos, «Structural Change and Democratization», 111.

643

Gerolimatos, «Structural Change and Democratization», 111–13; Jürgens, «Entnazifizierungspraxis in Schleswig-Holstein», 169.

644

Jürgens, «Entnazifizierungspraxis in Schleswig-Holstein», 169–71.

645

Ганс Фаллада, «Кошмар в Берлине», пер. Дарьи Андреевой. М.: Синдбад, 2018. С. 72.

646

Baumhauer, Johann Kruse, 265, 269.

647

Michel de Certeau, The Possession at Loudun, trans. Michael B. Smith (Chicago: University of Chicago Press, 1996), 27–28.

648

Многочисленные вырезки в: LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 416 attest. LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, Gutachte, Aktenauszug, p. 2.

649

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, Gutachte, Aktenauszug, p. 2.

650

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 62, June 12, 1954.

651

«Der Hexer von Sarzbüttel», Hamburger Abendblatt, Nr. 235, Jahrgang 7, October 9–10, 1954, p. 16.

652

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 419, p. 23, Landgericht in Itzehoe from Pinneberg, Holstein, October 10, 1954.

653

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 419, n.p., письмо из Грюненталя, 11 октября 1954 г.

654

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 419, n.p., письмо из Уэльзена, 21 октября 1954 г.

655

«Der Hexer von Sarzbüttel», Hamburger Abendblatt, Nr. 235, Jahrgang 7, October 9–10, 1954.

656

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, March 21, 1955, pp. 28–29.

657

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Psychiatrische und Nervenklinik der Universität Kiel, nervenärztliches Gutachten, March 21, 1955, p. 73.

658

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, Aktenauszug, March 21, 1955, p. 62. «Spezialforschungsgebiet» д-ра Фёлькеля, согласно позднейшим судебным документам, представлял собой суеверие. См.: LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 373, «Im Namen des Volkes», May 23, 1956.

659

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Psychiatrische und Nervenklinik der Universität Kiel, nervenärztliches Gutachten, March 21, 1955, pp. 66, 74.

660

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, Aktenauszug, March 21, 1955, pp. 67, 69, 70.

661

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, March 21, 1955, pp. 60–62, 66, 69, 70, 72, 78.

662

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, March 21, 1955, pp. 51–53.

663

Baumhauer, Johann Kruse, 250.

664

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, March 21, 1955, pp. 53–55.

665

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, March 21, 1955, pp. 62, 71.

666

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, March 21, 1955, p. 75.

667

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, March 21, 1955, p. 80.

668

G. E. Störring, Besinnung und Bewusstsein: Persönlichkeitsaufbau und Persönlichkeitszerfall aus psychologisch-pädagogischer, soziologischer und psychiatrischer Sicht (Stuttgart: Georg Thieme Vlg., 1953), 91–94.

669

Störring, Besinnung, 97, 99, 100.

670

Störring, Besinnung, 102.

671

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, March 21, 1955, p. 66.

672

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, March 21, 1955, pp. 28–29, 74, 76.

673

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Gutachte, March 21, 1955, pp. 81–82, 84.

674

«'Satan' kam in Ochsenkarren», Bersenbrücker Kreisblatt, дата на штемпеле 1 июня 1955 г. Вырезка находится в: HH, Zgs. 2.1.

675

LSH, Abt. 351, Nr. 1130, Вырезки из: Schleswig-Holstein Volkszeitung, May 10–June 1, 1955.

676

«'Satan' kam in Ochsenkarren», Bersenbrücker Kreisblatt.

677

Oma C.: вырезки из Schleswig-Holstein Tagespost, May 25, 1955, и Südschleswigischen Heimatzeitung, May 26, 1955; обе в: LSH, Abt. 351, Nr. 1130.

678

LSH, Abt. 352, Itzehoe Nr. 41LSH, Abt. 352, Itzehoe Nr. 413, p. 232, «Im Namen des Volkes», June 9, 1955. 3, p. 232, «Im Namen des Volkes», June 9, 1955.

679

LSH, Abt. 352, Itzehoe Nr. 413, p. 236, «Im Namen des Volkes».

680

LSH, Abt. 352, Itzehoe Nr. 413, pp. 241–42, 249, 252, «Im Namen des Volkes».

681

LSH, Abt. 352, Itzehoe Nr. 413, pp. 247, 252, «Im Namen des Volkes».

682

LSH, Abt. 352, Itzehoe Nr. 413, pp. 248, 254, 255, 256, «Im Namen des Volkes».

683

LSH, Abt. 352, Itzehoe Nr. 413, pp. 257, 259–60, 263, 265, «Im Namen des Volkes».

684

LSH, Abt. 352, Itzehoe Nr. 419, p. 89, от фрау Альмы к герру Э., 1 июня 1955 г.

685

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 419, p. 109. Письмо от Эренберга, 21 октября 1955 г.

686

LSH, Abt. 352, Itzehoe Nr. 419, p. 87, от герра Э. к герру Landgerichtsdirektor Ростока, 2 июня 1955 г.

687

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, pp. 279, 281–82, 284–85, Kremendahl, Revision.

688

BAK, B 142/3930/66–71. «Im Namen des Volkes», November 1, 1955.

689

LSH, Abt. 351, Nr. 1130, p. 41. Oberstaatsanwalt to Herrn Justizminister des Landes Schleswig-Holstein, April 28, 1956.

690

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, p. 373, «Im Namen des Volkes», May 23, 1956.

691

Baumhauer, Johann Kruse, 222.

692

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, p. 76, Gutachte, March 21, 1955.

693

LSH, Abt. 35ъ2, Itzehoe, Nr. 413, p. 373, «Im Namen des Volkes», May 23, 1956.

694

«Bis das Blut kommt», Der Spiegel 14, April 4, 1951, p. 10.

695

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, p. 8. An den Herrn Kulturminister in Niedersachsen, September 12, 1955.

696

Karl-Heinz Christiansen, «Hexenspuk in Heidedorf», газета не указана, 18 апреля 1951 г., вырезка в: HH, ZGS 2.2, Nr. 247.

697

Baumhauer, Johann Kruse, 214–15.

698

LSH, Abt. 351, Nr. 1130, вырезка из Schleswig — Holstein Volkszeitung, December 1, 1955.

699

«Eberling antwortet Kruse: Mich haben die Menschen gerufen!» Schleswig-Holstein Volkszeitung, December 8, 1955. Вырезка находится в: LSH, Abt. 351, Nr. 1130.

700

Karin Lieven, «Die Hexen sind unter uns», [Münchner] Merkur am Sonntag, February 16–17, 1963. Clipping in EZA 180/44; Thomas Hauschild, «Hexen in Deutschland», in Der Wissenschaftler und das Irrationale, Band 1, Hans P. Duerr, ed. (Frankfurt: Syndikat, 1982), 556.

701

Otto-Morris, Rebellion in the Province, 19.

702

Joachim Whaley, Religious Toleration and Social Change in Hamburg, 1529–1819 (London: Cambridge University Press, 1985), 146.

703

Baumhauer, Johann Kruse, 47–48, 63.

704

Baumhauer, Johann Kruse, 61.

705

Baumhauer, Johann Kruse, 25.

706

Bettina Goldberg, Abseits der Metropolen: Die jüdische Minderheit in Schleswig-Holstein (Neumünster: Wachholtz Vlg., 2011), отмечает, что лишь около 2000 евреев жили в Шлезвиг-Гольштейне до 1933 г., большинство— в более крупных городах, Киле и Любеке. Ulrich Lange, ed., Geschichte Schleswig-Holsteins: Von den Anfängen bis zur Gegenwart (Neumünster: Wachholtz, 1996), 549, приводит большее число: 4152. Расхождение может объясняться тем, что Ланге включает регион Гамбурга Альтону, входившую в Шлезвиг-Гольштейн до 1937 г.

707

Kruse, Hexenwahn in der Gegenwart (Leipzig, 1923), 43. Цит. в: Christoph Daxelmüller, «Vorwort», in Handwörterbuch des deutschen Aberglaubens (hereafter: HDA), ed. Hanns-Bächtold-Stäubli (Berlin: De Gruyter, 2000), 25.

708

Цит. в: Daxelmüller, «Vorwort», 25.

709

Baumhauer, Johann Kruse, 71–72.

710

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, Johann Kruse an das Niedersächsische Kultusministerium, May 26, 1952; Hans J. Mesterharm, «Attacke gegen Hexenwahn», газета не указана, 25 ноября 1953 г. Вырезка в: HH, ZGS 2.2, Nr. 247.

711

«Bis das Blut kommt», Der Spiegel 14, April 4, 1951, p. 10.

712

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, Johann Kruse an das Niedersächsische Kultusministerium, May 26, 1952.

713

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, Johann Kruse an das Niedersächsische Kultusministerium, May 26, 1952.

714

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, письмо к Иоганну Крузе от Niedersächsische Kultusministerium, June 26, 1952.

715

Johann Kruse, Hexen unter uns? Magie und Zauberglauben in unserer Zeit (Hamburg: Verlag Hamburgische Bücherei, 1951), 141.

716

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, письмо к Иоганну Крузе от Niedersächsische Kultusministerium, June 26, 1952; HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, an Herrn J. Kruse, September 15, 1952.

717

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, письмо к Иоганну Крузе от Niedersächsische Kultusministerium, June 26, 1952.

718

Kruse, Hexen unter uns? 7–8.

719

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, J. Kruse to Niedersächsische Kultusministerium, July 24, 1952.

720

Hans J. Mesterharm, «Attacke gegen Hexenwahn», газета не указана, November 25, 1953. Вырезка в: HH, ZGS 2.2, Nr. 247.

721

«Hexenverfolgung 'nach Vorschrift'» Die Ansage, Nr. 216, February 16, 1955. Вырезка в: LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 419.

722

Martin Schneider, «Soldaten der Aufklärung», in Okkultismus, Lux and Palatschek, eds., 283, n. 29.

723

«Witchcraft in Germany», Western Folklore 15:1 (January 1956): 66, цитирует материал в Los Angeles Times, July 31, 1955. Цит. в: Davies, Grimoires, 345–46, n. 104.

724

«Hexenverfolgung 'nach Vorschrift'» Die Ansage, Nr. 216, February 16, 1955. Цит. в: «Hexenwahn in Schleswig-Holstein», Südschleswigische Heimatzeitung, January 26, 1955. Обе вырезки в: LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 419.

725

Neue Deutsche Wochenschau за 4 мая 1956 г., выложено 15 октября 2018 г. по адресу: https://www.filmothek.bundesarchiv.de/video/586223.

726

HH, Nds. 100, Acc. 47/94, Nr. 63, Kruse to Niedersächsisches Ministerium des Innern, Hannover, December 29, 1955.

727

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, Niedersächsisches Minister des Innern to Nieders. Kultusminister, Hannover, January 18, 1956.

728

HH, Nds. 100, Acc. 47/94, Nr. 63. Landeskriminalamt Niedersachsen to Herrn Niedersächsischen Minister des Innern, January 28, 1956.

729

HH, Nds. 100, Acc. 47/94, Nr. 63, pp. 12–13, Landeskriminalpolizeiamt Niedersachsen to Niedersachsen Min. des Innern, March 16, 1956.

730

HH, Nds. 120, Lün. Acc. 108/84, Nr. 10, Abschrift, Bericht, б.д., предположительно май 1956 г.

731

HH, Nds. 410, Acc. 112/83, Nr. 564, p. 33, Niedersächsische Minister des Innern an den Herrn Innenminister des Landes Schleswig-Holstein, October 23, 1956.

732

HH, Nds. 100, Acc. 47/94, Nr. 63, p. 19, Niedersächsische Sozialminister an die Herren Regierungspräsidenten, April 27, 1956. «Kampf gegen Aberglauben und Hexenwahn», Osterholzer Kreisblatt, May 12, 1956. Вырезка в: HH, VVP 17, Nr. 3558.

733

HH, Nds 100, Acc. 47/94, Nr. 63, p. 29, an Frau Ministerialrätin Mosolf, October 29, 1956; HH, Nds 401, Acc 112/83, Nr. 564, p. 32, Mosolf to Grabenhorst, November 6, 1956.

734

HH, Nds.100, Acc. 47/94, Nr. 63, pp. 31–32. Auszugsweise Abschrift aus dem Protokoll, October 30–31, 1956.

735

HH, Nds.100, Acc. 47/94, Nr. 63, pp. 31–32. Auszugsweise Abschrift aus dem Protokoll, October 30–31, 1956.

736

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, p. 30. Betr.: Hexenwahn heute noch und Kurpfuscherei aus Aberglauben, October 29, 1956.

737

HH, Nds.100, Acc. 47/94, Nr. 63, pp. 31–32. Auszugsweise Abschrift aus dem Protokoll, October 30–31, 1956.

738

«Die Hexenmeister sind unter uns», Allgemeine Zeitung, April 28–29, 1956, n.p. Вырезка в: HH, VVP 17, Nr. 3558; Rainer Schulze, «Verfolgt als Hexe!» Welt am Sonntag, Nr. 34, p. 2, August 21, 1955. Вырезка в: HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564; Baumhauer, Johann Kruse, 85–86.

739

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, p. 3, J. Kruse to Niedersächsiche Kultusministerium, May 26, 1952; Hans J. Messerharm, «Attacke gegen Hexenwahn», газета не указана, November 25, 1953. Вырезка в: HH, ZGS 2.2, Nr. 247; Rainer Schulze, «Verfolgt als Hexe!» Welt am Sonntag, Nr. 34, p. 2, August 21, 1955. Вырезка в: HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564.

740

HH, Nds. 401, Acc 112/83, Nr. 564, J. Kruse to Ministerium des Innern, Hannover, August 31, 1954.

741

Rainer Schulze, «Verfolgt als Hexe!» Welt am Sonntag, Nr. 34, p. 2, August 21, 1955. Вырезка в: HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564.

742

«Ermittlungsverfahren gegen Planet-Verlag», Offenburger Tageblatt, January 28, 1956. Вырезка находится в: HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, p. 15; LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Amtsgericht Braunschweig an Staatsanwaltschaft Itzehoe, October 15, 1956; Baumhauer, Johann Kruse, 85–87

743

Davies, Grimoires, особенно глава 1.

744

Stephen Bachter, «Anleitung zum Aberglauben: Zauberbücher und die Verbreitung magischen 'Wissens' seit dem 18. Jahrhundert» (PhD diss., Universität Hamburg, 2005), 95–96.

745

Adolf Spamer, «Zauberbuch und Zauberspruch», Deutsches Jahrbuch f. Volkskunde 1 (1955): 117; Hauschild, «Hexen in Deutschland», 537; Bachter, «Anleitung zum Aberglauben», 112–13.

746

Davies, Grimoires, 248.

747

Kurlander, Hitler's Monsters, 110–14; Davies, Grimoires, 249–50.

748

Согласно поиску на сайте немецкого интернет-магазина антикварных изданий ZVAB.de.

749

Das sechste und siebente Buch Moses, F. H. Masuch, ed. (Braunschweig: Planet, 1950), 16–17.

750

Davies, Grimoires, 254; Bachter, «Anleitung zum Aberglauben», 136–37; Karl-Peter Wanderer, «Gedruckter Aberglaube: Studien zur volktümlichen Beschwörungsliteratur» (PhD diss., Frankfurt am Main, 1976), 27.

751

Philipp Schmidt, «Skandal in der Geschichte der deutschen Rechtsprechung», July 17, 1960, n.p. Вырезка в: HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, 47.

752

Spamer, «Zauberbuch und Zauberspruch», 112.

753

Мне сообщил это коллега, детство которого прошло в Рейнской области в 1950-е гг.

754

Schäfer, Der Okkulttäter, 106.

755

Claus Philip, «Gröning gegen Gröning», Abendzeitung, May 8, 1953. Вырезка в: IGPP, Busam Slg.

756

Schöck, Hexenglaube in der Gegenwart, 183.

757

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 419, n.p., письмо датировано 9 октября 1954 г.

758

Baumhauer, Johann Kruse, 232–33.

759

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 413, Gutachte, March 21, 1955, p. 49.

760

LSH, Abt. 352, Itzehoe, Nr. 418, Nervenärztliches Gutachten, March 21, 1955, p. 30.

761

«Jude/Jüdin», HDA, 811–12, 815.

762

Kriß, «Heroldsbach: Eine verbotene Wallfahrt», 210.

763

Rudolf Kriß, «Heroldsbach, Statistiken und jüngste Entwicklung», Bayerisches Jahrbuch für Volkskunde 1955 (Regensburg: Vlg. Josef Habbel, 1955), 111. Буклет был озаглавлен «Спасение человечества, загадка Франконии».

764

A. Jacoby, «Mosis, das sechste und siebente Buch», HDA, Band 6, 587.

765

Davies, Grimoires, 253.

766

Susan Neiman, Slow Fire: Jewish Notes from Berlin (New York: Schocken, 1992), 39–40.

767

Ra'anan Boustan and Joseph E. Sanzo, «Christian Magicians, Jewish Magical Idioms, and the Shared Magical Culture of Late Antiquity», Harvard Theological Review 110:2 (2017): 221.

768

Boustan and Sanzo, «Christian Magicians», 221.

769

Bronislaw Malinowski, Coral Gardens and Their Magic: A Study of the Methods of Tilling the Soil and of Agricultural Rites in the Trobriand Islands, vol. II (Allen & Unwin, 1935), 214, 218.

770

Davies, Grimoires, 30–31, 74–5. Для нацистов смысл изначального статуса еврейской культуры определялся темой Confino [ит.: «изгнание, заключение». — Прим. пер.], «Мира без евреев».

771

Документов процесса по делу о «Книгах Моисея», оказывается, больше не существует. Все, что можно о нем узнать, приходится собирать по кусочкам из газетных репортажей и воспоминаний современников, в том числе из записей Вилля-Эриха Пойкерта и Отто Прокоп а. См.: Peuckert, Verborgenes Niedersachsen: Untersuchungen zur Niedersächsischen Volkssage und zum Volksbuch (Göttingen: Vlg. Otto Schwartz, 1960); и A. Eigner and O. Prokop, «Das sechste und siebente Buch Moses: Zur Frage der Kriminogenität von Büchern und besonders laienmedizinischen Schundliteratur», in Medizinischer Okkultismus: Paramedizin (Stuttgart: Gustav Fischer Vlg., 1964).

772

Baumhauer, Johann Kruse, 88, 91; Schäfer, Der Okkulttäter, 55.

773

Peuckert, Verborgenes Niedersachsen, 124.

774

Johanna Micaela Jacobsen, «Boundary Breaking and Compliance: WillErich Peuckert and Twentieth-Century German Volkskunde» (PhD diss., Folklore and Folklife, University of Pennsylvania, 2007), 3; это одна из 110 статей Пойкерта в HDA.

775

«Jude/Jüdin», HDA, 817.

776

Thomas Hauschild, «Hexen in Deutschland», in Der Wissenschaftler und das Irrationale, vol. 1 (1981), 559.

777

Jacobsen, «Boundary Breaking», 48.

778

Jacobsen, «Boundary Breaking», 57–58, 61, 89.

779

Daxelmüller, «Vorwort», 41–42.

780

LSH, Abt. 605, Nr. 537, Innenmin. des Landes Schleswig-Holstein an die Landeskanzlei, May 14, 1957.

781

Baumhauer, Johann Kruse, 88.

782

«Hexenspuk in der Heide», Grafschafter Nachrichten, December 22, 1956, n.p. Вырезка в: HH, VVP 17, Nr. 3558.

783

HH, Nds. 100, Acc. 47/94, Nr. 63, p. 34, Niedersächsische Sozialminister an Herrn J. Kruse, March 7, 1957.

784

Rolf Seufert, «Geschäft mit dem Aberglauben», газета не указана, 20 мая 1957 г. Вырезка в: HH, ZGS 2.2, Nr. 247.

785

LSH, Abt. 605, Nr. 537, Innenminister des Landes Schleswig-Holstein an den Herrn Justizminister, Kiel, betr.: Bekämpfung der neuzeitlichen Hexenwahns, December 12, 1957.

786

LSH, Abt. 605, Nr. 537, Vermerk, November 29, 1957.

787

Mark Benecke, Seziert: Das Leben von Otto Prokop (Berlin: Das Neue Berlin, 2013).

788

Baumhauer, Johann Kruse, 89–90.

789

Baumhauer, Johann Kruse, 90, 93.

790

Пойкерт делает эти выпады в: Verborgenes Niedersachsen. См. также: HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, 50. Vermerk, November 4, 1960.

791

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, 50. Vermerk, November 4, 1960.

792

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, 45, Kruse an das Niedersächsische Kultusministerium, September 26, 1960; и HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, 51, an Herrn Johann Kruse, December 5, 1960.

793

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, 45. Kruse to Niedersächsisches Kultusministerium, September 26, 1960.

794

HH, Nds. 401, Acc. 112/83, Nr. 564, 51, an Herrn Johann Kruse, December 5, 1960.

795

Uta G. Poiger, Jazz, Rock, and Rebels: Cold War Politics and American Culture in a Divided Germany (Berkeley: University of California Press, 2000).

796

Wolfgang Benz, «Postwar Society and National Socialism: Remembrance, Amnesia, Rejection», in Tel Aviver Jahrbuch f. deutsche Geschichte 19 (1990), 8.

797

Wolfgang Benz, «Postwar Society and National Socialism: Remembrance, Amnesia, Rejection», in Tel Aviver Jahrbuch f. deutsche Geschichte 19 (1990), 8.

798

«Gröning, Die Karriere eines Scharlatans», 7 Tage, б.д. (предположительно, июль 1957 г.), вырезка в: IGPP (другая информация о документе отсутствует); «Grönings Weg zum Wunderheiler», 7 Tage (дата неразборчива) июля 1957 г., вырезка в: IGPP, PA 031a.

799

StAM, Staatsanwaltschaften 3178/4, p. 724, Otto Meckelburg, June 1951; StAM, Staatsanwaltschaften 3178/4, p. 719, Otto Meckelburg, betr.: Eidestattliche Erklärung, June 3, 1951. В работе: Mildenberger, «Heilstrom», p. 54, n. 141 высказывается предположение, что Эндерлин «удивил» полицию новостью о Руте, с цитированием: StAM 3178/1, Vernehmung, Eugen Enderlin, June 23, 1953. Похоже, однако, что Меккельбург уведомил об этом полицию ранее.

800

«Zwecks Heilung vorsprechen», Der Spiegel 23, June 6, 1951, p. 7.

801

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, p. 142, Landespolizei Säckingen/ Baden, Ersuchen der Krim. Außenstelle Fürstenfeldbruck, October 19, 1954.

802

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, p. 144, Staatliches Gesundheitsamt Säckingen an die Landespolizei Säckingen, November 5, 1954; StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, p. 437, Protokoll, August 1, 1957.

803

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, pp. 437–38, Protokoll, August 1, 1957.

804

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, p. 144, Staatliches Gesundheitsamt Säckingen an die Landespolizei Säckingen, November 5, 1954; StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, p. 437, Protokoll, August 1, 1957.

805

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, pp. 144–45, Staatliches Gesundheitsamt Säckingen an die Landespol. Säckingen, betr. B. Gröning wegen Verdachts der fahrl. Tötung, November 5, 1954.

806

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, pp. 431, 433, Protokoll, August 1, 1957.

807

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, 435, Protokoll, July — August 1957.

808

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, p. 145a, Gemeinschaft zur Erforschung und Unterstützung Grön'scher an Herrn K., February 12, 1950.

809

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, pp. 144–45, Staatliches Gesundheitsamt Säckingen an die Landespol. Säckingen, betr. B. Gröning wegen Verdachts der fahrl. Tötung, November 5, 1954.

810

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, p. 145h, K. к Меккельбургу, 28 марта 1950 г.

811

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 10, K. к Меккельбургу, 6 мая 1950 г.

812

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 12, K. к Грёнингу, 15 мая 1950 г.

813

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 15, K. к Меккельбургу, 17 июня 1950 г.

814

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, pp. 431–32, Protokoll, August 1, 1957.

815

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, Письмо Руты К. к Грёнингу, май — июнь 1950 г.

816

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 15, К. к Грёнингу, 17 июня, 1950.

817

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 23, К. к Грёнингу, 4 октября 1950 г.

818

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 25, K. к Эндерлину, 11 октября 1950 г.

819

StAM, Staatsanwaltschafen 3178a/3, p. 425, Protokoll, August 1, 1957.

820

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 26, K. к Грёнингу, 1 ноября 1950 г.

821

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 30, K. к Эндерлину, 5 декабря 1950 г.

822

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 32, K. к Эндерлину, 18 декабря 1950 г.

823

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 141, K. к Грёнингу, 7 января 1951 г.

824

«Die Wunderkur brachte ihr den Tod», Süddeutsche Zeitung, Nr. 172, July 19, 1957. Вырезка в: IGPP. Одна газета утверждала, что герр К. умер от эмболии: «Ein Mädchen zerbricht an Gröning», Abendzeitung, Nr. 92, April 26, 1955, p. 3, вырезка в: IGPP, Busam Slg.

825

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, p. 136, Bay. Landespolizei, Vernehmungsniederschrift von Enderlin, August 18, 1954.

826

StAM 3178/4, Oberstaatsanwalt Munich II, January 18, 1951.

827

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 173, Anklageschrift, March 7, 1955.

828

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, Landratsamt Starnberg, Abt. II, Vermerkung, November 22, 1952.

829

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, Bayerische Landpolizei, Kriminalaußenstelle Fürstenfeldbruck, March 1, 1953.

830

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, pp. 46–47, Landeskriminalpolizei, Außenstelle Hameln, August 5, 1953; StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, p. 53, Staatl. Gesundheitsamt an die Stadtverwaltung Hameln, September 15, 1953.

831

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, p. 95, Niederschrift, Michelson, October 23, 1953.

832

«Herr Gröning und seine Grönium», Süddeutsche Zeitung, Nr. 113, May 19, 1951. Вырезка в: StAM, Polizeidirektion 15558, p. 162. StAM, Polizeidirektion München, 15558, p. 168, betr.: Verhandlung gegen Bruno Gröning[und] Mitangeklagten, March 19, 1952; StAM, Staatsanwaltschaften 3178/3, Begläubigte Abschrift, Urteil, May 27, 1952. StAM, Polizeidirektion München, 15558, pp. 171, 173, вырезки из Münchner Merkur (No. 144) и Abendzeitung (No. 155), обе датированы 9 июля 1952 г. В январе 1952 г. Грёнинг также привлекался к суду за мошенничество, вымогательство и нарушение закона о массовых собраниях в южнобаварском Гармиш-Партенкирхене. StAM, Staatsanwaltschaften 3178/6, «Eingestellt in Richtung gegen Bruno Gröning», January 21, 1952.

833

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, Baerische [sic] Landpolizei, Landpolizei Station Moorenweis, Vernehmungsniederschrift, March 5, 1953.

834

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, Anwalt Reuss to Bruno Gröning, April 10, 1952.

835

«Legal illegality»: «Was macht Gröning heute?» Grüne Blatt, Jhg. 6, Nr. 5, February 1, 1953. Вырезка в: IGPP E 123/100.

836

«Gröning Anhänger weinen», Abendzeitung, November 23, 1953. Вырезки находятся в: IGPP/Busam Sammlung, PA 214.

837

Friedrich Retlow, Bruno Gröning's Heilstrom: Seine Natur und seine Wirkung (n.p., n.d., ca. 1953), 3.

838

«Geht der Rummel wieder los?» б.г., б.д. (предположительно, 1953 г.). Вырезка в: IGPP, PA 012.

839

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, Bayerische Landpolizei, Kriminalaußenstelle Fürstenfeldbruck, an die Staatsanwaltschaften beim Landgericht München I, March 1, 1953. StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, Krim. Pol. Stuttgart, показания: Privatgelehrter Bruno Gröning, January 31, 1955.

840

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, pp. 367–69, Landespol. Nürtingen, betr.: Ermittlungsverfahren geg. Bruno Gröning wegen Vergehen geg. das Heilpraktikergesetz, June 25, 1956.

841

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a, p. 144. Staatliches Gesundheitsamt Saeckingen an die Landespol. Saeckingen, betr. Bruno Gröning wegen Verdachts der fahrl. Tötung, November 5, 1954.

842

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/1, pp. 159–62. Krim. Pol. Stuttgart, показания, Privatgelehrter Bruno Gröning, January 31–February 1, 1955.

843

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, pp. 367–69, Landespolizei Nürtingen, betr.: Ermittlungsverfahren gegen B. Gröning, June 25, 1956; Erwin Gamber, Luzifers Griff nach der Lebenden (Bietingheim: Turm Vlg., ca. 1954), 56, 63, 64.

844

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, 429, Protokoll, July 30–August 1, 1957.

845

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, Erfolgsberichte, б.д., предположительно записано в 1957 г.

846

Anna Lux, «Passing Through the Needle's Eye: Dimensionen der universitären Integration der Parapsychologie in Deutschland und den USA», in Lux and Palatschek, eds., Okkultismus.

847

Inge Strauch, «Die 'geistigen' Heilungen von Dr. rer. Pol. Trampler», in Wilhelm Bitter, ed., Magie und Wunder in der Heilkunde: Ein Tagungsbericht (Stuttgart: Ernst Klett Vlg., 1959), 125–29.

848

A. Jores, «Magie und Zauber in der modernen Medizin», Deutsche medizinische Wochenschrift, 80. Jhg., Nr. 24, June 17, 1955.

849

Harrington, Reenchanted Science; Mitchell G. Ash, Gestalt Psychology in German Culture, 1890–1967: Holism and the Quest for Objectivity (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1995); Christopher Lawrence and George Weisz, eds., Greater Than the Parts: Holism in Biomedicine, 1920–1950 (Oxford, UK: Oxford University Press, 1998).

850

Erwin Liek, Das Wunder in der Heilkunde (Munich: Lehmanns Vlg., 1930), 175–76. См. также: Michael Hau, The Cult of Health and Beauty in Germany: A Social History, 1890–1930 (Chicago: University of Chicago Press, 2005); и Susanne Michl, «'Gehe hin, dein Glaube hat dir geholfen': Kriegswunder und Heilsversprechen in der Medizin des 20. Jahrhunderts», in Geppert and Kössler, eds., Wunder, 211–36.

851

Paul Mevissen, «Der Mann mit dem Zeichen Rasputins», Frankfurter Nachtausgabe, April 22, 1955, p. 4. Вырезка в: Stadtarchiv Rosenheim.

852

«Gröning hat mich behext», Welt am Sonnabend, April 13, 1957, 15. Woche, 25. Jhg., p. 1. Вырезка в: IGPP, PA 037.

853

«Gröning: 'Dieser Prozeß ist f. mich eine Erholung,'» Abendpost, August 1, 1957, вырезка в: IGPP, PA 029; «Gröning sagt: Ich kann gar nicht heilen!» Münchner Merkur, July 31, 1957, вырезка в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen, Gröning, Bruno, Wunderdoktor; «Gröning verurteilt und freigesprochen», Münchner Merkur, August 2, 1957, p. 4, вырезка в: IGPP, PA 026.

854

«Gröning geht vor Gericht!» Revue, Nr. 31, August 3, 1957, p. 9. Вырезка в: IGPP (дальнейшая информация о документе отсутствует).

855

«Der Dämon ist entzaubert», Bild, 6. Jhg., Nr. 176, August 1, 1957, p. 18. Вырезка в: IGPP/E 123/100.

856

«Gröning sagt: ich kann gar nicht heilen!» Münchner Merkur, July 31, 1957. Вырезка в: Stadtarchiv München, 167/14, Personen, Gröning, Bruno, Wunderdoktor.

857

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, pp. 419–22, Protokoll, August 1, 1957.

858

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, pp. 423, 424–25, Protokoll, August 1, 1957.

859

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, p. 296. Psychiatrische und Nervenklinik… der Universität Freiburg, an dem Schöffengericht München Land, February 9, 1957.

860

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, pp. 423–24, Protokoll, August 1, 1957.

861

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, pp. 425–26, Protokoll, August 1, 1957.

862

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, pp. 426–27, 429, Protokoll, August 1, 1957.

863

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, p. 432, Protokoll, August 1, 1957. Солнцезащитные очки: «Bittere Anklage einer Mutter gegen Gröning», Bild, 6. Jhg., Nr. 176, August 1, 1957, p. 1. Вырезка в: IGPP/E 123/100.

864

«Heilen Sie auch Krebs?» Der Spiegel 29, July 14, 1954, pp. 12–15.

865

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, pp. 434, 435, 437–38, Protokoll, August 1, 1957.

866

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, p. 441, Protokoll, August 1, 1957.

867

«Der Fall Bruno Gröning», Welt am Sonntag, August 4, 1957. Вырезка в: IGPP (дополнительная информация о документе отсутствует).

868

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, p. 446–47, Urteil, August 1, 1957.

869

Dirk Blasius, «Tuberkulose: Signalkrankheit deutscher Geschichte», Geschichte in Wissenschaft und Unterricht 1 (1996): 329–30.

870

Winfried Süss, Der «Volkskörper» im Krieg: Gesundheitspolitik, Gesundheitsverhältnisse und Krankenmord im nationalsozialistischen Deutschland (Munich: Oldenbourg Vlg., 2003), 138, 319–22, 254.

871

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, p. 447 and 449, Urteil, August 1, 1957.

872

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, pp. 277, 282. Jung an das Schöffengericht, February 9, 1957.

873

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, pp. 292–95. Psychiatrische und Nervenklinik… der Universität Freiburg, an dem Schöffengericht München-Land, February 9, 1957.

874

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, pp. 293–94.

875

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/2, pp. 297–303.

876

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, Urteil, January 14–16, 1958.

877

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, letters from Böttcher, Liebner, Zimmermann, and Bundesführer der Partei der guten Deutschen, датировано 15–21 января 1958 г. Об Унгере: «Die guten Deutschen von Plaidt», Die Zeit, Nr. 35, August 29, 1957.

878

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, 496–97, Revisionsbegründung, March 28, 1958.

879

StAM, Staatsanwaltschaften 3178a/3, p. 544, begl. Anschrift, betr. Bruno Gröning wegen fhl. Tötung, February 21, 1959.

880

«Nachruf: Bruno Gröning», Der Spiegel 6, February 4, 1959, p. 62.

881

«Der Hexenspuk in Mailach», Süddeutsche Zeitung, June 6, 1962; Hans Morper, «Die 'Hexe' sollte in ihrem Haus verbrennen», Stuttgarter Zeitung, June 7, 1962. Вырезка в: EZA 180/44.

882

LSH, Abt. 605, Nr. 537, Innenmin. des Landes Schleswig-Holstein an den Herrn Ministerpräsidenten, May 19, 1961.

883

LSH, Abt. 605, Nr. 537, Vermerk, June 8, 1961.

884

Leopold Schmidt, «Die Wiederkehr des Volksglaubens: Versuch einer Umschau nach dem Zweiten Weltkrieg», in Leopold Schmidt, ed., Volksglaube und Volksbrauch: Gestalten, Gebilde, Gebzrden (Berlin: E. Schmidt Vlg., 1966).

885

Karl-Heinz Kallenbach, «Ist die Welle des 'Hexenwahns' vorbei?» Frankfurter Rundschau, August 28, 1965, p. 68. Вырезка в: EZA 180/44.

886

Kallenbach, «Ist die Welle des 'Hexenwahns' vorbei?»

887

«Rätsel um den Tod Grönings», 7 Tage, February 14, 1959. Вырезка в: KAH, S Slg. E/E60.

888

«Viele Fragen nach Grönings Grab», Bild, дата неясна, предположительно 1960 г. Вырезка в: KAH, S Slg. E/E60.

889

Paul Mevissen and Werner Schmidt, «Mein Leben mit Bruno Gröning», Neue Illustrierte, June 20, 1965, p. 65. Вырезка в: KAH, S Slg. E/E60.

890

Colin Dickey, «The Suburban Horror of the Indian Burial Ground», The New Republic, October 19, 2019.

891

Monica Black, «The Supernatural and the Poetics of History», Hedgehog Review 13:3 (Fall 2011): 72–81.

892

Avery F. Gordon, Ghostly Matters: Haunting and the Sociological Imagination (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2008), 98.

Content

Моника Блэк
ЗЕМЛЯ, ОДЕРЖИМАЯ ДЕМОНАМИ
Ведьмы, целители и призраки прошлого в послевоенной Германии

Введение

Глава 1. Читая знаки

Глава 2. Незнакомец в городе

Глава 3. Херфордское чудо

Глава 4. Духовная медицина

Глава 5. Мессия в Мюнхене

Глава 6. Если зло — болезнь, что есть лечение?

Глава 7. Болезнь как следствие греха

Глава 8. Есть ли ведьмы среди нас?

Глава 9. Крестовый поход Крузе

Глава 10. Нью-Эйдж: начало

Заключение

Благодарности

Примечания редакции

Примечания