Алена Жукова

Страшная Маша

© Текст. Алена Жукова, 2021

© Иллюстрации. Ульяна Колесова, 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2021

Глава первая

Ее никто не любил, кроме, конечно, мамы и бабушки. А что им оставалось делать – такая уродилась, а вот папа не выдержал, сбежал. Мама говорила, что ни один мужик с таким чудовищем в одном доме находиться не сможет.

– Вся в деда своего ненормального, – бурчала бабушка, – крикливый был, вредный. Хорошо, что помер при социализме, царство ему небесное, а то сегодня бы по митингам бегал, с коммунистами затрапезными глотку драл. А тебе чего орать? – спрашивала она, переворачивая с животика на спинку шумную черноглазую девочку. – В тепле, в сухости, накормленная, умытая. Ну чего плакать-то?

По поводу сбежавшего зятя у бабушки тоже была своя версия, которую она громко излагала в ежедневных перепалках с дочкой. Машку, внучку, она в крайние не записывала, но при этом странным образом все же числила ее одним из факторов развода. Вот если бы ребеночка не нагуляли – свадьбу бы не сыграли. Значит, все-таки виновата Маша – не собирайся она появиться на свет, может, ее мама Наташа и папа Саша, нагулявшись вдоволь по студенческим пирушкам, накувыркавшись в постели и натанцевавшись в клубах, спокойно расстались бы, не отягощенные неудачным семейным и родительским опытом. Наташа могла бы продолжать ежегодно поступать в театральный институт в надежде бросить свой надоевший технологический, а Саша мог бы всерьез задуматься о большой науке и как минимум сдать кандидатские. С рождением Машки их беспечность в отношении дня сегодняшнего и энтузиазм по поводу дня завтрашнего немного поубавились.

Наташа и прежде не умела подолгу находиться в доме. Всегда ходила по квартире как неприкаянная. Насиженным местом был диван с тумбочкой для телефона. На ней, кроме нагретой ухом трубки, валялись огрызки яблок, косметика и сигареты. Еще таким местом была ванная, где она могла часами отмокать, умудряясь листать конспекты и что-то жевать.

Саша, наоборот, поселившись у них, сразу наполнил собой тесное пространство двухкомнатной квартиры. Он был домосед, а Наташку отпускал на все четыре стороны: куда она денется на шестом месяце, с животом, торчащим на щуплом теле, как футбольный мяч? Но когда Маша вылезла из Наташи и заголосила, то всем вокруг захотелось выйти из дому по неотложным делам. Наташа перешла на вечерний и стала лучшая на курсе по посещаемости. Саша ночами просиживал в лаборатории, а бабушка Вера заявила, что им в няньки не нанималась и у нее есть своя личная жизнь.

Все вокруг ругались, ссорились, а Машка дрыгала ногами, пускала слюни и ревела. А как еще она могла выразить свое возмущение – никто не желал с ней возиться. Всем и всегда хотелось видеть ее только спящей. И говорили они одно и то же: «Ну просто ангел, когда спит зубами к стенке!» После того как мама с папой доругались на почве распределения родительских обязанностей до развода, бабушка Вера отменила свою личную жизнь и взялась за внучку, но было уже поздно.

Маше исполнилось три, но толком она ничего не говорила, только мотала головой, как ослик, мычала и ныла. Успокаивалась, когда ей на голову надевали наушники и ставили аудиосказку или просто музыку. Врачи забили тревогу давно. Еще на первой неделе жизни патронажная сестра, ощупав младенца, заявила, что у ребенка слабый тургор, бледность тканей и нечетко выражен хватательный рефлекс. Нет ли в роду шизофреников? Бабушка Вера многозначительно усмехнулась и посмотрела на зятя. Это не осталось незамеченным, и, как только медсестра ушла, начался скандал. Все громко и долго ругались, а Маша старалась их перекричать. Через два года районный педиатр нашел у девочки все признаки запущенного рахита и послал к невропатологу. Возмущенный таким диагнозом невропатолог назвал самого педиатра рахитом и послал на энцефалограмму. Машу так и сяк вертели, просвечивали, прощупывали, простукивали, но безрезультатно. Все было в норме, а девочка не бегала, не прыгала, ходила медленно и часто, замирая, останавливалась, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Если кто-то пытался вывести ее из этого ступора, она начинала орать. Очень неприятно было смотреть, как ребенок сидит часами, уставившись в одну точку, по-старушечьи мусоля в руках кончик какой-нибудь тряпочки, все равно, платьица или скатерти, и беззвучно шевелит губами.

В детский сад Машу приводили всегда зареванную, задыхающуюся от страха. Заведующая садиком заканчивала педагогический и поначалу заинтересовалась Машенькой. Но, испробовав все перечисленные в учебнике методики и не добившись ничего, кроме глухого молчания, к девочке охладела. А после одной неприятной истории посоветовала перевести ее в любое другое, а лучше специализированное детское учреждение, как несовместимую с нормальными детьми. Дело было в том, что Маша, обычно не говорящая ни слова, обозвала воспитательницу сукой и прокусила ей до крови руку. Случилось это в середине лета.

Старшая группа вышла на прогулку. Жара расплавила асфальт, высушила траву. В сквере, где обычно выгуливали детсадовских, достраивали к уже существующему ряду торговых ларьков новые будки. Горячий воздух был пропитан запахами стройки, но самый ядовитый шел от большущей бочки зеленой краски, которая стояла у дерева. Ни пыль, ни вонь не могли повлиять на решение воспитательницы перейти в другую часть сквера – она пришла сюда на встречу с любимым. Его звали Маратик, и был он прорабом на строительстве данного объекта. Познакомились неделю назад, когда материалы завезли, а потом, как только поставили строительный вагончик, сошлись ближе некуда.

Восточная любвеобильность замученного семейной жизнью прораба и молодая похотливость одинокой Таньки творили чудеса. Ему нравилось тихонько подкрадываться к Татьяне Олеговне и, прикладывая палец к губам, чтобы детишки не выдали, щипать ее за попу. Она вскрикивала, дети покатывались со смеху. Марат им нравился. Он угощал конфетами и уводил воспитательницу ненадолго в вагончик. Таня, выставив лицо в окно, а другую, противоположную часть тела – под страстный и жесткий напор джигита, внимательно наблюдала за детьми. И случись что или даже не случись, а возникни опасная ситуация, Таня через секунду была бы возле детей. Упрекнуть ее в безответственности никто бы не смог.

Но на этот раз она не рассчитала: дети зашвырнули воланчик на дерево, под которым стояла бочка с краской. И никто не решался его достать, хотя висел он низко, если встать на бочку – легко рукой дотянешься, но Татьяна Олеговна запретила туда подходить. Решили сбить его палкой, не получилось, тогда Маша, которая всегда была в стороне от коллектива, вдруг подошла вплотную к бочке и легко на нее взобралась. Крышка под ногой, обутой в коричневый сандалик, пошатнулась и съехала в сторону. Маша потеряла равновесие и провалилась внутрь бочки. Ей повезло, что краски там было на треть, но и того хватило, чтобы покрыть девочку почти по грудь. Дети закричали, а Таня вылетела из вагончика, не успев получить того, за чем туда ходила. Марат очумел от молниеносного исчезновения женщины, которая секунду назад так удобно притерлась и вдруг соскочила. Он раздумывал, стоит ли ждать Татьяну, но, выглянув в окно, быстро натянул штаны и бросился на помощь. Таня приказала всем детям сесть на корточки и не вставать. Она наклонилась над бочкой и заорала на Машу так, что с соседних деревьев слетели воробьи. Маша закрыла глаза, чтобы не видеть перекошенное злобой лицо воспитательницы.

– Тебе кто разрешил сюда подходить?! Ты что, русского языка не понимаешь?! Теперь будешь сидеть тут до ужина, пока родители за тобой не придут. Ты хоть понимаешь, во что ты превратилась, тебя же теперь не отмыть! Господи, что за наказание! Не ребенок, а черт какой-то.

Марат подошел сзади, легко потерся о Танькино бедро, но, когда увидел несчастную девочку на дне бочки, тихо присвистнул:

– Надо вынимать.

– Пусть посидит, подумает о своем поведении, – строго ответила Татьяна.

– Краска плохая, дешевая, ядовитая сильно. Нельзя девочке так сидеть, плохо будет.

– Ну куда ты полезешь, Маратик, испачкаешься. Мы домой ей позвоним, пусть мама полюбуется.

– Слушай, зачем говоришь так? Пока ее мама доедет, девочка заболеть может. Отойди, сам выну.

Марат сбросил с плеч рубашку, обнажив седеющую мохнатость груди, и, подхватив Машу под мышки, выдернул на поверхность. Один сандалик утонул в ядовитой жиже, но это было малозаметно, поскольку теперь казалось, что Маша одета в сплошной зеленый комбинезон, заканчивающийся чуть повыше пояса.

Весь путь назад к детскому саду Маша шла в конце строя одна. Дети поглядывали на нее и хихикали. Прохожие на улице с любопытством озирались. Пока дозванивались маме, Машу пытались оттереть и отмыть. Это получалось плохо, краска действительно была ядовитой. Татьяна Олеговна вошла в медкабинет, где нянечка Шура и медсестра Тоня спасали девочку. Когда на детском теле, наконец, остался только как будто въевшийся под кожу зеленый замысловатый узор, Татьяна увела Машу. Она хотела провести перед старшей группой показательное наказание девочки, осмелившейся нарушить запрет, и наглядно продемонстрировать детям, к чему это может привести.

Дети уселись на низкие лавки, расставленные в зале напротив маленькой сцены, где проходили обычно утренники и родительские собрания. Татьяна Олеговна вышла вперед, а Маша осталась стоять у задника с плохо нарисованными небом и радугой. Она была закутана в простыню. Снизу торчали худенькие, зелененькие ножки, а вот глаза, щеки и уши, наоборот, налились малиновой краской. Маша дрожала, как продрогший щенок, и теребила край простынки. Татьяна Олеговна спросила детей, помнят ли они, что она говорила перед прогулкой. Они помнили и хором ответили, что нельзя подходить к бочке, вагончику, мешкам с цементом, стеклам, мусору, а можно только играть с песком.

Она довольно кивнула и показала на Машу.

– А что сделала эта девочка?

Дети наперебой выкрикивали: «Залезла на бочку», «Запачкалась», «Не послушалась». Воспитательница легонько подтолкнула Машу к авансцене и потянула простыню. Маша попыталась вцепиться, но край соскочил, и все дети увидели голенькое девчачье тело, окраской напоминающее рептилию. Маша удержала кончик белой материи ниже пупка. Татьяна Олеговна с силой дернула, но пальцы девочки не разжались, тогда она схватила ее за руку и начала отгибать согнутые пальцы, и тут Маша очень громко и отчетливо сказала: «Сука, – и добавила: – Убери руки». Татьяна Олеговна охнула, но простыню не выпустила. Маша наклонилась и впилась зубами в белую, тошнотворно пахнущую земляничным мылом руку воспитательницы.

Потом дети еще долго вспоминали в деталях, как все происходило. Как дурным голосом орала Татьяна, как Машка не разжимала челюстей, пока из-под зубов не выступила кровь, как прибежал весь персонал, чтобы оттащить Машку. Некоторые дети потом рассказывали своим папам и мамам страшную историю, как однажды их девочка подралась с воспитательницей, укусила ее и сказала, что ту съедят волки. И самое страшное, что это произошло. Татьяну Олеговну действительно изуродовали, правда, не волки, а одичавшая стая собак, не съели, конечно, но откусили нос и ухо, выдрали куски тела на пояснице, груди и ногах. Она потом скончалась в больнице от кровопотери.

Когда же вокруг поползли слухи, что Маша «накаркала» смерть воспитательницы, бабушка припомнила, как однажды, когда Маше было почти три года, она пыталась заставить внучку доесть кашу. Маша сопротивлялась и, как всегда, мотая головой, тянулась к стакану с вишневым компотом. Бабушка сказала, что вишни Маша получит только после каши, а иначе сама их съест. Для пущей наглядности она выловила вишню и отправила ее в рот. Маша отодвинула тарелку и вдруг внятно и громко произнесла: «Смотри не подавись». От неожиданности бабушка закашлялась, вишня застряла в горле, но ей удалось ее вытолкнуть. Тогда они с Наташей не придали значения словам девочки. Радовал сам факт – Маша говорить умеет, может, только не хочет, значит, надо заставлять. Теперь, после всей этой истории с воспитательницей, бабушка задумалась и решила, что глаз у внученьки «черный» и хорошо бы ее окрестить.

Батюшка был молод и симпатичен. Он отводил глаза от глубокого декольте Наташиного сарафана и смотрел в сторону, пока договаривались насчет даты и цены предстоящего таинства. Машка стояла, прижавшись к маминым коленям, и, задрав голову, рассматривала картинки, которыми были расписаны стены и потолок церкви. С той, что была ближе всех, на нее смотрел строгий бородач, у которого на носу сидела большая жирная муха. Поползав немного по святому лику, муха слетела прямо на Машкин лоб. Маша вздрогнула и замахала руками. Муха отлетела, но, угрожающе загудев, опять спикировала с высоты. Девочка отскочила в сторону и закричала. Батюшка побледнел, а когда увидел, что Маша, отступая, теряет равновесие и падает, задевая подсвечник с горящими свечами, рванулся к ней, но огонь уже прихватил капроновую оборку платьица. Все обошлось. Священник продемонстрировал выучку и ловкость спасателя, сказывалась его прошлая служба в десантных войсках. Перепуганные мама и дочка вышли из церкви со строгим напутствием: «Крестить, и немедленно!»

После всех ритуальных и семейно-застольных процедур по обращению Маши на путь истинный девочка свалилась с температурой, и через пару дней ее тело покрылось мягкими, водянистыми пузырями, обозначившими необходимую и почти неотвратимую обязанность ребенка переболеть ветрянкой вовремя, желательно до старшего школьного возраста. Машина болезнь протекала легко, но сорванные из вредности оспинки на лбу и щеках долго потом служили маме поводом еще раз напомнить Маше, что она непослушная и теперь будет за это наказана, причем теперь она всякий раз приплетала к этому Боженьку.

– Пусть только попробует, – говорила себе Маша и при попытках завести ее в церковь ревела даже громче, чем на подходе к детскому саду. Но того худенького, прибитого гвоздями к кресту человека ей было жалко. Бабушка объяснила, что он Сын, а еще есть Отец и Дух. Все это было непонятно, и в результате Боженьку она представляла с тремя головами, смотрящими в разные стороны. Это было совсем не страшно. Одна голова смеялась, другая плакала, а третья посредине просто спала. Когда эта голова просыпалась, то поворачивалась то в одну, то в другую сторону. И от этого всем вокруг было то хорошо, то плохо. Вот такую картинку она и нарисовала. Получилось очень красиво, но бабушке не понравилось. Когда Маша подросла, мама частенько говорила, разглядывая щербатую рожицу девочки:

– С такими дырками теперь тебя никто замуж не возьмет.

А Маше не очень-то и хотелось, особенно после того, как в их доме появился второй мамин муж. Однажды среди ночи она проснулась от шума и криков. Мама верещала и захлебывалась от плача, отчим огрызался и, страшно матерясь, крушил мебель. Потом они помирились, даже целовались, но Маша слышала то слово, из-за которого ее выгнали из детского сада. Тогда она пообещала маме и бабушке больше никогда так не говорить, а на вопрос, где она такое услышала, как всегда, промолчала. Ведь она просто вернула это слово Татьяне Олеговне, которая однажды, после тихого часа, сжав зубы, процедила: «Что же ты, сука, опять кровать обмочила? Когда же ты научишься на горшок проситься?»

Теперь дядя Володя сказал то, за что ее больно отшлепали по губам. Ей нельзя, а ему, значит, можно. Каждый раз, натыкаясь в коридоре на его велосипед и больно ударяя коленку, она мечтала о наказании для дяди Володи. В голову приходила одна и та же картинка: он едет по улице, крутит педали. Его грязная майка намокла от пота, а коротко стриженный затылок перерезан двумя жировыми складками. Он, как черепаха, втягивает голову в плечи и не смотрит по сторонам. Вдруг резко сворачивает прямо под колеса идущего рядом автомобиля. Отчим кричит запрещенное слово и валится на бок. И все…

Так оно и случилось, но не сразу. Маша пошла в школу. Очень скоро выяснилось, что она не может усвоить таблицу умножения и что методика дяди Володи – по столбику натощак, а если не запомнила, то вместо завтрака, обеда и ужина – довела ситуацию в доме до критической. Мама, которой нельзя было волноваться из-за угрозы выкидыша, орала на Вову, чтобы он перестал измываться над ребенком. Вова орал, что Маша выродок и ему не нравится, когда на него волком смотрят. Маша орала, что ненавидит арифметику, школу и всех на свете.

В день, когда у Володи родился сын, он радостно щелкнул по носу Машку и сказал: «Ну что, старшая, нянькаться будешь. Смотри у меня, мальчишку обидишь – уши надеру», – и уехал отмечать с друзьями-рыбаками знаменательное событие. По дороге домой его сбила машина. Экспертиза установила, что он был абсолютно пьян и вообще непонятно, как в таком состоянии мог удержаться в седле велосипеда. Маша видела, как на похоронах рыдала мама, как переживала бабушка, что мальчик будет расти без отца, как все вокруг вздыхали, поджимали губы и вытирали глаза. Она стояла возле гроба и думала, что в тот день, когда дядя Володя пообещал ей уши надрать, она разозлилась. А если бы она не сказала, что сначала он должен быть наказан за плохое слово, может, ничего бы не случилось. Но плакать ей совсем не хотелось.

Маленького Витьку называли искусственником, и в этом, казалось, была какая-то игрушечность, вроде искусственного мишки или собаки. Маша услышала это слово от бабушки и врачей, которые набежали в дом. У мамы пропало молоко и всякий интерес к жизни. Она не брала Витю на руки, а он заходился в плаче. Маша склонялась над кроваткой, и младенец затихал. Он улыбался и просто дрожал от счастья, когда старшая сестра попадала в его поле зрения. Когда Маши не было, Витя капризничал. Мать вздыхала: «За что мне такое наказание? Одна крикухой была, теперь этот кровь пьет». Но Маша, наоборот, считала, что появление Вити – это самое радостное событие в их жизни, если не считать смерть отчима, и летела домой из школы на крыльях. Ее даже перестали мучить те мелкие и большие гадости, которые происходили в классе. К тому, что никто с ней не хотел сидеть или стоять в паре и вообще дружить, она уже привыкла.

В начале года ее пересадили на предпоследнюю парту из-за высокого роста и низкой активности. Сидела она у окна и за учебный год изучила ландшафт, открывающийся с высоты пятого этажа, так хорошо, что могла бы составить точнейшую топографическую карту окрестностей. Она, например, знала, сколько кустов и деревьев высажено по периметру школьной спортивной площадки, сколько скамеек у дома напротив и гаражей на противоположной стороне улицы, а вот в клеточках журнала успеваемости у нее по всем предметам, кроме чтения и рисования, кудрявились пухленькие троечки вперемешку с глистообразными двойками. Классная руководительница, Полина Сергеевна, была педагог молодой и честолюбивый. Маша портила картину успеваемости. Обычно такие сложности возникали с непослушными, расхлябанными мальчишками, но чтобы девочка, которая писала изложения слово в слово, прослушав дважды незнакомый текст, так туго воспринимала бы все остальное, было диким. За три года Маша ни разу не подняла руку, чтобы ответить на вопрос, а когда ее вызывали к доске или просили ответить с места, она молчала, опустив голову. Дети прозвали ее Му-му.

Полина Сергеевна собиралась поставить ребром вопрос о переводе Маши в специнтернат для детей с отклонениями в развитии. На ее взгляд, было ненормальным то, что девочка вообще никак не реагировала на оценки. Выяснилось, что в доме у Маши в этом смысле как у всех – за плохие ругают и наказывают, за хорошие поощряют. Но фокус заключался в том, что девочке ничего не хотелось, а поэтому ее трудно было лишить чего-то или чем-то подкупить. Обычные детские радости вроде новой игрушки, похода в зоопарк, живой собаки и мороженого на Машу не производили никакого впечатления. Наказания вроде тех: не пойдешь гулять, не будешь смотреть телевизор, ничего не получишь на день рождения – тоже не работали.

У нее было только одно по-настоящему сильное желание: чтобы ей разрешили находиться рядом с братиком весь день и всю ночь. Надо сказать, никто и не собирался лишать ее этого удовольствия. Витина кроватка очень скоро переехала в Машкин угол, и она могла, просунув руку между прутиков колыбельки, гладить малыша. Бабушка умилялась заботливости внучки, а мама находила в этом прямую выгоду. Лучше Маши успокоить мальчика никто не мог. А главное, Маша разговорилась. Она рассказывала Вите сказки, что-то все время бубнила, он отвечал ей лепетом и смехом. Они были счастливы вдвоем. Пока Маша находилась в школе, малыш нервничал, плохо ел, капризничал. Только на пороге квартиры появлялась Маша, ребенок издавал пронзительный крик радости, и они бросались друг к другу в объятия.

Очередной школьный год закончился. На родительском собрании Машиной маме вручили табель успеваемости, в котором были всего две хорошие отметки, по литературе и рисованию. По другим были тройки, двойки и даже один прочерк. Решено было оставить Машу на второй год, поскольку бабушка и мама слышать не хотели об интернате. Обычно в летние каникулы городских детей родители стараются увезти к морю, на дачи либо в деревню, поближе к природе, козам и коровам. Маша еще ни разу в жизни никуда не выезжала, даже на короткое время. Ей очень хотелось заснуть, например, в незнакомом доме, пройти по улице, которая неизвестно куда выведет. Она хотела убедиться, что четыре слова: «река», «море», «горы» и «лес» – это так же красиво, как на картинках. Но пока она опять оставалась в городе вместе с бабушкой, а мама уезжала куда-то по делам. Потом она приезжала, волоча на себе тяжелые чемоданы, мешки и сумки, набитые утрамбованными до состояния склеенности вещами, и опять исчезала.

Наташа носила на впалом животе черненькую сумку-пояс, в которой всегда лежали калькулятор, сигареты и анальгин. Еще, совсем недавно, она добавила туда газовый пистолет. У бабушки болело сердце, она не спала по ночам, и Маша слышала, как она говорила по телефону своей подруге, что Наташа сама во всем виновата – вот если бы тогда она мать послушала и сделала аборт, то все бы иначе сложилось. А теперь ни мужа, хоть и малахольного, ни алиментов, только ребенок тяжелый. И Витьку рожать не следовало. Володя тоже не подарок был, запойный, неизвестно, во что бы все вылилось, кабы Господь не прибрал. Детей кормить надо, одевать, а на что? Надорвет свое здоровье в ларьке этом. Кто она такая, чтобы против мафии рыночной идти? Обдирают ее как липку. А дети – какая от них благодарность, хоть бы еще «удачными» были, так нет. Маша – второгодница, Витя – болезненный, у него, считай, одна почка работает, вторую придется оперировать, а может, и пересадка понадобится.

Бабушка всхлипывала и качала головой, выслушивая утешительные советы собеседницы. Маша заметила, что над головой бабушки бьется в тусклом свете ночника мотылек. Его гигантская тень мечется по стенам. Машенька стоит босая в ночной рубашке и плачет. Она уже видит, как с потолка стекла мгла, превратившись в черный поток людей, поднявших, как на гребень волны, лодочку гроба. В нем сейчас уплывет от них бабушка. Маше ее очень жалко, она уже давно простила все обидные слова и прозвища, она совсем не злится и молчит, только быстренько подбегает и, уткнувшись мокрым лицом в старушечью шею, шепчет на ушко: «Я тебя люблю и никогда, никогда тебя не забуду, и Витенька тоже. Мы в эти выходные цветочки тебе на могилку принесем. Вот увидишь…» Бабушка вскакивает и отталкивает внучку. Маша падает на пол, больно ударившись о подлокотник кресла. Она видит, как трясет головой и размахивает руками тряпичное чучело бабушки, похожее на чудовище. Оно брызжет слюной и, наступая, выплевывает грязные слова, потом вдруг падает в кресло, хватает пузырек с каплями и замирает, страшно выпучив глаза.

После смерти бабушки маме пришлось совсем худо. Детей было не с кем оставить, а выйти из бизнеса она не могла, иначе бы потеряла уйму денег. Через общих знакомых разыскала первого мужа, который жаловался на безработицу и неустроенность. Кандидатскую он так и не защитил, да и кому она теперь нужна. Подрабатывал где-то сторожем, жил с мамой в однокомнатной квартире. Наташа предложила переехать к ней, а квартиру сдать. Они помогут ей растить детей, а она поможет им материально, и, опять же, денежки за квартиру капать будут. Саша обрадовался и засыпал вопросами о Маше, вот только сказал, что надо у мамы спросить. В этот же день он перезвонил и ответил, что мама переезжать не хочет и ему не советует, но, если Наташе очень надо, они заберут Машу к себе, мальчика, конечно, не смогут, а Машу – пожалуйста. Наташа громко послала его вместе с его мамой куда подальше и бросила трубку.

– Чтоб они провалились! – сказала она дочке, тихо подошедшей и вопросительно глядящей на мать. – Тебя, говорят, возьмут, а Витьку – хоть на улицу выбрасывай.

Кровь отлила от лица девочки, глаза расширились, заблестели.

Через пару дней Наташе позвонили все те же общие знакомые и рассказали, что ее бывшие муж и свекровь буквально провалились сквозь землю, когда под их квартирой в подвале взорвался газ. Рвануло так, что рухнули перекрытия. Их доставали из-под завалов несколько часов. Оба выжили, но находятся в реанимации. Наташа в больницу не поехала, ей было не до этого. Маша опять замолчала, зато вокруг нее не утихали слухи и пересуды, из-за которых Наташа всерьез задумалась о переезде в другой район или даже в другой город. Причиной стала совершенно непонятная и чудовищная история, произошедшая в их дворе.

Был теплый летний вечер, когда разновозрастные ребята, как обычно, собрались в районе детской площадки. Те, кто помладше, оседлали качели, а компания постарше разместилась на лавочке. Где-то к часам девяти «сопливых» уводили, и старшие наконец в сгущающейся темноте могли начинать свои небезопасные подростковые игры. Вынималась бутылка, забивалась травка. Девчонки затягивались по кругу, хихикали и закидывали голые ноги на перекладины скамейки. Мальчишки тянули из горла пиво, матерились и жались к горячим бокам подруг. Маша никогда не сидела с ними, ее не звали.

В этот вечер она в сторонке выгуливала Витю, который, уже наползавшись, мирно сидел в коляске и слушал с ходу придуманную Машей сказку. Маша поглядывала в сторону дома, ожидая, что вот-вот появится мама. Витю уже надо было уводить спать, она поднялась и покатила перед собой коляску. Проходя мимо веселой компании, услышала, как ее соседка Лера Малкина, сложив трубочкой губки, нараспев затянула: «Му-му». Ребята весело подхватили и на разные голоса замычали вслед Маше. Маша даже головы не повернула, хотя внутри закипела злоба. Так бы она и перекипела, если бы Малкина не продолжила:

– А мама у Му-му турецкая бля-я-я…

Мальчишки заржали и все хором заорали:

– Бля-я-я!

Маша повернула голову. Лицо ее побледнело, зрачки расширились. Ребята буквально покатывались со смеху. Кто-то прокричал: «А братик ублю-ю-юдок…» – и понеслось: «Му… бля… блю…» И вдруг Маша громко сказала:

– Зато вы умрете сегодня, все до одного.

Она скрылась с коляской в подъезде, а на дворовой скамейке не утихало веселье. Две девочки и два мальчика еще долго не расходились. Неожиданно появился пятый, но они его прогнали, это был младший брат Леры. Он стоял над душой и грозился рассказать маме, что они курят. Лера дала Жорику десятку и пообещала, что через полчаса будет дома. Жорик слышал, как девочки говорили, что Му-му грозилась всех поубивать за то, что они над ней смеялись. Стас, самый взрослый и опытный в компании, отсидевший два года в колонии за драку, разлил остаток «левого» спирта себе и Борику. Девчонки пили пиво. Лере и без добавки было хорошо, лучше, чем Юльке, которая траву не курила. Стасик еще не решил, пойдет ли он с Леркой к гаражам, как вдруг ее круглая задница опустилась на Борькины колени, а хитрые глазки вперились в Стаса. «Вот падла, – подумал Стас, – я тебе покажу, а Борик, козел, куда руки тянет». Зашумело в ушах, он встал, качаясь, подошел к Лерке и вмазал ей по шее так, что она слетела с колен и свалилась ему под ноги. Он небольно пнул ее в мягкое место. Лерка вскочила и заорала как резаная. Стас оторвал от скамейки дружка и коротко, но резко ударил его в солнечное сплетение. Борька согнулся и повалился кулем под скамейку. Лера заткнулась, а толстая Юлька сказала, что пора по домам. Стаса переклинило. Он затрясся от злобы, по щекам заходили желваки. «Всем стоять!» – заорал он и для пущей убедительности сверкнул в полутьме лезвием ножа. Он приказал поднять едва дышащего Борю. Дружок не мог сидеть и заваливался на бок. Стас наклонился над ним и в тот же миг оказался облитым зловонной рвотой, извергшейся из Бориного желудка. Девочки сами чуть не вывернулись наизнанку от омерзения, но то, что произошло дальше, заставило теплые струйки мочи политься по их дрожащим ногам. Стас тыкал ножом в Борькин живот. Он, не останавливаясь, бил и кромсал его, а тот, как тряпичная кукла, не издавал ни звука, только качался во все стороны. Юля присела и начала отползать, таща за руку Леру. Стас преградил им дорогу.

– Отсюда никто не уйдет, – сказал он тихо и кивнул в сторону гаражей. – Сейчас мы перетащим его туда.

Девочки сидели возле окровавленного, но еще живого Бори. Он тихо стонал. В темноте казалось, что его белая футболка просто сильно испачкалась и намокла. Стас ковырялся в замке. Девочки знали, чей это гараж и что за машина там внутри. Месяц назад отец Стаса поменял замок и пригрозил сыну тюрьмой, если тот хоть на шаг приблизится к его старому «Москвичу». Через несколько минут дверь была открыта, а запасные ключи зажигания были давно припрятаны тут же в гараже. Стас скомандовал девочкам помочь ему затащить Борю и самим сесть в машину. Они, ревя в голос, умоляли оставить их в покое, отпустить, ведь их родители искать будут. Они обещали никому ничего не говорить. Вынутый Стасом нож прекратил пререкания, и девочки подчинились. Их немного успокоило то, что Стас кому-то позвонил по мобиле и спросил о враче.

Уже через полчаса обеспокоенные семьи высыпали в ночной двор. Они искали и звали детей. Мама Борика, грузная женщина-гипертоник, устав ходить, присела на скамейку. В темноте разглядеть было трудно, но ей показалось, что вся скамейка залита чем-то липким и вонючим. Понюхав, она выругалась по поводу свинства пьянчуг, распивающих свое пойло на детских площадках. За сына она особо не волновалась, он был хороший мальчик. Всегда хорошо учился и старался зарабатывать самостоятельно. Скорее всего, он и сейчас где-то что-то грузит или сторожит. А вышла она потому, что эти сумасшедшие Малкины панику из-за девки своей и ее подружки подняли. Подумаешь, гулять вышли и до сих пор нет. Хорошо, что вообще ночевать домой приходят, ведь вечно по улицам шастают, как бездомные какие. А братик Леркин, Жорик, тоже еще идиот, рассказал, что видел, как Борик со Стасом выпивал, а девчонки у них на коленях сидели и курили. А еще ерунду какую-то, что Машка собиралась их всех убить. Господи, до чего люди недалекие бывают. С кем жить рядом приходится…

Среди ночи в квартиру Маши сначала позвонили, а потом заколотили кулаками. Наташа долго не могла понять, что хотят от ее дочки соседи. Потом до нее дошло, что они обвиняют Машу в исчезновении детей. Наташа уже собралась открыть рот и ответить соответственно этому бреду, как на пороге комнаты появилась заспанная Маша. Она увидела перепуганных родителей и тихо прошептала:

– Один уже умер. Только не надо за ними ехать, хуже будет…

– Кто умер?! – охнула мама Леры, а папа заорал:

– Ты чего загадками говоришь, давай выкладывай! Что значит хуже будет? Куда не ехать?

Маша задрожала и заплакала. А Наташа завелась с пол-оборота. Она пыталась выставить из дому нахальных соседей, но они скандалили и требовали, чтобы Маша рассказала все, что знает. А она ничего не знала, кроме того, что увидела, как очень скоро машина с двумя девочками и мертвым Борей будет мчаться по трассе на бешеной скорости, уходя от преследования двух милицейских машин и одной «девятки» с отцами. Будут гудеть сирены, орать девочки, материться Стас, а потом, на крутом повороте, они просто вылетят на встречную полосу и превратятся в лепешку под колесами грузовика… Пока мама Наташа ругалась у двери с родителями, Машенька шептала: «Только не надо догонять, пожалуйста, не надо, не надо», – но никто ее не услышал.

После всего произошедшего Наташа задумала продать квартиру и переехать в другой город. Она пыталась поговорить с Машей, но разговора не получилось. Маша онемела. Наташа решила было хорошенько надавать дочке за вредность и нежелание разговаривать, но, когда замахнулась, наткнулась на широко распахнутые глаза. Сама не знала, почему остановилась. Обняла, прижала к себе и почувствовала, что дочкино тельце слиплось с ее собственным, как до рождения. В этот момент она вспомнила, как после родов пыталась накормить Машу воспаленной от начинающегося мастита грудью, как заходилась в крике малышка, а Наташа хотела убежать на край света, чтобы не видеть и не слышать свою новорожденную дочь. Она подумала, что, может, тогда это все и началось, может, Машка это почувствовала. Но ведь я ее люблю, очень… Маша уперлась щекой в мамин живот и улыбнулась. Но мама этого не заметила.

Маше нравилась идея переезда, все равно куда, ей просто хотелось увидеть новую улицу за окном, пойти в новую школу. Она мечтала, что Витя, мама и она заговорят на другом языке, ведь бывает, что люди уезжают в другие страны. Ей очень хотелось говорить много, красиво, не так, как все, и для этого, казалось, нужен другой язык. Наташа суетилась, искала разные варианты, но мечтам пока не суждено было сбыться, по крайней мере в ближайшее время.

Витенька тяжело заболел. Все началось с гриппа, всю неделю держалась высокая температура, а в результате начались осложнения. Он отказывался есть, у него болел живот. Вызвали неотложку, а в больнице подключили к искусственной почке. Маша дежурила возле Вити постоянно. Сначала главврач отделения была против, но медсестры и нянечки прониклись Машиным упорством помогать всем вокруг и прятали ее от суровых глаз начальницы. Казалось, что Маша на своих русых кудряшках приносит в больничную палату жаркое летнее солнце. Детишки усаживались возле нее, она рассказывала им сказки и рисовала цветными карандашами что-то смешное. Оттуда, где сидела облепленная детьми Маша, всегда доносился смех.

Однажды Маша потрясла до глубины души молодую медсестру Зоечку интересными умозаключениями. Зоя разболтала всем вокруг, что маленькая девочка как бы изнутри видит болезнь каждого ребенка. Был у них в палате один мальчик, все огурчик солененький просил, а ему вообще ничего такого нельзя, считай, почек вообще уже нет, донора искали, так Машка спросила, зачем его мучаем, надо разрешить ему съесть все, что захочет, потому что червячки его уже доедают. Она тогда нарисовала Зое картинку, на которой с потрясающими анатомическими подробностями были изображены внутренние органы ребенка, по которым ползали зубастые червяки. В верхнем правом углу картинки были пририсованы крылышки. Она объяснила Зое, что на них душа мальчика завтра вечером улетит на небо. Так оно и случилось. Весь следующий день малыш провел в реанимации, а к вечеру умер. После этого девочку пригласили в процедурную, где собрались практиканты и медсестры. Им было любопытно посмотреть на картинки-диагнозы. На них переплетались, как лианы, кровеносные сосуды; едва обозначенная крона легких держалась на веточках артерий; бобы почек, улитка печени и баклажан желудка создавали причудливый натюрморт, а вокруг ползали и плодились червячки болезней. Они были прожорливыми и страшными. Маша водила маленьким пальчиком по картинке и объясняла потрясенным слушателям, где сидит болезнь и как ее оттуда выманить.

Следующий, кто захотел ее услышать, была главврач Анна Борисовна, которая через год уходила на пенсию, поэтому уже ничему не удивлялась и почти ни во что не верила, а особенно в чудеса. После разговора с Машей она решила направить ее на обследование, только непонятно, куда. Ненормальность девочки была очевидной, но опасность она усмотрела в том, что Маша, нахватавшись каких-то отрывочных знаний из медицинских справочников, утверждала, что видит начало болезни, ее развитие и возможный конец. Приговор был суров – девочку к больным не подпускать и вообще запретить появляться на территории больницы.

Витеньке делал операцию молодой доктор Алексей Рагутин. Когда он, добравшись до левой почки, нащупал неправильно сформированную систему каналов, то вспомнил Машин рисунок. Мама Вити принесла его за день до операции. Девочка изобразила огород, на котором выросла фасоль. Один боб вывалился из стручка и странно завис на перекрученном стебельке, по которому полз толстый зубастый червяк. Хирург что-то расправил, соединил, подвязал – и растение ожило.

Витю скоро выписали из больницы, и он вернулся домой почти здоровым, в сентябре радостно пошел в детский сад, ему там понравилось, и у мамы с ним не было никаких проблем. За Машку он уже не цеплялся. От сказок ее зевал и убегал к своим машинкам, конструкторам и телевизору. Они переехали в другой район, и Маша пошла в новую школу.

Первую четверть она закончила с одними пятерками. Учительница всему классу читала сочинение Маши на тему «Кем я хочу стать». Маша мечтала быть доктором, художником, писателем и еще очень хорошей мамой. А ее мама Наташа наконец после всех потрясений пришла в себя и очень изменилась. Бросила бизнес, подрабатывала теперь то там, то сям, но чаще нянечкой в детском отделении больницы, где когда-то лежал Витя, а потом перешла на хорошую работу в бухгалтерию. Это место предложил ей тот самый хирург Алексей. Он пока не предложил ничего другого, но, похоже, это было только начало. Маша упрашивала маму взять ее в больницу. Для нее не было пронзительней счастья, чем слышать радостный визг детей: «Маша пришла!» Но запрет главврача никто не решался нарушить. Надо было подождать до конца года.

Анна Борисовна уже объявила всем вокруг, что уходит, и расстроилась, что никто не собирался ее удерживать. Маше очень хотелось рассказать маме про все то, что она знает. Например, что червяк, который должен был залезть в ее щитовидную железу, просто свалился, когда она не ударила Машу. Ей хотелось объяснить всем вокруг, что она видит, как люди сами торопят свою смерть. Дверца не заперта и всякий раз широко распахивается, как от сквозняка, когда прорываются гнев и злоба. Они сами открывают ее для себя и для других, когда перестают любить. Но как все это объяснить, она не знала, и потом, кто ей поверит. Перед сном Маша часто думала о том, что больше никогда ни на кого не будет злиться, чтобы не вытолкнуть случайно за дверь тех, кто и сам скоро через нее выйдет. Теплый войлок окутывал тело, мысли замедлялись, путались, растворялись…

А главврачу Анне Борисовне не повезло. На пенсию она так и не вышла. Было бы странным, если бы тогда она бросилась под нож и сделала операцию только потому, что десятилетний ребенок нарисовал скопление червячков в прямой кишке, но, когда метастазы пошли в печень, было уже поздно.

Глава вторая

Когда после рабочего дня уставшая мама возвращалась домой и садилась на диван рядом с Машей, поджимая ноги, как если бы под ними протекал ручей, это было счастьем. Она хватала дочь в охапку, откидывалась с ней на подушки и щекотно целовала. Обнявшись, они ненадолго затихали, прижавшись щеками друг к другу, пока в комнату с дикими воплями и гиканьем не врывался шестилетний Витька. Он с разбегу плюхался на них и тут же затевал подушечную войну. Мама устало отмахивалась, просила его угомониться, но Витька в ответ визжал и кусался. Про таких, как он, говорят: «Шило в попе». И правда, казалось, что кто-то его постоянно шпыняет, а он носится по квартире как подорванный.

– Еще раз укусишь, – однажды пригрозила мама, – дам по губам.

Заметив мамино раздражение, сведенные брови и полезшие вниз уголки губ, Маша испугалась. Показалось, что внутри мамы опять оживает червяк, который когда-то свалился, не добравшись до ее щитовидки. Витька скорчил забавную рожицу, мама рассмеялась, чмокнула его в нос, и червяк отвалился. Зато сама Маша почувствовала досаду. Глупо, конечно, обижаться на малыша – он вроде соседского щенка Темки, который тоже без конца крутится, лает, а когда хочешь его приласкать, пытается цапнуть за палец. Плохо то, что Витька растет злюкой – кривляется, норовит исподтишка ущипнуть, заехать ногой по коленке, а если пытаешься его утихомирить, орет.

Раньше, до болезни, все было по-другому: он обожал слушать Машины сказки, играть с ней, засыпать рядом, а теперь его как подменили. Мама это объясняла «отравой», которая накапливалась в его организме, пока не работали почки. «Пройдет, – говорила она, – организм очистится, аппетит появится, щечки зарумянятся, глазки заблестят, и будет наш мальчик лучше всех».

Самым шумным делом в их семье был утренний подъем, а самым тяжелым – отход ко сну. Вечером Витька прятался за диваном, брыкался и ни в какую не хотел натягивать пижаму, чистить зубы и укладываться в постель. Маша и мама носились за ним по квартире, а потом вдвоем устраивали «большой театр» с песнями и плясками, сказками и прибаутками, чтобы хоть как-то его успокоить. Ровно та же картина, только с истерикой: «Не хочу в садик, не пойду! Там все плохие!» происходила утром. Нервы мамы были на пределе. Маша это чувствовала, но вот злиться по-настоящему на Витьку не получалось. Его лукавая физиономия, рыжие пружинки волос и яркие актерские способности заставляли покатываться со смеху не только ее:

– Чистый клоун у вас растет, – посмеивалась соседка, удерживая на поводке заходящегося от лая щенка. – Я уже сама не понимаю, кто лает – ваш Витя или мой Тема. Вы слышали? Ваш один в один копирует моего… умора!

Маша слышала, и не раз. Ей даже казалось, что Витя делает это не по своей воле. Вспоминая лающего мальчика из «Старика Хоттабыча», она с тревогой смотрела на брата, но думала, что он, скорее, похож на Кая, у которого в глазу застрял кусочек кривого зеркала. Ей самой очень хотелось походить на Герду, но на картинке в книге Герда была золотоволосая красавица, а Маша – обычная девочка, бледная, коротко стриженная, с большим ртом и глубоко посаженными глазами странного цвета. Мама называла их «камуфляжки», а бабушка – «червивой антоновкой». А на самом деле они были прозрачно-зелеными с коричневыми крапинками, только вот Маше хотелось иметь ярко-голубые, как у нарисованной Герды.

Через месяц Маше исполнялось двенадцать, ей не нравилось это число. Лучше бы так и остались две единички – две остроносые палочки, два вязальных крючочка. Они цепляли глаз на каждом шагу: на циферблате электронных часов, на таймере плиты или стиральной машины. Посмотришь, а они тут как тут. Почему цифра 11 выскакивает именно в тот момент, когда о ней подумаешь, а может, это игра?

– Тогда, чур, я первая, – загадывала Маша. – Время, остановись! Если заставить часы замереть, значит ли это, что время тоже остановится и мне всегда будет одиннадцать?

Однажды Маша решилась на эксперимент. В тот вечер на улице творилось что-то невообразимое. Ветер завывал под окнами, как стая волков, швырялся ледяной крошкой, валил на землю отяжелевшие от мокрого снега деревья. Маше не спалось. Рядом с диваном на журнальном столике лежал телефон, который мама забыла поставить на зарядку. Она уже час укладывала Витьку. Бывало, что в процессе укачивания мама сама засыпала на Машкиной кровати в детской, тогда Маше приходилось укладываться спать на диване в гостиной. Такой расклад ей очень нравился – можно было включить телевизор без звука, тихонько встать, побродить по квартире, постоять у окна, разглядывая луну. С Витей трудно было выспаться: во сне он скрипел зубами, повизгивал, а иногда даже ругался хриплым басом. По секрету Маша рассказала маме, что ругается он во сне со своим папой. Нехорошо ругается. Откуда только такие слова знает? И ведь дядя Володя давно умер. Как он его слышит? Мама решила проверить, не привирает ли Маша, и теперь проводила в детской все ночи напролет.

Экран телефона ожил от Машиного прикосновения. На нем высветилось число из двух единичек – 11:11. Ну конечно, по-другому и быть не могло! Она сосредоточилась на цифрах и приказала: «Время, остановись!» Похолодели и намокли ладони, сдавило виски, остановилось дыхание. Сердце отсчитывало секунды глухими ударами, а цифры… Они застыли! Сначала не поверила глазам: «Не может быть!», но ничего не менялось. От радости Маша запрыгала на диване, натянув на голову одеяло и раскинув руки:

– У-уху-ху, – завывала, изображая ужасное привидение. – Теперь я главная повелительница времени!

Что-то брякнулось об пол. Ужас! Под столом лежал мамин телефон – темный, безжизненный, с трещиной посреди экрана. Спать расхотелось, и жить тоже. За телефон точно влетит.

Всю ночь Маша вертелась без сна. По квартире нахально гулял сквозняк, хлопал дверью и форточкой. Он представлялся Маше похожим на длиннющего змея, тащившего за собой холодный липкий хвост. Ближе к утру ее сморило, и в полусне показалось, что на окне колыхнулась портьера, а на ней проступили тени. Сквозняк испугался, затих, забился в угол, подобрав хвост. В темноте послышались голоса – один скрипучий, старческий, другой глухой, бубнящий. Это были голоса давно умерших бабушки и дяди Володи. Они зловеще перешептывались:

– Пора с ней что-то делать, не оставлять же ее рядом с Витей! Его время приходит. Ишь, чего задумала – время остановить! Соплячка, – кипятился Володя.

– Тише ты, – прошамкала бабуля, – разбудишь. Никто не сможет время остановить. У каждого свой час. Вот и у доктора тоже. Скоро он будет наш.

– Какой еще доктор? Ты о чем?

– Доктор Алеша. Он Витьку вылечил, а теперь с Наташкой сошелся, стал им всем вроде папочки. Они его обожают. Не знают, несчастные, что он последние минуты доживает. Когда доктор уйдет, Витю уже никто не удержит, ведь он с рождения одной ногой в могиле. Если бы не доктор и Машка, то давно бы с внучком нянчилась, а ты – с сыном. Сам, что ли, не понимаешь? Витя уже нас слышит и с нами разговаривает, значит, к самому краешку подошел.

Шепот теней стал глуше. Маша едва различала слова. – Что толку от этих разговоров? Сказал же Витек, что без Машки и мамы к нам не пойдет, – проворчал Володя. – А мы его научим, как всю семью к нам затащить. В конце концов, все тут будут, – успокоила его бабуля. – Скорее бы. Соскучилась. Не с кем словом перемолвиться. – Да не перемолвиться, а поругаться тебе не с кем! – огрызнулся Володя.

– Тихо ты. Машка может нас видеть и слышать. А знаешь почему? Не потому, что к нам собралась, она с рождения такая – и там, и тут. И знаешь, лучше ее не злить, а то, если ей стукнет в голову нас наказать, мало не покажется. И ведь, зараза, поняла про числа. Может, что увидела наперед. Иначе с чего бы ей вдруг приспичило время останавливать? Но пока у нее кишка тонка, мала еще. Не спасет доктора. Пойдем его встречать, через пару минут заявится.

– А чего мы? Пусть его родня и встречает, – сквозь зубы процедил Володя.

– Да, ты прав. Сейчас набегут, они все уже тут. Доктор последний. Крепко их наказали. Знаешь, за что?

– И знать не желаю, – пробубнил Володя, склонившись над Машей.

Сквозняк заворочался в углу и тут же забрался Маше под одеяло. Оно задрожало от страха: «Только бы не заметили, что не сплю, только бы ушли поскорее». Маша испуганно сжалась в комочек.

– К Вите сегодня не пойдем, – прислушалась бабушка к звукам из детской, – там Наташка. Слышу, что не спит. Завтра… Кто знает, может, обоих сразу заберем. Худо ей будет после смерти доктора, очень худо. Вряд ли выживет.

Хлопнули ставни. Сквозняк прошмыгнул к двери и улизнул из комнаты. Потеплело. Одеяло уже не подскакивало на Маше, а навалилось горячей горой. Изнывая от жары, девочка приоткрыла глаза. В комнате никого не было. Она облегченно вздохнула и повернулась на бок, подложив ладошки под щеку. Очень хотелось спать, но страшные слова про смерть доктора не давали покоя. Она встала, подошла к окну. В глаза ударил ослепительный свет. Маша зажмурилась, но свет не пропал, а стал еще резче, как от фар летящего навстречу автомобиля. Послышались гудки, вой сирен, скрежет металла. Ей казалось, что под окнами на их тихой улице снимается страшное кино, в котором автомобиль Алеши, потеряв управление, летит прямо под колеса громадной фуры. Бесконечное скольжение, секунды, отбившиеся от времени, последние толчки сердца, кровавая вспышка в мозгу, невыносимая боль. Смерть… Маша с криком прыгнула в кровать и в тот же момент сама провалилась в черную пустоту, потеряв сознание. Никакой аварии под окнами их дома не произошло, это случилось совсем в другом месте…

Утром мама нашла сломанный телефон. Сначала набросилась на Машку, которая сидела на диване как истукан и даже не реагировала на крики. Остыв, Наташа извинилась: не факт, что дочь виновата, ведь столько раз сама, безрукая, его роняла – и ничего, работал. Тут точно не в Маше дело. В телефоне что-то капитально сгорело, даже пахнет паленым, да еще эта странная трещина, похожая на крючок… Зря попросила Алексея не звонить поздно вечером и рано утром – хотела, чтобы дети выспались. Договорились накануне, что он пришлет СМС, когда за ними заедет. А вот как теперь быть? Он, скорее всего, даже номер их домашнего телефона не помнит.

Наташа уже год как встречалась с Алексеем – хирургом, который Витьку с того света вытащил. Витя его обожал, бесконечно ластился и ревновал к каждому Наташиному поцелую, а Наташа боялась даже признаться себе в том, что без Леши уже не представляет жизни. Замуж он не звал, но о будущем говорил во множественном числе: «Мы поедем, купим, посмотрим, сделаем». Он помог Наташе устроиться на хорошую работу в бухгалтерию больницы, договорился с садиком для Вити и школой для Маши. Мог бы жить с ними, но остался на съемной квартире, объясняя тем, что скоро построит дом, в котором будет много места для всех. Все складывалось слишком хорошо, чтобы быть правдой, поэтому Наташа ждала подвоха. Не исключала, что может наступить день, когда этот чудесный человек с твердыми руками и беззащитной улыбкой разлюбит, устанет, развернется и уйдет. Во-первых, он моложе, во-вторых, никогда не был женат, а в-третьих, Наташа не подарок, а ее дети тем более.

Как случилось, что Алеша стал папой для них всех? Сегодня он собирался сводить «детишек» (она странным образом тоже попадала под это определение) на каток, а потом покататься на санках с горы, а потом – сюрприз. Снег уже подтаивал, в воздухе чувствовалось приближение весны. Февраль – месяц короткий, не успеешь оглянуться, как две дюжины с хвостиком февральских дней пролетят и: «Шумят ручьи, текут ручьи…» Значит, надо успеть накататься. Не выдержав, набрала Лешин номер с городского, никто не ответил, что неудивительно – никогда с него не звонила, а незнакомые номера Лешка пропускал. Оставила сообщение. Прошел час или больше, Алексей не перезванивал. Наташа нервничала. Глядя на мамины терзания, Маша чувствовала себя виноватой и не знала, как правильно поступить: признаться в глупой затее с остановкой времени или промолчать. Не столько сломанный телефон и возможное наказание пугали ее, а то, что скрывает самое главное – страшный сон про Алексея. А если это не сон?

В доме стояла непривычная тишина. Витя до сих пор спал, хотя время подходило к полудню. Попытка его разбудить закончилась нытьем и брыканием – он даже глаз не разлепил. Наташа, как приклеенная, не отходила от телефона и поминутно заглядывала в электронную почту. Резкий телефонный звонок и мамин крик вывели Машу из ступора. Мама, рыдая, упала на пол в прихожей: «Нет, не может быть! Нет! Лешенька, родненький… Вы врете! Нет!»

Из комнаты выполз взлохмаченный Витька, протирая кулачками глаза. Он стоял босой в полосатой фланелевой пижаме и, глядя на корчившуюся в истерике маму, писал прямо на пол. Маша, подхватив его, поволокла в туалет. Витя не задавал никаких вопросов. Он тоже откуда-то знал, что Алексей разбился. Пытаясь его успокоить, Маша сама разревелась. Брат вытер ладошкой слезы и заговорщицки прошептал: «Секрет не выдашь? Мы скоро все с Лешей встретимся. Маме ни слова, она нас не пустит. Сама захочет, а нам не даст». Маша внимательно посмотрела в округлившиеся, по-тигриному желто-карие глаза мальчика и, уняв внезапную дрожь, сказала: «Никто с ним уже не встретится. Понимаешь?»

Наташа лежала без сознания. Попытки детей приподнять ее, привести в чувство не удались, тогда Маша набрала номер скорой. Пока машина ехала, к Наташе вернулось сознание, но не полностью: она начисто забыла, что произошло, а самое страшное – не понимала, где находится и кто эти мальчик и девочка. Озираясь по сторонам, ползла к двери, не в силах встать на ноги, хваталась за стены и звала на помощь, страшно завывая. Витя уткнулся в Машины колени, дрожа от страха, а Маша холодными, мокрыми руками пыталась оторвать его от себя. На счастье, бригада скорой приехала быстро. Наташе вкололи успокоительные и снотворные. Строгий доктор спросил у детей, есть ли родственники или друзья, которые могут за ними присмотреть. В этот момент за дверью послышался лай. Маша, быстро сообразив, бросилась навстречу соседке, которая держала на поводке заходящегося в лае щенка, и закричала: «Тетя Валечка, посидите с нами, пожалуйста, Алеша разбился и умер, а мама без сознания». Соседка сначала ничего не расслышала из-за Темкиного визга и скулежа, от которого всем вокруг стало тошно. Подтянув пижамные штаны, Витя присел на корточки перед собакой, а потом, оскалив зубы, зарычал. Щенок, обалдев, затих и, поджав хвост, спрятался за хозяйку. Если бы у всех окружающих были хвосты, они бы, наверное, сделали то же самое. Витькин рык был страшен. Первой пришла в себя соседка. Она успокоила врачей, что еще не такое от мальчика слышала:

– Знаете, он похлеще Галкина все голоса копирует. Не соскучишься. Меня Валентиной Михайловной зовут, – обратилась она к врачу. – Я имею опыт работы с детьми в дошкольных учреждениях. Горе-то какое! Да, конечно, посижу. Ой-ей-ей! Алексей Петрович был чудный человек, хоть и не муж Наташе вовсе, зато к детям со всей душой, прямо как отец родной. Коллега ваш, между прочим…

Врач не стал выслушивать слезно-словесный поток соседки, дал инструкции, как поступать, если память к больной не вернется, выписал лекарства и посоветовал при ухудшении опять вызывать скорую и везти в больницу. Бригада уехала. Валентина Михайловна увела испуганного Тему домой, но обещала вернуться и приготовить обед.

Даже во сне лицо Наташи не расслабилось – боль впилась в складочки и морщинки. В ее облике всегда было что-то подростковое: вздернутый нос, остренький подбородок, озорные глаза, а сейчас на кровати лежала старуха. Дети топтались рядом, не зная, что делать. Маша гладила мамину руку, Витя свернулся калачиком у ее ног. Прошло минут двадцать, как неожиданно Наташа очнулась, резко вскочила на ноги, провела рукой по волосам, лицу, заметила детей, обняла. Теперь она все вспомнила, но на этот раз не заплакала, а быстро и сбивчиво заговорила:

– Мне надо бежать… Вы сидите тут, ждете… Все сами: утром встаете, вечером ложитесь. Маша кормит Витю. Витя идет в сад… Нет, Маша ведет Витю, потом забирает. Нет, Витя остается на продленке, Маша в школу. Я еду в морг, забираю тело, еду в больницу. Куда еще? Не знаю. На кладбище, наверное, Лешку хоронить. Кто хоронит? Мы хороним, больше некому. Или есть? Как узнать? Спрашивала про родню, Леша не рассказывал, только однажды обмолвился, что мама и папа сгорели при пожаре. Господи, надо что-то делать! Его не вернешь, как же это? Почему не вернешь?

Витя насупился – ему жуть как не хотелось на продленку, а Маша со страхом смотрела на маму, на ее трясущиеся руки, неуверенную походку. Возбуждение так же быстро прошло, как и возникло. Наташа свалилась на подушку и заснула. Маша прикрыла пледом мамины ноги, жестом показала Вите сидеть тихо, но сама же и нарушила свой запрет, прошептав:

– А знаешь, куда дядя Леша ехал? В дом, который строил, хотел сегодня нас туда привезти. Сюрприз сделать. Мама не верила про дом, думала, фантазирует, а он взял и построил. Я недавно слышала, как он по телефону разговаривал, спрашивал, будет ли к сегодняшнему дню все готово. Тихо так говорил, чтобы мы не услышали, думал, что я сплю.

Витька так же шепотом ей ответил:

– Не построил, а перестроил.

– Ты откуда знаешь? Он тебе рассказал?

Витька замотал головой:

– Нет, приснилось.

– Что приснилось? – спросила Маша.

– Пожар.

Витя сделал страшные глаза и замахал руками: «Дом горит, огонь до неба, а они все спят: Лешины мама, папа и кошка с котятами. Все сгорели. Давно. Он их очень любил, а дом не любил, так и оставил стоять сгоревшим».

– Врешь! – сурово посмотрела Маша на брата.

– А вот и не вру, точно было. Ты же слышала, что мама говорила про его родителей.

– Сны иногда врут.

– Сама ты все врешь, – Витя обиделся и, уставившись в одну точку, перестал разговаривать. Маша схватила его за руку и увела на кухню. Усадив на стул, попыталась растормошить, пощекотать. Он не реагировал, даже не отбивался, просто молчал и смотрел в пол. Тогда она решила идти другим путем – открыла банку клубничного варенья. Витя очнулся. Он тут же зачерпнул полную ложку мясистых клубничин и отправил их в рот. Губы Вити растянулись в блаженной улыбке. Поймав этот момент, Маша как бы невзначай поинтересовалась:

– А о чем ты по ночам со своим папой шепчешься?

Витя чуть не подавился:

– С каким папой? Он же умер!

– То-то и оно. Каждую ночь с ним ругаешься. Сама слышала. И откуда слова такие знаешь? Я в твоем возрасте…

Витя не дал закончить. Он приложил ладошку к Машиным губам, глядя на нее испуганными глазами, и заныл:

– Никому не говори, хорошо? Я их боюсь. Папа с бабушкой приходят. Злятся, что не хочу с ними идти. Хотят всех нас туда забрать.

Маша попыталась успокоить его, погладить по голове, но рука застряла в рыжих кудряшках. С утра нечесаные волосы спутались. Пришлось, как обычно это делала мама, прижать Витину голову к груди и, раскачиваясь, словно баюкая, шептать на ухо:

– Леша не позволит им, он не такой. А можешь вспомнить, что тебе еще снилось про Лешу?

Витя задумался, потом мечтательно завел глаза в потолок:

– Он для нас подарки приготовил. Лежат в шкафу, нас ждут.

– Где лежат? Я не видела, – удивилась Маша.

– Не тут. В новом доме. И еще там есть коробочка для мамы, а в ней кольцо.

– А что для меня?

– Так, ерунда, телефон какой-то, вроде маминого, зато у меня планшет, – расхвастался Витя.

– Но где дом, ты не знаешь, – добавила Маша, заскучав.

Витя пожал плечами.

– Вот и я тоже, – вздохнула Маша, – но мы узнаем, обязательно. Говоришь, Леша раньше там жил с папой и мамой? Наверное, когда пожар случился, он оттуда уехал, чтобы самому от горя не умереть. Это все легко выяснить: когда и где случился пожар, адрес, имена. Тут и видеть ничего не надо, все в интернете найти можно.

Маша щелкнула его по носу и хитро прищурила глаз:

– Ну, братишка, даешь! А я и не знала, что ты вроде меня – видишь наперед.

Витя насупился, опустил голову и пробурчал под нос:

– Я вперед не вижу, только назад.

– Вот и отлично, вместе мы сила.

После похорон выяснилось, что дом, который Алексей Петрович Рагутин заново отстраивал для будущей семьи, не может перейти по наследству Наташе, поскольку женой она ему не была, а никаких письменных распоряжений Алексей не оставил. Адвокаты искали близких или дальних родственников Рагутина, а дом стоял запертым, и в него не позволялось никому заходить. Дети почти каждый вечер спорили, стоит ли рассказывать маме про подарок, который ей приготовил Алексей, и горевали, что не могут забрать свои. Конечно же, адрес дома был уже известен – это был близкий пригород, куда можно было добраться электричкой.

Маша, никому не говоря, задумала поехать одна, незаметно пробраться в дом и забрать подарки, пусть даже не все, главное – мамин, вот только погода никак не позволяла. По календарю весна уже наступила, но у природы словно остановилось время, и казалось, что теперь всегда с неба будет сыпать колючий снег, холодный ветер сбивать с ног, а дороги, покрытые льдом, станут опасными для всего живого и неживого. Морозы не отступали, пригородные поезда ходили редко. Маша все ждала удобного момента, а он не наступал. Больно было смотреть на маму, превратившуюся в тень. Машу не оставляла мысль, что если привезти колечко, то оно волшебным образом все изменит и мама опять станет прежней.

В какой-то момент Маша почти решилась на дерзкую вылазку, наплевав на очередное погодное предупреждение о снегопаде. Она отпросилась на денек в школе, а маме наплела про экскурсию в музей. Собиралась встать пораньше, как вдруг среди ночи к ним с Витей в детскую пришел Алексей. Вот прямо как живой, даже постучался. На стук они и проснулись, хотя, может быть, это был опять сквозняк. Они уставились на открывающуюся дверь и охнули. Никто и не подумал испугаться, наоборот, от счастья чуть не потеряли дар речи, зато Алексей не молчал. Улыбнувшись, приложил палец к губам и попросил не перебивать, выслушать и запомнить все, что скажет.

Это был долгий рассказ, местами непонятный, путаный, который закончился словами: «Маша, в дом одна не ходи, только вдвоем с Витей, только вместе вы сможете понять и найти самое главное». Вот эти слова они и запомнили, а больше ничего. Утром, как ни пытались вспомнить, что, собственно, надо найти, не получалось. Витя смотрел на Машу волком, догадавшись, что она собиралась пойти за подарками сама, и не желал с ней разговаривать. Маша смутно припоминала какие-то обрывочные слова, значение которых было непонятно, – «красный комиссар», «экспроприация», «национализация». Подумав немного, открыла интернет. Витя подбежал и со всего маху шлепнул пятерней по клавиатуре. Экран погас.

– Ты чего, совсем обалдел? – разозлилась Маша. – Я слова вспомнила, надо проверить, может, догадаемся, что и как.

– Маша дура, – высунул острый язычок Витя, скорчив рожу, – у Маши голова дырявая, а Витя помнит.

– Врун! Если помнишь, скажи. Слабо? Ты даже таких слов не знаешь.

– А вот и знаю. Эти слова сто лет назад все знали. Если придумаешь, как нам вдвоем дома сегодня остаться, то расскажу. Ты же наврала ей про экскурсию. Я уже много чего увидел.

Маша кисло усмехнулась.

– Ври, да не завирайся. То, что сто лет назад было, никто не увидит.

– А я могу.

– Тогда кто такой красный комиссар?

– Лешин прадедушка, ясно?

– А он тут при чем?

– С него все началось. Больше ничего не скажу. Иди маму буди. Пусть на работу идет, а мы тут останемся.

Витя перед рассказом о прадедушке Алексея затребовал банку варенья. Маша не дала, он долго капризничал, а потом его словно прорвало. Маша слушала брата, мрачнея все больше. Даже не потому, что история сама по себе была жутковатой, а потому, что Витя менялся на глазах, превращаясь из шкодливого малыша в старичка с остановившимся, мутным взглядом и хриплым, чужим голосом. Казалось, кто-то другой, переживший все ужасы революций и войн, поселился внутри Вити и пытается заставить его говорить о том, чего ребенок не понимает и не может знать. Получался очень путаный рассказ, Маша с трудом улавливала его смысл еще и потому, что Витя то вскакивал, то падал на ковер, дрыгая ногами. Выпучивая глаза и захлебываясь слюной, он выкрикивал какую-то невнятную чушь. Смотреть на все это и слушать было невыносимо. Пытаясь выдернуть брата из прошлого, Маша схватила его в охапку, встряхнула, но его тело свела судорога, выкрутив дугой руки и ноги. Маша в страхе закричала: «Очнись! Я все поняла!» Витя обмяк и провалился в глубокий сон. Так и оставила его на полу спящим, а сама присела рядом.

Ее душили слезы, а страх когтистой лапой скреб по затылку, заставляя голос разума сжаться до ничтожного комочка. Показалось, что опять шелохнулась штора на окне и страшные ночные гости вот-вот зайдут. Из распахнутой форточки подуло холодом. Липкий хвост сквозняка заворочался под кроватью, но вскоре замер, притаившись в темном углу. Витя долго не просыпался, а она боялась шелохнуться. В голове ее проносились какие-то неясные картины Витькиного бреда, из которых она никак не могла сложить историю, но даже если бы Маше это удалось, то вряд ли она смогла бы понять ее смысл и значение. Просто Витя заглянул туда, где представления Маши о событиях всего лишь столетней давности были сродни представлениям о житии динозавров. Какие-то красные и белые вожди, комиссары, кровавые звезды и черные пауки – все это напоминало в рассказе Вити компьютерную игру, где нет особого смысла, кроме одного: победит тот, кто быстрее стреляет. А ведь если бы Маша поняла, как пройти этот квест, то это избавило бы ее от многих неприятностей и подсказало ответы на важные вопросы: что искать, где и зачем, а главное – она бы узнала…

Про то, чего не знал никто.

Глава третья

Провалившись в прошлое, Витя увидел и по-детски пересказал историю семьи Рагутиных, а заодно и столетнюю историю всей страны. В его художественном исполнении это напоминало голливудскую сказку-ужастик. Маша, как ни старалась, не могла уловить суть. По Витькиной версии все началось с битвы «красных» против «белых». Красные отбирали у Белых дома, землю, а если те не отдавали, их убивали. У Красных был вождь – лысый, картавый и жестокий, который пообещал, что, когда расправится с богатыми, бедные будут жить в раю. Красные ему поверили и пошли убивать.

Прадедушка Алексея, которого звали Василий, стал слугой вождя – красным комиссаром. Однажды он получил приказ арестовать белого генерала и отобрать у того все, чем тот владел. У генерала был большой дом в имении Предгорье, большая семья, а еще острая сабля. Генерал не хотел сдаваться и взмахнул саблей, но Василий выстрелил первым. Василий мог бы убить всех – жену генерала с младенцем Михаилом и шестнадцатилетней дочкой Любой, но решил поступить по-другому. Поставил условие: если генеральская дочка пойдет с ним, то генеральскую жену и сына не тронет, пусть, в чем стоят, убираются из этих мест, авось сдохнут по дороге. Дочка генерала была красавица – волосы золотые, глаза голубые. С гордо поднятой головой пошла она за комиссаром. Василий натешился ею, измучил, а когда надоела, выбросил на улицу умирать. Но Любочка не умерла, только умом тронулась и онемела. Хотела покончить с собой, зашла в реку с камнем на шее, но река подхватила ее и понесла на другой берег по ту сторону горы, которую местные звали Загорьем и старались там не селиться. Считалось, что там живут отбросы нового пролетарского общества – всякие буржуйские недобитки, сосланные за преступления перед новой властью.

Полуутопшую женщину нашла добрая женщина Евдокия и спрятала у себя в подвале. Через полгода там, в подвале, и родился мальчик, а мать, так и не сказав ни слова, умерла. Кто она такая и откуда, Евдокия догадалась, заметив вышивку на белье. Вышит был герб графа Шумилова – генерала и местного помещика. Евдокия до революции служила прачкой и стирала еще Любочкины пеленки. Похоронила она тихонько Любу под березой на маленьком местном кладбище в Загорье и крестик деревянный соорудила, а на дощечке написала: «Любовь Александровна Шумилова, 1901–1918». Мальчику дала имя Иван, а отчество и фамилию – своего отца. Вот и получился Иван Иванович Рагутин. Растила его Евдокия как своего сына. О настоящей матери он не знал. Женщина пыталась разузнать, что случилось с помещицей Ольгой Николаевной и ее сыном Михаилом, но никто не видел и не слышал. Они как сквозь землю провалились. Кто-то рассказал, что недалеко от поселка нашли трупы женщины и маленького ребенка, обглоданные собаками, но Евдокия не хотела верить, что это мать и сын Шумиловы.

Иван вырос и пошел на войну с фашистами. Когда Армия Красной Звезды победила армию Черных Пауков, Иван вернулся домой в Загорье героем, но не застал в живых Евдокию. В этой части поселка почти никого не осталось. Иван переселился в Предгорье. Пришлось ему, как и всем выжившим, восстанавливать эти края. Большой дом райсовета, зовущийся в народе «генеральским», был взорван. Фашисты, отступая, разрушили его и сожгли. Под развалинами нашли трупы расстрелянных партизан и обгоревшие документы. Иван руководил разбором руин. Разглядывая полусгоревший архив, он заметил фотографию некоего комиссара Василия Лаврентьева. На него смотрело лицо, казавшееся знакомым: ямка на подбородке, густые брови домиком… То, что это его отец, Иван не догадался, да и невдомек ему было, что стоит на развалинах материнской усадьбы, иначе, наверное, не отдал бы приказ сравнять ее с землей.

После войны Иван стал начальником – председателем колхоза «Красная гора» в поселке Предгорье. Построил на месте взорванного «генеральского дома» свой собственный, а райсовет к подножью горы перенес. Посватался к рыжей Женьке – первой красавице поселка. Она поначалу отказалась встречаться. Был у нее жених, но пропал, получив срок за порчу народного имущества. Иван мог бы его спасти, но не стал, а даже поспособствовал аресту. Женя ждала, мучилась. Иван ждал тоже. Добился-таки своего – пошла она за него, а через год родила мальчика Петю, но с Иваном у нее жизнь не заладилась. Ревновал ее страшно, бил смертным боем, а потом держал взаперти, чтобы синяки сошли.

Однажды в поселке Предгорье появился боевой офицер – грудь в орденах, на подбородке ямочка, густые брови домиком. Звали его Михаил. Поселковые бабы сон потеряли, а Женя посматривала в его сторону с нескрываемым интересом. Не понравился он Ивану. Ходили слухи, что приехал он в эти края искать какую-то женщину, живую или мертвую. У офицера, точно как у Ивана, сверкала в глазах булатная сталь. Так бы они и рубились глазами, а может, и в самом деле поубивали друг дружку, не ведая, что родня, что Иван – племянник Михаила. Выжили, оказывается, в революцию жена и сын генерала. Чудом выжили. Если бы не революционный художник Паша Кондратьев, который повстречался им на пути, могли бы стать теми самыми трупами, что обглодали собаки. Паша, заметив нищенку с ребенком на руках, просящую милостыню в Загорье, поразился ее стати. Свое дворянское происхождение он сам скрывал как мог, поэтому безошибочно различал его у других. Женщина, несомненно, была аристократка. Он предложил ей помощь.

С тех пор княжна Ольга Николаевна Шумилова стала его другом, женой, моделью и музой. Они бежали из поселения, скитались по всей стране и поселились на юге развалившейся Российской империи.

После перенесенных страданий Ольга часто болела. Когда ее сыну Михаилу исполнилось двадцать четыре, она умерла. Это случилось за месяц до начала большой войны. Перед смертью Ольга Николаевна открыла сыну тайну его происхождения и умоляла найти сестру. Михаил собирался отправиться на поиски, но вместо этого ушел на фронт. Он храбро сражался, дошел до Берлина, а когда вернулся домой, застал отчима полумертвым инвалидом. Только когда поставил его на ноги, отправился в места, где когда-то было его родовое гнездо.

Старожилы, кто выжил после революции и войны, утверждали, что от генеральской семьи даже могил не осталось. Михаил не верил этим сказкам – ведь они с матерью спаслись, значит, и Люба могла. Раскрывать правду о себе было опасно. Точку в его поисках совершенно случайно поставила рыжая Женя – жена Ивана. Она взяла на себя организацию похорон одинокой женщины, которая завещала похоронить ее рядом с матерью в Загорье. Тогда-то и рассказала Женя Михаилу про существование другой части поселка. Туда можно попасть, если обогнуть гору по суше или, что быстрее, по реке. В народе та часть пользуется дурной славой: там проживали неблагонадежные буржуазные элементы, высланные властями из столичных городов. Земли там мало – сплошной черный камень.

Теперь в Загорье никто не живет, осталось только старое кладбище, на котором пару десятков могил. Мать Ивана, Евдокия, тоже там похоронена. Иван поставил ей красивый памятник из местного камня, черного и блестящего, как смола. Камень для памятников поселенцы брали на развалах у подножия горы, но пошли слухи, что камень ядовитый, что светится по ночам, а тот, кто под ним лежит, не может успокоиться и тянет за собой всю родню. Люди побаивались и потому на эту сторону поселка его не везли, а Загорье постепенно вымирало. Там на всех могилах такие памятники стоят, кроме одной – на ней только деревянный крест и табличка с именем женщины. Умерла она молодой совсем, сразу после революции.

Михаил, не откладывая, отправился в Загорье и нашел на старом кладбище крест с именем сестры, а найдя, решил поставить красивый памятник. Отыскал у подножия горы большой черный камень, сам обточил его и отполировал до зеркального блеска. В нем отражались небо с облаками, гора и река. Стал этот памятник вроде местной достопримечательности: разнесся слух, что в Загорье на кладбище есть камень, в котором можно увидеть свое лицо, и если оно выглядит уродливым, как на аттракционе кривых зеркал, то жди неприятностей или смерти.

Потянулся народ на кладбище, чтобы судьбу выведать, а кто просто поржать. Не понравилось это председателю Ивану Рагутину. А особенно возмутило его собственное отражение, похожее на раздутого от давности утопленника. Задумал он, как только Михаил уедет, этот камень убрать с глаз долой.

Возненавидев Михаила всей душой, стал Иван жену свою к нему ревновать – боялся, что сбежит. Когда Михаил засобирался домой, случилось ужасное – Иван жестоко избил Женю, да так сильно, что она не могла встать. Вины Михаила не было. Он вызвал Ивана на разговор. Закончился разговор дракой. Чуть не поубивали друг друга родственники. Михаил уехал из поселка, захватив на память осколок от камня, который стал памятником сестре. Женя долго болела и рано умерла. Ивану Рагутину пришлось самому растить сына Петра.

Жизнь в стране налаживалась – ракеты летели в космос, реки поворачивались, военная мощь нарастала. Обещанный красными комиссарами рай должен был вот-вот наступить, и называли они его «коммунизм». Рядом с поселком началось строительство большого водохранилища, названного Красногорским искусственным морем. Все Загорье вместе со старым кладбищем шло под затопление. Иван подсуетился и перезахоронил Евдокию в Предгорье, соорудив ей памятник из розового гранита, а могила его настоящей матери – Любови Александровны Шумиловой ушла под воду. Вскоре и сам Иван утонул в этом море, не дожив до шестидесяти. Нашли на берегу его кепку и рыбацкие снасти, а неподалеку раздутый от воды труп. Никто не понимал, как могло такое случиться. Иван был опытный рыбак и отличный половец. В тот день у него родился долгожданный внук Алексей. Иван обрадовался, крепко выпил и пошел на рыбалку…

Несколькими годами раньше на другом конце света в Канаде у Великих озер в семье пожилого русского эмигранта и канадской француженки тоже родился мальчик по имени Энтони. Его отец – Михаил Шумилов, минералог, профессор университета, был сыном русского дворянина, генерала, погибшего в революцию от руки красного комиссара. Михаил сбежал из Советского Союза в конце семидесятых, колесил по свету и в середине жизни нашел свой дом в Канаде, напоминавшей просторами и природой оставленную родину.

Кровные родственники Алексей и Энтони жили и росли, не подозревая о существовании друг друга. Их разделяли тысячи километров, океаны и страны, жившие по разным законам. Мальчики, хоть и чем-то отдаленно были похожи, но были абсолютно разными. Алеша Рагутин родился слабеньким, рос болезненным, вечно сопливым и хлипким. Над ним посмеивались одноклассники, но он не обижался и первым приходил на помощь друзьям, если у них случались неприятности. Окончив школу, Алексей уехал в город учиться в медицинском институте. Тогда и случился пожар, в котором сгорели его родители.

Тони Шумилофф, напротив, рос активным и стремился к лидерству. Он презирал слабых, но и себя не щадил. Отец хотел видеть в наследнике продолжателя своего дела – ученого-минералога, но Тони интересовали не камни, а, скорее, драгметаллы, конвертируемые в доллары. Он рано разбогател, а потом осиротел, потеряв сначала мать в автокатастрофе, а потом отца, ушедшего в преклонном возрасте. От родителей осталось небольшое наследство. В бумагах, переданных адвокатом, Тони обнаружил письмо отца, адресованное сыну, в котором он завещал продолжить исследования уникальной породы камня, найденного им в России. Кроме письма имелись тетради, исписанные кириллицей с обилием формул и чисел, а еще брелок отца – черный камень, отполированный до блеска и напоминавший формой миндальную косточку. Из письма он узнал об удивительных свойствах этого камня и о своем дворянском происхождении.

В конце двадцатого века в поселке Предгорье почти не осталось жителей, как не осталось той страны, в которой должен был наступить коммунизм, но в новом веке и тысячелетии произошло невероятное – поселок не только возродился, но и стал местной ривьерой, куда устремились дачники и большие деньги.

Глава четвертая

Витя резко проснулся, словно его ущипнули, и тут же принялся крутиться юлой. Запрыгнул на диван, с дивана на стул, а со стула на стол и, как с трибуны, заорал:

– Слушайте все! Я знаю, что мы должны найти!

– И что же? – устало спросила Маша.

– Мы должны найти наши подарки!

– А чего их искать? Сам же сказал, что они в доме лежат. Мы еще кое-что должны найти, но ты не сказал, что именно.

Витя слез со стола и заговорщически зашептал:

– Искать надо не что-то, а кого-то. Он решает, кому жить, а кому умирать. Чем больше вокруг умрут, тем он сильнее. Во как!

Маша удивилась и тоже почему-то перешла на шепот:

– А ты знаешь, кто это?

– Не знаю. Он тот, кто решает. Мы его найдем и будем вместе решать.

– Еще чего! Думай, что говоришь. Тоже мне, Господь Бог нашелся, – разозлилась Маша, – объясни толком. Ты помнишь хоть слово из того бреда, что час назад нес?

Витя собирался опять надуться, но вместо этого, выпятив живот, проследовал на кухню доедать клубничное варенье. По пути он бурчал: «Господьбог, господьбог… Сами выдумали, потом сами запретили, а теперь опять разрешили и носятся с ним. Лучше бы Супермена назначили на его место».

Маша расхохоталась:

– Какой же у тебя компот в голове!

– Это сейчас у всех, – серьезно ответил Витя, облизывая ложку с последними каплями варенья. – Мысли путаются от информации. Дай еще варенья.

– Лопнешь. Пошли гулять.

За окном неожиданно полил дождь – настоящий, почти весенний, без мокрого снега и надоевших ледяных колючек. Маша слышала его густой шум, хлюпанье труб, шуршание шин по мокрым мостовым. Ей хотелось поскорее выскочить на улицу, пусть промокнуть, но вдохнуть запахи проснувшейся весны.

– Витя, ну сколько можно? – подгоняла она брата. – Что ты возишься? Разве нормальный человек может полчаса шнуровать ботинок? А знаешь, почему так? Потому что думаешь совсем не про шнурок, а про бог знает что.

– Очень надо мне про вашего Бога думать. Я про подарок думаю.

С трудом сдержавшись, Маша схватила его за шиворот куртки и крепко встряхнула:

– Вот, ты только о себе и о подарках своих, а о маме, о людях подумал? Тебе на них наплевать?

Слабо отбрыкиваясь, Витя заныл:

– Сама же говорила, что надо туда пойти, кольцо забрать, что оно маме поможет. Отпусти, не пойду, сама иди гуляй под дождем. Ты должна меня слушаться – я теперь главный. Помнишь, что Леша сказал? Только мы вдвоем должны в дом войти. Сегодня ночью увидишь, что будет: опять бабка и папа заявятся, а Лешу к нам не пустят.

Маша выпустила шиворот Витькиной куртки и присела перед ним на корточки.

– Что значит Лешу не пустят?

– Злые они на него. Он их планы спутал. Им хотелось, чтобы мы все на одной машине поехали и в аварию попали. Говорят, что соскучились и все равно скоро все умрут. Может, конечно, не сразу все, а по очереди, но они хотели, чтобы мы всей семьей к ним. Только вот Леше захотелось дом украсить перед нашим приходом. Он поехал ночью, сразу после смены: темно, скользко, а навстречу тот грузовик…

Расстегнув пальто и размотав шарф, Маша передумала идти на прогулку. Брат сидел перед ней, хлюпая носом и размазывая по щекам слезы. Ей стало его жалко:

– Витюшенька, не плачь. Ты ведь не знал, что так будет. Или знал?

– Я не хотел, – заревел Витька, – без вас отказался идти.

Машкины пальцы на руках и ногах заныли от холода, которому неоткуда было взяться, разве что изнутри ее самой. В голове пронеслись самые страшные предположения: все это случилось потому, что Витя наобещал умершим родственникам с три короба, а взамен получил от них этот дар – видеть то, что другим не дано. Она решила проверить свою догадку:

– Не бойся, мы с мамой тебя никуда не пустим, а бабушку и дядю Володю прогоним, они больше не будут сюда приходить, но и ты тогда перестанешь смотреть назад. Будешь как все нормальные люди.

Он утер раскрасневшийся нос и посмотрел исподлобья на Машу:

– А ты тоже будешь нормальной? Не станешь вперед смотреть? Все по-честному. Думаешь, я не знаю, что они тоже к тебе приходили? Тебе, небось, тоже всякого наобещали.

Взяв себя в руки, Маша подмигнула братцу и «демонически» рассмеялась, дабы нагнать на него страху:

– То-то и оно, что это со мной давно случилось, до того, как ты родился. Думаешь, мне очень нравится видеть чужие болезни и даже смерть? Мне совсем другого хочется: видеть сквозь стены, разглядывать дно океана и другие планеты. Не получается.

– Если хочешь, можно папу и бабушку попросить, пусть не жадничают, дадут тебе, чего хочешь, – пробурчал Витька.

Маша аж подпрыгнула:

– С ума сошел? У кого просить, у мертвяков? Они за это точно тебя на тот свет утащат. Уже доигрался – Лешу подставил. Думаешь, он просто так погиб? За нас погиб! Вместо нас, понимаешь? Попрошайка! Подумаешь, всякие глупости научился делать! Чего еще выпросил? Колись. – А ты маме не скажешь? – струсил Витя. – Я много чего умею.

– Ну что, например? Сквозь стены видишь?

Витя задумался, уставившись на противоположную стену с потертыми обоями в мелкий цветочек. Голова Маши развернулась в ту же сторону и застыла под неудобным углом. Ее лицо вытянулось, глаза полезли на лоб, а челюсть отвисла – на обоях творилось черт-те что: желтые и сиреневые цветочки складывались в букетики, потом рассыпались в линии, закручивались по спирали, разбегались в разные углы. Маша подбежала к стене, зачем-то пощупала засаленную поверхность дешевых обоев – цветочки были на своих местах, хотя секунду назад прыгали во все стороны, как блохи:

– Витя, что это было? – спросила, опешив, и еле сдерживалась, чтобы прямо сейчас не задать ему серьезную трепку. Мальчик, чуя неладное, сорвался с места и шмыгнул в комнату в недошнурованном ботинке, захлопнув за собой дверь.

– Открой сейчас же, – налегала на дверь Маша, но дверь не поддавалась. Она отступила в замешательстве. Замка на двери не было. Его силенок точно бы не хватило удерживать ее с той стороны, значит, делал он это при помощи другой силы. Какой? Опять ей стало не по себе:

– Все, мир и дружба. Я сдаюсь, – процедила Маша, – ты Супермен. Ведь именно этого ты просил у бабушки и дяди Володи?

Из комнаты послышался обиженный голос:

– Ничего такого я не просил. Просто хотел быстрее всех в игры играть, чтобы без мышки, джойстика, только глазами. Куда посмотрел – все туда побежали, моргнул – подпрыгнули, зажмурился – стреляю. Могу без рук двери открывать и закрывать, мелочь всякую рядами строить – мух там, тараканов. Хочешь, покажу?

Маша не отвечала. Витя осторожно приоткрыл дверь. За порогом сестры не было. Озираясь, он вышел из комнаты и позвал:

– Машка, выходи. Будем мириться. Где ты?

Она ответила из маминой комнаты:

– Бегом сюда, есть идея. Сейчас проверим. Только быстро, а то с минуты на минуту мама с работы вернется.

Сумерки уже заползли в дом. Слабый свет оранжевого ночника едва освещал комнату. Маша сидела на корточках перед тумбочкой и смотрела на запертую дверцу.

– Сможешь открыть? Там лежат поздравительные открытки Алексея, какие-то рецепты, им выписанные, даже пара писем. Я однажды видела, как мама их перечитывала. Понимаешь? У нас есть все – его почерк, подпись. Если ты цветочки переставлял на обоях, то ведь и буквы сможешь, правда?

– А зачем? – удивился Витя.

– Не догадываешься?

– А чего там догадываться? – Витя шмыгнул носом и подтянул штаны. – Хочешь соврать и написать письмо от Леши, что он подарил нам дом.

– Это называется «Завещание», и никакое это не вранье. Если бы Леша не погиб, мы бы точно все там жили, – ответила Маша, пытаясь понять, как сдвинуть защелку в замке.

– Не открывается. Витька, помогай!

Витя нехотя присел рядом и тяжело вздохнул:

– Маша, ты не поняла. Я не умею глазами открывать и закрывать двери и цветочки на обоях переставлять. Тебе это все показалось.

– Так, дорогой братец, – разозлилась Маша, – я сама это видела. И дверь перед моим носом ты тоже умудрился запечатать так, что слон бы не проломился. Испугался? Чего? Думаешь, тебя всего этого лишат, если ты добрые дела будешь делать? Сам же говорил, что в стрелялки на компе играешь без мышки, только глазами.

Витя опустил голову, отчего на его макушке при свете ночника вспыхнуло маленькое рыже-кудрявое пламя. Машкин легкий шлепок по шее заставил его, плюхнувшись животом на пол, быстро пролезть под кровать и оттуда заорать:

– Не трогай меня, слышишь! Я ничего такого не умею. Это понарошку. Когда приказываю, в твоей голове все и происходит. Поняла?!

– Что приказываешь? Слышишь, вылезай оттуда, дурачок. Я тебя не трону. Объясни, что приказываешь? Гипнотизируешь, что ли?

– Обещай, что бить не будешь, – донеслось из узкой и темной подкроватной щели, – тогда вылезу.

Маша еле сдерживала злость:

– Кто тебя хоть когда-нибудь пальцем тронул? Бесстыдник! Жаль, что хоть разочек не всыпала тебе как следует.

Она пошла к двери, толкнула боком, чтобы открыть, и поняла, что дверь заперта. Подергав ручку, возмутилась:

– Слышишь ты, фокусник-гипнотизер, открой сейчас же.

Из-под кровати донеслось:

– Сама открой. Это у тебя в голове она закрыта. Скажи: «Открыто» и выходи.

Маша прикрыла глаза, прошептала: «Открывайся», и действительно дверь легко поддалась.

В это время отворилась входная дверь и в квартиру зашла мама. Не раздеваясь, опустилась на стул, прошептав: «Дети, я дома». Никто бы не расслышал ее шепота, если бы Маша не стояла рядом, едва сдерживая слезы. Смерть Леши, как заразная болезнь, поразила маму изнутри, затянув тяжелой черной плесенью душу и тело. Эту мохнатую, ползучую дрянь Маша давно заметила в маме, а теперь споры разлетались везде. Вот сейчас они упали на пол с давно не чищенных сапог, запутались в поседевших и растрепанных волосах, висят на растянувшихся рукавах свитера. Маша знает, что зовут эту болезнь депрессией, что она не заразна, но мучительна. Ей даже кажется, что она знает, как помочь, вот только бы проникнуть в дом и найти кольцо. Маша вспомнила, как недавно в телевизоре не очень молодая и не очень красивая женщина жаловалась на здоровье, а ведущая программы уверяла, что в этом случае помогает обычное обручальное кольцо, которое оттягивает на себя всю грязь из организма.

– Глупости, конечно, просто женщине нужно выйти замуж, – подумала Маша, – но попробовать стоит.

Мама молча распаковывала пакеты на кухне, когда ей под руку пролез Витька и цапнул кусок колбасы, запихнув в рот. Она не разозлилась, даже, похоже, не заметила, двигаясь как робот от стола к плите, чтобы приготовить ужин. Зато Маша, схватив его за руку, прошептала на ухо:

– Слабо приказать маме улыбнуться?

Витя замер с недоеденной колбасой во рту. Потом, оживившись, кивнул и впился взглядом в мамину спину. Наташа чистила картошку над раковиной, как вдруг выронила из рук нож, ухватилась за край, но не удержалась и сползла на пол.

– Что ты наделал, дурак?! – бросилась на помощь маме Маша.

Наташа лежала на боку. Она глубоко спала, ровно дышала и улыбалась.

– Ты же сама попросила, – надулся Витька. – Я внушил, что Леша пришел и мы сейчас будем есть жареную картошку, а она вдруг упала. Хочу картошку, давай разбудим.

Маша строго скомандовала:

– Марш в спальню, тащи подушку и одеяло. Пусть поспит, ей нужно отдохнуть.

Пока Наташа спала, дети тихонько шептались у себя в комнате, разрабатывая фантастические планы проникновения в опечатанный дом. Идея Маши про письмо-завещание уже не работала в прежнем виде. Витя переставлять буквы не умеет, зато умеет внушать. Маша вспомнила, что когда-то слышала или читала историю про то, как знаменитый гипнотизер подсунул кусочек газеты контролеру в поезде и заставил того поверить, что это железнодорожный билет. То есть Витя может заставить, например, соседку тетю Валю прочесть любой внушенный им текст. Хотя бы такой: «Дорогие Наташа, Маша, Витя, дом я завещаю вам. Целую, Алексей».

– Сможешь внушить такое?

Витя кивнул, но тут же спросил: «А тетя Валя тут при чем?»

– Как ты не понимаешь? Тетя Валя поедет с нами в поселок и скажет полиции, что есть завещание, покажет письмо, а ты будешь воздействовать на их мозги.

Витя послушно кивал, но не выдержал:

– А зачем нам дом? Он нехороший. В нем жить нельзя.

– Нам дом не нужен, нам надо в него войти и взять кольцо, чтобы маму вылечить, а еще понять, кто такой он, который там живет и решает, кому жить, а кому умирать.

Витя растянулся на кровати и блаженно улыбнулся:

– Ты еще про наши подарки забыла.

– Тоже заберем, не волнуйся, только ты должен очень постараться и со всей силы внушать. А вот скажи, почему мама упала, а только потом улыбнулась? Вдруг такое с другими случится? Это нехорошо. Представляешь, тетя Валя читает письмо и падает в обморок!

– Не упадет. Она здоровая, а мама болеет, слабая стала, поэтому и заснула сразу. Давай на тебе попробуем. Я вот сейчас напишу что-то, а ты прочтешь совсем другое, то, что внушать буду.

– Кто твои каракули поймет?

– Не, я буду смотреть на Лешину новогоднюю открытку. Помнишь, такая с медвежатами? Я в нее смотрю, а ты видишь его буквы.

– Вот это правильно! Все должны видеть именно Лешин почерк. Где же эта открытка?

Они сползли с кровати и принялись шарить по полкам, в ящиках стола, даже в коробках для игрушек. На пол полетели Витькины машинки и фигурки монстров с динозаврами. Из Машиных ящиков радужным ковром рассыпались карандаши. Как назло, открытка с двумя симпатичными медвежатами, сидящими под красиво украшенной елкой, не находилась. Они опять чуть не поссорились, но Маша вовремя заметила, что из альбома с семейными фотографиями торчит зеленый уголок.

– Вот она!

Радостно помахав ею над головой, сунула Витьке под нос. – Ну, давай, письмо пиши, а я пойду проверю, как там мама.

– Маш, она будет спать, пока не разбужу. Ты пожарь картошку, хорошо? Проснется, ей тоже дадим.

– Что значит «тоже дадим»? Ей в первую очередь. Ладно, держи бумагу и ручку. Только старайся.

Витя старался. Ручка скребла по бумаге, язык помогал, следуя изгибам каждой буквы. Процесс занял не меньше получаса. Маша вернулась в комнату, вытирая руки о передник. Сообщила, что картошка готова и пора будить маму. Очень удивилась, заметив, что коротенькое письмо еще не дописано.

– Писатель, слышишь, идем ужинать. Покажи, что получилось.

Витя протянул ей исписанный лист, она зажмурилась: кривые гигантские уродцы, слегка напоминающие буквы, покрывали его сверху донизу.

– Что это? Витя, тебе уже шесть, неужели не научился хотя бы печатные буквы красиво писать?

– Чего пристаешь? Посмотри еще раз.

Маша глянула на страницу и обалдела. Непонятным, но красиво летящим, «врачебным» почерком было написано: «Даргоие Наташа, Маша и Витя. Этот дом я защеваю вам. Цулую, Акселей».

– Витька, час от часу не легче. Да, я вижу, что написано Лешиной рукой, но ты буквы в словах переставил. Ужас! Никто не поверит, что взрослый человек писал.

– Ну, так я же внушу…

– Попробуй. Внуши хотя бы мне.

Витя насупился, глянув из-под бровей на сестру, которая снова посмотрела на письмо и расхохоталась:

– Нет, только послушайте: «даргоие» – это «дорогие» что ли? А «защеваю» – это что? Сейчас ты буква в букву выучишь, как правильно писать, иначе никаких подарков не получишь.

– Сама пиши.

– Я-то могу, но именно ты напишешь буква в букву под мою диктовку.

Когда с правописанием было покончено, Витька, кривляясь, проскочил мимо Маши на кухню и уселся за стол, но Маша и не думала его кормить.

– Сначала буди маму. Накормим ее, а нам – что останется.

Витя сполз с табурета и склонился над маминым ухом. Пошептав что-то, отбежал подальше. Наташа простонала и открыла глаза, которые заметались, как маленькие загнанные зверьки в поисках чего-то важного: «Леша, где он? Куда ушел? А картошка? Мы же картошку собирались есть!»

С трудом приподняв маму, Маша помогла ей подняться и пройти пару шагов к столу. Накладывая горячую, немного подгоревшую и слипшуюся картошку, молчала, ожидая, что мама сама вернется в действительность и перестанет искать глазами Лешу. Витя подозрительно долго изучал сначала вилку, потом тарелку, не поднимая на маму глаз. Наташа взяла телефон, набрала номер, и дети услышали: «Леш, ну когда будешь? Мы ждем». Потом улыбнулась: «Все в порядке. Уже едет».

Маша перевела вопрошающий взгляд на брата, но он даже не заметил, уминая картошку. Пришлось под столом въехать ему по коленке. Он так и не понял, чем на этот раз недовольна сестра. До него дошло только тогда, когда на вопрос о добавке мама ответила, что надо оставить Леше. – Нет никакого Леши, – пробубнил Витя, – проснись.

Мама сморгнула и очнулась. И в тот же момент зарыдала, выскочив из-за стола. Прикрывая голову руками, словно кто-то собирался ее ударить, она, шатаясь, прошла в спальню и упала на кровать лицом в подушку.

Следом за ней заревел Витька:

– Я не хотел, честно. Просто подумал, что она улыбнется, когда вспомнит про Лешу и жареную картошку.

– Молчи, – угрюмо глянула на него Маша. – Сила есть – ума не надо. Это про тебя. Знаешь, прежде чем приказать, у меня спроси, понял? Витя, это важно. Мы одна команда и должны знать, что у каждого на уме. Еще мы должны доверять друг другу. Согласен? Посмотри на меня, не плачь.

Витя поднял покрасневшие глаза. Его, обычно шкодливая, физиономия выражала вселенскую скорбь. По щекам пошли багровые пятна, уши горели, сопли текли. Маша подошла, крепко обняла, чмокнув в рыжую макушку, и прошептала: «Очень тебя люблю, дурачок».

Психанув из-за Витиной безграмотности, Маша ясно увидела картинку: вечно всклокоченные рыжие волосы брата, казалось, росли прямо из мозга. Похожие на заросли колючек, они намертво перепутались, сбились в колтуны, а кое-где просто оборвались.

«Обязательно надо узнать, что происходит. Почему он переставляет буквы? Что за путаница в его голове? Возможно, это болезнь…»

Витя стоял на пороге комнаты и канючил:

– Маша, поспи со мной сегодня.

– Чего вдруг? Я уже привыкла на диване в гостиной. Боишься один? Честно скажи – они опять приходили?

Витя кивнул и уточнил:

– Бабушка, одна. Сказала, что мы с тобой дурачки, если откажемся. Мама со дня на день умрет, а мы тут одни останемся, и нас в детдом сдадут.

Нахмурившись и заметно разволновавшись, Маша обняла его. По углам комнаты сгустились страшные черные тени. Время подходило к полуночи. Им давно пора было в постель, но никто не подгонял. Мама, так и не раздевшись, спала у себя в комнате после того, как Витька опять ей чего-то нашептал.

– Будем спать вместе, – согласилась Маша. В ее словах была такая твердость и решимость, словно она обещала разобраться со всеми темными силами на земле и дать им отпор. – Мы должны завтра же убедить тетю Валю поехать в поселок.

Улегшись в кровать, дети затаились в ожидании визитеров. Каждый стук за окном, скрежет на лестничной площадке, голоса проходящих под окном людей вызывали спазмы дрожи. Маша была настроена решительно, сжимая под одеялом баллончик со средством от тараканов. Из всего того, что она нашла в доме, это представлялось самым действенным оружием. Витька припрятал игрушечный водяной пистолет. Главное – доказать, что они не боятся, что никуда с мертвыми родственниками не пойдут и маму не отпустят. В эту ночь никто не пришел, а может, приходили, но крепко спящих в обнимку детей никто бы не смог разбудить.

Зато рано утром их разбудила соседка тетя Валя. Не так давно мама попросила ее помочь, предложив небольшую плату. Валентина Михайловна согласилась и теперь ежедневно готовила завтрак, отправляла Машу в школу и вела Витю в детский сад. Наташа, уходя на работу, стучала Валентине в дверь. Сегодня, когда Валентина увидела соседку, ей стало не по себе. Казалось, что Наташа пребывает в тяжелом алкогольном или наркотическом опьянении – глаза сонные, пустые, а на губах кривая улыбка. Валентина Михайловна хотела удержать ее, убедить пойти к доктору, но Наташа не стала слушать. Ничего не сказав, даже не попрощавшись, она ушла.

Зайдя к Наташе в квартиру, Валентине Михайловне пришлось еще раз удивиться: вечно спорящие и неспокойные, дети сегодня были «тише воды, ниже травы», спали в одной кровати, послушно встали, умылись, позавтракали. И когда пришло время выйти из дому, сели рядом как два голубка. Тут Маша загадочно произнесла:

– Тетя Валя, мы должны рассказать вам страшную тайну.

Валентина Михайловна замахала руками, что сейчас не время, что опоздаем, но почувствовала сильную слабость, желание присесть, а может даже и прилечь. Недоверчиво развернула протянутый Машей лист бумаги и поднесла к глазам. Витя в это время вынул из кармана открытку с медвежатами.

Могло показаться, что по мере чтения тетя Валя теряет рассудок. Она долго смотрела на письмо, словно не понимая его содержания, шевелила губами, останавливалась, поднимая глаза. Маша забеспокоилась: «А вдруг Витька опять все перепутал…» Но наконец Валентина Михайловна воскликнула:

– Как же так! Наташа знает? Это же меняет дело! Можно вернуть дом или взять деньгами. Это, конечно, не завещание, но уже что-то. Юристы докажут, что Леша хотел передать вам дом по наследству. Это ж уму непостижимо – потерять такое! Когда мне ваша мама рассказала, где Алексей его построил, то я аж расплакалась. Там дачные места – закачаешься: искусственное море, рыба. Можно ведь и хозяйство завести – огород, козочку, курочек. Я всем помогу, если пригласите. Летом красота! Будем все вместе ездить.

– Тетя Валечка, нам сегодня надо, – жалостливо попросила Маша. – Вы же видели маму. Она умирает. Единственное, что ее спасет, – это кольцо, которое Леша купил, чтобы сделать ей предложение. Хотел сделать сюрприз. Нам рассказал, но просил держать в тайне. Мама узнает, что Леша хотел жениться, и обрадуется. Нам дом не нужен, кольцо бы забрать, но нас в дом не пустят. Вот если вы покажете письмо полицейскому, а рядом будем стоять мы и плакать и ваш Темка скулить, то полицейский точно сжалится.

Тетя Валя впала в ступор, тяжело соображая:

– Что значит дом не нужен? Это не вам, дорогие, решать. У мамы спросили?

Дети переглянулись:

– С ней сейчас ни о чем не поговоришь. Вы же сами знаете, – Витя говорил медленно, глядя ей прямо в глаза, – сначала кольцо, а потом все остальное. Поехали?

Валентина Михайловна встала и решительно скомандовала: «Собирайтесь!»

Глава пятая

Электричка до поселка шла часа полтора. Никого не пугало, что неизвестен точный адрес дома. Найти этот дом в поселке будет «плевым делом», как сказала тетя Валя. В дневном поезде народу было немного. Их компания свободно расположилась на скамейках. Темка сразу же заснул на руках у хозяйки, хотя долго и недоверчиво косился на Витьку, прижимая уши, когда встречался с ним взглядом, Валентина тоже вздремнула. Как Маша ни держалась, ее в конце концов разморило, но дурацкие мысли не отпускали. Она думала о том, что человек, садящийся в поезд или самолет, даже в автомобиль или автобус, зависает во времени между пунктами назначения. Дорога – это провал во времени, потому что она может оборваться в любую минуту и ты, отправляясь из пункта А, можешь никогда не оказаться в пункте Б. Маленький, даже полуторачасовой переход из прошлого в будущее порой прерывается крушением, аварией, катастрофой, но даже если не так печально, то траектория движения может изогнуться и ты попадешь не в пункт Б, как собирался, а в какой-нибудь пункт Г. От тебя в дороге ничего не зависит. Ты беспомощен.

Маша вздохнула и в очередной раз уставилась в окно поезда, за которым пролетал унылый пейзаж из частокола лесопосадок, проплешин полей и лугов, полуразрушенных строений и покосившихся столбов электропередач. Глаза слипались, но вдруг широко распахнулись от удивления. По заснеженному полю шли громадные мамонты. Они толпились, напирая друг на друга, убегая от громадной ледяной глыбы, ползущей с чудовищной скоростью. Неожиданно небо вспыхнуло, как будто взорвалось солнце, а от него оторвался кусок. Огненный шар с грохотом рухнул на землю, утянув за собой в тартарары стадо мамонтов и ледяную глыбу. Земля вспучилась, плавясь вокруг как смола, а из нее, как гигантский гриб, вырастала черная гора. Потом гора покрылась зеленой плесенью мхов, из которых полезли трава и кусты, а деревья выстреливали в небо высоченными стволами. Гора дымила, по ее склонам текли кипящие ручьи, они соединялись у подножья в бурную реку, которая растекалась бескрайним морем, затапливая все вокруг. Под воду уходили поля и леса, дороги, дома, кладбища, церкви…

– Машка, проснись, смотри какая красота, – толкал в бок Витя, – мы по дамбе едем через искусственное море, а там, видишь, гора.

Маша со сна была мрачнее тучи:

– Плохое место, я страшный сон видела.

– С чего он страшный? Тебе, что ли, мамонтов жалко? Они бы все равно вымерли, – хихикнул Витька.

– Ты откуда про мамонтов знаешь? – зловещим шепотом полюбопытствовала Маша.

– Твой сон подсмотрел, – ехидно заржал Витька, – знаешь, так далеко назад даже я не могу видеть…

Он прилип носом к стеклу. Рыжая голова раскачивалась в такт вагонной болтанке, а ноги, не достающие пола, подрыгивали при каждом толчке. По окну чиркали дождинки, оставляя кривые прозрачные бороздки на грязном стекле с отражением мальчика, от которого, словно лучики, разбегались в разные стороны серебристые струйки. Маша внимательно следила за глазами брата. Ей все же казалось, что дождь ведет себя странно: не льется, а отскакивает от того места, куда смотрит Витя. – Я не хочу, чтобы ты мои сны смотрел, понял? – возмутилась Маша. – Это неприлично и нечестно.

– Сама говорила – мы должны знать все, что друг у друга в голове.

– Хорошо, а рассказать, какой кавардак в твоей?

– Сам знаю.

– Нет, не знаешь. У тебя волосы прямо из мозга растут.

Витя повернул от окна перепуганную физиономию. Маша заметила, что в ту же минуту вода залила стекло, но, может, ей только так показалось или просто в этот момент дождь усилился.

– Врешь, – прищурился Витя, готовый броситься на нее с кулаками.

– Нет, не вру. Хотя, может, это не волосы вовсе, а твои мысли. Надо их распрямлять, а то ты такое учудишь, мало не покажется.

Витя хотел было что-то сказать, но в вагоне заработал громкоговоритель, сообщающий, что следующая остановка их станция. Валентина Михайловна мгновенно очнулась, а Темка, разлаявшись со сна, испуганно затих, как только встретился глазами с Витькой.

Стоило им выйти из вагона, как налетел холодный ветер, расплескивая дождь во все стороны. Поливало, словно в лодке во время шторма, не помогали ни зонты, ни дождевики. Отфыркиваясь, они припустили к зданию станции. В ней набралось немного народа. Мгновенно выстроилась очередь в буфет. Люди топтались в надежде хлебнуть чего-то горяченького. Валентина с детьми оказались в хвосте. Когда подошли к стойке, Валентина Михайловна заказала чай с сахаром и бутерброды. Буфетчица, еще молодая, но сильно располневшая женщина с бульдожьим лицом и грустными слезящимися глазами, медленно, словно через силу, обслуживала их. Решив, что буфетчица может быть как раз тем самым человеком, который всех в округе знает, Валентина обратилась к ней с вопросом о доме в поселке, который недавно построили, а теперь там никто не живет из-за того, что хозяин погиб. Может, слышала она о таком?

Буфетчица, подумав, переспросила:

– Новый дом? Нет, не слыхала. У нас тут знаете сколько домов строится, место же уникальное. Вы посмотрите, какая красота вокруг! А вы хотите купить?

Валентина Михайловна собиралась ответить, но встрял Витька:

– У нас уже есть дом, только не новый. Папа его перестраивал после пожара. Он погиб в автокатастрофе месяц назад, а нам его оставил по наследству.

Буфетчица ойкнула и выбежала из-за стойки, присев на корточки перед мальчиком.

– Ты Лешки Рагутина сын? Во дела! А он молчал, никому ни слова. Как уехал после пожара, так ни ногой, а год назад объявился, затеял стройку. Понятно теперь почему – деток растить в родных местах, да вот не судьба. Одноклассник мой был. Врач от Бога. Я к нему на консультации в город ездила, помогал, а теперь некому помочь, болею страшно. Ох, беда-то какая! Его за что на тот свет? Столько дерьма вокруг, да их не берут, потому что Богу тоже хорошие нужны! Меня Ниной зовут. Нина Петровна…

Она, прослезившись, подняла глаза на Валентину, понимая, что та никак по возрасту не может быть женой покойника Алексея.

– Вы бабушка, так? А мама детей жива?

Валентина открыла рот, но на этот раз ее перебила Маша:

– Наша мама жива, но сильно болеет, а это соседка тетя Валя. Валентина Михайловна. Она нам помогает. А вы покажете, где этот дом? Алексей собирался жениться на нашей маме, но не успел. Только вот письмо оставил.

Маша собралась было показать буфетчице письмо, но заметила, что Витя не смотрит в их сторону, старательно поливая бутерброд кетчупом. Пришлось незаметно ткнуть его в бок. Он понял, полез в карман за открыткой, но так и застыл с ужасом на лице. Открытки в кармане не было. Маша равнодушно наблюдала за ним, пряча в уголках рта издевательскую усмешку. Потом медленно вынула из своего кармана открытку с медвежатами, в которую был аккуратно спрятан сложенный вчетверо лист с Витькиными каракулями:

– Вот, смотрите, – протянула она письмо Нине, – это открытка к Новому году от Алексея, а вот письмо, которое он прямо перед смертью написал. Витя, подержи открытку.

Витя, исподлобья глянув на Машу, взял открытку, и дальше все происходящее напомнило сцену в доме с Валентиной Михайловной. Нина тоже охнула и тоже обрадовалась, что дом не пропадет, что надо прямо сейчас бежать в участок, там у нее свояк начальник полиции, и дать ход делу о наследстве. Пусть не беспокоятся, она уговорит кого надо: заберут они свои подарки и мамино кольцо. Хорошо, что приехали!

Буфетчица побежала договариваться с кем-то, чтобы ее подменили, а Витя, вцепившись Маше в рукав, жарко шептал ей на ухо:

– Зачем открытку забрала? Я должен в нее смотреть, не ты.

– А кто ее оставил на столе и даже не вспомнил? Ты мог завалить все дело.

– А сказать? Хочешь быть самой умной?

– Нет, хочу, чтобы ты поумнел.

Валентина Михайловна шикнула на них, приказав не ссориться, тем более что Нина уже вернулась, запакованная в клеенчатый красный плащ с большим зонтом наперевес. Она напоминала громадный помидор, местами помятый и несвежий, выкатившийся к буфетной стойке железнодорожной станции.

– Идемте, дорогие мои, я вам экскурсию по поселку устрою. Не смотрите, что дождь, у нас тут как в тропиках – льет сильно, но быстро. Вот уже успокаивается. Гляньте, вон гора опять задышала, значит, скоро солнце покажется.

Вся компания перевела взгляд по направлению указующего зонтика в руках Нины. Гора, сверху донизу покрытая буйной зеленью на фоне серого, еще зимнего пейзажа, казалась пришельцем с другой планеты. Над ее верхушкой поднялось облачко, а потом еще одно в форме кольца, словно кто-то внутри раскуривал трубку. Темка прыгал на поводке, подгоняя компанию. Ему не терпелось побегать. Нина, несмотря на свою грузную комплекцию, ловко перепрыгивала глубокие лужи. В них полоскалось серое небо, которое вдруг надломилось по краю горизонта бирюзой и выплеснуло на поселок поток яркого солнца. Дети скинули плащи, взрослые захлопнули зонтики. Идти стало веселее. У Нины рот не закрывался. Валентина «подливала масла» наводящими вопросами:

– Ниночка, а как у вас тут с удобствами? Все есть? Газ, водопровод?

– Да вы что такое говорите? Конечно, все есть, вы лучше посмотрите вокруг. Ну не рай? Наше море особенное – рукотворное. Не обращайте внимания, что цветет, зато рыбы здесь – завались. И таких невиданных пород! Вот вроде сом, например, но в два раза толще и усы длинные, аж закручиваются. У нас тут свой микроклимат, если хотите знать. Из-за горы. Говорят, внутри нее температура повышенная, как у вулкана. Вулкан, не вулкан, кто знает. Откуда тут вулкану взяться? До сих пор никто не знает, что там, на глубине, и порода каменная у горы особенная, вроде как космического происхождения.

Витька не выдержал и встрял с вопросом:

– А вдруг на дне моря пришельцы живут? Не проверяли?

Маша дернула его за рукав, а Нина рассмеялась:

– Чего проверять? Море искусственное. Плотиной реку перегородили. Красота! Купайся – не хочу. Вода в нем всегда теплая. Да вы летом сами убедитесь. Не слушайте, что люди говорят – мол, каждый год по утопленнику. Пить меньше надо и за детьми смотреть. И слухам не верьте, что в поселке преступность высокая. Была, да… Но когда появился настоящий хозяин – наш дорогой Михалыч, то всех приструнил. Застройщики набежали, большие деньги вбухали. Теперь у нас и санаторий будет, и торговый центр с кинотеатром, а сейчас школу строят. Живи и радуйся.

За высокими заборами не было видно дворов, только виднелись крыши особняков, украшенные шпилями и башенками, а возле старых, полуразвалившихся домов кипела работа. Бульдозеры и краны ломали и разгребали завалы мусора, расчищая места для новых коттеджей.

– Это ж какие деньги надо иметь, чтобы тут дом построить! – воскликнула Валентина. – Я слышала, что и не всех берут в кооператив.

– А зачем нам брать кого попало? Только тех, кто с нами и с Михалычем заодно, а таких все больше и больше. Расширяется Предгорье. А для вас, считайте, оно уже дом родной. Скоро поймете, как вам повезло, – подбодрила Нина.

Нина и Валентина упивались друг другом. Теперь они шептались, так, чтобы дети не слышали.

– А чего же их мама не приехала? – сетовала Нина. – До чего же хочется посмотреть, кого наш Лешка выбрал. Небось, красавицу, но, как понимаю, с привеском. Ведь девочка Маша не от него? Это сразу видно, а вот парень – копия. Леха такой же рыжий в детстве был. Валентина Михайловна уже готова была открыть Нине глаза на тайну рождения Вити, но вовремя одумалась, понимая, что это может помешать наследству. Одно дело родной сын, совсем другое – приемыш. Наташины страдания она расписала в красках, чуть ли не доведя Нину до слез. Отдышавшись, обе притихли, замедляя шаг, чтобы дети догнали.

– Почти пришли, – радостно объявила Нина. – Устали, наверное? Ничего, сейчас в дом зайдем, отдохнете.

– А как мы зайдем? – удивилась Маша. – Он же опечатан.

– Кто вам такое сказал? Стоит себе и стоит. Заперли его и все, только сигнализацию поставили. Если кто попробует взломать, сразу в полицейском участке сирена сработает. У нас тут автоматизация полная. Но на ваш дом никто не позарится, он под личным присмотром Михалыча. Если бы не его помощь, Лешка сам строительство бы не вытянул. Хороший получился дом, просторный и в центре поселка. На его месте когда-то сельсовет стоял, потом сельсовет порушили, а дед Лешин – Иван Рагутин, на старом фундаменте себе дом построил. Все Рагутины там жили, да вот несчастье случилось – сгорело все, ох… Вам про это лучше не знать, малы еще.

Нина смахнула слезу, а Маша опять прикрыла ладошкой Витькин рот. Нина показывала куда-то в сторону.

– Вот, видите, крыша голубая там на пригорке? Ваш дом и есть. Пойдем быстрее. Только в участок заскочим, я у Толика ключик возьму и спрошу, какие кнопки нажимать, чтобы сирена не гудела. Да, и пусть Толян на вас посмотрит. Во обрадуется! И письмо ему покажем, он с Михалычем свяжется. Толик – моя родня. Теперь он важный человек – Анатолий Семенович Грушко – майор, участковый уполномоченный полиции, а раньше – первый хулиган на селе. Мы все в этом поселке выросли, да немногие остались. Из старожилов только десять домов, да и то в них одни пенсионеры. Мы с Толиком самые молодые тут. Толик всегда Леху уважал. Да кто ж его не уважал? Таких врачей поискать.

Нина резко свернула вправо в гущу довольно большой лесопосадки. Старые и молодые сосны подпирали низкое небо, почти не пропуская солнца. Под ногами хлюпала вода, но кое-где из-под серого, ноздреватого, почти сошедшего снега проклевывалась бледная трава. Другое дело гора, которая отсюда, сквозь голые стволы, отсвечивала всеми оттенками уже по-летнему зеленых деревьев и кустов.

– Вы только ничему не удивляйтесь, ладно? – попросила Нина семенящих за ней гостей. – Лучше поменьше спрашивайте, но можно охать и аплодировать. Толик большой оригинал, сами увидите и услышите.

Неказистое, барачной архитектуры здание полицейского участка напоминало общественный сортир с обязательными двумя входами в противоположных углах и малюсенькими оконцами под крышей. К нему вела аккуратная тропинка из мелкого красного гравия, засаженная по бокам голубыми елками, а в глубине двора виднелся стеклянный павильон громадной теплицы. Солнечный прожектор светил сквозь крышу на диковинную оранжерею тропических растений. Разлапистые пальмы, глянцевые фикусы и змеевидные лианы росли в окружении экзотических цветов.

Из оранжереи доносились странные, леденящие душу звуки, словно кто-то измывался над кошкой. Тема не выдержал и звонко залаял. Нина, минуя участок, сразу направилась к теплице, от которой, как рукава, тянулись трубы к подножью горы. Перед входом, попросив Валентину и детей сгруппироваться, быстренько проскочила с ними внутрь, чтобы не нагнать холода. Никакой кошки внутри не было. Под пальмой в темно-синей форме полицейского стоял пузатый мужчина с саксофоном в руках. Хотя его щеки были багрово-красными, а со лба стекал пот, лицо выражало состояние блаженного удовлетворения и неземного счастья.

Нина захлопала в ладоши, приглашая гостей присоединиться.

– Толенька, молодец, – слащаво воскликнула она, – я узнала, это была Summer Time, правда? Обожаю! Дети, а вы знаете эту музыку? – Нина незаметно подмигнула им.

Гости не могли прийти в себя, разглядывая чудесный сад. Первой ожила Маша.

– Тут у вас лето настоящее, как в сказке, – оглядывалась она по сторонам, расстегивая пуговицы.

В теплице стояла тропическая жара. Анатолий Семенович довольно улыбнулся, вытер со лба пот и перевел удивленный взгляд на Нину.

– А кто это к нам пожаловал? Покупатели?

– Толенька, – рассмеялась Нина, – не узнаешь? Посмотри на мальчика. Никого не напоминает? Думай…

Участковый наклонился к Витьке, провел рукой по взъерошенным рыжим волосам и в растерянности посмотрел на Нину.

Она удивилась.

– Ну как же? Я сразу узнала.

Толя посмотрел в глаза мальчику и как будто на секунду провалился в сон, а придя в себя, сразу прозрел:

– Ну конечно, Рагутин Лешка.

– Только не Лешка, а Витя. Лешкин сын. Прикинь, что делается! А мы ни сном ни духом, что Рыжик наш мальчишку родил. Убивались, мол, никого из Рагутиных не осталось, а вот, пожалуйста…

Толя обнял Витю, крепко прижал его к груди и расцеловал.

Нина быстро изложила суть и причину приезда детей, она представила Валентину и заикнулась о письме, но Толик даже не глянул в протянутую детьми бумажку – и так все понял. Он схватил Витьку за руку, словно боялся, что тот убежит, и устремился на выход. Через пару минут все уселись в машину и мчались к заветному дому. Анатолий Семенович решил сначала показать детям, что им папка построил, а потом вернуться в участок, чтобы сделать копию письма и связаться с главой их кооператива. Маша и Витя переглянулись. Такого оборота они не ожидали – копия Витиных каракулей не входила в их планы.

Дом оказался небольшим, но очень уютным: три спальни, кабинет, гостевая, светлая кухня – она же гостиная и просторная веранда. Мебели почти не было: всего три кровати – большая в родительской спальне и две поменьше в детских комнатах, пара стульев и письменный стол.

Маша, как только вошла, почувствовала запах гари, как будто кто-то печку недавно топил, но никаких печек тут не было, даже камин был газовый. Витя и Тема наперегонки носились по комнатам. Маша еле отловила братца и напомнила о подарках. Только он мог знать, в каком из шкафов их искать. Маша шепнула Валентине, чтобы та отвлекла Нину и Толю, а лучше всего вывела из дому якобы осмотреть участок на предмет инспекции, чего там растет и что еще посадить. Когда дети остались одни, Витя театрально закатил глаза и застыл посреди комнаты. Маша подождала с минуту, но не выдержала:

– Витька, ты чего? Не знаешь где? Думай! Без кольца нам нельзя возвращаться.

Витя обошел комнату по кругу, принюхиваясь. Маша поняла, что весь этот спектакль разыгрывается с целью ее позлить. Она схватила брата в охапку и повалила на пол.

– Отпусти, – завизжал Витька, брыкаясь. – Наши подарки под подушками в кроватях, а где кольцо, не знаю. Сама ищи.

Маша прижала Витьку к полу еще сильнее.

– Мы сейчас уйдем без всяких подарков, понял? Либо находим кольцо, либо все оставляем на месте.

Витя захныкал и пробурчал:

– Кольцо в тайнике внутри камина. А что ты мне дашь за то, что я все нашел?

– Подзатыльник хочешь? – рассвирепела Маша. – Какой же ты противный!

Маша отыскала три коробочки: в самой большой был планшет для Вити, в средней – телефон для Маши, а в самой маленькой, обтянутой алым бархатом, кольцо для мамы. Она быстро запихнула подарки в рюкзак и пошла за Валентиной. Время поджимало, надо было возвращаться в город, но Валентине уходить не хотелось. Она уже присмотрела комнатку для себя, а на участке – место для сарайчика под живность.

Нина и Толик с умилением смотрели на бегающих туда-сюда детей. Они позвонили загадочному Михалычу, который тут же предложил подъехать к нему с копией письма-завещания. Маша сообразила, как выйти из положения. Она похлопала по карманам, демонстративно проверила рюкзаки. Изобразив на лице отчаяние, заявила, что письма нигде нет, видимо, они его потеряли. Валентина охнула, Нина и Толик успокоили, что поищут, может, где по дороге выпало, а если и не найдут, не страшно. Михалыч им на слово поверит. Он сам решает. Никто ему тут не указ. Хорошо бы сейчас к нему заехать – это рядом совсем. Он обрадуется. Но как ни уговаривали Толик и Нина еще задержаться, гости не соглашались. Валентина тоже понимала, что надо вернуться домой до прихода с работы Наташи. Она пообещала, что буквально на следующей неделе приедут с ней, то есть в полном составе, и тогда обязательно первым делом к Михалычу.

Глава шестая

Было решено не обрушивать на Наташу все новости сразу. Валентина взяла на себя разговоры о доме, а Маша соображала, каким образом объяснить маме появление подарков с того света. После долгих раздумий возник план: мама придет домой, а у порога посылка с подарками и запиской от Леши. На посылке дата отправления за пару дней до смерти. То, что посылка так долго шла, не удивит – почта работает со скоростью черепахи. Витя внушит маме все, что нужно. Важно было сразу уничтожить записку, ведь Наташа начнет по сто раз перечитывать, а Витя не сможет все время находиться рядом.

Они, как заправские режиссеры, разыграли мизансцену. Наташа вернулась домой как всегда уставшая и безразличная ко всему. Небольшой ящик у порога не заметила, но дети выбежали к ней навстречу с криками: «Посмотри, что от Леши пришло!» Еле удержавшись на ногах, она ухватилась одной рукой за вешалку, а другой за сердце. Маша подхватила маму, усадила на кушетку в прихожей. Витя перестал визжать, спокойно подтянул к ее ногам ящик и медленно, глядя ей в глаза, сказал: «Открой, пожалуйста, мы тебе поможем».

С помощью детей Наташа разорвала плотный картон коробки и вынула оттуда подарки и записку. Она развернула ее дрожащими руками, почти в обморочном состоянии. В этот момент Маша глянула на Витю и по-настоящему испугалась: Витя, стоя за маминой спиной, смотрел ей в затылок. Его зрачки расширились, превратив глаза в черные дыры на совершенно бледном лице. Он беззвучно шевелил губами, а мама, ничего не замечая, читала: «Дорогая Наташа, не хотел тебя огорчать, но мне придется далеко и надолго уехать. Хочу, чтобы ты стала моей женой. Люблю и целую. Твой Леша».

Остолбеневшая Наташа читала записку по третьему разу, а Витя буквально падал от напряжения. Маша пришла на помощь: она поднесла бархатную коробочку с кольцом к маминому носу и открыла. Наташа отложила записку и вынула кольцо. В это время Витя быстро свернул остатки бумаги и картона. Незаметно впихнув в рулон бумаги записку, выбежал спустить все в мусоропровод.

Мамина слезинка упала на блестящий камешек кольца, сделав его еще прозрачнее и ярче. Витя вернулся, поцеловал маму в лоб. О записке она уже не вспоминала.

В этот вечер мама напекла вкусных оладушек с изюмом, сварила клюквенный кисель, открыла новую банку вишневого варенья. Пока она возилась на кухне, дети не отходили и, как завороженные, смотрели на ее окольцованную руку. Кольца она не сняла, даже готовя ужин, всякий раз стараясь поймать его радужную искорку. Визит тети Вали чуть все не испортил. Предупредить соседку дети не успели, и Валентина не понимала, о какой посылке речь. Подоспевшая Маша застрекотала, подмигивая Валентине, что пришел почтальон, что посылка шла долго, а в ней подарки и кольцо для мамы. Вот оно! И Маша сунула Наташину руку под нос обалдевшей соседки. Тетя Валя, захлопнув рот, закивала головой: «Ну, тогда понятно…» – и, недолго думая, выпалила: «А еще, Наташа, тебя тут искали по поводу наследства. Какие-то юристы приходили. Дом тебе Леша оставил. Построил и оставил. Надо бы съездить».

Наташа вместо того, чтобы радоваться, как все полагали, вдруг заревела и ушла в спальню, заперев за собой дверь. Оттуда долго доносились всхлипы и тяжелые стоны. Тетя Валя ушла к себе, бросив с порога: «Зря, наверное, с колечком этим… Теперь ей даже хуже, ведь могла бы наконец замуж выйти, эх…»

Маша приуныла. Похоже, ее план по излечению мамы провалился. Витька опять попросился к Маше на диван. Он боялся спать один в детской. Маша возмутилась:

– Ты же большой мальчик, да еще и особенный, кого угодно загипнотизируешь. Кого тебе бояться?

– Сама знаешь, на мертвяков гипноз не действует.

– Откуда мне знать? Не имела счастья с ними общаться. А вот мне просто интересно, если ты бабушку и папу пошлешь туда, откуда они пришли, и перестанешь обещать, что мы прямо сейчас к ним отправимся, они отнимут твою способность гипнотизировать?

– Можно проверить, если заявятся, – смело предложил Витя.

– Тогда ждем, – согласилась Маша и пустила его к себе под одеяло.

Телевизор пришлось выключить, свет потушить. Лежать в темноте, прислушиваясь к каждому звуку в ожидании прихода ночных гостей с того света, было не самым веселым занятием. Спать тоже не получалось. Становилось все страшнее. Электронные часы на тумбочке показывали полночь, но гости не приходили. Прошло немного времени, заскрипела форточка, задрожав, словно кто-то дернул ее, пытаясь открыть. В ванной заурчал кран, скрипнули половицы, комната осветилась холодным светом фар проехавшего мимо автомобиля. На фоне окна проступили колышущиеся силуэты мужчины и старухи. Детей сковал страх, но Маша взяла себя в руки и направила камеру нового телефона на непрошеных гостей. – Стойте смирно, не двигаться! – скомандовала она пришельцам. – Фотографирую, а может, желаете селфи? Витька, вставай. Будем фоткаться с покойничками.

Витя повыше натянул одеяло, занырнув под него с головой. Фигуры безмолвствовали, раскачиваясь со шторами от неизвестно откуда взявшегося сквозняка. Занавески начали бешено закручиваться, превращаясь в толстые канаты. Щупальца бахромы потянулись к дивану, где прятался Витя. Маша щелкнула кнопкой камеры. Режим ускоренной съемки строчил как из пулемета, снимая кадр за кадром. Вспышка выхватила из темноты пустые глазницы черепов, клацающие челюсти. Витька перестал дрожать, выскочил из-под одеяла:

– Я вас не боюсь! – кричал он. – Проваливайте! Никуда с вами не пойду. Не нужны мне ваши подарки.

Он потянулся к настольной лампе, но под руку попался пульт от телевизора. Витя случайно нажал кнопку: от криков, донесшихся из телевизора, скукожились даже ночные гости. Там шла какая-то политическая передача. Громче всех орал ведущий, который грозил расправами над несогласными, призывал их судить и посадить в тюрьмы. Внезапно он сбился на полуслове, ослабил воротник кителя, кашлянул и зловеще прошипел бабушкиным голосом: «Вы еще об этом пожалеете, дорогие внучата». Экран телевизора вспыхнул ярко-голубым и погас. Шторы раскрутились и обессиленно повисли, сквозняк улизнул в дверную щель. Никого, кроме испуганных детей, в комнате уже не было.

Утром Маша проснулась от легких касаний крылышек мотылька ко лбу и щекам – это были мамины поцелуи. Как давно этот мотылек не прилетал по утрам! Маша потянулась к маме и обняла ее так крепко, как могла. Показалось, что вместо мамы в ее объятиях хрупкая девочка с острыми лопатками и позвонками. Черная плесень депрессии никуда не делась, она растворилась в маминой крови и полилась темной струей по сосудам и капиллярам. Маша не хотела размыкать объятий – боялась отпускать маму на работу, боялась потерять, но Наташа мягко высвободилась и попросила разбудить брата, накормить завтраком и собрать в садик, а если придут опять юристы по поводу дома, завещанного им Лешей, обязательно взять у них номер телефона. Валентина этого не сделала, а теперь как быть? В эти выходные придется поехать в поселок, может, с кем получится поговорить.

Растолкав Витю, Маша поволокла его, полуспящего, в ванную, потом на кухню. Намазав толстым слоем сметаны блинчик, забрала его себе. Витя тут же открыл глаза и завопил, что сначала надо кормить младших. Поймав его взгляд, Маша усмехнулась:

– А ты прикажи блинчику оказаться на твоей тарелке. Заодно и проверим, отвязались ли от тебя покойнички.

Витя отвел глаза.

– Сама, что ли, не видишь? Стал бы я тебя просить. Блинчик отдай.

Маша, довольная, подвинула к нему тарелку.

Нарисовавшись на пороге, тетя Валя командным голосом начала всех строить: «Витя, одеваться! Маша, поторопись. Как еще не позавтракали? Бедная Наташа, что за дети ей достались!»

– Она не из-за нас бедная, – огрызнулся Витя, – а из-за мужчин. Не повезло ей с ними. Одного нормального встретила, и тот умер. Теперь главное не нарваться опять.

– Ишь, какой умный, – скривилась Валентина. – Кому сдались чужие дети, да еще такие? Хотя теперь, когда Наташка разбогатеет, может, кто и позарится. Ваша мама сказала, что в эти выходные хочет дом посмотреть. Я Нину с Толиком уже предупредила и, кстати, попросила сделать вид, что они нас впервые видят. Наташке не понравится, если она узнает, что мы ездили без спросу. Короче, все будет окей. Нам главное с их начальством встретиться и решить вопросы наследства. Это ж надо было письмо потерять! Раззявы!

Маша и Витя повисли на руках Валентины, умоляя уговорить маму не ехать и отказаться от дома, потому что дом плохой, а про завещание они все придумали.

Валентина стряхнула с себя детей и поставила их на место грозным окриком: «Стоп, мелюзга, не вам решать, какой дом. И не делайте из меня дуру. Своими глазами письмо видела. Надо было тогда его отобрать, целее было бы…»

Выходные надвигались, а Маша и Витя никак не могли придумать, как отговорить маму от поездки. Единственным утешением было то, что никакого завещания нет, а значит, никаким образом дом не может перейти к ним по наследству. Витя был мрачнее тучи: начинал играть на компьютере, но бросал – ленился управлять мышкой. Уже привык глазами передвигать фигурки. Маша наблюдала за ним и радовалась, хотя допускала, что в любой момент все может вернуться и он поддастся искушению вернуть суперспособности в обмен на жизнь. Он еще такой маленький, глупый, ненадежный и к тому же большой врун.

Перед поездкой Наташа оживилась, даже сходила в парикмахерскую. Она привела в порядок одежду, в которой собиралась поехать, выбрала из гардероба самые красивые вещички для детей. По всему было видно, что ей хочется произвести хорошее впечатление на людей, знавших Алексея. Погода позволяла надеть демисезонные пальто и куртки. Наташа неожиданно изменила серо-черной гамме и надела плащ фисташкового цвета, добавив к нему лиловый шарф. Витя ни в какую не хотел обряжаться в легкую голубую ветровку, Маша была согласна на все, даже если бы мама попросила ее надеть платье в разноцветный горошек, только бы не ехать, но, судя по всему, поездка была неотвратима. Она покорно облачилась в красное клетчатое пальто и высокие кожаные ботинки. Тетя Валя удовлетворенно улыбнулась, когда увидела живописную компанию, и даже сморозила то, что могло их выдать: «Вас прямо никто не узнает…» Но тут же поправилась, когда поймала Наташин недоуменный взгляд: «Я хотела сказать: вас не узнать прямо…»

В этот раз дорога к поселку показалась долгой. Электричка часто останавливалась, пассажиры возмущались, а Маша и Витя прилипли носами к окну. На подходе к станции дорога шла по мосту над искусственным морем. Вода в нем по цвету напоминала квас. Повсюду виднелись островки мусора, а на верхушке горы, словно приклеенное, торчало неизменное круглое облако.

На перроне стояли Толик и Нина с букетом экзотических оранжево-лиловых цветов, похожих на тропических птиц. Валентина, заметив цветы, начала привирать, что слышала о местном микроклимате удивительные вещи: температура в этих местах выше, зима теплее, а лето жарче. Наташа кивала, рассеянно улыбалась, разглядывая встречавших на перроне. У тех двоих, что стояли с букетом, была табличка с именами гостей. Нина и Толик добросовестно отрабатывали версию «впервые видим…» Они заключили Наташу в объятия и вручили букет, а когда их взоры обратились к Вите, то театрально повторили уже отработанную в прошлый раз встречу. Нина всплеснула руками и ойкнула: «Ну до чего же мальчик на папу похож! Вылитый Лешка в детстве». Витя выпучил глаза и высунул язык. Наташа хотела возразить, что они ошибаются, но Валентина громогласно принялась хвалить погоду и природу, увлекая Наташу за собой и шепотом пытаясь втолковать, что в интересах дела не стоит уточнять, чей сын Витька. Пусть Алешины друзья продолжают думать, что Витька прямой наследник. Вот если бы Алексей и Наташа были расписаны… Наташа помрачнела и чуть не расплакалась.

Загрузившись в машину Толика, поехали по направлению к поселку. Нина опять, как в первую встречу, рассказывала историю поселка, предлагая посмотреть то направо, то налево. Дети смотреть не собирались, все это они видели в прошлый раз, а Валентина подыгрывала, охая и восхищаясь. Нина не затыкалась:

– Еще три года назад таких домов у нас и в помине не было. Смотрите, ну чем не замок? – она указала вправо.

В глубине редкой лесопосадки поверх высокого забора виднелись остроконечная крыша и стрельчатые окна огромного дома.

– Но если бы не Михалыч, то труба Предгорью, – добавила Нина, – загибалось тут все, а он поднял. Теперь, считай, самый главный у нас, хоть и не местный. Как-то умудрился он богатеев убедить сюда деньги вкладывать. Место действительно у нас уникальное, и климат особенный – гора согревает воздух, а Красногорское море целебное. Мы тут столько жили, а понятия не имели. Денежки к нам потекли, дачи одна за другой строятся, а кто-то даже на постоянку перебрался. Мы потом заедем к Антону Михайловичу в контору, он ждет, но сначала в дом…

Тут Толик подхватил разговор, пропыхтев:

– Михалыч – он такой. Когда с вашим папкой Лешей познакомился, решил большое дело замутить – построить в поселке оздоровительный центр, вроде санатория. Спа-курорт по-нынешнему. Договорились, что Алексей поможет по медицине, а Михалыч дом ему построит. Сам бы Леша не потянул. Теперь вот есть и центр, и дом, а Лешки…

Толя запнулся, получив от Нины пинок. Наташины плечи уже тряслись, она тихонько плакала. Валентина и Нина всполошились, начали утешать. Хорошо – дом был почти рядом, и слезы у женщин высохли, как только они переступили порог.

Маша опять почувствовала запах гари. Она уволокла Витьку в сторону и попросила принюхаться. Он по-щенячьи смешно задирал нос, но унюхал только бутерброд с колбасой в кармане Толика, а потом рванул подальше от Маши.

Наташа сомнамбулой ходила по дому, гладила стены, а иногда даже приникала к ним щекой, словно прикасалась к невидимому Лешке. Никто ее не торопил, но Нина явно нервничала, поглядывая на часы. Она шепнула Валентине, что надо бы Наташу поторопить, ведь их ждет Михалыч, который должен решить судьбу семейства и, что называется, поверить на слово. Пока они шептались в сторонке, распахнулась дверь и на пороге появился высоченный и широкоплечий красавец, обутый в ковбойские, сильно испачканные сапоги, косоворотку и бейсболку. Он одарил всех голливудской улыбкой и, распахнув объятия, сделал шаг навстречу Наташе, но тут же остановился, извинился и сбросил сапоги у порога. Машу поразила белизна его зубов и носков.

– Антон Михалыч, ох, как неловко вышло, мы уже собирались идти к вам, – запричитала Нина.

Михалыч отмахнулся, пошутил про Магомета и гору и спросил у Наташи разрешение обнять. Изумленная Наташа кивнула. Он широко раскинул руки, подозвал детей и заключил всех троих в объятия. Михалыч не обратил внимания на Витьку, как делали все остальные, не говорил, что Витька «копия Алексей», он просто сказал: «Дом ваш. Это то малое, что я могу сделать для Алексея, который был мне как брат. Живите, сколько хотите, не понравится – продавайте. Впереди лето, тут вам будет хорошо. Об этом я позабочусь». Валентина чуть не прослезилась, а Наташа смотрела на него снизу вверх, как загипнотизированная. Витька, желая обратить на себя внимание, протянул ладошку ребром для рукопожатия и воскликнул: «Привет супермену!» Михалыч тряхнул его руку, снова белозубо улыбнулся и внимательно посмотрел на Машу. Она застыла на месте, глядя в одну светящуюся голубую точку на теле Михалыча, которая находилась чуть выше солнечного сплетения. Маша даже удивилась, почему никто не спрашивает Михалыча о фонарике под рубашкой. Через какое-то время поняла, что видит этот свет только она, никто вокруг этого не замечает. Огонек приковывал ее взгляд и мерцал в абсолютной пустоте, словно этот человек был выпотрошен. Такое она видела впервые.

Предложение Михалыча отправиться к нему в гости и там пообедать было встречено с энтузиазмом. Для этого не надо было даже усаживаться в машину. Дом его находился буквально в нескольких шагах. Машу неприятно поразило мгновенное преображение мамы. В тот момент, когда «белозубый» церемонно предложил Наташе руку и повел через порог, мама приветливо и благодарно улыбнулась. Наташа и Михалыч шли впереди процессии, о чем-то оживленно болтая. Взрослые перемигивались, а Витька, заревновав, догнал парочку и повис у них на руках. Маша плелась в самом конце и мечтала только об одном – поскорее уехать из этого места, но понимала, как непросто будет вырваться. Всем, кроме нее, тут нравилось, а главное – мама буквально оживала на глазах: плесень внутри нее скукожилась, осыпалась. Разве не об этом мечтала Маша?

Глава седьмая

Дом Антона Михайловича напоминал офис со многими комнатами-отделами, в которых располагались разные службы. Гараж был отдан под небольшую мастерскую. Единственным местом, похожим на жилище, была просторная гостиная, где стоял красиво накрытый стол, ломящийся от угощений. К столу Михалыч пригласил всех, кто в этот момент находился в доме. Гостей ждали и, судя по реакции, знали, кто они и откуда. Пили за новых членов большой предгорской семьи, желали им счастливой жизни и поминали Алексея. Обещали к осени закончить строительство школы, чтобы Маше и Вите не приходилось ездить учиться в райцентр, а Наташе предложили работу в бухгалтерии нового оздоровительного центра.

Маша смотрела на людей, сидящих за столом, на их глаза, наполненные собачьей преданностью хозяину застолья, и холодела от мысли, что мама примет его предложение и решит переехать сюда навсегда.

– Деточка, почему ты ничего не ешь? – пропищал кто-то над Машиным ухом.

Она очнулась и повернула голову. Рядом сидела очень толстая щекастая женщина. Ее тоненький голосок никак не вязался с ее мощной статью. Пухлые руки с ямочками на локтях летали над столом, накладывая на Машину тарелку гору еды.

– Спасибо, я не хочу, – сопротивлялась Маша.

– Ты ж худющая какая! Кожа да кости. На меня посмотри: женщина должна быть гладенькой, мягонькой. Ешь давай!

Беспомощно оглядываясь по сторонам, Маша надеялась перехватить взгляд мамы или Валентины, чтобы избавиться от компании настырной толстухи, но все они сидели рядом с Михалычем, о чем-то говорили, заглядывая ему в рот. На Машино счастье, Нина скомандовала:

«Лара, пора горячее…» и толстуха резво подскочила, устремившись на кухню. Облегченно выдохнув, она отодвинула тарелку. Заметив это, Нина подошла ближе и тихонько шепнула Маше на ухо:

– Вижу, что ты не в духе. Хочешь, пойдем погуляем? Покажу тебе что-то удивительное.

Они вышли из дому никем не замеченные. Полуденное солнце уже стояло высоко над горой, прогревая с почти летней силой закоченевшую после долгой зимы землю. Деревья, едва оперившиеся нежной листвой, бросали под ноги бледных солнечных зайцев. С Ниной оказалось весело и легко. Они шли к водохранилищу, чтобы увидеть кувшинки необычного цвета. Нина уверяла, что только в Предгорье водятся такие – они оживают в начале весны и цветут до глубокой осени.

– Вот увидишь, среди белых и розовых, которых тут полно, попадаются кроваво-красные. Красота невероятная. Но не каждый день такая кувшинка раскрывается. Может, нам и повезет. А вот скажи мне, что тебя мучает? Я же вижу. Не хочешь к нам переезжать?

Маша не решалась сказать правду, чтобы не обидеть, вместо этого тоже задала вопрос:

– А вам не кажется, что вокруг вашего Михалыча какой-то культ личности происходит?

– Во загнула, – рассмеялась Нина. – Это вам в школе про культ личности рассказывают? Так то ж когда было! И культ тогда на страхе держался, а наш – на любви. Ну как Антона не любить? Красивый, умный, добрый. От него прямо свет идет…

– Да, именно, – воскликнула Маша. – Вы тоже заметили этот свет? Прямо из груди.

Нина остановилась, слегка ошарашенная, и добавила:

– Почему из груди? Про свет – фигурально выражаясь. Понимаешь, что это значит?

Маша посмотрела на нее и замотала головой:

– Нет, не фигурально, а по-настоящему. У него что-то под рубашкой светится, как фонарик.

– Ну ты даешь, фантазерка! – Нина улыбнулась. – Ты о его медальоне? Удивительно, что разглядела. Это его оберег. Красивый очень: в кольце серебряном камень черный, блестящий. Наверное, на камень луч попал, а ты отражение увидала. Солнышко вон какое сильное, как наш Антон Михалыч. Дай бог ему здоровья.

Продолжать разговор о Михалыче Маше расхотелось.

Тропинка, усаженная по обе стороны невысокими деревьями, привела к искусственному морю, тянувшемуся до горизонта, а гора, как нос корабля, врезалась в пучину. Нина пошла по берегу туда, где виднелись заросли камышей. Маша еле за ней поспевала. У самой воды днищем вверх лежала маленькая лодочка, словно горбушка поджаристого хлеба, случайно оброненная на берегу. Нина ловко перевернула лодочку, вдела весла в уключины и столкнула в воду.

Хоть за бортом и колыхалась болотистая муть, Маша зачерпнула немного воды с отраженными в ней облаками. В этот момент произошло очень странное явление: на глубине вспыхнули огоньки. Их было много, разной величины и яркости, будто звездное небо опрокинули в это искусственное море.

– Как красиво! – охнула Маша.

– А я что говорила, – довольно хмыкнула Нина, – кувшинки у нас бомбические, только вот красных не вижу…

Маша только сейчас заметила, что они плывут мимо цветочных тарелочек, качающихся на волнах, но ее интересовало сейчас другое:

– А что это за светлячки в воде? Они так ярко светятся, что глазам больно.

Нина глянула в воду, а потом с удивлением на Машу:

– Где светляки? Вода как вода, мутная немного. Чего это у тебя все светится? Сначала Михалыч светился, а теперь море. Маша, скажи, а глазки твои давно проверяли? Не дай бог, болезнь какая. Ты лучше вон туда посмотри, видишь?

Она вытянула руку в сторону горы и стала активно грести.

– Там такая штуковина стоит, целый мини-завод. Из воды песок поднимает, просеивает, камешки в одну сторону, песок в другую. Пляжи будут, но не это главное. Михалыч ученых привлек, они исследуют нашу гору. Когда-то тут уникальный камень водился, черный, как смола. С ним столько легенд связано! Потом тебе расскажу. Вот только, когда затопили поселок за горой, весь камень как растворился… А раньше его было много, под ногами валялся. Я уже этого не застала.

– А можно сейчас легенды? – робко поинтересовалась Маша.

– Любишь сказки? Я тоже.

Нина перестала грести, вытянулась на дне лодки, закинув руки за голову. Она мечтательно уставилась в небо, затянутое кисеей облаков. В ее голосе появились нотки загадочности:

– Жила в этих местах очень давно, до всех революций и войн, одна знахарка – Мария. Лечила всех от мала до велика и даже зверье могла спасать. Дом ее был за горой. Один дом на все Загорье. Тогда там вообще никто не жил, а как жить, если берег узкий, земли мало и она сплошь черный камень? Вот как раз этот черный камень и собирала знахарка. Прикладывала его к телу больного и находила причину болезни, а потом выгоняла ее из человека. Сам-то камень иссиня-черный, блестящий, а если человек болел, на нем кровеносные сосуды проступали, а после этого его надо было в воду опустить. Наутро человек воду выпьет – и вся болезнь уходит. Но только одна Мария так могла.

Были случаи, что люди набирали его полные ведра, везли домой, а камень в лучшем случае никак не помогал, а некоторых даже сводил в могилу. Плохие слухи о нем пошли, стали называть его «мертвик», от слова «мертвый», и делать из него надгробия, потому что он красиво смотрелся отполированным, а по ночам иногда светился.

Поговаривали, что светится он над теми могилами, где покойник никак не успокоится и тянет за собой родню. Были те, кто в это не верил и, наоборот, носил его на себе как оберег от сглаза. Про таких шептались, что они служат черту, гнали из церкви. И знаешь, что случилось потом? Самое необъяснимое. Когда затопили Загорье под наше море, этот камень вообще исчез, как сахарный песок в стакане воды растворился. А у тех, кто держал его в доме, рассыпался в пыль. Вот как такое может быть? До сих пор все хотят найти этот камень и каждый черный булыжник несут Михалычу. Когда Антон Михалыч приехал в Предгорье, то всех нас собрал и прочел лекцию про уникальность мертвика. Назвал его космическим, пообещал обязательно найти. Вот уже третий год ищет… Не верит в легенду, отмахивается. Упрямый такой. А в этой легенде сказано, что камень сам находит хозяина. Только тогда раскрывается его сила целебная или другая какая… А иначе только на украшения сгодится или, как раньше, памятники мастерить.

Маша слушала Нину и силилась вспомнить, где и когда слышала про черный камень.

Нина затихла, показалось, что вздремнула. Солнце припекало. По локоть опустив руки в прохладную воду, Маша решила проверить, не привиделись ли ей светлячки, и тут же едва не свалилась за борт: мириады огоньков устремились из глубины к ее рукам. Они слились в мощный луч света, обдавший ладони горячей струей. Голова закружилась. Маша шлепнула по воде, забрызгав все вокруг. Капли попали на спящую Нину и стали просачиваться внутрь ее тела. Они стекались к злой опухоли величиной с орех, спрятанной в глубине живота. Нина очнулась от сна и рассмеялась: «Ты чего брызгаешься, хулиганка?», но Маша ничего не ответила, она на минуту потеряла дар речи: на ее глазах опухоль превращалась в сдувшийся шарик. – Ох, как славно мы с тобой поплавали, а я отдохнула! – потягиваясь, зевнула Нина. – Удивительная легкость и бабочки в животе. Хорошо! Правда?

Но Маша словно не слышала. Она сидела, уставившись на свои ладони, как будто первый раз их видит. Нина пожала плечами и подумала, что девочке точно нужна врачебная помощь, поскольку с головой у нее явно не все в порядке: «Вот же несчастье! Точно взбаламутит семью, не даст спокойно переехать. Будет мамину кровь пить. Надо бы с Михалычем поговорить, рассказать, что девочка проблемная, может, и не стоит их сюда тянуть. Хватит тех неадекватов, что уже есть. Будь она на месте Антона, выселила бы их к чертовой матери и запретила в поселок возвращаться. Расплодились на нашу голову. И все с завихрениями, всем неймется, никакого уважения. Бьется Антон за их здоровье, за нормальный образ жизни, хочет, чтобы влились в семью, а они только гадят. Вот теперь эта тоже. Ишь, культ личности ей не нравится. А ты сначала сама личностью стань…»

Глава восьмая

Как только они вернулись в дом, еще полный гостей, им навстречу вылетел злющий Витька:

– Значит, вот как! Обещала «все вместе», а сама ушла, – набросился он на Машу, а заметив их мокрую одежду, закричал: – Ты на море ходила, признавайся!

Михалыч усмехнулся: «Небось, на лодочке катались. Смельчаки. Холодно еще для катаний и купаний. Не простудитесь».

Услышав про катание на лодке, Витя аж зашелся в истерике: «Я тоже хочу кататься! Почему только Маше можно?» Хозяин подозвал одного из гостей, что-то шепнул ему на ухо и объявил: «Сейчас все, кто хочет, может совершить с нами небольшую морскую прогулку на катере». Витька подпрыгнул от радости, Наташа и Валентина с благодарностью посмотрели на Антона. Маша тоже решила еще раз съездить и показать Вите водяных светлячков.

Желающих кататься оказалось немного. Нина и толстуха Ларочка остались на берегу, чтобы прибрать стол к десерту, а кто-то вернулся на рабочие места этого похожего на муравейник дома-офиса. Михалыч давал распоряжения и проверял, всем ли хватает надувных жилетов. Рубашка его расстегнулась. В образовавшейся прорези Маша заметила тот самый серебряный кулон с черным блестящим камнем, о котором говорила Нина. Тоненький лучик протянулся от него к Машиным пальцам, и они нагрелись, а потом тепло перешло в жжение. Терпеть не было сил, захотелось лучик стряхнуть. Маша взмахнула рукой и опрокинула на себя бокал с недопитым клюквенным морсом. Наташа укоризненно посмотрела на дочь, покачав головой: «Раззява ты, Машуля!», но Маша не обиделась. Она обхватила горячими ладошками мамины руки и заметила, как плавится черная плесень от прикосновений.

Поездка на катере оказалась совсем не веселой. Причиной тому стал Витя. Пока плыли вдоль берега Предгорья, с ним было все в порядке, но как только завернули за гору и поплыли вдоль берега бывшего Загорья, Витю начало укачивать и тошнить. Он долго тихо сидел на корме, смотрел на воду, как вдруг закричал, замахал руками и вывернул наружу все, что съел за обедом. Мама и Валентина всполошились, да и все вокруг тоже. Михалыч скомандовал: «Поворачиваем!» – и катер поплыл в обратном направлении. Маша только и успела заметить, что за горой море светится сплошь сине-зелеными светляками, но взрослые сетовали на все нарастающее заболачивание берегов, мутную взвесь в воде. Сияния они не замечали.

Витя, чем дальше они отплывали от Загорья, тем быстрее приходил в себя. Он, как в старые добрые времена, подполз к Маше и улегся у ног, положив голову на ее колени.

– Маша, – тихонько пробормотал он, – ты ничего странного не заметила?

– Где?

– Например, в воде?

– Заметила. Она светится изнутри.

Витя поднял на нее заплаканные глаза:

– Ага, только там мертвецы. Глаза у них пустые, а рты открыты…

Маша вздрогнула:

– Может, тебе показалось? Ты мог заметить одного утопленника. Нина говорила, что тут часто тонут…

– Нет, – уперся Витька, – их видимо-невидимо, плывут, как рыбы, стаей, а света там никакого нет. Темнота одна.

– Витенька, ну скажи, что ты все это придумал. Ведь, если это так, то ты опять видишь прошлое, а значит, бабушка и папа где-то рядом.

Витя замотал головой, что означало – он не придумывает, все так и есть.

– Ты не бойся, мы уже скоро домой поедем. Там нас никто не достанет, – успокаивала Маша.

– А я и не боюсь. Если хочешь знать, мне тут нравится. Пусть бы меня с Михалычем оставили, а вы можете ехать домой, если хотите.

– Значит, тебе Михалыч дороже нас всех? Предатель!

– А ты маму спросила? Ей он тоже теперь всех дороже.

– Глупости не говори. Она просто от депрессии сегодня отошла. Да, ей тут хорошо, но Михалыч ни при чем. Если надо, переедем сюда, только бы она не болела.

Сойти на берег своими ногами Витьке не позволили. Михалыч подхватил его на руки и легко поскакал с ним по раскачивающемуся над водой трапу. Он предложил Наташе не уезжать и переночевать сегодня в Предгорье. Если хотят, можно остановиться на ночлег в гостинице, а хотят – в собственном доме. Отопление прямо сейчас включат, постельное белье, полотенца, зубные щетки и банные принадлежности принесут. Никаких проблем. Завтра еще один выходной, куда спешить? А Витю лучше сегодня «не кантовать» – пусть полежит, отдохнет, вместо того чтобы в электричке трястись. Наташа не скрывала своей радости, а Валентина приуныла. Ей надо было возвращаться в город – там ее ждал Темка, который, если она не вернется, поднимет весь дом на уши.

Валентину на станцию повез Толик, а вся компания принялась уминать под чаек из самовара вкуснейший меренговый рулет, приготовленный Ларочкой. За столом осталось человек десять. Два колобка – Нина и Ларочка, как их мысленно прозвала Маша, сидели рядышком, раскрасневшись от горячего чая. Нина нахваливала рулет, признаваясь, что в последнее время кусок в горло не лез, все время подташнивало и на сладкое даже смотреть не хотелось, а сегодня – как рукой сняло. Маша слушала это, опуская глаза в тарелку, словно совершила преступление, избавив Нину от опухоли. Неподалеку от колобков сидел мрачный мужчина с низким лбом и выступающей нижней челюстью. Женщины ласково звали его Русланчик. Он отказывался от угощения. Причина была видна Маше, как на ладони – его нижний зуб треснул, и у самого корешка уже вызрел нарыв, похожий на перламутровую фасолину. У всех за столом Маша могла разглядеть какие-то мелкие или крупные болячки – у всех, кроме Михалыча. Внутри этого человека была пустота, а посреди пустоты мерцал огонек.

Вскоре Михалычу позвонили, он извинился, что вынужден покинуть компанию. Когда он вышел из комнаты, Маша заметила, как сникли все вокруг, словно из них выпустили веселящий газ. Мама и Витя тоже сразу поскучнели, а может, просто устали.

Лунная ночь окутала Предгорье, разлилась по воде, зависла над горой. Намокшая от дождя, крыша их нового дома отсвечивала золотом, хотя днем все заметили, что она небесно-голубая. Маше не хотелось заходить внутрь. Дом был прекрасен снаружи, особенно сейчас, когда ночные тени выхватывали его из глубины сада, а он был весь облит мягким лунным светом.

Дом по-прежнему пах гарью. Почему – Маша объяснить не могла. Мама и Витя разбежались по своим комнатам. В ее спальне рядом с кроватью горел миниатюрный ночник в виде бабочки. По потолку от него разбегалась радуга. Маша долго смотрела на кружащиеся разноцветные пятна, а в голове каруселью проносился сегодняшний день. Главное в нем был странный «пустой» человек со светящимся камнем на шее. Возможно, Михалыч обладатель того самого мертвика, о котором рассказывала Нина. Вот только откуда он у него?

Маша старалась упорядочить круговерть мыслей и вопросов: «Если верить легенде, камень исчез давно, растворившись в воде и рассыпавшись в прах. А почему его камень цел? Медальон светится тем же светом, что и светлячки в воде. Почему? А что, если вода наполнена мельчайшими песчинками мертвика? Он ищет в земле, а надо в воде… Хорошо бы выяснить, кто такой этот Антон, почему он пустой внутри, откуда у него мертвик… Витька мог бы помочь, но нельзя рисковать. Хватит, наговорился с мертвецами. Все, баста… Вот если бы вспомнить ту бредятину, что он нес! Там точно про камень что-то было. А если он помнит? Вряд ли, конечно, но спросить стоит».

Машины глаза слипались, как вдруг она услышала голоса в комнате брата. Холодок пробежал по спине. Тихонько, чтобы не разбудить маму, она на цыпочках подошла к двери Витиной комнаты. Дернув ее, убедилась, что заперто. Почему? Зачем он ее закрыл и как? На дверях не было замков. Прислушалась… Витя плаксивым голосом сначала просил о чем-то, а потом в злобе зашипел: «Вы же мне обещали! Обманщики… Маша ща вам как задаст… Маша страшная!» Не выдержав, Маша сильнее дернула ручку, и дверь поддалась. Зайдя, она удивилась, что Витя мирно спит, но продолжает что-то бубнить во сне. Всхлипнув, он повернулся на бок и затих. Значит, это совсем другое – просто плохой сон, и никто к брату не приходил. Маша вздохнула, собралась выйти из комнаты, как вдруг заметила, что окно не плотно закрыто. Она захлопнула ставни. Из кустов за ней следила пара зеленых кошачьих глаз.

Утром заголосили петухи. Это было здорово. Маша в пижаме вышла на крыльцо и вдохнула влажный утренний туман. Солнце плавало желтком в небесном молоке, где-то далеко тоскливо прогудел поезд, которому вослед замычали коровы. Мир показался удивительно прекрасным. Захотелось пробежать по тропинке к воде, которая была совсем близко, и, если повезет, выловить у берега красную кувшинку и принести маме. Накинув плащ и запрыгнув в боты, Маша шагнула за порог.

Первым, кто ей повстречался на пути, был черный кот. Он медленно переходил дорогу прямо перед ее носом. Маша хоть и смеялась над всякими суевериями, но и не думать про то, что это неспроста, не могла. Она остановилась, думая повернуть назад, кот остановился тоже. Он сел на полдороге, разглядывая Машу.

– Привет, – поздоровалась Маша. – Ну, иди дальше, чего встал? Я передумала. Возвращаюсь домой.

Кот направился к ней, потерся об ноги и побежал по дорожке, оглядываясь, словно приглашая последовать за ним. Маша, недолго думая, приняла приглашение. Он вывел ее на маленький песчаный пляж, заросший камышами, за которыми пряталась целая водяная грядка еще не распустившихся кувшинок. Солнце только взошло, и на Машиных глазах они стали разжимать свои плотно сжатые кулачки: белые, желтые, розовые и вот она – огненно-алая королева. Маша, не раздумывая, зашла в воду. Глубина по колено, потом по пояс, а до кувшинки никак не дотянуться. Глубина уже по шею. Она оттолкнулась и схватила красную кувшинку. Из цветка по ее рукам потекла кровь. Море всколыхнулось и подняло на поверхность тела утопленников. Они принялись хватать ее за руки, за ноги, пытаясь утащить на глубину, как вдруг голос мамы разогнал всю эту нечисть: «Маша, просыпайся!»

Солнце высоко, никаких петухов не слышно, зато Витя противно крякает над ухом, а мама командует: «Вставать, мыться, завтракать!» Оказывается, они долго и терпеливо ждали ее пробуждения, но не выдержали и растормошили. Маша с трудом отогнала от себя морок страшного сна.

Посреди гостиной стоял непонятно откуда взявшийся стол, красиво сервированный завтраком.

– Садись, спящая красавица, – шутливо предложила мама. – Это не сон, это сказка, которую нам устроил хороший человек. Ешь вкусности, пей смузи, нюхай цветочки. Всю эту красоту утречком занесли в дом. Что только делается! Вот записочка: «Дорогие гости, чувствуйте себя как дома, потому что это ваш дом и есть».

Наташа намазала бублик мягким сыром, водрузила на него бусины малины и черники, налила в бокал апельсиновый сок и поставила перед Машей. Есть по-прежнему не хотелось. Сон не шел из Машиной головы, а мама продолжала щебетать и строить планы:

– Сегодня мы уедем, но по выходным будем приезжать, пока у Маши школа. А на каникулах сюда на все лето. Я попробую поработать в их бухгалтерии. Если все пойдет хорошо, а главное, если они действительно достроят школу к следующему учебному году и смогут заманить хороших учителей, то почему бы и не переехать насовсем? Многие об этом мечтают, да не все могут. Во-первых, земля тут дорогая, купить дом или построить накладно, а главное – Антон кого попадя в «семью» не берет. Да, так и говорит: «Предгорье – это семья». Удивительно, как он сумел всех объединить? Мне рассказали, что раньше тут криминал процветал, недовольных много было, а сейчас единицы остались, а чем они недовольны, не поймешь. Вот Ларочка, например, та, что повариха и официантка…

– Закормила всех? – встряла Маша.

– Наоборот. Сама себя закормила. И кто бы мог подумать, что она чуть не стала злейшим врагом Антону за то, что он заставил ее сесть на диету? Оказывается, Ларочка была местной достопримечательностью: люди издалека приезжали посмотреть на женщину-слона. Встать не могла – лежала и сидела. А людям что? Им развлечение подавай – как в зоопарке кормежку устраивали. Привозили ей деликатесы, потешались над ее аппетитом и размерами. Антон это безобразие прекратил. Пригрозил ей выселением. Запретил кормиться подачками. Посадил насильно на диету, какие-то специальные таблетки заказал. Вроде Лара должна быть благодарна, ведь в человека превратилась, но нет. Все бухтит, что Антон тиран и заставляет всех танцевать под его дудку, а ей жить теперь не хочется. Он в ответ только улыбается. Вы заметили, какая у него улыбка? Про такую говорят: голливудская. У Леши была точно такая.

Наташа загрустила, вспомнив про Алексея. Она вышла из-за стола, собрала тарелки. На пол со звоном упала ложка, вымазанная сметаной. Дети бросились ее поднимать и больно столкнулись лбами. Потирая шишки, так и остались сидеть под столом, не веря своим глазам: у ножки примостился маленький пушистый комочек с розовым носом и зелеными глазами. Он мяукнул, облизав ложку. Маша протянула руку, он и ее лизнул.

– Мама, тут котенок, – закричал Витька. – Давай его себе возьмем!

Наташа нырнула под стол за детьми. Котенок, не ожидая такого бурного приема, вжался в ножку стола, пытаясь отползти.

– Так… Все дружно вылезаем из-под стола, чтобы его не пугать, – предложила мама. – Если он чей-то – пусть бежит домой, а если беспризорный, то усыновим. Согласны?

Дети взвизгнули от восторга. Ждать пришлось недолго. Котенок вышел на середину комнаты. Он оказался смешным, сильно мохнатым и черным без единого светлого пятнышка. Оглядевшись, направился к Маше и запрыгнул к ней на руки. Витя завистливо фыркнул.

– Как же тебя зовут? Ты чей? – спросила Маша.

Котенок свернулся калачиком.

– Давай назовем его Чуча, – предложил Витя. – Он похож на чучело.

– Это не он, а она.

– Тоже подходит.

Маша прошептала: «Чуча, привет!»

Котенок замурчал. Наташа рассмеялась: «Она согласна. Только вот непонятно, откуда взялась. Может, у нее уже есть имя, может, ее ищут? Надо позвонить Антону…»

Маша и Витя молились, чтобы их Чуча оказалась бездомной. Все прояснилось лучшим образом: котенка запустили по традиции первым, перед приходом хозяев, так настаивала Нина, а в суете потом забыли забрать. Если котенок нравится, то это подарок. Радости не было конца. Маша и Витя по очереди тискали кошку, но по всему было видно – Чуча выбрала Машу. Она заглядывала ей в глаза, ходила по пятам. Витя немного ревновал, но, когда Антон пришел с подарками, забыл о Чуче.

Подарки были красивыми: Вите – электрический скутер, Маше – холсты, подрамник и наборы всевозможных кисточек и красок. Наташа получила в подарок кресло-качалку для веранды, мягкий плед и цветастую подушку.

Выгрузив эти сокровища, Антон пожелал хорошей дороги и скорого возвращения.

– Кота забираете? – спросил на прощание. – Если не нравится, отдадим владелице, а я вам породистого закажу.

Чуча зашипела…

– Вау, спокойно, – усмехнулся Антон. – Злющая какая. Никогда не дружил с кошками, вернее, они со мной. Я собачник в душе, но пока нет времени для питомцев. Вот когда все достроим и запустим, тогда и заведу себе дружка. Бурбуля, наверное. Мощный пес. Слышали про такого? А вам какие собаки нравятся?

Маша молчала, а Витя как из пулемета строчил названиями пород. Получалось, что ему нравились все. Чуча косила недобрым глазом на Антона и удовлетворенно мяукнула, когда тот ушел.

Глава девятая

Электричка отправлялась через пару часов. Еще можно было покататься на скутере, но Витьке не повезло – хлынул дождь. Приуныв, он распаковал Машины подарки. Она к ним не прикоснулась.

– Хочешь, забирай, только если вспомнишь ту историю про красных и белых, которую мне рассказывал. А еще колись, что тебе снилось сегодня? Ты с кем-то ругался во сне.

Вите очень хотелось получить Машины краски, он задумался:

– Что снилось, не помню… что-то страшное. Ты, наверное, – он захихикал. – А вот про красных и белых помню. Они били друг дружку.

– Витя, я серьезно, – это может помочь понять слова Алеши. Он ведь не зря приходил, предупреждал о чем-то, просил вместе искать ответы на важные вопросы. Какие? У меня сейчас только один вопрос – кто этот Антон? Еще хотелось бы знать, почему все вокруг от него балдеют.

– Потому что он подарки дарит, – не задумываясь, ответил Витя. – И еще строит для людей всякое, и вообще – красивый, как супермен. Мама наша в него влюбилась. Говорит, что он ей Лешу напоминает.

– Опять двадцать пять, – разозлилась Маша. – Не нужен он маме, она в него не влюбилась. Усвоил?

– Ты, может, и видишь вперед, а вот что у тебя под носом, не замечаешь.

Они готовы были поссориться в очередной раз, как в дверь постучали.

Мама открыла. На пороге стояла женщина неопределенного возраста. Она могла быть ровесницей Наташи, а могла ей в матери годиться. Гостья выглядела уставшей и потерянной. Ее сильная худоба, серое лицо с запавшими щеками наводили на мысль о болезни, а бегающий взгляд исподлобья, спутанные волосы, неопрятная одежда – о болезни душевной. Она глянула через плечо Наташи вглубь комнаты, кого-то выискивая:

– Я… Тут у вас… котенок черный, – мямлила она. – Берете? Если что, отдайте. Муся родила всех рыжих и одну кошечку черную. Можно поменять на рыжую. Больше не у кого, только у меня кошки есть. Уже мало осталось, было больше. Всех извели. Теперь, что ни дом – собаки злые… Вы, это… Чернявую отдайте, если не понравилась…

– Что вы? Очень понравилась, – всплеснула руками Наташа. – Спасибо! Мы ей уже имя дали – Чуча. Поедет с нами в город. Дети в восторге. Заходите, чайку попьем. Вас как зовут?

Женщина нерешительно потопталась и кивнула, но осталась стоять на месте. Наташа отступила вглубь дома и повторила:

– Рады будем познакомиться.

– Меня Катя зовут, – выпалила женщина и дальше еще быстрее: – Фамилия Кошкина. Мне сорок лет, живу одна, инвалидность… Чай не пью – в нем кофеин, врачи запретили.

– Что же мы стоим на пороге? Заходите! – настаивала Наташа. – Будем сок пить. Вкусный, апельсиновый.

Чуча, заметив Катю в дверях, бросилась к ней, задрав хвост трубой. Катя осторожно зашла, присела у порога, протянув кошке руку. Чуча лизнула ладошку, а потом бросилась к Маше, сделав то же самое. Улыбка появилась на Катином лице, которое мгновенно похорошело и помолодело. Им удалось заманить Катю к столу. Чувствовалось, что она смущена и не знает, как себя вести. Чуча лежала у нее на коленях. Бывшая хозяйка легонько щекотала ее за ухом и все время наклонялась, чтобы поцеловать в нос. Апельсиновый сок стоял перед ней нетронутым, как и печенье с вареньем. Исподтишка бросая взгляды на долговязую фигуру гостьи, Маша боялась, что Катя заметит, как наворачиваются слезы на Машины глаза оттого, что ей было нестерпимо жаль эту несчастную. Мозг у Кати работал в режиме саморазрушения, причиняя каждой клеточке организма нестерпимую боль. Плесень депрессии, которая так пугала в маме, была цветочками в сравнении с тяжестью и мраком, которые царили в этой душе. Машины ладони все сильнее нагревались. Такого раньше никогда не было. За короткое время она уже несколько раз это почувствовала. В лодке началось, а теперь повторяется.

Наташины попытки расспросить Катю о соседях, об особенностях жизни в Предгорье были не слишком успешны. Катя, похоже, ни с кем не общалась и жила в лесу в старой развалюхе, доставшейся ей от предков. Единственное, о чем она могла говорить бесконечно, это о кошках. Еще три года назад с ней обитали двенадцать кошек, а потом они начали куда-то пропадать. Сейчас всего четыре. Тех, других, ни мертвыми, ни живыми не находила:

– Собаки сгрызли, думаю, – сверкнула Катя глазами. – А им приказал самый главный кобель.

– Кто? – изумилась Наташа.

– Тсс… – Катя приложила палец к губам. – Он все слышит, за всеми следит. Ваши стены имеют глаза и уши. Он об этом позаботился.

– Господи, да кто же это? – завелась Наташа.

– Придет время, узнаете…

Наташе захотелось, чтобы гостья поскорее ушла – от нее гадко пахло, она угрюмо смотрела на детей и не выпускала Чучу из рук. Витя нервничал, боясь, что Катя унесет кошку, а у Маши глаза были на мокром месте.

– Мы сегодня уезжаем, надо собираться, – намекнула Наташа, но Катя не прореагировала и продолжала бубнить:

– Дом хороший вы купили, большой. Его доктор построил для своей семьи.

Наташе было удивительно, что эта женщина не знает, кто они – по поселку быстро прошел слух о семье погибшего доктора, но протиснуться в щелочку паузы ее монолога не получалось – пауз просто не было:

– Доктор – друг детства, – тараторила Катя, – добрый Леха. Добрый-предобрый… Все надо мной смеялись, а Леха нет. Мы в одном классе как-то оказались. Меня на второй год оставили. Я старше всех, а как вызовут к доске – от страха прямо у доски могла уписаться. Все ржут, а Леха молчит. Училка мою мать зовет, чтобы та тряпкой пол вытерла, а мамка, вообще-то, уборщица в школе, она и так вытирает, только потом этой тряпкой меня по голове, лицу… Все опять ржут… Человек ведь как смеется: что-то внутри защекочет, в животе подпрыгнет, в горле заклокочет и давай хохотать, а я даже когда хочу смеяться, не получается. Леха звал меня царевной Несмеяной – дурочка была такая в сказке, все плакала, а я даже плачу редко. Он в книжках медицинских вычитал, что мне лечиться надо. В город возил. Врачи про голоса спрашивали. А какое их дело? С кем хочу, с тем живу и разговариваю. Кошки ужас какие разговорчивые. Когда Леха уезжал из Предгорья, подарил мне первого котенка Васю, а я потом его родителям кошку Машку подарила. Бедная Машка с ними сгорела…

Маша вздрогнула, Наташа поморщилась, а Витька заржал…

– Может, кто и поджег тогда, – зловеще прошептала Катерина, – и Леху могли не случайно сбить. Помешал им, смешал все планы. Наобещали всякого… Никому нельзя верить… Людишки тут злые. Кому мои кошки мешают? Кому не нравится мой дом, пусть стороной обходит. Картину, видите ли, им порчу и воздух. Пусть хоть миллион дают, не буду жить по-ихнему. Мне и так хорошо. А что ему хорошо, то мне плохо. Он мне не хозяин.

Прорвавшись сквозь Катин исповедальный монолог, превратившийся постепенно в обвинительный, Маша выкрикнула: «Он – это кто? Михалыч?»

Катя словно проснулась. В глазах заметался страх. Подскочив, она сбросила Чучу на пол и побежала к двери. В это время на пороге нарисовался Толик, заслонив своим могучим торсом входную дверь. Катя, налетев на него, закричала: «Пусти, негодяй! Как был Нолик-Толик, так и остался. Лакей паршивый, ненавижу!» Анатолий изумленно посторонился и вздохнул: «Кто тебя держит, ненормальная?»

Катя припустила по дорожке от дома, что-то еще долго выкрикивая и посылая в небо проклятия, а Толик принялся извиняться за незваную гостью:

– Не обращайте внимания, она с детства такая. Два в одном, как говорится, даже три: и тебе грех уныния, и грех злобы, да и зависти тоже, – Толик перекрестился. – Таких, как она, единицы остались, мы с ними боремся. Не мытьем, так катаньем… Я за вами, дорогие, собирайтесь. Отвезу вас на станцию. Электричка скоро.

– Как боретесь? – испуганно спросила Маша. – Кто борется? Почему?

Толик ответил, что, мол, сами потом поймете. Его дело сейчас не дать им опоздать к поезду.

На обратном пути все разом почувствовали чудовищную усталость. Мама и Витя в обнимку с Чучей заснули в электричке, а Маша, борясь со сном, пыталась вспомнить все, что услышала и увидела в этом странном месте, которое вскоре должно было стать ее домом. Она старалась думать по порядку, хотя это плохо получалось. «Итак, с чего все началось?» Вспомнила: «Началось задолго до Лешиной смерти. Снились странные, пугающие сны, полные неясных образов.

Один часто повторялся – клетка, полная мышей. Мыши выстраивались, как по команде, когда появлялся мышиный король, похожий почему-то во сне на кота. Почему мыши, король? Может, после похода с классом на «Щелкунчика». Во сне король играл на дудочке, а мыши танцевали. Кто не танцевал, выбрасывался из клетки. Король откусывал им головы, сжирал, противно чавкая. Еще в этих снах появлялась черная гора…

Ладно, это все сны, а вот оказалось, что реальность еще страшнее: Витька сговорился с потусторонним миром и нас всех туда чуть не утащил. Возможно, что и Леша погиб не без помощи того света. На что намекала эта сумасшедшая Катя? Может ли быть такое, что Лешу убили? Кому он мешал? Что значат слова Анатолия, что они борются с неправильными жителями? Кому дано право решать – правильные они или нет? Никому. Это право присвоил себе Михалыч. Получается, что именно он заставлял повариху Ларочку и Катю-кошатницу отказаться от своих привычек. Пусть даже плохих привычек, но ведь это только их дело – обжираться или нет и в каком доме жить – с котами или без. И самое важное – откуда у него черный камень, который ищут и не могут найти уже очень давно?»

На каждой остановке пассажиров в электричке прибавлялось. Маша отвлеклась от раздумий, почувствовав опять острое жжение в ладонях. Перед ней на сиденье плюхнулась веселая девица с пирсингом в носу и с волосами, выкрашенными во все цвета радуги. Девица скорчила плаксивую рожицу суровой Маше и расхохоталась. Маша улыбнулась в ответ. Ей понравилась веселая попутчица, а вот ее колено, воспаленно красневшее из рваных джинсов, нет: в нем шел процесс, который мог оставить хозяйку калекой на всю жизнь.

Поезд резко качнуло. Маша, чуть не упав, уперлась руками в колени сидящей напротив веселой девушки. Та сморщилась от боли.

– Ох, подруга, полегче. Колено! Вот же зараза… Болит, сил нет. Уже месяц как… Неудачно приземлилась мимо батута. Родня в шоке. Мы все цирковые. Номер срываю. Понимаешь? Если не смогу работать – это полный пипец…

Маша убрала руки, извинилась, но жжение в правой руке не прошло. Она представила, что может подумать девушка, если Маша попросит опять прикоснуться к ее колену, но именно это надо было сделать и срочно.

– Меня Соня зовут, – представилась визави, – а тебя? Нет, не говори! Я угадаю. У тебя должно быть необычное имя. Ты ведь тоже необычная. Моя прабабка была цыганкой. Теперь, как гляну на человека, сразу его считываю.

Соня начала перебирать экзотические имена. Маша посмеивалась и не выдержала:

– Я просто Маша, но тоже могу людей читать. Просто вижу не так, как все, немножко глубже. Вот, например, ваше колено само не пройдет. Там уже жидкость скопилась. А можно я его пощупаю?

– Во дает! Щупай, конечно. Ты чья будешь? У тебя родители медики? Откуда знаешь про жидкость? Сегодня доктор про это лекцию прочел и сказал, что без операции теперь никак.

Маша положила ладошку на мягкую и горячую коленку спутницы. Соня сидела спокойно, с интересом наблюдая за Машей, а Маша косилась на маму с Витей, которые на ее счастье так и не проснулись. Через какое-то время Маша почувствовала, что ладонь остыла, а потом вообще заледенела. Она посмотрела на Соню. Та рассмеялась:

– Приходи к нам в цирк. Будешь фокусы показывать: вот вам компресс горячий, а вот вам ледышка… Спасибо, дорогая. Болеть не перестало, но ты меня повеселила. Упс, мне выходить сейчас. Счастливо оставаться, необычная Маша.

И Соня похромала к выходу.

Машины руки слегка дрожали. Надо было успокоиться, но не получалось: люди вокруг входили и выходили, везли с собой не только сумки, рюкзаки и чемоданы, но и болезни легкие и тяжелые, большие и маленькие, разные, как их поклажа. Руки не откликались, но жжение прошло и не возвращалось до тех пор, пока на место упорхнувшей циркачки не села хмурая женщина. Сразу по пальцам прошла волна тепла. Женщина заметила Машин изучающий взгляд и довольно грубо попросила смотреть в окно, а не пялиться на людей. Маша не обиделась, извинилась и повернула голову к окну. Тепло в ладонях тут же исчезло. Появилась ясность: тепло возникает только при близком контакте – глаза в глаза. Если отвернуться или прикоснуться, то проходит. Жаль только, что пока непонятно, как лечить. Вылечить циркачку не получилось, она сама сказала. Так подумала Маша, но на самом деле…

Соня, дохромав к выходу, собиралась осторожно сойти с подножки, как это делала в последнее время, но поезд дернулся, и она спрыгнула на платформу. Колено спружинило, но не заболело. Оно уже не было похожим на розово-лиловый шар, а матово белело из прорези джинсов. Соня присела от неожиданности, а потом встала и повторила приседания много раз…

– Нет, так не бывает! – закричала она, оглядываясь на уходящий поезд. – Постойте! Я же не знаю ее фамилии, адреса, телефона. Она реально крутая!

Вернувшись домой, семейство первым делом столкнулось у подъезда с Валентиной, которая уже с утра томилась ожиданием. Первое, что спросила соседка: «Так будем переезжать или нет?» А второе, заметив Чучу: «Как же теперь кошка и собака в одном доме уживутся?»

– Мы, может, и переедем, а про вас с Темой неизвестно, – нахамил Витька.

Мама тут же заставила его извиниться и успокоила Валентину, что она всегда желанный гость, что пока поездим по выходным, а потом уж на все лето.

Женщины еще долго сидели на кухне, обсуждая какие-то скучные бытовые мелочи переезда, а Маша с Витей заперлись в детской, выключили свет, чтобы не доставали, и вели в темноте совсем не детские, странные разговоры.

– Витя, ты должен вспомнить все, что видел в прошлом, – шептала Маша. – Чувствую, что именно в нем разгадка.

– Чего разгадка? – шептал в ответ Витя.

– Того, о чем пытался нам рассказать Алексей… Сам подумай, а что если Алеша действительно кому-то помешал и его убрали? Тогда мы в опасности.

Витя выбрался из-под одеяла и сел на подушки.

– Я придумал, – хлопнул себя по лбу. – Надо вызвать наших мертвецов. Они все знают. Просто так не скажут, будут торговаться. Попросят кого-то из нас к ним отпустить, но мы сторгуемся. Можно соседку предложить…

От возмущения Маша чуть не поперхнулась:

– Думай, что говоришь, при чем тут несчастная Валентина? Сам же твердил, что они хотят тебя, меня, маму…

– Про тебя не говорили, – Витька хлюпнул носом. – Ты им не нравишься.

– Они мне тоже не нравятся. Если бы Леша той ночью не поехал один в Предгорье, а утром повез нас, как собирался, то ясно, где бы мы сейчас были.

– Так он же не знал, что так получится.

– А если понял и поэтому поехал? Узнал, кто на самом деле этот Антон и зачем ему нужно Предгорье. Леша мог его раскусить, а тот обманом выманить и убить.

Витя тряхнул головой.

– Как убить? Это же авария. Тот водитель тоже мертвый.

– Потому что уже был таким. Понимаешь?

– Не-а…

– Зомби, как и сам Антон. Я видела, что у него внутри…

Витя открыл рот, а Маша зловеще прошептала:

– У него внутри пустота!

Кровать под Витькой заходила ходуном, он затрясся и успокоился только тогда, когда Маша изложила план действий. План выглядел необычно: вызываем мертвецов; обещаем с ними не ругаться и приглашать так часто, как захотят, даже в новый дом; просим рассказать о прошлом Михалыча и открываем им глаза на то, что он только притворяется живым, а значит, они запросто могут его к себе забрать.

Витя слушал и кивал, но не выдержал:

– А если тебе показалось? Если Антон никакой не мертвец, а, наоборот, супермен, а ты его просто невзлюбила? – Вот для этого мне и надо заглянуть в его прошлое.

Было видно сквозь темноту, как заблестели Витькины глазки:

– А как думаешь, если мы с нашими покойниками договоримся, я смогу играть в игры как раньше, без мышки и джойстика?

– Витя, ну о чем ты думаешь? – огорчилась Маша. – Если мы найдем ответ на вопрос, кто этот человек, то спасем уйму народа и нас в том числе. Надо спешить, пока песок не превратился в камень…

– Какой песок, Маша?

– Тот, что в воде.

– Я не понимаю, – захныкал Витя.

– Я тоже не все понимаю, но пойму обязательно, а ты мне в этом поможешь. Давай спать. Неделя быстро пролетит, и мы опять поедем в Предгорье. Будем запоминать, выспрашивать, вынюхивать…

Возле двери послышалось писклявое «мяу» и робкое поскребывание. Мама запретила брать кошку в постель, но сама Наташа давно спала. Дети пустили Чучу в комнату. Она ловко прыгнула в кровать и тут же свернулась калачиком у их ног.

Среди ночи Маше послышалось шипение в районе окна. Чуча сидела возле шторы, драла ее когтями и отчаянно шипела. Ее глаза светились необычным цветом. Сквозь желто-зеленый просвечивал голубой – цвет «светлячков», кружащихся в воде искусственного моря. Чуча еще немного побуянила, потом успокоилась. Маша вздрогнула – на окне с шумом захлопнулась форточка.

Глава десятая

Неделя пролетела быстро. Ежедневно, а точнее, еженощно Маша и Витя взывали к загробному миру, но никто не откликался. Зато в доме был мир и покой: они не ссорились, спали в одной комнате и частенько сидели вдвоем у компьютера, изучая сайты по минералогии и истории.

Маша успокаивала себя и Витю: «Мы все равно докопаемся до правды, даже если нам никто не поможет».

Между тем Наташа все чаще созванивалась с Ниной, готовой пересказывать новости поселка по нескольку раз на день. В пятницу вечером позвонил Антон удостовериться, что их планы не изменились и они приезжают на выходные. Наташа растерялась, покраснела и ушла с трубкой в свою комнату. Это не осталось не замеченным детьми. Они переглянулись и загрустили. Было очевидно, что мама попалась. Нужно было как можно быстрее выяснить, кто этот человек и человек ли он вообще…

Чем ближе поезд подъезжал к Предгорью, тем сильнее портилось Машино настроение, а чудесная погода, буйно зазеленевшие деревья и дышащая теплом гора радости не прибавляли. Их встретил на станции незнакомый парень, фигурой напоминавший штангиста-тяжеловеса, а лицом – орангутанга. Маша вспомнила: Лара и Нина называли его Русланчик. Он объявил, что с этой минуты он их личный шофер, охранник и помощник по хозяйственным делам. Их маленький зоопарк, состоящий из Темки и Чучи, в автомобиль загружаться не желал. Вите за неделю не удалось сдружить кошку с собакой, но они железно усвоили, кто в доме хозяин. При взгляде на Витю Темка заткнулся, а Чуча сделала вид, что плевать на всех хотела. Когда все расселись и успокоились, мама озаботилась доставкой мебели, которую заказала. На вопрос: «Куда ехать, чтобы забрать мебель?» Руслан ответил односложно: «Хозяин позаботился. Все на месте» – и больше не проронил ни слова.

За время их отсутствия дом преобразился. Легкая, красивая мебель уже была распакована и расставлена там, где ей следовало: посреди комнаты – обеденный стол и стулья, в комнатах – тумбы, шкафы и полки. Оставалось купить какие-то мелочи, вроде кухонной утвари и светильников. Руслан предложил маме и Валентине съездить по местным магазинам, а если чего в них не будет, в соседний райцентр. Детям было приказано далеко от дома не уходить, на гору и на море – ни в коем случае, а чтобы они не потерялись, Руслан защелкнул на их запястьях навороченные электронные браслеты-часы со встроенной системой слежения, интернетом, навигацией и шагомером. Маша и Витя сначала обалдели от крутизны очередного подарка, но быстро поняли, что браслеты невозможно снять, и завопили, возмущенные посягательством на свободу перемещения. Мама и Валентина обрадовались такому повороту: теперь можно было за детей не волноваться, а Руслан односложно добавил: «Приказ». Чей приказ, не обсуждалось, и так было понятно.

Посидев спокойно минут десять после того, как взрослые ушли, Витя и Маша попробовали содрать часы, но ничего не вышло. Решив – будь что будет, приступили к выполнению задуманного. В их планах перво-наперво значилась встреча с Катей-кошатницей, намекавшей, что Леша не случайно погиб, но их могли теперь перехватить по дороге.

– Стоп, – подскочила Маша, – мы спасены! Никто не будет знать, где мы ходим и с кем встречаемся, если сами того не захотим. Витька, ты загипнотизируешь часы! А если у тебя не получится, я попробую сама. Однажды ведь мне удалось остановить время.

Витя покрутил пальцем у виска и скривился: «Маша, ты совсем дура? Ты что, забыла? После того, как мы бабушку и папу прогнали, я не могу».

– Сейчас проверим. Делай, что я тебе говорю!

Она сунула ему под нос руку и добавила: «Это приказ!» Ее решимость неожиданно подействовала на Витю магически – он безропотно и напряженно вглядывался в прямоугольный экран часов. Ничего невероятного не происходило: как и положено, на экране высвечивались числа, крутились обозначения разных интернет-приложений. Витя, еще немного поусердствовав, предложил другой способ – выйти на двор, найти камень и стукнуть хорошенько по этим часикам. Маша ухмыльнулась: «Не поможет. Мало того, что влетит, так завтра такие же наденут. Дело не в том, что Антон боится, как бы мы не потерялись, он боится нас! Давай я попробую…»

Она уставилась на электронный циферблат и сразу почувствовала сильное жжение в запястье. Часы нагрелись и, казалось, сейчас расплавятся. Темное поле экрана стало багровым. Значок навигатора исчез. Витя завистливо охнул: «Как ты это сделала? А мне?» Маша накрыла ладошкой циферблат его часов.

– Теперь место меняться не будет. Тот, кто за нами следит, решит, что из дому мы не выходили, а теперь давай пойдем гулять с Чучей. Она выведет нас к Катиному дому.

Перед тем как отправиться на поиски, Маша шепнула кошке на ухо: «Чученька, дорогая, как найти твой бывший дом?» Чучин навигатор включился, и теперь они едва за ней поспевали. Резко свернув за черным хвостом, они оказались в лесу, в глубине которого стояла настоящая избушка, только не на курьих ножках, а на прогнивших деревянных сваях, под которыми струился ручей. Лестница, ведущая в дом, была без нескольких ступенек и совсем без перил. Чуча легко по ней взлетела, а ребята раздумывали, стоит ли рисковать, ведь если они провалятся, то доломают лестницу окончательно, что может не понравиться хозяйке. Маша сообразила: «Чуча, мяукай громче. Катя услышит и выйдет. А то, если мы начнем ее звать, может и не открыть».

Кошка ошалело заработала когтями и горлом. Катя тут же выбежала на крыльцо. Была она еще страшнее прежнего – всклокоченные волосы, рваная рубаха, чистая Баба-яга, только разве что с доброй улыбкой. Катя заметила детей, стоящих внизу. Сначала вроде как испугалась, а потом с надеждой спросила: «Вы мне кошечку отдаете?» Чуча выгнула спину дугой, подскочила на месте и рванула назад к детям. Маша замотала головой: «Нет, мы Чучу любим, отдавать не собираемся. Мы пришли поговорить о докторе Алексее Рагутине. Вы, когда в прошлый раз заходили к нам в дом, так и не поняли, что мы его дети, а наша мама его жена, вернее, должна была стать ею, но не успела…»

Катя подозрительно посмотрела на детей и насупилась: «Врете. Вы не его дети. Ты, девочка, хорошая, вижу, а мальчик – так себе, хоть и рыжий, как Леха. Нет, не его…»

– А мы и не врем, – успокоила ее Маша. – Мы приемные. Меня Машей зовут, а его – Витей. Лешу мы очень любили, а он нас. Хотим вас спросить, что вы знаете про его дружбу с Антоном Михайловичем. И вообще, что за человек Михалыч? Почему все вокруг его обожают? Наш Леша тоже его любил? Вот мне, например, он совсем не нравится…

Катя протянула им руку: «Заходите в дом. Не бойтесь, эта лестница еще сто лет простоит».

В Катином доме на удивление не пахло кошачьей мочой или нечистотами, наоборот – воздух был пропитан лесным запахом трав, грибов и высохшей хвои. Четыре красивых кошки вышли навстречу гостям, за ними вприпрыжку бежали еще четыре рыжих котенка. Все они, завидев Чучу, принялись ее обхаживать и облизывать.

Катя усадила детей за стол, налила в стаканы молоко, в плошку – мед, отломила по куску хлеба, который недавно вылез из остывающей печи и отдыхал под полотенцем. Катя, как и в первый раз, начала довольно быстро и несвязно бормотать: «Бра… Братишка, брательник, сестрички, сестреночки… Приехал, прилетел, приплыл – не знаю, только пахло от него не по-нашему и говорил он диковинно, вроде по-русски, а не сразу поймешь. Листики красненькие… Носочки белые… Говорила я Лехе, плохой он человек, пустой… В голове деньги, в душе дыра.

Пошло, поехало – врет и не краснеет. Я построю рай, а вы мне за это мертвик найдите. Братишка-Алешка будет лечить тех, кто много заплатит, а кто больной и плохой – вон из Предгорья. Не хочет уходить – утопим… Леха отказался… Тогда получи…»

Она остановилась перевести дыхание, и в этот момент Маша встряла:

– А на шее у Михалыча тот самый мертвик висит, разве не замечали?

Запнувшись, Катя выкатила глаза, ее губы и пальцы задрожали, и она с трудом выдавила из себя:

– Нет, это не мертвик. Этого камня уже давно нет в природе, а может, и не было… Люди напридумывали… Только бы не у этого негодяя, только бы не он…

Маша опустила голову, а Витя расхохотался: «Во как вас Машка напугала! Я тоже ей не верю. Она говорит, что видела, как камень Михалыча светится. Больше никто этого не видит. Все другие, что ли, дураки?»

Вскочив, Катя забегала по комнате. Кошки, как по команде, подняли головы, но не сдвинулись с места, зато котята бросились за ней, цепляясь за подол волочащейся по полу юбки. Ее губы шептали какую-то невнятицу, но постепенно слова обретали смысл. Катя взяла за руку Машу и посадила ее перед собой, вглядываясь в лицо девочки, словно желала изучить его до мельчайших подробностей и запомнить на всю жизнь. Маша почувствовала, как чудовищно быстро нагреваются ее ладони, как становится все болезненнее это жжение. Она собиралась отвести глаза, чтобы остановить контакт и дать остыть рукам, но Катя неожиданно обняла Машу и замерла. Воспользовавшись близостью, Маша приложила ладони к Катиной спине, погладила по волосам. Рукам стало легче, боль затихла. Катя не двигалась, а когда очнулась, ее глаза были абсолютно ясными, а речь спокойной.

– Вижу, – медленно, словно по слогам, произнесла Катя, – ты не случайно тут. И твой брат тоже. Вас Леха прислал, чтобы помешать свершиться злу. Если мертвик нашел хозяина и этот хозяин Михалыч, то всем нам крышка.

– А что вы знаете про этого Антона? – спросила Маша. – Откуда он?

Катя задумалась, даже растерла лицо, как будто отгоняя сон:

– Издалека, похоже… Никто точно не знает. Даже Леха не знал. Фамилия его Милофф – с двумя «ф» на конце. Ходили слухи, что предки его из этих мест. Только никто никаких Миловых тут не помнит. Появился он три года назад налегке. Прикатил на велосипеде. Только и было у него – рюкзак да спальный мешок. Остановился на постой у Нины-буфетчицы. Ездил по окрестностям, на гору ходил, в море нырял, а потом уехал ненадолго, а когда вернулся, выяснилось, что у него документы на генеральную застройку, что он, считай, хозяин поселка. Дом себе решил отгрохать именно на том самом месте, где теперь ваш. Там Леха оставил пепелище и никак не мог найти в себе силы что-то с этим сделать. А тут – здрасьте, не хотите ли уступить мне местечко. Леха с радостью бы уступил, но вдруг заикнулся, что тоже не прочь дом восстановить, так как в жизни его появилась семья – это вы, стало быть. Антон как узнал, что Леха доктор, так вцепился в него и стал строить два дома рядом – ему и себе, только бы Леха занялся изучением тетради, с которой Антон не расставался. Тетрадь была старая, в ней были какие-то важные записи. Леха посмеивался над Михалычем, что тот никак не может ее прочесть, хоть и написана она русским языком, только очень неразборчиво. Шутил, что только доктору это доступно. А потом, незадолго до смерти, между Антоном и Лехой кошка пробежала. Не моя точно…

Катя захихикала, но потом сразу погрустнела:

– К тому времени моих кошек почти всех извели… В чем суть их ссоры, не знаю, но Леха хотел у меня тетрадь эту спрятать, а потом передумал, наверное, в город увез. Что он там такого вычитал, из-за чего не захотел работать на Антона, не знаю. Я вот только не понимаю, почему он все же решил вас сюда перевезти, если догадывался, что это опасно?

Не раздумывая, Витя ляпнул: «Потому что мы особенные!»

Катерина улыбнулась, хоть и заметила, как Маша исподтишка показала Вите кулак:

– Не волнуйтесь, я вашу тайну не выдам. То, что особенные, сразу видно. Откуда вы знаете про мертвик?

– Мне Нина-буфетчица рассказала, – призналась Маша, – когда мы по морю катались. Я руки в воду опустила, а там огоньков видимо-невидимо. И свет у них такой же, как у камня, что на Михалыче висит.

– А теперь чувствуешь, что руки огнем горят, так? – хитро усмехнулась Катерина.

– А вы откуда знаете?

Катерина пошла вглубь комнаты, выдвинула со скрипом ящик дряхлого комода и вынула оттуда красную коробку с двуглавым орлом, на которой было написано: «Т-во С. Петербургскаго Механическаго Производства Обуви «Скороходъ». Катерина открыла ее и начала выкладывать на стол разные диковинные предметы – бутылочки из цветного стекла, блестящие палочки, красные бусы, две медные рюмочки величиной с наперсток, истонченную серебряную ложку и миниатюрный портрет пожилой женщины. Катя разложила все по кругу, а в центре поставила портрет:

– Мою прапрабабку тоже Марией звали. Знахарка была знаменитая, – загадочно улыбнулась Катя. – Кто знает, может, и у тебя получится. Возьми эти бутылочки. В них когда-то хранился мертвик, но испарился. Только я вот думаю, что не мог он исчезнуть бесследно, что остались его частицы в воде. А вдруг ты та самая следующая хозяйка…

Витя что-то хотел сказать, но поперхнулся хлебом и молоком. Катя стукнула его по спине.

– Что ты сидишь? – крикнула она Маше. – Он же задохнется, помогай. Ты можешь.

– У меня не всегда получается, – призналась Маша, – а на Витю вообще ничего не действует, я пробовала. Но вы не волнуйтесь, у него часто такое случается. Если бы не болтал с набитым ртом…

Витя прокашлялся, из глаз его потекли слезы, он вздохнул и тут же замолотил языком: «Почему опять Маша главная, почему она хозяйка?»

– Посмотрим, – покачала головой Катя. – Жизнь покажет. Если Маша найдет камень, то сможет бороться на равных со смертью.

– А зачем искать? – удивился Витя. – Машка ведь считает, что у Михалыча на шее мертвик висит. Украдем и все тут…

– Даже не знаю, как это объяснить, – задумалась Катя. – Откуда он может быть у Михалыча и почему до сих пор не рассыпался в прах? Объяснение есть, но мы его не знаем. Возможно, оно в той самой тетради, которую Леха отказался Михалычу отдать.

– Это толстенькая такая тетрадочка, потертая, с рыжими пятнами и резинкой вокруг? – опять набивая рот хлебом, поинтересовался Витя.

Маша округлила глаза, а Катя закивала головой:

– Да, та самая, а где ты ее видел?

– У мамы в тумбочке возле кровати…

Разволновавшись, Катя сбилась на скороговорку: «Бегом… забрать тетрадь, не отдавать, спрятать, читать, понять… маму спасать…»

Маше стало не по себе:

– Катя, он говорит о тумбочке, которая в городе. И пусть расскажет нам заодно, как он ее взломал. Говорил, что замки глазами открывать не умеет, однако… – Маша грозно посмотрела на Витю.

Витя торопливо доедал последний кусок хлеба с медом и сделал вид, что это к нему не относится. Маша выдернула его из-за стола, устремилась к двери, обещая на ходу испуганной хозяйке вернуться в следующие выходные и привезти тетрадь.

Катя напоследок опять повторила: «Берегитесь! И маму берегите. Она в опасности».

Глава одиннадцатая

В дом они успели заскочить прямо перед возвращением мамы и Валентины. Спрятав грязную обувь, забрались на диван и включили телевизор, изобразив на лицах скуку и оскорбленное полицейскими методами воспитания достоинство. Есть отказались – после Катиных угощений в них уже ничего не лезло. Валентина разволновалась, уж не голодовку ли они объявили, и шепнула Наташе, что лучше бы эти наручники снять, а то мало ли… Наташа согласилась и пообещала попросить об этом Антона, тем более что завтра они встретятся. Она была в приподнятом настроении и радостно объявила:

– Все пойдем на открытие гольф-клуба, который основал Антон Михалыч. Съедутся богатые люди. Нам поручено держать подушечку с ножницами для разрезания ленточки. Надо красиво одеться, причесаться, вести себя хорошо, как подобает джентльменам и леди.

Кислое лицо Маши не смутило маму, зато Витя подпрыгнул от радости: «Здорово, можно будет на гольф-карах покататься! Хочу играть в гольф!»

Наташа выложила из пакета нарядные вещички, которые она прикупила всем по случаю «выхода в свет». Бросив на ходу: «Примеряйте, дорогие!», ускакала в свою комнату, прихватив коробки с платьем и туфлями. Маша даже не встала с дивана, обдумывая, как бы улизнуть – съездить в город и найти в доме тетрадь. Можно, конечно, дождаться окончания выходных, спокойно со всеми вернуться, но Маша боялась, что Михалыч ее опередит. Ведь чего проще спросить у Наташи, не видела ли она у любимого Леши старую тетрадь, а Наташа сразу выпалит: «Конечно! Она у меня в тумбочке лежит…» – и тогда они никогда не раскроют его тайну.

Единственный путь, который казался ей правильным, – уехать этой ночью последней электричкой, а вернуться первой. Ночная уходила в полночь, а утренняя прибывала в шесть утра. Попасть на станцию можно было двумя способами – пешком минут тридцать или гораздо быстрее рейсовым автобусом. Маша выбрала первый, хоть и не самый приятный – в автобусе могла привлечь внимание, вряд ли двенадцатилетние девочки тут часто разгуливают по ночам. В электричке народу побольше, едут из разных районов, кому какое дело… А еще если загримироваться! Рост у нее почти как у мамы. Надо взять мамины плащ, шарф и шляпу, накрасить глаза и губы – вот тебе уже девушка, которой можно все шестнадцать дать.

За полчаса до полуночи, когда весь дом спал, а загримированная Маша не могла налюбоваться на себя, послышались тихие, но хорошо знакомые голоса: один старческий, скрипучий, другой низкий и грубый. Маша вздрогнула. Она тихонько выглянула в окошко – так и есть: бабушка и дядя Володя стояли под окном Витиной спальни и перешептывались с Витей, сидящим на подоконнике. Маша расслышала, как они уговаривают его пойти погулять, но он без Маши отказывается идти. Разозлившись как фурия, она вылетела из окна и бросилась на покойных родственничков. Решив, что перед ними Наташа, они отступили в ночную мглу, растворяясь на глазах.

– Постойте, прекратите сейчас же исчезать! – заорала Маша. – Мы же сами вас звали, предлагали поговорить. Почему не приходили?

Бабушка кашлянула и прохрипела:

– Теперь по своему желанию нам никак, только с разрешения. Это приказ. А ты чего вырядилась? Ну вылитая Наташка в молодости. На свиданку идешь? Не рановато ли начала?

Маша пропустила мимо ушей бабушкины колкости. Ее интересовало другое – кто дал такой приказ?

– Кто, кто… – бухтел Володя. – Главный ваш. Теперь шагу без него не ступи. И нас сюда притащил зачем-то, а мы же не утопленники какие-то. Тут их видимо-невидимо, а мы не хотим с ними под его дудку хороводить.

Бабушка тоже встряла в разговор:

– Маша, ты, это… Отпусти уже наконец Витю и маму. Не жильцы они, сама знаешь. У Витьки болячка на болячке, а самая страшная уже в мозгу завелась. Неужели не видишь? А то, что Наташа от депрессии избавилась, это временно. Впереди ее большая беда ждет: она дверцу к нам уже однажды приоткрыла, когда кричала: «Жить без него не хочу!» У нас услышали. Теперь эту дверцу захлопнуть не так просто. Тебя не зовем, но, если не поумнеешь и не перестанешь со смертью тягаться, тебя тоже без разговоров заберут. У смерти теперь помощник есть, куда тебе до него. И главное, все готовы за ним хоть в огонь, хоть в воду…

Маша слушала, ежась от холода, а Витя так и сидел на подоконнике в пижаме, задрав голову к небу, словно лунатик.

– Уходите, – твердо ответила она. – Если вы на стороне этого зомби, то нам не о чем говорить. Все должно быть по-честному: жизнь против смерти, а смерть против жизни; есть тот свет и этот, а когда между ними застреваешь – это неправильно. Так и передайте вашему полудохлому красавчику.

– Это ты про кого? – удивилась бабушка. – Никаких зомби не знаем. Ты бы поменьше ужастиков смотрела. Мы камню подчиняемся. У кого он – тот и хозяин. Пока это Красавчик.

– Не скажи, – перебил ее Володя. – Камень на шее носить не значит им владеть. Чувствуешь, как сила мертвика день ото дня слабеет? Красавчик только и держится на том, что люди вокруг один за другим мрут. Молодец – все делает для того, чтобы нас было больше.

– Гад! – воскликнула Маша.

– Кто бы говорил! Забыла, скольких ты сама к нам отправила, напомнить? – оскалилась бабушка.

Маша почувствовала, что горячая волна обиды захлестнула ее и вот-вот превратится в цунами гнева и ярости:

– Неправда! – закричала она. – Я никогда никому не желала смерти, просто видела, что она близко.

– Ага, – заржали хором бабушка и дядя Володя. – И совсем даже не торопила… А разве не ты пожелала, чтобы воспитательницу съели волки, а твой родной папа провалился к чертовой матери? – ехидно уточнил Володя.

– Папа провалился, но выжил, – возразила Маша.

– Ненадолго. Сильно головой повредился, хотя всегда был на голову пришибленный, – хихикнула бабушка, – после болел тяжело. Уже неделю как у нас. Наташка, что ли, не сказала? Хотя теперь ей все пофигу. Ладно бы твой папа, а разве соседские ребята не поплатились жизнью за то, что тебя обидели? – добавила бабушка. – Ты, Маша, еще тот фрукт, покруче Красавчика будешь. Запомни, мы уйдем, другие придут. Тебе с таким войском не справиться и маму с Витькой не удержать.

Маша схватила с земли большую палку, загоревшуюся факелом в ее руках, и пошла в наступление. Ночные гости притихли и начали в панике отступать, преследуемые не только Машей, но и неожиданно появившейся разъяренной Чучей. Через мгновение их след простыл. Маша выбросила потухшую палку, взяла Чучу на руки и заплакала. Чуча лизнула ее в щеку, спрыгнула с рук и повела в дом. Оглядевшись в комнате брата, Маша заметила, что Витя сидит на подоконнике. Не сразу поняла, бодрствует или спит. В его неподвижно глядящих в небо глазах отражалась луна. Маша стащила Витю с подоконника и уложила в постель. Он едва дышал, а руки и ноги окоченели. Маше не удавалось их согреть. Ее ладони только и делали, что втягивали в себя холод, становясь почти ледяными. Чуча помогала изо всех сил, облизывая горячим языком Витины щеки и шею. Мальчик глубоко спал, но больше подходило – мертвецки спал: дыхание замедлялось, как и удары сердца. Дальше ждать было опасно. Маша побежала по коридору к маминой комнате и, наступив на что-то круглое, с грохотом упала у двери. Странно, что никто не проснулся. У ног Маши лежала бутылочка, которую ей сегодня сунула Катя. Когда-то в этом сосуде знахарка Мария держала магический камень. Теперь его там не было, но, как только она взяла пузырек в руки, он засветился «светлячковым» светом. Чуча вспрыгнула к ней на колени, а потом подбежала к входной двери, приглашая последовать за ней. Маша все поняла.

Черная кошка не самый хороший проводник темной ночью, но умная Чуча выбирала дорожки, освещенные луной, а глаза ее горели, как два зеленых маяка. Они бежали к воде, которая уже виднелась за пригорком и заманивала ступить на призрачную лунную дорожку.

Как только пузатенькая склянка наполнилась, Маше показалось, что серебристая дорожка вся враз втянулась в узкое бутылочное горлышко, а луна просто погасла, как неисправный фонарь. Если бы не бутылка с водой, которая освещала дорогу не хуже стоваттной лампы, пришлось бы возвращаться в полной темноте. Что теперь делать с этой водой, Маша не знала, но была уверена – интуиция подскажет. Только бы успеть, пока Витино сердце не остановилось.

Чуча первой влетела к Вите в комнату и лизнула его в нос. Витя не шелохнулся. Маша откупорила бутылку со светящейся водой и охнула – на ее глазах вода испарилась, оставив на дне какой-то мусор. Она чуть не выронила склянку из рук.

– Почему? – заплакала она. – Что это значит? Где вода? Почему ладони холодные? Ведь другим помогаю, почему не ему?

Бутылка покатилась по полу. Чуча рассерженно набросилась на нее, перекатывая из стороны в сторону. Мусор, осевший на дне, высыпался на пол. Чуча принюхалась и тронула лапой маленькую черную бусину, выкатившуюся из бутылки. Маша, как букашку, накрыла ее ладошкой. Бусина была не больше горошины – гладкая, теплая, мерцающая голубым светом. Догадка поразила: в ее ладошке лежит тот самый мифический мертвик, который возвращает больных чуть ли не с того света, но и забирает туда абсолютно здоровых. Все зависело от того, в чьих он руках и кто его хозяин. Маша вспомнила легенду, рассказанную Ниной, и приложила бусину к Витиному лбу. На камне проступили, словно капилляры, красные прожилки. Он нагрелся и задрожал, как жужжащая в руке муха. Наполнив стакан водой, Маша опустила в него камень. Теперь надо было дождаться утра и дать Вите выпить настойку. Вот только Маша боялась, что Витя до утра не доживет.

Глухая и тяжелая ночь, как могильная плита, придавила Предгорье. До рассвета оставалось совсем немного. Маша легла рядом с Витей, а Чуча, свернувшись клубочком у его плеча, уютно зафырчала. Любимые с детства сказки, которые Маша рассказывала маленькому больному брату, сейчас звучали намного тише и путанней. Она все поглядывала на стакан и на небо за окном. Камень в стакане темнел, зато небо светлело. Когда закричал соседский петух, Маша приподняла Витю и стала по капельке вливать целебную воду в его пересохший рот. Он сглотнул, потом еще. Открыл глаза и стал жадно пить. Маша еле выдрала у него стакан, чтобы не проглотил бусину.

Витя ничего не помнил из вчерашнего, кроме того, что спал как убитый.

Дом проснулся и наполнился обычными утренними звуками: хлопаньем дверей, шумом душа, звяканьем тарелок. Из кухни потянуло ароматами кофе, ванильных оладушек и клубничного варенья. Витя сорвался с кровати, а Маша не могла встать. После тяжелой ночи она почувствовала чудовищную усталость. Ей хотелось одного – спать. В кулачке пряталась бусина, которая на удивление слегка подросла. Теперь она была размером с маленькую вишенку. Маша боялась потерять ее во сне. Надо было придумать, куда бы спрятать. Взгляд упал на Чучу. Та, словно догадавшись о терзаниях хозяйки, прыгнула в свою корзинку, порылась в ней, поддев уголок мягкой подстилки. Маша кивнула и, завернув бусину в салфетку, бережно спрятала ее в Чучином домике. Кошка уселась поверх, словно курица на яичко. Маша вздохнула, еле доползла до кровати и провалилась в тяжелый сон без сновидений.

Глава двенадцатая

Добудиться Машу не удалось ни к завтраку, ни к обеду. Наташа негодовала, не сомневаясь, что дочка просто не хочет ехать на открытие гольф-клуба и потому дрыхнет. Витя усердствовал возле сестры, хватая ее за нос и поливая водой. Ничего не сработало. Когда вечером, после прогулки по зеленеющим полям с восемнадцатью лунками, песочными проплешинами и голубыми лужицами водных препятствий, катания на гольф-карах и банкета в роскошном ресторане клуба, они вернулись домой, Маша спала в той же позе зародыша, в которой ее оставили. Наташа уже не злилась, а не на шутку разволновалась: с дочкой частенько происходили разные непонятные вещи, но такого еще не было. Она позвонила Руслану и попросила найти врача, но лучше доставить их в город. Оставаться тут было рискованно.

Руслан приехал не один, а вместе с Антоном. Когда Михалыч узнал, что происходит с Машей, вызвался сопровождать их до города и, если надо, отвезти девочку в больницу. Выглядел он каким-то растерянным и уставшим – открытие клуба отняло у него много сил, и Наташа не понимала, зачем ему лишние заботы с ее ребенком. Антон склонился над спящей Машей, осторожно поднял ее и понес в машину. Наташа опять поймала себя на дикой мысли, что этот человек и есть ее Алексей, а все случившееся с ним – страшный сон, и вот сейчас они приедут домой, а он окажется у нее в спальне…

Как только врач скорой помощи приложил холодный кружок фонендоскопа к Машиной груди, она очнулась. Первое, что заметила – брата, просунувшего взлохмаченную башку в проем двери и скорчившего забавную рожицу. Маша рассмеялась. Только сейчас поняла, что не помнит, как попала домой. Восстановив в голове события прошлой ночи, она попыталась спрыгнуть с кровати, но врач удержал. Тогда, отчаянно сопротивляясь, Маша запаниковала: «Мамочка, мамулечка, тетрадку надо уничтожить, срочно! Если он найдет – мы все погибнем! А где Чуча? Позовите Чучу!» Наташа охнула, прижала к себе дочку: «Доктор, она бредит! Что делать?» Врач отвел Наташу в сторону и начал что-то ей тихо объяснять, а Витя побежал за Чучей. Он приволок корзинку с кошкой и шепнул Маше на ухо:

– Представляешь, Чуча из корзинки не выходит, не ест, не пьет, даже на горшок не пошла. Я хотел ее вынуть – орет.

– Ставь сюда, – Маша указала на место возле себя.

Чуча радостно выпрыгнула и побежала по своим неотложным делам. Маша запустила руку на дно Чучиного дома и нащупала бусину, сжала ее в кулачке и сунула под подушку.

В углу комнаты Наташа шепталась с докторами. Иначе как бредом она не могла объяснить поведение дочки. О какой тетради идет речь, понятия не имела. Доктор туманно объяснял, что такое бывает с девочками в период полового созревания, но на данный момент все жизненные показатели у нее в норме: давление, пульс, температура. Надо, конечно, наблюдать, но пока беспокоиться не стоит. Похоже, что девочка просто до конца еще не проснулась.

Только один человек, кроме Вити, понял, о какой тетрадке идет речь.

Антон с Русланом сидели в гостиной и ждали вердикта врача. Они решили не уезжать, поскольку Наташе еще могла понадобиться помощь. Услышав крики девочки, Михалыч подскочил. Его прошиб холодный пот, руки затряслись: тетрадь, которую он искал уже несколько месяцев, находилась в этом доме. В ней заключалось его будущее. Предательство Алексея нарушило планы. После его смерти пришлось подсылать людей в медицинский офис, на съемную квартиру, но тетради и след простыл. Без тех записей все, чем Антон занимался в Предгорье, теряло смысл.

Три года назад он приехал сюда только для того, чтобы найти удивительный камень, о существовании которого узнал из отцовского дневника. Время шло, а его поиски были безуспешными. Кроме тетради ему по наследству достался медальон с черным минералом, напоминавшим обсидиан. До приезда сюда он его не надевал: во-первых, находил дизайн устаревшим и пошлым, а во-вторых, байки отца про то, что камень способен вытаскивать хозяина с того света, считал старческим бредом. Но та чертовщина, с которой он столкнулся в этих местах, заставила его не только надеть, но и жить, подчиняясь камню.

Не прошло и полугода жизни в Предгорье, как с Антоном приключилась странная и страшная история. В тот день он объезжал округи с местным гидом в поисках черного камня и впервые решил надеть медальон, а не таскать его в рюкзаке, чтобы иметь перед глазами образец. Их путь лежал к смотровой площадке на уступе горы, куда вела грунтовая неширокая дорога. Обычно туристы оставляли машины на площадке, а дальше в гору шли пешком. Так они и собирались поступить. За рулем был Антон. В тот день на Предгорье опустился густой туман и моросил дождь. Видимость была почти нулевой.

Неожиданно на дороге возник человек, бегущий со склона горы прямо под колеса автомобиля. Капюшон его дождевика был низко опущен на лицо. Антон отчаянно надавил на тормоз, но автомобиль занесло. Машина ударилась боком об уступ и выскочила на обочину, которая заканчивалась пропастью. На стометровой высоте автомобиль сначала завис, а потом упал в искусственное море. Человек в капюшоне схватился за голову и страшно закричал: на его глазах автомобиль уходил под воду. Вопль его напоминал вой орангутанга. Это был Руслан. Он шел в поселок от станции, но заблудился и оказался на горе, следуя указателям туристического маршрута. В Предгорье он приехал наниматься на работу строителем. Обо всем, что случилось дальше, Антон узнал из полицейского протокола: Руслан вызвал службу спасения, но до приезда бригады нырял несколько раз, стараясь вынуть из машины пострадавших. Спасти их не удалось – водитель и пассажир погибли.

В этот же вечер Антон очнулся в морге. Окоченел, но смог встать, выйти из прозекторской и до смерти напугать персонал. Камень в медальоне, болтавшемся на шее, набух, как волдырь, словно втянул в себя воду. Узнав о чудесном воскрешении водителя, Руслан готов был понести любое наказание. С тех пор он стал вечным должником Антона, а по сути – слугой: шофером, хозяйственником, телохранителем. Последнее – самое важное. Телу хозяина нужны некоторые условия, чтобы держаться на этом свете.

В то время, когда Антон появился в Предгорье, поселок и окрестности были на грани вымирания. Часто случались происшествия с летальным исходом: транспорт старый, а значит, что ни день, аварии; лодки и катера дырявые – вот тебе и утопленники; а уж сколько отравлений некачественной водкой, поножовщины и семейного насилия. И всякий раз после очередного трупа камень в медальоне слегка подрастал, но, если появлялся утопленник, он словно наливался соком. Однажды случилась пьяная разборка между соседями. Случайной жертвой стал дедушка, сидевший в углу и никого не трогавший – его подстрелили из охотничьего ружья. Чтобы спрятать концы в воду, родня завернула его в скатерть и утопила. Через пару дней труп вынесло на берег.

Антон, когда читал полицейскую сводку по району, а к тому времени он был уже главой администрации, заметил странное совпадение: в тот день, когда убили старика, камень в медальоне слегка подрос, а когда деда выкинули в море, то набух, словно от воды. И тут же у него самого сил прибавилось, энергия выплеснулась через край. Этого хватило ненадолго. Зимой, когда Антон почувствовал серьезный упадок сил, пришлось придумать что-то оригинальное. Не убивать же людей в самом деле. Он затеял перенос поселкового кладбища за границы Предгорья. Безродные останки можно было во время перезахоронения тайно утопить в море. Этим занялся Руслан. Старожилов с погребенной тут родней почти не осталось, а новым обитателям поселка было на это наплевать, поэтому никто не возражал.

Получалось нехорошо, не так, как хотелось. Когда сюда ехал, мечтал разбогатеть. Уникальный камень мог возвращать к жизни безнадежных больных и даже воскрешать умерших. В последнее он мало верил, пока сам не вернулся с того света. Весь этот сервис он предполагал осуществлять за деньги, за очень большие деньги. Если бы появились заказчики на воскрешение знаменитостей вроде легендарных художников, ученых и даже диктаторов, то это был бы только вопрос цены. Бизнес, ничего личного.

Пока тут жил, наслушался легенд от местных жителей про то, что камень сам выбирает хозяина и зовут его мертвиком, но все повернулось самым чудовищным образом: главного так и не случилось – месторождение найти не удалось, а отцовский эксперимент по выращиванию камня был невозможен без расшифровки записей. Он пытался расшифровать, но не смог разобрать почерк. В тетради имелись сведения о свойствах минерала распадаться на мельчайшие частицы, а потом воскресать, но Антону ни разу за три года не удалось выловить из воды хоть какую-никакую осязаемую частицу, даже с булавочную головку.

Отец, профессор Йоркского университета кафедры минералогии Майкл Шумилофф, оставил ему наследство, которым так и не удалось воспользоваться. Записи о сложном физическом процессе кристаллизации жидкости, содержавшей микрочастицы камня, свидетельствовали о том, что отцу удалось вырастить искусственный мертвик. В его медальоне именно такой, выращенный после необъяснимого процесса распада. Вот только секрет этого процесса был описан невнятно, чудовищным почерком, да еще на русском языке, который Тони учил из-под палки. Поэтому он попросил Алешу помочь с расшифровкой текстов. Удивительно, но доктор их почти свободно читал, а вникнув, отказался помогать. Не понравился ему, видите ли, бизнес-план Антона, да и саму идею установки по искусственному изготовлению камня он назвал насилием над природой. Сведений, которые сам Антон почерпнул из тетради отца, хватило для переезда в Россию, а дальше он не продвинулся ни на шаг.

В Предгорье Антон столкнулся с дивным свойством аборигенов верить в чудеса и доброго начальника, который придет и всех осчастливит. Для него, стопроцентного прагматика, эти свойства народа были удивительны. Он решил стать тем самым добрым дядей и сотворить маленькое чудо. С его деньгами это было несложно. Строительство новых домов, привлечение инвесторов, раскрутка легенды о целебных свойствах климата, воды и воздуха Предгорья превратили жителей в его последователей. Иначе как «наш дорогой Михалыч» они его не называли и готовы были всеми силами помогать в поисках камня. Собственно, по происхождению Антон не был чужим этой земле, но и родной ее не чувствовал. Зато очень быстро понял, как легко тут зарабатывать деньги. Он никогда не значился самым прилежным студентом бизнес-факультета Йоркского университета, но усвоил железно, что любой бизнес держится на трех китах: маркетинг, продажи и сервис. Однако в этой стране главными китами, на которых держалось абсолютно все, были коррупция и связи.

Отпустив Руслана, Антон тихо прокрался в комнату Наташи и огляделся: взгляд упал на прикроватную тумбочку. Антон подергал ящики, они были заперты на ключ. – Стоять! – скомандовал кто-то хриплым басом за спиной. Антон от неожиданности чуть не сел на пол. Повернув голову, кроме Витьки никого в комнате не обнаружил. Мальчишка захохотал:

– Как я вас напугал, Антон Михайлович! Круто! Я всеми голосами могу. Не волнуйтесь, я вас не выдам.

Тетради там уже нет. Была, а потом куда-то делась. Когда мама принесла после похорон большую коробку Лешиных бумаг, то там было много всяких записных книжек и книжечек. А ту, с резинкой вокруг, я запомнил: она была не Лешина. Мама потом все, что не его почерком написано, выбрасывала. И ее могла… А что, тетрадка важная такая? – поинтересовался Витя, хотя сам прекрасно знал ответ на этот вопрос. – Вы у мамы спросите, куда она ее дела. Сейчас ее позову, – и он вылетел из комнаты.

Подбежав к Наташе, провожавшей в коридоре врача и санитара скорой, Витя шепнул, что Антон хочет ее видеть. Он сейчас в ее спальне. Наташа, захлопнув входную дверь, приказала Вите сидеть с Машей и не давать ей вставать и пошла в свою комнату. Она терялась в догадках, почему Антон самовольничает, ждет ее в спальне, куда делся Руслан. Как только Наташа зашла в комнату, Антон схватил ее за руки и потащил к тумбочке, умоляя поскорее открыть. Он сбивчиво и нервно пытался объяснить, как важны ему те записи, которые Алексей не вернул, что они сейчас находятся в ее тумбочке, – это старая тетрадь, перевязанная резинкой. Наташа тоже разволновалась и послушно кивала головой, ковыряясь ключиком в замке ящика. Когда он был выдвинут, стала вынимать и бросать на кровать его содержимое. Тетради, о которой говорил Антон, среди бумаг не было. Наташа еще раз перепроверила и удивилась:

– Я помню, была такая серенькая, потертая… Но в ней не Алешиной рукой… Хотела выкинуть, но не помню, кажется, не успела. Я плохо тогда соображала. Простите, Антон Михайлович. Надо у детей спросить. Маша сегодня про какую-то тетрадь твердила. Обычно они по ящикам моим не лазят, да и запираю, но кто знает, может, в какой-то день забыла, а они носы сунули. А что там в тетради той? Что их могло заинтересовать? Сейчас спросим, не волнуйтесь, найдем…

Решительно распахнув дверь, Наташа сурово посмотрела на детей, которые сидели на кровати в компании Чучи, грозно зашипевшей при виде Антона.

– Признавайтесь, кто забрал важную для Антона Михайловича вещь? Я говорю про тетрадь, которую вы выкрали из моей тумбочки, – допытывалась Наташа, повысив голос. Маша испуганно смотрела на Антона, а Витя выкрикнул, что они тетрадь не брали и только раз в жизни видели.

– Ты сама попросила нас помочь разложить бумаги из ящика: Лешино в одну сторону, не Лешино – в другую. Не помнишь? – возмутился Витя. – Откуда мы знаем, что ты потом с «нелешиным» сделала?

Антон сверлил взглядом Машу и тихо произнес:

– Они лгут. Тетрадь у них. Маша, что молчишь? И почему ты никогда мне в глаза не смотришь? Что интересного у меня на груди? Может, тебе нравится медальон? Могу дать поносить. Я тебе медальон, а ты мне тетрадь. Как такой обмен?

Гладя на Антона исподлобья, Маша выдавила сквозь зубы:

– Мне ваш медальон не нужен. Вам он нужнее. Без него загнетесь, и никакие мертвецы не помогут. Без камня и денег вы – пустота, ходячий труп.

Подбежав к Маше, Наташа стукнула дочь по шее и нависла над ней, как коршун:

– Что ты несешь? Где тетрадь? Слышишь, признавайся. Хорош дурочку валять!

Маша посмотрела на маму и обомлела: теперь вместо плесени сотни малюсеньких змей копошились в ее теле. Они ползли по сосудам, добираясь до печени и сердца, отравляя мозг. По Машиным щекам полились слезы. Всхлипывая, она утерлась рукавом пижамы и, переведя взгляд на Антона, твердо ответила:

– Я не вру. Никогда не вру. Где тетрадь, не знаю. Пожалуйста, уходите, а лучше уезжайте туда, откуда приехали. Маму не трогайте. Если с ней что-то случится, я вас уничтожу…

Теперь от мамы прилетел уже не шлепок, а пощечина. Витька испугался и закричал:

– Не трогайте Машу, я найду тетрадь. Мамочка, не злись, пожалуйста, Антон Михайлович, не волнуйтесь. Я обязательно ее найду, вот увидите.

Извиняясь за детей и оправдываясь, что Маша все же нездорова и бредит, Наташа провожала Антона к двери, предлагая остаться. Зачем в Предгорье ехать ночью, тем более что Руслана он отпустил. Лучше остаться у них. Она отдаст ему спальню, а сама переночует в детской с Витей. Антон, недолго раздумывая, согласился. Он и правда вдруг почувствовал дикую усталость и дурноту.

На кухне Наташа готовила ужин. Антон глотал слюну, глядя, как на плите золотится и шкворчит в масле жареная картошечка. Хоть это было и не по правилам ЗОЖа, сейчас ему было наплевать на все. Витя забежал в кухню, подмигнул Антону и, наполнив две тарелки, уволок их в детскую. Маша сидела там, как пришибленная, и все время потирала горящую щеку. Витька доложил: «Михалыч остается ночевать. Мама предложила. Будет спать в ее спальне. Давай скажем, что спим вместе, а она пусть в гостиной укладывается. Вообще-то, ты зря так: «уничтожу, убирайся…» Михалыч крутой. Вот если бы он в маму влюбился. Представляешь, супермен в доме! Да еще и богатый какой!»

Маша аж подпрыгнула на кровати, из-за чего Чуча с кровати чуть не свалилась.

– Витя, ты понимаешь, что несешь? – возмущенно зашептала она. – Неужели не понял Катиных предупреждений? Он страшный человек – мог аварию Леше подстроить и нас уничтожит, если тетрадь не найдет. Я уверена – в ней записан какой-то секрет мертвика, как у Кощея Бессмертного. Он за этим камнем сюда приехал.

Витя засопел, отвел глаза. Маша заметила его смущение и пошла в атаку:

– Колись, куда тетрадь дел…

Шмыгая носом, Витя изобразил страдание на лице и в конце концов признался:

– Маша, это не я, честно. Это бабушка с папой попросили. Давно еще. До Лешиной смерти. Спрашивали, куда Леша тетрадь прячет, а ее мама только после похорон принесла в том ящике. В ней какие-то закорючки, числа, ерунда, короче… Откуда я знал, что она такая важная?

– И что случилось? – с тревогой спросила Маша.

– Забрал из тумбочки, ну и… – Он запнулся, отвел глаза в сторону. – Выбросил… Да, точно… На помойку отнес.

Чуча фыркнула, а Маша застыла с открытым ртом. Охнув, вцепилась в его руку и потребовала объяснений. Витя начал издалека:

– Знаешь, что они мне за тетрадь дали? Тот самый гипноз, который нам очень пригодился, – попытался он оправдаться.

– Не понимаю. Ведь ты тетрадь выбросил… За что подарок?

– Ну, а как по-другому на тот свет отправишь? Все продумано: если предмет на этом свете, то им никак к нему не подобраться, а если тут исчезает – там появляется. Мусор перерабатывают, сжигают – вот они и получают, кому что надо. Знаешь, сколько у них добра!

– Витя, а ты не спросил, зачем им эта тетрадь?

– Неа… Но они до сих пор ее не получили, поэтому все ходят и ходят. Наверное, тот мусор с тетрадью еще не сожгли. Я только слышал, как они между собой спорили про красавчика какого-то, который стал у них главным. Боялись, если тетрадь к нему в руки попадет, то он начнет кого хочет воскрешать. Папа в это не верит, а бабушка так на все сто уверена. А воскресать они не хотят. Им там больше нравится.

Приложив палец к его губам, Маша прошептала: «Тише. Красавчик нас услышит – это Михалыч». Витя округлил глаза. Дети прислушались. Голоса на кухне звучали приглушенно. О чем говорили Наташа и Антон, было не разобрать. Дети надеялись, что мама выйдет в гостиную, разложит диван, тогда они пойдут с ней мириться и все расскажут, но услышали только шаги двух пар ног в коридоре, ведущем в спальню, и щелчок замка. В гостиную мама так и не вышла.

Глава тринадцатая

Машины плечи ходили ходуном от рыданий, а Витя, спрыгнув с кровати, схватил игрушечный меч. «Если хочешь, я Михалыча порубаю на куски. А знаешь, я понял, что делать. Надо договориться с нашими мертвецами. Они ведь его не любят. Давай их позовем».

– Уже приходили… Прошлой ночью наведались. Ты разве не помнишь? И чуть тебя с собой не уволокли, еле удержала.

Неожиданно хлопнула форточка, и сквозняк юркнул холодной ящеркой под кровать. Чуча спрыгнула и бросилась за ним, зашелестев в подкроватной темноте обертками конфет. Занавеска на окне шевельнулась. Дети замерли, боясь вздохнуть. Полумрак сгустился на двух фигурах. Приглядевшись, Маша узнала в женщине с откушенным носом и в мужчине с проломленной головой своих воспитательницу детского сада и папу, которого при жизни видела всего пару раз. Она еле сдержалась, чтобы не заорать, а Витя затрясся и описался со страха.

– Фу, такой взрослый мальчик, – возмутилась Татьяна Олеговна, – а до сих пор в штаны писается.

– Плохая наследственность, – критически отозвался папа Саша. – То ли дело Маша – вся в нашу породу: воспитанная, умная, красивая.

Татьяна Олеговна огрызнулась, что, мол, ничего хорошего в Маше нет. Девочка вредная, упрямая и с плохими наклонностями. Как что не по ней, так получи стаю собак, провалившийся дом или аварию с кучей трупов… На все способна. Но выбора у нас нет.

Чуча вылезла из-под кровати с фантиком в зубах и чуть его не проглотила от неожиданности.

– Уберите кошку, – скомандовала Татьяна, – иначе поднимется шум и ваша мама перестанет целоваться с Красавчиком, а он почувствует нас, выйдет и всем мало не покажется. Нам-то что – мы растворимся, а вот вам будет больно. Зря ты, Маша, нагрубила своим бабушке и дяде Володе. Они обиделись и боятся теперь с тобой дело иметь. Сама знаешь почему. Где камешек прячешь? Но мы не за этим, просто хотим вам помочь, и себе заодно. Саша, – обратилась она к спутнику, – объясни детям, что да как…

Машин папа поправил очки, которыми заканчивалось его лицо из-за отсутствия лба, и стал излагать суть дела:

– Ваш Михалыч самозванец. Считать его настоящим хозяином мертвика невозможно. Тот, что он носит на шее, – искусственный, созданный его отцом. Сын уже дважды просил помощи у профессора, чтобы создать новый, действующий на всех, а не только на владельца, но тот категорически отказался. Профессор хорошо знает своего сына, для которого нет ничего важнее богатства и власти. Известно, что мертвик ведет себя с разными хозяевами по-разному. В руках Антона он всегда будет убийцей, потому что не создан для коммерции. Время у Антона ограничено – силы камня убывают, а значит, и его тоже. Он уже у нас побывал, когда машина его затонула. Не принимало его Предгорье, но мертвик отцовский спас. Ты, Маша, правильно все увидела: да, Антон пустой внутри, не зомби, конечно, как ты думала, насмотревшись дурацких фильмов, но близко к этому.

Маша покраснела, но этого в темноте никто не заметил.

– Его мертвик настолько обессилел, что только горы трупов помогут. Антон это знает и будет кормить камень, чтобы самому выжить. Раньше на это не решался, хотел стать хозяином жизни, а станет хозяином смерти. Ему уже подчинился кое-кто из наших, желающих воскреснуть. Этим он их покупает – мол, создам сильный камень и вас всех отсюда вытащу. Одного уже направил на дело пару месяцев назад – это водитель фуры, который угробил Лешу…

– Я знала! – охнула Маша.

– Ты умница. Вся в меня, – улыбнулся папа кривым ртом с половиной выбитых зубов. – Нельзя допустить, чтобы Антон создал новый и сильный мертвик. Тогда он начнет устранять неугодных, а потом затеет войнушку или эпидемию. Жаль, что до сих пор к нам не попала тетрадь. Ты, Витя, лажанулся. Чего проще было взять ее и сжечь. Как известно, «рукописи не горят», а прямиком попадают в наши руки – то есть в вечность. Теперь придется исправлять. Найдите тетрадь, отправьте ее нам, тогда и перестанем к вам ходить. Маша, а ты должна наращивать силы своего маленького мертвика. На тебя вся надежда. Надеюсь, ты уже поняла, как он работает? Но учти, в любой момент он может перестать тебя слушать, если мысли твои и желания ему не понравятся.

Папа посмотрел на Машу сквозь мутные очки, а Витины глаза кричали: «У тебя есть мертвик и ты молчала?!»

Маша свысока глянула на Витю, а папе кивнула: мол, знаю, поняла, но уточнила:

– А вам-то какой смысл в том, что мой камень станет сильным? Ведь тогда к вам меньше народу попадет.

– Все сюда когда-нибудь попадут, но тем, кто не перешел черту, а только преступил на шаг, можно помочь, что и делают врачи. А знаешь, кто помогает врачам? Мы! Они вытаскивают, а мы снизу подталкиваем. Но теперь и без врачей и нашей помощи ты сможешь управляться. Но те, кто давно у нас, возвращаться не должны, запомни. Сказки и молитвы о воскрешении – пустое сотрясение воздуха. Вы нас спросили? Уверены, что все с радостью побегут назад? То-то и оно… Да, и самое важное – не дайте Наташке окончательно потерять голову с Антоном. Я ее знаю…

В глубине квартиры послышались звуки душа и спускаемой воды в туалете. Саша и Татьяна Олеговна тут же засуетились, заметались по комнате, постепенно растворяясь. Были слышны только их мало понятные обрывочные фразы. Олеговна успокаивала Сашу: «Да не переживай ты так! Может, не родится у них Оно… Слушай, ну ведь не дура она полная, есть таблетки, резинка… А если это случится, то ей уже под сорок… Еще выносить надо…»

Витя, забравшись под одеяло с головой, носа не высунул, пока ночные гости не убрались. Так и заснул, а вот у Маши, что называется, сна не было ни в одном глазу. Ей было противно и страшно. Противно из-за мамы, так быстро забывшей Алексея, а страшно потому, что мама влюбилась в его убийцу и сейчас спала с ним в соседней комнате на той же кровати, где когда-то ночевал их любимый Леша. Как доказать маме, что смерть Леши была не случайной? Маша слезла с кровати, чтобы не тревожить Витю, и села за письменный стол. Включив ночник, вынула набор для рукоделия, нашла крючок для вязания, взяла темно-красную тугую нить и начала вывязывать продолговатую сеточку браслета, в которую, как в футляр, засунула мертвик. Подумав, добавила туда бусины разных цветов, среди которых были несколько черных. Получилась тугая колбаска, набитая разноцветными блестящими шариками. Распознать среди них мертвик было непросто.

К утру почти закончив работу, Маша услышала шаги в прихожей, шепот и хлопок входной двери. За окном темная гуашь ночи уже размылась по краю нежно-розовой акварелью. Маша подошла к окну. Из парадной вышел Антон и, прежде чем сесть в такси, посмотрел на их окна. Он заметил Машу, как будто ожидая ее увидеть, поднес два пальца к глазам, повторив жест, который Маша видела в кино и который означал: «Я тебя вижу, запомни». Ее пальцы до боли сжали подоконник. Отойдя на негнущихся ногах от окна, она села доделывать браслет. Он получался нарядным, разноцветным и очень веселым. Надев его, Маша немного успокоилась, но как теперь разговаривать с мамой, обниматься и целоваться, делиться тайнами, доверять ей и просто жить, она не знала.

Утро прошло в обычном режиме – пришла тетя Валя, накормила завтраком, собрала Витю в детский сад. Вот только мама, не попрощавшись, ушла на работу. Витя с порога заявил соседке, что Антон сегодня ночевал у них. Валентина опешила: «В гостиной ночевал?», но Витя уточнил: «Нет, с мамой в обнимку». Маша приказала ему закрыть рот, объясняя, что Вите это приснилось. Он не стал возражать, поскольку Машина рука крепко обхватила сзади его шею и Витя знал, что добром это не кончится. Отведя брата в сторону, Маша еще раз напомнила, с кем и с чем они имеют дело и если он будет трепаться, то нарвется по полной. В этот раз она точно его поколотит. Витя затих, обещал молчать, но напомнил, что она от него скрыла мертвик, а так нечестно. Маша сунула ему под нос браслет: «Вот, найди, если можешь. Тут много разного. Если мертвик захочет с тобой дружить, то сразу покажется». Вертя в разные стороны браслет, Витя путался, тыча то в одну, то в другую бусину. Маша успокоилась – мертвик действительно выбрал в хозяйки ее и только ее.

В школе браслет пришлось снять, иначе бы подружки канючили: «Дай поносить». Маша спрятала его в кармашек школьной сумки, но мысли все время устремлялись к нему. Она трогала сумку ногой, на переменах проверяла. Решила, что больше не будет надевать браслет в школу, а с другой стороны, если она теперь хозяйка, то должна, наверное, все время его на себе носить. А еще она должна заботиться о том, чтобы он рос: «Господи, это еще хуже, чем с покемоном каким-то… Ее мертвик растет, когда лечит, – это понятно, но не будет же она бегать за каждым больным и предлагать приложить камень к разным частям тела, а потом уговаривать воду из-под него пить. Тогда ее точно объявят сумасшедшей и отправят в больницу.

А что? Правильно. Именно в больнице она сможет вырастить камень хоть до размеров яйца. Ха-ха… А разве не в больнице ее не допускали к больным?» Все эти мысли, а еще вдобавок вопросы про злополучную тетрадь и горький осадок после ссоры с мамой привели к тому, что, когда ее вызвали к доске, она не смогла рта открыть, потому что даже вопроса не услышала. Двойка в конце года означала и без того невеселую картину по алгебре, а значит, опять взбучку от мамы. Домой идти не хотелось. Можно было удлинить путь: пройти по бульварам, потоптаться у витрин магазинов, а самое важное, дойти до зоомагазина, где обитал ее друг – слепой кролик, которого из жалости держала хозяйка.

Покупателей в магазине было немного. Кролик грустно сидел в клетке и, как показалось Маше, сильно похудел с прошлого раза. Хозяйка магазина пожаловалась, что Федя, так звали ушастого, совсем плох: мало ест, много спит, похоже, не жилец больше. Она открыла клетку и разрешила Маше взять его на руки. Федины ноздри задрожали, уши стали торчком. Он узнал ее и оживился. Поглаживая его свалявшуюся шерстку, Маша почувствовала, как по ладоням разливается тепло. Федя опять передернул носом, заинтересовавшись Машиным браслетом: «А ведь Нина рассказывала, что знахарка могла и зверей лечить, а вдруг и у меня получится». Приложив браслет к Фединому лбу, она заметила, что мертвик меняет цвет. Сквозь сеточку плетения было видно, как проступают на нем алые извилины, похожие на капилляры. Теперь нужно было положить его в воду и оставить на ночь, а на следующий день напоить этой водой кролика. Прощаясь, Маша пообещала завтра обязательно прийти. Хозяйка вздохнула: «Приходи, конечно. Федька будет тебе рад, если доживет…»

Обстановка в доме была напряженной. Мама даже смотреть в сторону детей не хотела и заявила, что прощения не будет, пока тетрадь не ляжет ей на стол. Перед сном, доев остатки холодного ужина, Маша вспомнила про кролика Федю. Набрала в стакан воды и тихонько, чтобы Витя не заметил, положила туда камень. Спрятав под диваном в гостиной, разложила постель. Маме было все равно, как улягутся дети и когда заснут. Обычно перед сном она их целовала, желала спокойной ночи, но теперь все изменилось. Наташа закрылась в своей комнате и долго с кем-то говорила по телефону, не обращая внимания на то, что между братом и сестрой назревал скандал. Витя не хотел оставаться один, а Маша не пускала его к себе на диван. В ход уже пошли подушки, как вдруг их отвлекла Чуча, которая, выскочив из-под дивана, пулей пронеслась мимо, оставляя повсюду мокрые следы. Витя перестал ныть и удивленно посмотрел на сестру, лицо которой вытянулось от неожиданности. Она приказала ему сидеть смирно и полезла под диван, но застряла. Поняла, что стакан, в котором настаивался мертвик, перевернут, а камень куда-то закатился. Без помощи Вити теперь его было не найти – только он смог бы пролезть под диван полностью. Пришлось открыть тайну того, как попал в ее руки мертвик. Та часть истории, где Маша сражалась с мертвецами, особенно понравилась Вите. Он просил повторять ее снова и снова:

– И ты прямо палкой их? Во даешь! И не страшно было?

– Страшно было, когда ты умирал. До сих пор не понимаю, как сообразила, что за чем делать.

– А я вот прямо не дышал совсем? Как мертвый был, да?

– Почти. И холодный… Если бы не камень… Вот, давай-ка ты теперь залезешь под диван и найдешь мой камень. Сейчас принесу фонарик…

Витя долго ползал под диваном, кряхтел, пыхтел и ойкал. Вылез мокрый, взлохмаченный. Сказал, что камень не нашел. Маша удивилась. Не мог он исчезнуть бесследно. Она высвечивала фонариком углы, но мертвик словно растворился. Эта мысль ее не удивила: «Конечно, мог и раствориться. Поди знай, как себя поведет». Помучившись еще немного, Маша поняла, как ей надоело ползать в пыли, искать этот дурацкий камень, растить его, сражаться с Антоном, ссориться с мамой. Ей захотелось быть как все. Вот только… Тогда она не сможет спасти Федю, и кролик умрет. Маша выглянула из-под дивана, изучая ковер на полу, даже заглянув под него, и вдруг заметила Витю, стоящего под лампой и разглядывающего бусину мертвика. Услышав шорох, доносящийся из-под дивана, он спрятал ее в карман.

– Слышишь, братишка, – рявкнула Маша, – карманы выворачивай! Я все видела.

Витя, скорчив обиженную физиономию, нехотя подчинился, но один карман держал за уголок, не выпуская. Маша подошла, шлепнула брата по руке. Камень упал ей под ноги.

– Ну вот что ты за человек? – разозлилась. – Как можно тебе верить? Врешь на каждом шагу и не краснеешь. Уверена, что и про тетрадь все неправда. Никуда ты ее не выбрасывал, просто спрятал и собираешься торговаться, кто больше даст – мертвецы или Антон. А на то, что мы с мамой из-за этой тетради поссорились, тебе плевать.

– А что ты предлагаешь? Если маме отдадим, то Антон заграбастает и научится выращивать камень, а если тетрадь сжечь, то есть на тот свет отправить, то мама все равно будет считать, что мы ее украли.

– Надо с мамой поговорить и все ей объяснить.

– Так она нам и поверит.

– Ладно, – Маша сбавила обороты, понимая, что Витя прав. – Ты только скажи, тетрадь у тебя?

– В коробке с конструктором.

– Надо спрятать понадежнее. Мама сейчас на все способна, даже на обыск. Лучше всего, если тетради в доме не будет. Думай, куда ее деть.

– Придумал! Мы тихонько подбросим тетрадь в мамин шкаф так, чтобы она сразу бросалась в глаза. Но подбросить надо не раньше, чем утро субботы, прямо перед отъездом. Мама обязательно тут же позвонит Антону и радостно сообщит, что едет к нему с тетрадью. Мы не виноваты! А дальше самое важное – в электричке у нее украдут сумку.

– Кто украдет?

– Мы.

Покрутив пальцем у виска, Маша выдохнула: «А смысл?»

Раздосадованный Машиной непонятливостью, Витя кипятился:

– Она любит поспать в электричке, мы вытащим из сумки все, что там есть, и тетрадь тоже. Спрячем у себя в рюкзаках. Пустую сумку унесем в последний вагон и оставим там. Когда она проснется, поднимет всех на уши. Будут искать вора, и сумку найдут, или не найдут…

– Бедная мама, как она будет переживать, что пропал кошелек с деньгами и ее косметичка.

– Кошелек она найдет, вернувшись домой, и обрадуется, как удачно забыла его на тумбочке у двери. Ну, как план?

– Не очень, если честно, но идея хорошая. А скажи, разве не обратят внимания пассажиры на двух странных детей, шагающих по поезду с женской сумкой?

Витя задумался, такое ему даже в голову не пришло, но тут же выпалил: «Сумку прячем в полиэтиленовый хозяйственный мешок. Вдвоем ходить не надо. Ты пойдешь. На тебе будет куртка с капюшоном и рюкзак. Сойдешь за мальчика. Ты и так на девочку мало похожа. Люди подумают, что какой-то сиротка ходит по вагонам и клянчит деньги, а я останусь на месте, буду маму контролировать и отвлекать, если она проснется. В этот раз мы едем без тети Вали, у нее в городе дела. С тетей Валей это будет в сто раз труднее. Это наш шанс.

– Витька, что из тебя вырастет? – покачала головой Маша, но улыбнулась. – Надеюсь, не главарь уголовного мира.

Глава четырнадцатая

Всю ночь черная бусина мертвика настаивалась в стакане с водой, чтобы стать лекарством для кролика, а утром за завтраком, выпив сок из пакетика, Маша перелила туда целебную воду и завинтила пробку. Пакет был симпатичный – на нем красовался щекастый румяный малыш и яблоки, тоже щекастые и румяные. Торопливо упаковывая коробочку в школьный рюкзак, а мертвик в браслет, Маша вспомнила, что зоомагазин открывается намного позже, чем начинаются занятия, а значит, никак не получится напоить Федю с утра. Руки опустились, но выхода не было – значит, надо появиться на первых уроках, а потом прикинуться больной и слинять с последних двух.

Страх, что она не успеет вылечить Федю, и необходимость соврать покрыли ее лицо красными пятнами, а лоб испариной, но у классной даже вопросов не возникло, и Машу отпустили домой.

Машин вечный обидчик – Костя Мякин, преградил ей путь. Выхватив из ее рук рюкзак со словами: «А давайте проверим, куда наша Маша собралась? Может, на свидание, а тут у нее трусики запасные?», вывалил все содержимое на парту. Расшвыряв по сторонам ручки и тетради, заметил упаковку сока. Выкрикнув: «Мой любимый яблочный!», отвинтил крышечку. Глотнув, скривился: «Фу, гадость какая! Это не сок. Может, моча? А, Маша? Анализы идешь сдавать?» Остаток жидкости он вылил в цветок на подоконнике. Маша набросилась на него с кулаками. Он отбежал на приличное расстояние и заржал, но вдруг поперхнулся и схватился за голову.

Маша, рыдая, запихивала вещи в рюкзак, понимая, что спешить уже некуда, что Феде конец – воды в коробочке осталось пару капель. Выскочив из класса, она даже не оглянулась, а было на что. Ребята обступили Костика, глаза которого налились кровью, как у кролика, и полезли из орбит. Мякин матерился, тер глаза кулаками, хотел бежать за Машей, но натыкался на парты. В дверях он сослепу налетел на учителя. Тот приказал дежурному отвезти Мякина в медпункт, а всем остальным сесть на свои места. Класс был возбужден, шепоток волнами перекатывался между рядами. Не дождавшись, когда все успокоятся, учитель не выдержал и начал урок, но вдруг сбился и замолчал. Что-то необъяснимое происходило с неприметным комнатным растением, стоящим на подоконнике: за пару секунд из середины хилого кустика выстрелил побег и лопнул, разделившись надвое. Получились листья-уши, покрытые серебристым пушком. Они немного подросли и зашевелились. Учитель сморгнул, вытер лоб, но листья продолжали вертеться в разные стороны, словно подслушивая перешептывания учеников. «Надо бы у биологички спросить, что за растение такое, – подумал учитель. – Хорошо, что никто в классе не заметил заячьих ушей, иначе бы урок был сорван».

В зоомагазин Маша влетела, как ракета, и могла взорваться, если бы вдруг в клетке не оказалось Феди, но он там был и сразу унюхал подружку. Федя повернул к ней жующую голову и выглядел уже не так плачевно, как вчера. Хозяйка магазина даже пошутила, что Федя, наверное, страдал от любви, что ему вообще ничего не надо, только бы Маша приходила и гладила его за ушами. Сегодня Федя хорошо поел и, похоже, раздумал помирать. Маша вынула кролика из клетки, обняла. Выцедив из коробочки пару капель, налила в ладошку и поднесла ее к Фединым губам. Кролик передернул носом и уткнулся мордой в мокрую ладонь, ненадолго замер, а когда поднял голову, на его глазах уже не было молочно-голубой пленки. Прозрев, Федя перепугался. Все, что его окружало, было чудовищно большим и безобразным, даже любимая Маша. От страха он впал в ступор, пришлось вернуть его в клетку. Ничего не сказав хозяйке, Маша тихонько улизнула, взглянув напоследок в сторону неподвижно сидящего на задних лапах Феди. Она подумала, что будет лучше, если прозрение Феди хозяйка свяжет с внезапным чудом, а не с Машей.

Вернувшись домой раньше всех, Маша вынула из коробки с конструктором тетрадь и погрузилась в ее изучение. Почерк, которым она была исписана, напоминал растянутую пружинку. Все буквы в словах связывались между собой линиями и крючочками, а заглавные украшались странными выкрутасами. Сначала она не могла разобрать ни слова, а если и получалось угадать, то смысл был все равно не ясен. Единственное, что удалось понять, – профессор родом из Предгорья, тут похоронена его сестра Любовь Шумилова, то есть тетя Антона. Больше никаких биографических сведений не было. Все остальные записи содержали в себе формулы и числа, представляя собой научные исследования природы черного камня. Только специалист в этой области мог понять суть.

Не имея возможности прочесть все, Маша разглядывала тетрадь. На внутренней стороне обложки дневника стоял штамп кафедры Йоркского университета города Торонто с именем профессора Михаила Шумилова и год 1979. Похоже, Антон родился именно там – в Канаде, ему сорок или чуть больше. Вот откуда взялись красные кленовые листочки на его бейсболке. Его ослепительно-белая улыбка и белые носочки тоже оттуда. А приехал он сюда за миллионами, вот только не ожидал, что не сможет найти камень и расшифровать отцовские записи.

Отложив тетрадь, Маша решила не прятать ее в коробку с конструктором – там ее легко найдет мама. Глянув на книжную полку, она решила спрятать дневник на самом видном месте, соорудив новую обложку, которая замаскирует тетрадь под книгу или учебник. Порывшись в старых детских книжках, нашла похожую по размеру. Вложив в нее тетрадь, задвинула на полку. Хоть мама сейчас и напоминает злого полицейского, но потрошить книги точно не будет – максимум проверит их вещи, игрушки. Только бы дожить до выходных, сесть в поезд, а там провернуть Витькин план, а как только окажутся в Предгорье, сжечь тетрадь, отправив ее таким образом на тот свет. Еще надо обязательно встретиться с Катей. Или сначала встретиться, а потом сжечь? Теперь накопилась уйма вопросов к ней: что Катя знает про семейство Шумиловых, живших тут до революции, что с ними случилось, остался ли кто жить в Предгорье?

Предчувствия Машу не обманули: после работы разъяренная мама устроила сначала допрос, а потом обыск. Она заперла детей на кухне и пошла в детскую. Витя испугался, заорав: «Только не трогай мой конструктор!» Мама прокричала в ответ: «Именно это я собираюсь сделать. Выброшу на помойку ваши игрушки, если не скажете, где тетрадь». Маша схватила Витю в охапку и зашептала на ухо:

– Тетради в конструкторе нет.

– Ты ее сожгла? – выкатил глаза Витька.

– Не сейчас, но мы обязательно это сделаем, как только провернем твой гениальный план с электричкой.

Витина физиономия расплылась в довольной улыбке:

– Тебе правда понравился?

– Я бы такое не смогла придумать.

Обыск для мамы закончился ничем, если не считать истерики. Чуча попала под раздачу. Она металась под ногами, стараясь помешать, и Наташа наступила ей на хвост, а потом в сердцах схватила за холку и пригрозила:

– И запомните, все ваши вещи выкину на помойку, а эту тварь первой.

Таких угроз они никогда от мамы не слышали. Даже смотреть на нее было страшно: сощуренные глаза, сжатые губы, трясущиеся руки. Витя теребил Машу, умоляя сделать что-нибудь:

– Ты же можешь ее вылечить, у тебя теперь и мертвик есть. Давай его приложим к ее животу или голове. Тебе лучше знать, куда… Потом дадим ему настояться и в чаек подольем.

Маша покачала головой: «Ты ошибаешься. Камень лечит болезни, а это не болезнь, это…» Она задумалась – ужасная догадка пришла ей в голову: «Антон зомбировал маму, и, конечно, она влюбилась в него, а теперь готова на все, лишь бы стать незаменимой. Сейчас ему нужна тетрадь, и мама не успокоится, пока ее не найдет, а что, если завтра ему понадобится ее жизнь?».

Тяжелые, мрачные мысли не давали Маше уснуть. Витькин план тоже показался не идеальным. Самым важным в нем было то, что, найдя тетрадь, мама перестанет их обвинять, а значит, опять будет прежней. Не будет! После ночи с Антоном она стала другой – голова горделиво взлетела, скулы обострились, губы капризно изогнулись, а глаза засияли нездоровым блеском. «Ух, какая красотка ваша мамка стала! Наконец-то на человека похожа. Молодец Антон», – истолковала по-своему Валентина. Вот эти изменения больше всего пугали Машу. Теперь мама ночами висела на телефоне. Маша догадывалась, кто это был. Вот и сейчас из ее комнаты доносились невнятный шепот, хихиканье, вздохи. Витя заснул в детской, а Маша лежала на диване в гостиной, уставившись в потолок, на котором колыхались тени деревьев, подсвеченные с улицы тусклым фонарем. Тени сплетались, разбегались и сползали по стенам, превращаясь в диковинных птиц и животных.

Засветился и пискнул экран Машиного айфона. Пришло сообщение – кто-то постучался к ней в друзья в сети, но было лень проверять. Получив недавно смартфон в подарок, она бросилась наверстывать упущенное – в интернете дружить было куда легче. Зарегистрировавшись на доступных для ее возраста сайтах, Маша очень быстро своими картинками и рассказами о животных заполучила уйму друзей. Каждый день к ней кто-нибудь да стучался. Это ей быстро надоело. Сейчас один за другим пришло четыре сообщения. Пришлось сползти с дивана, взять с тумбочки телефон. Нехотя открыв профили четверых постучавшихся в друзья, она с трудом сдержала крик. На нее смотрели знакомые лица соседских ребят, погибших два года назад в автокатастрофе, – Стасика под ником Kruk, Борьки с дурацким BoreЦ и двух красоток – Lerochka и Juliya.

Они улыбчиво скалились и предлагали дружбу и любовь до гроба. Маша нажала кнопку «удалить», но они появились снова. Она еще раз попробовала расправиться с непрошеными гостями, как получила сообщение от Стаса: «Слышь ты, коза, чего кипишишься, да, это мы – те самые. Пришли к тебе договариваться. Тут одному челу нужна его вещичка, которую вы с брательником сперли. Отдай по-хорошему тетрадочку, а то будем к тебе приходить днем и ночью. Мы теперь с Антоном по корешам. Ты ему тетрадочку, а он нам вторую жизнь. Так и сказал. Все по-честному, ты нас сюда отправила, а теперь давай помогай». Маша, не раздумывая, ответила: «Не я вас туда отправила, вы сами. За тетрадкой от вас уже приходили. Вы не первые, но предупреждаю, лучше бы вы с Антоном не связывались. Тетради у нас нет, так и передайте. Пусть у нашей мамы спрашивает, куда дела». В переписку встряла Лерка Малкина: «Машка, ты как была с приветом, так и осталась. Что у тебя за причесон? Смени аватарку, несчастная. Без слез не взглянешь. Кошечки, кролики… Это про что? Кому интересно? Если нас не послушаешь, мы такого напостим про тебя в сети! Например, твои фотки голые… Машенька в ванной развлекается с уточкой…»

На экране телефона возникли смутные, словно выплывшие из темноты картинки веселящейся компашки: Стас улюлюкал, Борька расстегивал штаны, а девчонки высовывали длинные языки. Маша отключила телефон, сердце колотилось, а пальцы дрожали. Она поклялась завтра же убраться из всех соцсетей и вообще не заходить в интернет. До утра так и не заснула.

В школе ее ожидал странный прием одноклассников. Кто-то подходил и хлопал по плечу со словами: «Круто, так и надо», а кто-то шарахался и демонстративно отворачивался. Она испугалась, что ночная компашка уже успела нагадить в интернете, но дело было в другом:

фотографии Кости Мякина с красными кроличьими глазами разошлись по сети. Под ними были надписи, что его отравила Маша. Костя на занятиях не появился. Как бы он ни обижал Машу, сейчас он страдал по ее вине. Можно было попробовать опять проделать всю процедуру: приложить камень к его глазам, настоять ночь в воде, а потом дать выпить. Но ведь он решит, что она совсем чокнутая. И пусть! Главное, чтобы помогло. На переменке она узнала номер его мобильного и отправила СМС: «Костя, я тебя не отравила, ты выпил лекарство для кролика. Попробую помочь. Если хочешь, встретимся». Ответ пришел тут же: «Встречу – прибью».

Маше стало невыносимо противно. Она представила, как много людей теперь хотят ей отомстить – Мякин, компашка Стаса, бабушка и дядя Володя, Антон, а теперь и мама.

Глава пятнадцатая

Не дожидаясь конца недели, Наташа взяла отгулы и собралась в Предгорье. Дети были наказаны и в Предгорье не ехали. План с электричкой срывался. Нужно было придумать нечто такое, что остановит маму. Один метод работал всегда – заболеть, но не какие-нибудь сопли, а по-серьезному: ангина или воспаление легких. Витя предложил обожраться мороженым, побегать раздетыми под дождем, промочить ноги и не прятаться от их дружка-сквозняка. Болезни Вити всегда действовали на маму стопроцентно: она бросала все, забывала обо всех и не отходила от его кровати. Маше не хотелось подвергать Витькино здоровье опасности, и она предложила взять «болезнь» на себя, но они оба сомневались, что мама отложит из-за Маши поездку – просто вызовет врача и попросит Валентину кормить Машу лекарствами. Витька успокоил: «Ты забыла, что можешь легко меня вылечить. Я должен выздороветь в пятницу. Сегодня понедельник. Забери меня из сада вместо Валентины и пойдем за мороженым».

По пути домой он слопал три порции пломбира, проглотил два малиновых коктейля со льдом. Дождь, который лил утром, а в обед успокоился, срывал следующий пункт плана «промокнуть до костей», но не остановил Витю. Он прыгнул дома под холодный душ. Маша ежилась и страдала, но восхищалась Витькиным героизмом. На ночь Витя открыл настежь окно в детской и устроил сквозняк. Утром у него действительно поднялась температура и заболело горло. Наташа не обращала внимания на хлюпающего носом сына и собирала маленький чемоданчик, в который укладывала кружевное белье, вечернее платье, туфли на высокой шпильке. Витя еле стоял на ногах, надсадно кашляя. Не выдержав, он обхватил ее ноги горячими руками и прошептал: «Мамулечка, не уезжай. Я умираю…» – и хлопнулся в обморок. Наташа очнулась, отбросила чемодан, схватила Витьку и понесла его в гостиную. Она опять была похожа на прежнюю маму, но как только ее глаза встретились с Машиными, лицо окаменело и превратилось в злобную маску.

– Что стоишь, – раздраженно бросила она Маше, – вызывай скорую.

Врач скорой помощи послушал Витю, выписал антибиотики и жаропонижающее. Посоветовал не рисковать и сразу везти его в стационар, если температура не упадет.

На календаре был вторник. Вите оставалось болеть еще два дня. По их плану в пятницу утром ему полагалось выздороветь. Витя стоически переносил болезнь, а когда Маша заходила к нему, заговорщически подмигивал. Мама выглядела потерянной и грустной, она звонила Антону, извинялась, что не может приехать, что нарушила их планы. Витьку жалела, но в Машину сторону по-прежнему не смотрела. В четверг вечером Маша вынула из браслета мертвик. После лечения Феди он слегка подрос и с трудом вынимался из сеточки. Вложив его Вите в ладошку, она стала ждать. Через минуту Витя завопил: «Горячо!» Почти раскаленный камень Маша опустила в стакан с водой и выбежала из комнаты, чтобы мама не заметила.

Утром, пока Наташа возилась на кухне, Витя глотнул целебную воду и радостно вскочил, унюхав доносящийся из кухни запах оладушек. Никакой температуры уже не было, горло не болело, аппетит разыгрался. Перемазанный маслом и малиновым вареньем, с набитым, как всегда, ртом, Витя заявил, что здоров и готов ехать в Предгорье. Мама, удивившись его мгновенному выздоровлению, еще раз померила температуру, заглянула в горло и, не найдя признаков болезни, тем не менее заявила, что о поездке не может быть и речи. Как ее ни упрашивал Витя, доказывая, что для полного выздоровления как раз и нужно поехать в теплое Предгорье, мама была непреклонна.

Пришлось действовать быстро и решительно: именно сейчас на сцене должна была появиться тетрадь, мамин радостный звонок Антону: «Нашлась!» и обещание сегодня же, максимум завтра, тетрадь привезти.

Маша подложила в шкаф с постельным бельем не просто тетрадь, а пакет, в котором лежали какие-то бумаги, письма, ну и тетрадь, конечно. Это должно было навести Наташу на мысль, что она сама переложила пакет, а потом забыла куда. Теперь надо было направить маму к этому шкафу. Витька быстро сообразил: он улегся в постель, как просила мама, и якобы случайно разлил на простыню банку сока. Чертыхаясь, мама пошла к шкафу. Потянув из стопки белья первую попавшуюся простыню, она вздрогнула – на пол вывалился пакет, полный бумаг. Среди них была та самая тетрадь, которую искал Антон. Из комнаты она вышла озадаченная, с тетрадью в руках. Не взглянув на детей, схватила телефон и ушла к себе в спальню, забыв захлопнуть дверь. Они слышали все, что она говорила Антону противно слащавым голосом:

– Родной мой, не поверишь, она нашлась… Да-да – та самая. В шкафу, в пакете с бумагами. Понятия не имею… Видимо, переложила из тумбочки… Плохо тогда соображала. Привезу. Давай завтра. Пусть сегодня Витька отлежится. С ним все в порядке, бегает уже. Утречком все вместе приедем… Ты уверен?! Ой, спасибо! Супер! Я только за…

Догадаться, что отвечал Антон, было несложно, кроме одного – при чем здесь «супер» и за что спасибо? Маша предположила самое страшное: Антон, услышав про тетрадь, едет к ним, и тогда весь план с электричкой накрывается. Так оно и случилось. Когда тетя Валя заглянула к ним, мама с порога радостно застрекотала:

– Антоша сегодня вечером приедет. Решили, что у нас переночует, а завтра утром машиной поедем, чего на электричке трястись? Как жаль, что ты в этот раз не с нами, но целое лето впереди, еще погуляем. Витек наш тоже молодцом – выздоровел. Валечка, я тогда на работу, а ты сможешь что-нибудь к ужину купить? Денежек бери, сколько надо, ты знаешь, где лежат…

– Да не вопрос, – обрадовалась Валентина, – куплю, приготовлю… Рада я за тебя. То, что Леша погиб, это, конечно, печально, но такого, как Антон, поди найди!

– Спасибо, Валечка! А давай сегодня все вместе посидим. Ты теперь как член семьи. Дети тебя любят. Без твоей помощи вообще не представляю своей жизни.

У Валентины намокли глаза, она обняла Наташу, потом обратилась к детям, грустно стоящим в коридоре: «Сегодня будем отмечать Витькино выздоровление. Я в магазин, потом буду готовить, а вы мне поможете – возьмете на себя Темку. Он после прививки беспокойный – скулит и грызет все вокруг».

Такого поворота событий Маша и Витя не ожидали. Получается, что вместо осуществления Витиного плана с электричкой Антон приедет сюда, а они отдадут ему в руки то, что поможет ему вырастить камень и подчинить воле хозяина камня тех, кто обитает на этом и на том свете. А кроме всего прочего, даже думать не хотелось, что мертвецы теперь от них не отвяжутся. Сжечь тетрадь сейчас уже невозможно – мама битых пять часов не выпускает ее из рук, сидит в своей комнате и читает. Взяла лупу, ручку, что-то выписывает, а когда раздался звонок у входной двери, она с тетрадью бросилась навстречу Антону. Он ее обнял, закружил, сунул в руки громадный букет цветов и бутылку шампанского. Тетрадь засунул в свою сумку-планшет и затянул на нем молнию.

Счастливая мама влетела в детскую и, схватив детей за руки, выволокла поздороваться с дядей Антоном. С кислыми лицами они проделали требуемый ритуал, а Маша успела заметить, что огонек на груди Антона уже не сверкает, а тускло мерцает и стал почти неразличим. Стараясь не выдать радости по этому поводу, она подняла глаза, полные видимого безразличия, и тут же напоролась на острый и пристальный взгляд Антона. Сморгнув, изобразила на лице приветливость, но чувствовала, как тяжело будет дальше притворяться, и не только ей, но и Антону тоже. От взаимной наигранной вежливости спасла Валентина. Она появилась, нагруженная судочками и кастрюльками, а впереди нее бежал Темка. Дети схватили его и уволокли в свою комнату.

Зазвать детей к столу было невозможно. Валентина много раз заглядывала в детскую, но они отказывались выходить, наблюдая за тем, как щенок на их глазах догрызает кеглю, валявшуюся в углу комнаты. В головах у них рождался план. Чуча тоже участвовала. Она ходила рядом, помахивая хвостом и показывая всем видом, что проследит за этой бестолковой собакой, только выпустите их в прихожую, где на банкетке для обуви лежит сумка гостя. Кожа, из которой сделана эта сумка, очень понравится Темке, а Чуча сделает все остальное: вытащит тетрадь и раздерет каждую страничку на мелкие кусочки, которые будут годиться разве что для ее горшка.

Пока на кухне раздавались голоса и звон бокалов, хвостатая и усатая банда вышла на дело. Темка стащил сумку с банкетки и принялся грызть ремешок, но Чуча его остановила, подсунув угол сумки. Эта часть понравилась ему даже больше – жевать было удобнее. Очень быстро молния на сумке была сломана. Чуча вытащила тетрадь, но Темка посчитал, что это его добыча, когда унюхал засаленную временем обложку. Отодрав от бумаги, он весело таскал ее по полу, а в это время Чуча острыми когтями раздирала каждый лист, превращая его в бумажное месиво. Раскромсав последнюю страничку на клочья, она благоразумно удалилась в детскую и спряталась под кровать.

Темка был застигнут на месте преступления Валентиной, которая несла детям еду, пока захмелевшие Наташа и Антон вовсю целовались. Услышав окрик хозяйки, он прижал хвост, но обложку из пасти не выпустил. Улизнув на кухню, вызвал там форменный переполох – крики, грохот перевернутой посуды… Выскочив оттуда, припустил еще сильнее, убегая от Наташи и Антона. Сквозняк закрутил вьюнком кучку бумажного мусора и бросил его под ноги преследователям. Антон оцепенел, а Наташа набросилась на Валентину:

– Ты куда смотрела? Мерзкий пес, убери его сейчас же!

Антон сжал кулаки, схватил ботинок и запустил в щенка. Бросок был метким. Темка завизжал, а за ним завизжала Валентина. Она схватила перепуганную собаку, плюнула под ноги Наташе и Антону и гордо вышла, громко хлопнув дверью.

Стоя на коленях перед бумажным крошевом и пытаясь отыскать хоть одну целую страницу, Антон стонал. Руки его судорожно метались, пальцы дрожали. Маша и Витя с невинными лицами вышли из детской и побежали на кухню за веником и совком. Никого не подпустив, Антон сам ползал из угла в угол, собирая бумажки, как вдруг схватился за сердце. Отдышавшись, зло глянул на Машу. Его мертвик на мгновение погас, а Машин раскалился. «Они что, силой меряются?» – подумала Маша и сунула руку с браслетом поглубже в карман.

Собрав все до единой бумажки, Антон взял пакет, высыпал в него бумажную труху и, не проронив ни слова, пошел к входной двери. Наташа пыталась его удержать, но он только отмахнулся. Она побежала за ним следом.

Чуча высунулась из-под кровати и заработала Машин поцелуй прямо в розовую пуговку носа. Кроме поцелуя она получила кусочек курочки, но чуть не подавилась, когда с грохотом распахнулась дверь детской и на пороге появилась мама мрачнее грозовой тучи. Град обвинений посыпался на головы детей. Машу она обозвала эгоисткой, а Витю дурачком: ведь все, что от них требовалось, – следить за собакой, но даже этого им нельзя поручить. Теперь за все хорошее, что Антон для нас сделал, они платят ему черной неблагодарностью.

– Завтра утром я уеду в Предгорье, а вы останетесь сидеть взаперти, – подытожила она. – Теперь никакая тетя Валя вам не поможет. Готовить будете себе сами, стирать и убирать тоже, и никаких гуляний. Про Предгорье забудьте. Теперь оно не для вас. Это приказ, слышите?

Такого поворота событий они не ожидали. Как такое возможно? Кто запретит им ездить в Предгорье? Опять это слово «приказ» – чей, и так понятно, мама его лишь повторила. Как теперь быть? Их ждет Катя-кошатница, которая может ответить на многие вопросы, накопившиеся у Маши за неделю, например об отце Антона. Хотелось бы узнать, слышала ли Катя когда-либо фамилию Шумилов? Остался ли кто из Шумиловых в этих местах? Откуда взялся Милофф, теперь понятно – Антон просто сократил отцовскую фамилию, убрав две буквы в начале, но добавил для форсу двойное «ф» в конце.

За окном густо и быстро потемнело от надвигающейся грозы. Уже грохотало где-то вдалеке, и Витька вздрагивал, оглядываясь по сторонам. Он был уверен, что сегодня ночью появятся визитеры с того света, и упросил Машу ночевать вместе.

Лежа в обнимку, они поняли, как привыкли уже не бояться ночных встреч с мертвецами. Гроза все никак не начиналась, и небо тужилось, рычало, подмигивало дальними сполохами. Наступила полночь, но никто так и не появился. Витькины глаза слипались, да и Машины потихоньку набухали сладкой мякотью сна. Брат мирно посапывал, а она, чтобы не заснуть и не пропустить гостей, тихонько рассуждала вслух: «Получается, что тетрадь зависла между этим светом и тем… Здесь она превратилась в бесполезный мусор, а значит, Антон проиграл, но не получилось сжечь бумажки, а значит, он выиграл. Теперь ее нет ни тут, ни там. Это хорошо или плохо? Ау, придите уже кто-нибудь наконец и объясните!»

За окном грохотнуло так, словно взорвался грузовик со снарядами. Витя вздрогнул, но не проснулся. Кинжальный росчерк молнии полоснул по черной туче, из которой полился сумасшедший ливень. Форточка распахнулась от порыва ветра. Маша вскочила, чтобы ее закрыть, и чуть не навернулась, споткнувшись о Чучу, летящую к окну. Спина у кошки выгнулась дугой, шерсть встала торчком. На подоконнике, свернув голову набок, сидела большая черная птица.

Это был ворон. Его перья и глаза отсвечивали металлическим блеском, а клюв и язык походили на раскаленные угли. Ворон расправил крылья, качнулся на когтистых лапах и заорал трубное «крух». Маша застыла, боясь пошевелиться. Птица казалась страшнее всяких мертвецов. Сунув голову под крыло, ворон извлек оттуда сложенный вдвое листок бумаги. Дрожащей рукой Маша выхватила записку из клюва. На светящемся в темноте листе проступили буквы: «Сжечь, уничтожить, ждем». Птица потопталась, сверкнула недобрым глазом и, разинув алый, словно обагренный кровью клюв, зловеще каркнула. Маша замахала руками: «Кыш, проклятый, убирайся!» Ворон еще раз огрызнулся скрипучим «кар-кар» и тяжело взлетел, устремившись в окно. Не долетев, лопнул в воздухе, оставив за собой черное облако. Сквозняк с треском захлопнул форточку.

Записка в ее руках вспыхнула холодным пламенем и превратилась в пепел. Маша больно ущипнула себя, чтобы проверить, не сон ли это. На подоконнике валялся Витькин носок, а за окном постепенно утихал ветер и переставал лить дождь. Брат спал, только Чуча не могла успокоиться – она вскочила на подоконник и зашипела, барабаня лапами по оконному стеклу.

Машины руки дрожали, а мысли прыгали: слова в записке ясны как день – тому свету очень нужна тетрадь, но зачем? Антон уже не сможет ею воспользоваться, а для каких целей нужна она им? Допустим, они боялись, что хозяин искусственного мертвика сможет воскрешать кого угодно по собственному желанию, но теперь ведь нет… А что, если существует обратный путь: получив тетрадь, они создадут свой собственный мертвик и получат силу умерщвлять кого попало и когда попало? «А фигу вам!» – рассердилась Маша и топнула ногой. Взбив яростно подушку, она завалилась на кровать, натянув до подбородка одеяло.

Глава шестнадцатая

Светало, когда Маша наконец провалилась в сон, но даже сквозь него она слышала, как где-то натужно и требовательно кричал младенец. Звук, казалось, идет из маминой комнаты. Так, бывало, орал маленький Витька, когда хотел есть. Сил встать и проверить уже не было. Да и откуда там взяться младенцу?

Утром дети не застали маму. Она, видимо, уехала первой электричкой. Как и пообещала, дверь была заперта на два замка. От одного у Маши были ключи, а вот ключ от второго мог быть только у мамы и у Валентины. Маша набрала номер соседки и услышала в трубке плаксивый голос:

– Нет, ну подумай, какой негодяй этот Антон! Маленькую собачку ботинком! А притворялся таким добреньким. Подожди, а ты откуда звонишь? Вы что, не поехали?

Маша надавила на жалость:

– Тетя Валечка, нас наказали. Мама уехала к Антону и заперла нас на все замки. Сказала, что будем сами себе готовить, стирать, убирать, а гулять запрещается и в Предгорье ездить тоже.

Валентина охнула. Ее возмущению не было предела:

– Что значит – все сами? И в духоте, и без прогулок… О чем ваша мама только думает? И кому тогда это Предгорье надо? Про каникулы она подумала? Задурил ей голову этот Антон. Не ожидала такого. Ведь, чай, не девочка… Когда убивалась по Алексею – это я понимаю, он хороший человек был, а этот… Проходимец какой-то без роду без племени. На бабки его, что ли, позарилась? Вы не плачьте, сейчас приду обед приготовлю, а то все сожжете к чертовой матери… И погуляем. В парк поедем. У меня ключи есть. Пока Наташка их не отобрала…

Договорившись поговорить с Валентиной и открыть ей правду, дети решили опустить подробности связей Антона с потусторонним миром. Про магические свойства камня ей тоже было необязательно знать.

Валентина открыла дверь и втащила за собой упиравшегося Темку. Он заметно хромал и ни в какую не хотел заходить, а увидев Чучу, жалобно заскулил.

– Ну что ты с ним делать будешь? Сам не свой. Все время плачет, – пожаловалась Валентина. Маша подхватила щенка, усадила на колени. Темка уткнулся носом в Машин браслет и перестал дрожать. На кухне загремели кастрюли, но дети прервали кулинарную прыть Валентины. Они усадили ее за стол, налили чаю и открыли банку сгущенки. Маша начала:

– Тетя Валя, вы только не пугайтесь. Мы раскроем вам страшную тайну про Антона. Нам понадобится ваша помощь. Михалыч не тот, за кого себя выдает. Зовут его Тонни, настоящая фамилия Шумилофф.

– Шпион, что ли? – прищурилась тетя Валя. – Из Америки, небось?

– Нет, из Канады.

– Один черт. Значит, иностранец. Так… А какого его сюда занесло?

– Он камень ищет, который в Предгорье когда-то давно водился.

– Драгоценный?

– Еще какой драгоценный! Ему цены нет.

– То-то я смотрю – он все копает и копает под горой. Не сам, конечно, а люди его. Нашел?

Витя облизнул ложку сгущенки и замотал головой:

– Нет, не нашел, а если не найдет, то очень рассердится и может вообще всех нас поубивать, как Лешу. Он очень опасный. Ему только деньги подавай и камень, а всякие там дома, школы, санатории – это все для того, чтобы люди ему поверили и влюбились, а он у них за это самое ценное в жизни отберет…

– Что значит, как Лешу? Соображаете, что говорите? – возмутилась Валентина. – Следствие установило несчастный случай. Оба водителя погибли. И запомните, самое ценное в жизни – это здоровье, как он может его отобрать?

Валентина отняла у Вити сгущенку и переставила ее подальше. Витя заныл и потянулся за ней. Валентина шлепнула его по руке.

– Вот такие, как ты, сладкоежки, разрушают свое здоровье, и Михалыч тут ни при чем. Конечно, у них в Америках обычные люди живут на стрессе – только и делают, что работают, а потом раз – и крыша поехала. Наши теперь тоже их копируют. Я считаю, что вся беда от этих «залетных». Приезжают из своих заграниц, дурят бошку нашему народу, который слов таких раньше не знал – «стресс», «депрессия», «психоаналитик»… Слушайте, а Наташка знает, что со шпионом связалась? Кстати, вы-то откуда узнали все это?

Витя хотел опять открыть рот, но Маша его опередила:

– Мы из тетради узнали. Это был дневник, но не Антона, а его папы. Папа давно умер, а сыну передал в наследство.

– Тоже мне наследство! Небось к тетрадочке еще пару миллиончиков полагалось, – съязвила Валентина. – Не понимаю, на черта ему было сюда ехать, строить, поднимать Предгорье, только из-за камня? Это вроде того, что у него на шее болтается? Так он и некрасивый вовсе. Я, честно сказать, удивилась, чего он с ним носится. Он вчера руку от груди не отнимал. Я думала – сердце, а нет… Вынимал свою висюльку, дул на нее, даже в стакан с холодной водой опустил. Жгла она его, что ли… Так что будем делать? Заявлять? А где доказательства, что он шпион?

Загрустив от того, что Валентина все перевернула с ног на голову, Маша напомнила:

– Тетя Валя, мы не говорили, что он шпион, – это ваша версия.

Телефон Валентины заиграл румбу. Звонила Нина.

– Ой, легка на помине, я вот только подумала: надо бы тебе позвонить… Что ты говоришь? Нет, не смотрели… В новостях? Обязательно… Да, ты права, хорошо, что не поехали.

Наташа сама утром умотала, без детей. Они со мной. Что значит – нет ее? Дом закрыт? Может, не доехала еще или у Антона зависла. Да, и не говори… Спелись голубки.

Продолжая трепаться по телефону, Валентина включила новостной канал телевизора. Там передавали какие-то страшные новости из-за рубежа, а про местные ни слова. Витя хмыкнул и полез в интернет. Оказалось, из-за непогоды обширная область пригородов была обесточена и многие дороги превратились в реки грязи, но в Предгорье обстановка была еще сложнее: с горы сошел гигантский оползень, серьезно подняв уровень воды в искусственном море. Валентина пыталась перевести разговор с Ниной с темы отношений Антона и Наташи на тему природных катаклизмов, но та не умолкала. Валентина еле расслышала Машину просьбу.

– Что? Не поняла, не мямли, говори громко, – приказала она Маше, а когда поняла, в чем суть, перебила Нину на полуслове. – Ой, дорогая, хорошо, что вспомнила! Тут детям надо с Катей-кошатницей поговорить. Она им кошечку подарила, так у них есть вопросы. Можешь телефончик ее дать? Вот спасибо! Записываю. Поняла, что редко подходит и чужие номера не берет, а детки ей сообщение оставят.

Распрощавшись с Ниной, Валентина поинтересовалась, зачем им эта чокнутая Катя сдалась и что в интернете пишут про Предгорье. Маша прочла вслух: «Местные власти мониторят ситуацию и не видят необходимости в эвакуации жителей. Многие специалисты с ними не согласны и считают, что разрушение горы повлечет разрушение плотины. Это приведет к масштабной катастрофе». Последние слова застряли в горле, и она еле смогла произнести: «Там сейчас мама!» Схватив телефон, набрала ее номер. Ей ответили, что абонент вне зоны доступа. Почему? Ведь мама должна была давно быть на месте, а мобильная связь с Предгорьем, судя по звонку Нины, не прерывалась. Витя предложил позвонить Кате и попросить ее поискать маму.

Номер не отвечал, но как только Катя услышала оставленное Машей сообщение, сразу перезвонила. Оказалось, что по телефону с Катей говорить еще труднее.

– Воды много… Из дому не выйти… Голова раскалывается, и гора раскалывается… – бубнила Катя. – Где искать? Куда пошла? Остановить…

Маша пыталась ее успокоить и объяснить, что их наказали, что мама поехала одна, а теперь они не знают, где она. Умоляла не волноваться, но Катя не успокаивалась и бормотала свое. Маша растерялась, не зная, как дальше быть, но Чуча пришла на помощь. Она запрыгнула на Машину шею и лизнула ее в ухо, сладко мяукнув. Катя услышала Чучино «мяу» и сразу затихла, а потом спокойно, словно пришла в себя, продолжила разговор. Новость про уничтоженную тетрадь обрадовала ее, а когда она услышала от Маши, что отец Антона был жителем Предгорья и фамилия его Шумилов, попросила минутку, чтобы найти кое-что.

Рассказ Катерины многое прояснил. В той коробке, под названием «Скороход», где она хранила вещи прапрабабки Марии, лежала газета столетней давности «Губернские ведомости», в которой упоминалась местная знахарка и ее чудесный метод лечения, а еще поздравления, адресованные местному помещику, генералу Александру Петровичу Шумилову и княгине Ольге Николаевне Шумиловой с рождением наследника Михаила Александровича. В газете была размещена фотография счастливой семьи – генерала в парадном мундире, его жены с наследником на руках и семнадцатилетней дочки Любови Михайловны в белом кружевном платье. Все они стояли у храма перед крещением младенца Михаила. Газета была датирована февралем 1917 года.

Катерина однажды спросила у родителей, кто эти люди и где они жили в Предгорье. Мать рассказала ей историю, как прабабка Мария лечила Ольгу Николаевну от тяжелой женской болезни. Наследник родился благодаря ее целительству. Перед смертью Мария прокляла новую власть за то, что большевики сделали с генеральской семьей: генерала расстреляли, его жену с младенцем прогнали из усадьбы, а семнадцатилетнюю Любу забрал себе самый злобный и яростный комиссар Василий. Надругавшись над ней, натешившись, он выбросил ее умирать. Любочка пошла топиться, но река перенесла ее в Загорье к дому одинокой женщины Евдокии Рагутиной. Там Любочка и родила от комиссара мальчика, но родами скончалась. Назвали мальчика Иван, фамилию дали Рагутин. Еще Мария утверждала, что Ольга Николаевна и ее сын живы, а Михаил скоро появится в этих местах. Получается, что Антон и Леха кровные родственники.

Маше трудно было сообразить, кем они приходились друг другу, но в голове крутилось: «И брат убил брата…» Где это она уже слышала?

Катя еще долго не могла угомониться по поводу Шумилово-Рагутинских родственных связей, а Маша наконец поняла, почему мама считала похожими Антона и Алешу. Интересно, а они знали о своем родстве? Вряд ли. А если бы знали, что изменилось бы? Остановило бы это Антона? Послал ли бы он тогда навстречу Алексею фуру с мертвым водителем, испугавшись, что доктор раскрыл его тайну? Перед ее глазами, как в кино, промелькнули картинки Витиного рассказа. Она так долго старалась его вспомнить, а вот сейчас словно кто-то навел фокус и все стало на свои места.

Окрик Валентины: «А ну-ка, быстренько собирайтесь, пойдем гулять!» резко выдернул из размышлений. Гулять не хотелось, не было настроения. Еще раз безуспешно набрав мамин номер, Маша упросила Валентину оставить ее дома. Сторговались на том, что Маша останется, но потом сама поведет Темку гулять – cейчас не хочется его будить. Несчастный пес во сне все время дергает лапой и повизгивает. Пусть отлежится.

Когда Витя и Валентина ушли, Маша приложила мертвик к ушибленному боку Темки. «Завтра будешь как новенький», – успокоила она, опуская камень в поилку с водой. Щенок благодарно лизнул ее в щеку. Еще раз позвонив маме, Маша получила все тот же ответ: «Абонент находится вне доступа…» Она не могла смириться: «Неужели мама могла отключить телефон? Это на нее не похоже. Даже если злится, всегда отвечает на звонки. А вдруг с ней что-то случилось…»

Кончики пальцев похолодели, стало тяжело дышать. Чтобы хоть как-то успокоиться, Маша взяла карандаши и бумагу. Она решила нарисовать картинку генеалогического дерева, которое однажды рассматривала в книжке. На этом дереве, словно яблоки, висели портреты с именами большого семейства и прослеживались родственные связи до «царя гороха». Портретов Шумиловых у нее не было, но зато теперь она знала имена семейства, а для пущей красоты можно было пофантазировать и пририсовать лица тем, кого она не видела, а видела она всего двоих, но ведь другие должны быть на них похожи.

В корень дерева она поставила два имени: Александр и Ольга. Они родили детей – Любовь и Михаила. Ствол дерева раздвоился. Дальше потянулась веточка к Ивану, которого родила Любовь, но фамилия Ивана изменилась на Рагутин. Иван родил… и тут Маша запнулась, но догадалась: если отчество их любимого доктора было Петрович, значит, Алешиного папу звали Петр. Последним на веточке оказался Алексей, который не успел никого родить и умер, не узнав своего происхождения. Вторая ветка этого дерева была значительно короче. Получалось, что Михаил родил Антона, вернее, мальчика по имени Энтони. По приезде в Россию Энтони стал Антоном Михайловичем, да еще изменил фамилию.

С удовольствием вырисовывая листики и веточки, вписывая имена в кружочки, напоминавшие яблоки, Маша вдруг остановилась и прислушалась. Витя и Валентина вернулись. Соседка с кем-то говорила по мобильному, и голос ее был тревожным: «Как не нашли? Куда она могла деться? Что ты говоришь? Как это? То есть поезда шли до моста, а потом без остановок? А как же она, пешком, что ли? К вам оттуда трубить километров десять… Да мы звонили ей много раз, телефон вне доступа…»

Маша сорвалась с места и подбежала к Валентине, заглядывая ей в рот. Валентина отмахнулась: «А что Антон? Не видел ее? Ну и дела… Что значит, ему сейчас не до этого? При чем тут губернатор и телевизионщики? Послать всех к чертовой бабушке! Дело к ночи идет. Человек ехал, но не доехал… Не понимаю! Ему что, на нее наплевать?»

Маша и Витя крутились возле Валентины с испуганными лицами. Они были готовы выскочить из дому и мчаться на вокзал. Валентина рявкнула на них: «Спокойно! Никто никуда не едет. Поезда не ходят, к вашему сведению. Толик уже организовал поисковую бригаду, идут прочесывать лес. Раньше не могли, вода поднялась. Сейчас на гидроузле что-то подкрутили, не поняла, что. Короче, вода осела чуток. Найдут вашу маму бестолковую. Это ж надо, так голову потерять. Приспичило ей… Лучше бы о детях подумала…»

Вечер превратился в гипнотический сеанс, в котором главным гипнотизером выступал телефон. От него никто не мог оторвать взгляд. Пару раз он обманывал их малозначащими звонками, но из Предгорья никто не звонил. Маша не выдержала и набрала Катю. После разговора с ней стало еще страшнее. У Кати утонули две кошки, вода вокруг дома не убывала, никому вокруг до нее не было дела, как и до Наташи, потому что Антон занят спасением своего добра – строек, спа-центра, гольф-клуба.

– Люди – мусор, чего про них думать… – ворчала Катя. – Смоет всех к чертовой матери, утопит, как моих котяток… Маму никто не найдет… Хочешь найти – сама приезжай.

Последние слова Кати полоснули по сердцу острой бритвой. Маша приняла решение ночью сбежать и отправиться в Предгорье пешком. Проложенный на телефоне маршрут обещал, что через двенадцать часов она доберется до Предгорья.

Глава семнадцатая

Звонок Нины раздался поздним вечером, но все равно вовремя. Он остановил Машу, не дав осуществиться опасному плану ночного марш-броска. О чем конкретно говорили Валентина и Нина, было непонятно, но, судя по односложным ответам Валентины, кое-что прояснилось. С тревогой на лице соседка повторяла: «Да, хорошо, так и сделаю. Завтра поедут поезда? Отлично. Приедем первой электричкой. Успокою, да…» Закончив разговор, она вздохнула. Дети с замиранием сердца смотрели на нее. Приклеив улыбочку, Валентина выдавила из себя: «Маму ищут, установили ее маршрут и нашли тех, кто видел, как утром она шла по дороге. Могла сбиться с пути, а телефон потерять. Найдут, не переживайте. Завтра поедем все вместе. Говорят, что ты, Маша, можешь помочь. Сама знаешь, кто говорит. Все сошли с ума. Чем ты можешь помочь? Этот Антон, скорее, не шпион, а шизик. Ладно, завтра разберемся, а сейчас все по койкам! Утро вечера мудренее. Я ночую с вами, чтобы никому из вас в голову не пришло удрать на поиски мамы. Знаю, с кем дело имею», – и она сурово глянула на Машу.

Ночь разбудила затихшие страхи. Они бесшумно, как мыши, подбирались все ближе и ближе, шкодливо шастая под диваном и шелестя в шкафах свалявшимися бумажками. Их вкрадчивое шуршание наполняло сны ползучими кошмарами. Во всех кошмарах была мама. «Не слышу, не слышу тебя! Заберись повыше!» – шептала Маша во сне пересохшими губами, но мама не могла вылезти из глубокой расщелины. Она царапала стены, стараясь ухватиться за трещинки внутри каменного мешка, но все время падала.

Маша проснулась в ужасе и не смогла уснуть до рассвета, брызнувшего клюквенным соком на крыши и верхушки деревьев. Утро рассеяло сомнения:

что бы ни случилось, она спасет маму. Встав с постели, Маша первым делом напоила Темку водой из-под мертвика. Лечение подействовало мгновенно – щенок вскочил и побежал к хозяйке. Валентина не верила глазам: «Ох, мой собакен дорогой, ты здоров! Значит, с нами поедешь, а я боялась, как же его одного больного оставить?» Маша, пряча камень, удивилась тому, как он быстро растет. Теперь он был величиной с лесной орех. «Если вырос, значит, стал сильнее. Теперь, если понадобится его помощь, вылечит и даже воскресит… Нет, про это не думать! Мама жива! Сейчас самое главное ее найти, а потом раскрыть правду, что Антон и не человек вовсе, а ходячий труп, и забыть Предгорье как страшный сон, чтобы больше туда никогда не возвращаться».

Когда Машин внутренний монолог подошел к словам «не возвращаться…», мертвик, с таким трудом втиснутый в браслет, сжался, как от испуга, превратившись из ореха в горошину. Маша остолбенела, не поверив своим глазам. И тут же рассердилась:

– Еще чего! Даже подумать нельзя, что ли? А если я не хочу там жить? Если я не хочу всей этой магии – светящихся камней, воды, оживших мертвецов! Можно мне, наконец, быть нормальным человеком?

Камень ужался еще больше. Маша в сердцах отбросила браслет, но остыв, снова надела, крепко затянув нитяной замок.

– Ладно, пока не время. Согласна, – успокоила она его. – Не думай, я не собираюсь сдаваться, только не люблю, когда мне приказывают. Если я твоя хозяйка, то ты меня должен слушаться, а не наоборот.

Камень ничего не ответил, зато вбежавший в комнату Витька выпалил скороговоркой:

– Это с кем ты разговариваешь? С мертвиком, что ли? Он еще и говорящий? Во дает! Тебя Валентина зовет. Уже едем. Пока никаких новостей про маму. Ты думаешь, она жива?

Витя с надеждой глядел на Машу, ожидая от нее успокоительное «да», но Маша призналась: «Не знаю».

Сколько раз Валентина ни пыталась вызвонить Нину, ничего не получалось. Они сели в электричку, и всю дорогу Валентину грызли нехорошие предчувствия: «Похоже, на станции нас никто встречать не будет… Нестрашно, сами доберемся. А вот если поезд остановится до моста, то тогда никак. Зачем Наташа сошла с поезда и пошла пешком? Там и дорог-то нет, сплошной лес, река, гора. Ведь можно было доехать до следующей станции после Предгорья, взять такси и спокойно вернуться в поселок. А теперь ищи-свищи… Нина предупредила, что места у них опасные, много болот, а когда вода кругом, вообще не разберешь, во что ступаешь. Почему Антон нас позвал? Неужели нашли Наташин труп? Господи, спаси, сохрани…»

Она незаметно перекрестилась, глянув на детей, которые не отрывали глаз от окна, словно старались высмотреть маму в пробегающих мимо лесопосадках, полях, станциях. Поезд проследовал мост, и следующая остановка была, как обычно, Предгорье. Вода водохранилища всегда не отличалась прозрачностью, но сейчас внизу бурлил грязевый поток. Обычно округлая, красивая гора теперь скалилась в небо острым зубом.

Выйдя из поезда, они заметили знакомую орангутангскую фигуру Руслана. Он усадил их в машину. На вопросы о Наташе не отвечал, собственно, вообще не отвечал ни на какие вопросы. Валентине становилось все страшнее, а дети психовали, требуя объяснений. В доме их ждали Нина и Толик. Как они ни изворачивались, было понятно, что никто не знает, где искать Наташу. Ее телефон вообще перестал отвечать. Толик ожидал обещанный Михалычем профессиональный поисковый отряд и признался, что местными силами им не обойтись. Он рассказал, как вчера они облазили все окрестности, но стояла вода, и пройти вглубь леса не удалось. Михалыч пойти с ними не смог – сам еле ходит. То ли заболел, то ли стресс так повлиял, или все вместе.

У Толика заиграл мобильный мелодией Summertime. Он радостно подхватился: «Михалыч звонит! Все будет хорошо, я же говорил…» Что хорошего в том, что позвонил Антон, никто не понял. Никаких вестей о Наташе у него не было, наоборот, он спрашивал у Толика, прибыл ли отряд и как идут поиски. Маша психанула и выскочила из дому, направляясь к дому Антона. За ней увязался Витька, а за ними Темка и Чуча. Валентина побежала тоже, приказывая им остановиться, но они ее не послушали.

Вломившись в дом Антона, который, как всегда, был полон народа, дети растерялись, не зная, где искать хозяина, но распахнулась дверь в конце коридора, и они увидели большой стол и много стульев. Во главе стола сидел человек, похожий на Антона, но вдвое старше. Приглядевшись, они поняли, что это он и есть. За сутки он постарел лет на двадцать – лицо осунулось, волосы поседели. Заметив Машу и Витю, он пригласил их жестом зайти. Шло селекторное совещание. Ему докладывали о том, как обстоит дело с устранением последствий наводнения, транслировали видеоконференцию, на которой специалисты обменивались мнениями по поводу будущей угрозы обширного затопления и настаивали на эвакуации поселка.

– Что с пострадавшими? – хмуро поинтересовался Антон.

– Все в порядке, Антон Михайлович, – ответил кто-то бодрым голосом, – жертв нет. Бабульку, что в погребе чуть не утонула, откачали; мальчишку-велосипедиста тоже – он сейчас в больничке; рыбаков с перевернувшейся лодки выловили. Не волнуйтесь!

Антон буркнул: «Угу». Он вытер проступивший пот и приложил руку к груди, словно у него закололо сердце. Маша сверлила его взглядом, понимая, что он бы обрадовался совсем другим новостям, и тогда бы его мертвик опять вырос и вернул силы хозяину, а без жертв силы его на исходе. Антон криво усмехнулся, заметив, как смотрит на него Маша.

– Ты все про меня знаешь или догадываешься, – мрачно заявил Антон. – Откуда ты такая взялась? Как у такой простой мамы могла появиться такая непростая девочка? Что за сила в тебе? Обещала меня уничтожить, так давай… Я бессилен. Даже если приедет поисковый отряд и каждый житель выйдет на поиск, мы твою маму не найдем. Я раньше не верил во все эти байки про силу Предгорья, но на себе проверил и теперь знаю, как оно может не принимать людей или бесследно их забирать. Без тебя мы ее не найдем, потому и позвал. Может, ты почувствуешь или увидишь внутренним зрением, где сейчас твоя мама. Она жива, в этом не сомневаюсь.

Маша была готова тут же рассказать свой страшный сон про расщелину, но, глянув в прозрачные, почти мертвые глаза Антона, передумала: «А что, если ему нужна не мама, а ее жизнь?»

– Я не знаю, где она, – отвела глаза. – Пожалуйста, найдите ее поскорее.

Взяв Витю за руку, Маша спокойно вышла из комнаты, а потом припустила что было сил. За ней бежал Витька, а за ними Темка и Чуча. Вся эта компания, не останавливаясь, прошмыгнула в сторону леса. Маша, задыхаясь на бегу, говорила с Катей по мобильному:

– Мы тут, надо спасать маму. Я знаю, где ее искать, но об этом не должен знать Антон. Я ему не верю!

Тропинка, ведущая к дому Кати, превратилась в русло ручья. Чуча вскочила Маше на плечи, а вот щенка пришлось взять на руки. Они шлепали в ботах, надеть которые их заставила Валентина перед поездкой. Утром чуть не поссорились, не желая надевать, а сейчас они очень пригодились. Под ногами тихо струилась вода, но сорванные ветки и выдернутые с корнем деревья свидетельствовали о вчерашнем светопреставлении. Вокруг плавали сорванные гнезда с погибшими птенцами, мертвые мышки, ежики и даже несчастный заяц, распухший как пузырь.

Катя ждала их возле дома. Она угрюмо и напряженно твердила об утонувших кошках, плохо соображала. Выслушав Машин сон, не знала, о каком ущелье речь. Если Наташа шла пешком от моста, то должна была обойти гору. Может, именно там и попала в расщелину, хотя гора гладкая и никаких пещер там отродясь не было, разве что после того, как гора разрушилась… Она пошла за рюкзаком, в который сунула фонарик, веревку, нож, термос с горячим чаем, домашнюю аптечку и два петушка на палочке. Вручив детям по конфете, улыбнулась и приказала проверять, куда ступаешь, а для этого дала две крепкие палки.

Путь их шел по лесу к подножию горы. Подойдя совсем близко, Катя заорала во всю глотку: «Наташа! Ау, ты где?», Витя и Маша подхватили: «Мама, мамочка, ау…» – эхо аукалось, но ничего, кроме карканья ворон и щелканья птиц, не было слышно. Катя предложила обойти гору, а если Наташа не найдется внизу, забраться наверх. Рассуждая вслух, напугала детей:

– Вряд ли бы Наташа туда полезла. Но кто знает, может, от кого убегала. Бывает, что волки тут появляются, да и медведь мог.

Витя с опаской стал оглядываться по сторонам. Он вцепился в Машу и выпустил Темку из рук. Тема с визгом помчался вперед. Чуче стало завидно, она тоже спрыгнула на землю. Теперь под ногами уже не хлюпала вода, а с хрустом проседала галька. Издалека послышался Темкин лай. Забежав за уступ, они с трудом оттащили щенка от бледно-зеленой змеи, притаившейся в кустах. Змея оказалась маминым шарфиком. Маша схватила его, прижала к груди:

– Я чувствую, мама рядом. Чуча, ищи!

Кошка прижалась к земле и поползла на брюхе к большому валуну размером с детскую коляску. Запрыгнув на него, победно мяукнула и принялась умываться.

Катя присела у камня, попробовала его сдвинуть, но он не поддался. Между валуном и землей виднелся зазор с ладонь, она посветила туда фонариком.

– Там вроде щель… Глубокая. На дне вижу светлое пятно, – неуверенно произнесла Катя, – надо сдвинуть камень, но мы не сможем. Ау, Наташа! – прокричала она в щель и приложила ухо.

Упав на животы, чтобы хоть глазком заглянуть под камень, дети почти рыдали: «Мама, мамочка!»

Из щели донесся едва различимый звук, похожий на скулеж раненого животного.

– Это не похоже на человека, – засомневалась Катя, – но мы все равно должны спасти, кто бы это ни был.

– А где мама? – захныкал Витя. – Это ее шарфик, значит, она где-то тут.

– Не факт, – возразила Катя, – она могла пройти дальше, к дамбе, и попасть в водоворот.

Маша волком посмотрела на Катю:

– Ни в какой водоворот она не попала. Я знаю, что она провалилась в расщелину и не может оттуда выбраться. Если она под этим камнем, то его надо сдвинуть. У нас получится.

Она встала на коленки перед бугристым, похожим на гигантскую старую жабу валуном и подозвала Витю. Он потянул за собой Катю, и они все навалились. Оказалось, что камень не такой уж тяжелый: на вид громадный, а внутри пористый, вроде застывшей лавы. Хоть и нехотя, но он перевалился на бок, открыв глубокую и широкую расщелину. Теперь было хорошо видно, что на дне, скрючившись, сидела Наташа. До нее было рукой подать, но она не отзывалась. Катя, недолго думая, спрыгнула в яму. Дети замерли. Склонившись над Наташей, она с облегчением выдохнула:

– Жива! Бросайте рюкзак.

Вынув из аптечки бутылочку с нашатырем, Катя поднесла ее к Наташиному носу. Наташа закашлялась и очнулась. Дети запрыгали от радости и поползли в яму, но Катя их остановила. Она кинула им конец веревки, которой обвязала Наташу, и велела тянуть. Наташа с трудом двигалась, но, похоже, никаких переломов не было. Дети изо всех сил напряглись, но сумели вытянуть только наполовину. Тогда, вскарабкавшись на поверхность, Катя схватила Наташу за руки и вытянула ее полностью. Маша и Витя бросились к маме с воплями и поцелуями, но Катя их отогнала, как всегда бубня что-то неразборчивое под нос:

– Кыш, канальи… Ледяная… Сутки под землей… Быстро греть – чай, спирт в аптечке… Глаза пустые… Смотри сюда… Наташа, это дети, узнаешь?

Наташа лежала на земле, как доска, не шевелясь и не реагируя на звуки. Катя подняла ее голову, влила по капельке горячий чай, растерла спиртом руки и ноги. Присев рядом, Маша вынула из браслета мертвик. Зажав его в кулачке, она что-то нашептала и приложила к маминому сердцу. Мертвик, который обычно нагревался, на этот раз заледенел. Маша отдернула руку, но Наташа глубоко вздохнула и попыталась сесть. Бросив камень в бутылку с водой, Маша протянула ее Кате:

– Завтра утром маму надо этим напоить. Маме нельзя сейчас в поселок. Ее надо спрятать. Можно она у вас переночует? Нам надо вернуться, а то нас хватятся и придут сюда. Если можете, было бы здорово зарядить мамин мобильный и отправить с него сообщение типа: «Прошу меня не искать. У меня все в порядке. Пусть дети не волнуются». Катя кивнула, но тут же затрясла головой, не уловив сути:

– Погоди, – потянулась она к бутылке с мертвиком. – Это тот самый? Откуда?

– Долго рассказывать. Мария-знахарка помогла. В той бутылочке, что вы мне дали, вырос новый. Потом расскажу, как все было, а сейчас надо сделать так, чтобы маму не нашли.

– Антон?

– Да. Он и не человек вовсе. Ему нужна ее жизнь.

Дрожащими губами Витя шептал на ухо Наташе: «Мамочка, это же мы. Ты нас узнаешь?»

Наташа отрешенно улыбалась, явно не соображая, что происходит, и пыталась встать. Катя подставила руки, еле успев ее подхватить. Опираясь, Наташа сделала пару шагов, а потом еще и еще…

– Вот и хорошо… Пошла… Все сделаю, – успокоила детей Катя, – бегите домой!

Глава восемнадцатая

Их не было в поселке пару часов, но ничего не изменилось. Антон так же сидел в своем доме-офисе, а Толик все ждал отряд спасателей. Валентина негодовала из-за непослушания детей, но Витька соврал, что все это время они гонялись за Темкой, который сбежал, и пришлось его искать, а вот маму не нашли. Валентина смахнула слезу…

Через пару часов, убираясь на кухне, Валентина заверещала, взглянув на экран бибикнувшего мобильника: «Господи, Наташка! Сообщение от нее. Дети, сюда! Мама нашлась!»

– Ура! – попыталась как можно убедительнее обрадоваться Маша, а Витя подпрыгнул высоко и, хлопнув в ладоши, выпалил: «А мы знали, а мы знали… Ну, типа того, что мама найдется!»

Легкий шлепок от Маши заставил его замолчать. Валентина бросилась звонить Нине, а Маша зудела ей под ухом, что перво-наперво надо сообщить Антону. Звонить Михалычу Валентина отказалась – не могла простить ему Темкин ушибленный бок, и попросила Нину передать начальству, что не нужен никакой спецотряд, нашлась Наташа.

Не прошло и десяти минут, как на пороге, пошатываясь, появился Антон. Казалось, что он вусмерть пьян или хочет таким казаться. Он упал на диван в гостиной и, еле ворочая языком, стал выпытывать у Маши:

– Значит, ты ее нашла! Обманула меня. Знала, где искать. Куда спрятала? Говори, поганка! – хрипел он дурным голосом.

Прикрыв собой Машу, Валентина со сковородкой и ножом в руках пошла грудью на Антона:

– Ты как, паскудник, с ребенком разговариваешь? Наташка сама нашлась, но видеть тебя не желает – вот и не доехала, а куда по дороге свернула, не твое дело. Выметайся! Думаешь, если ты им дом подарил, то все теперь можно? Этот дом, между прочим, Алешей на семейном пепелище построен, на косточках родительских, а ты тут чужак, баблом своим трясешь да обещаниями. И без тебя проживем. Напился в стельку. Стыд какой! Видела, как ты Наташку искал – задницу от кресла боялся оторвать. Иди отсюда, а вы, дети, собирайтесь. Домой поедем.

– Нет! – завопил Витька. – Не поедем. У нас тут дела, правда, Маша?

Маша нахмурилась и тихо произнесла: «Нет у нас никаких дел. Едем домой». Витя хотел было возразить, но, зацепившись глазами за Машин грозный взгляд, умолк. Антон встал, раскинул руки и захохотал:

– Ухожу, а дом как подарил, так и отберу. Никакие вы не наследники. Вы доктору никто…

– Зато я знаю, кто ты, – рявкнула Маша, сверкнув глазами, – ты его убийца! А еще его родственник. Кровный!

Она не смутилась, называя Антона на «ты», не испугалась его грозного вида и продолжала рубить правду-матку:

– Не знал? Так знай. Алеша – правнук Любови Александровны Шумиловой, твоей родной тети. Разве ты не слышал о такой? Разве не прочел в тетради про сестру твоего отца, которая была тут похоронена? Я смогла.

Антон в сердцах стукнул по двери, распахнув ее настежь. Он не заметил, что за дверью стоят Нина и Толик, и продолжал орать:

– При чем тут моя тетка? Шумиловы – дворяне, голубая кровь, а ваш доктор рылом не вышел, да еще дураком оказался, а мог бы разбогатеть. Помешал делу всей жизни, за что и поплатился.

Решительно ступив через порог, Нина, квохкая, как напуганная курица, налетела на Машу:

– Как ты со взрослыми разговариваешь? При чем здесь Антон Михайлович и Шумиловы? Да, жили тут такие помещики сто лет назад. Все они погибли в революцию – времена были тяжелые. Кстати, их усадьба стояла вот прямо тут, на этом месте. Дедушка Алексея – Иван Рагутин, после войны председательствовал и дом себе построил на развалинах усадьбы. Дом лет двадцать назад сгорел вместе с Лешиными родителями, а потом с помощью Антона Михайловича удалось построить новый. И чтоб ты знала, Антон Михайлович и Лешка очень сдружились. Скажи, Толик…

Она повернулась к Анатолию, который смотрел себе под ноги, не поднимая глаз, а потом вдруг обратился к поникшему Антону:

– А ведь вы, Антон Михайлович, иностранец. Губернатор о вас справки наводил… Это ничего, так бывает, так всегда было – приходили чужеземцы и строили, руководили, даже на престоле сидели. И фамилию вам не стоило менять – легко же догадаться. Старожилы помнят, что после войны сюда приехал некий Михаил, который все искал могилу сестры. Нашел и даже памятник ей поставил. Звали ее Любовь Шумилова. Красивый памятник был в Загорье – из нашего черного камня. Так значит, это ваш отец был. Во дела! Я больше вам скажу. Ходил слух, что его сестра, Любовь Шумилова, была изнасилована и родила мальчика, которого вырастила Евдокия и назвала Иваном, записав на свою фамилию – Рагутина. Вот этот Иван и был дедушкой нашего Лешика, а если все так, то вы с Алексеем действительно родня. Маша, а тебе откуда все это известно?

Шмыгая носом и гордо выпячивая живот, Витька выбежал на середину комнаты, гордо заявляя:

– Это я! Я все Машке рассказал, когда в прошлое провалился. На целых сто лет назад.

Маша цыкнула на брата, а Валентина всплеснула руками: «Не обращайте внимания, он только после болезни, может, опять температурит…»

Качаясь, Антон подошел к Маше и схватил ее за руку, пытаясь снять с нее браслет, но вдруг повалился на колени и потерял сознание. Нина и Толик бросились к нему.

– Ох, заболел наш Михалыч, бедненький, – убивалась Нина. – Навалились на него беды одна за другой, а ты, Маша, добавила. Прежде чем человека обвинять, надо знать все обстоятельства. Может, он и скрывал – кто и откуда, но зачем ему Лешку убивать? Если хочешь знать, теперь Михалыч нам всем еще роднее стал – свой, не чужой. Корешки его из нашей землицы растут. Вот потому и хотел, чтобы все тут процветало…

– Да не этого он хотел! – кипятилась Маша. – Он мечтал мертвик найти и разбогатеть, а вас всех превратить в рабов этого камня.

– Уймись! – заткнула ей рот Нина. – Что ты несешь? Я тебе про камень сказку рассказала, а ты поверила, вот дуреха! Не было никаких чудес, люди всякого напридумывали, а вот то, что Леха наш дворянских кровей, – вот это чудо. Чего только в жизни не бывает!

Где-то вдали прогрохотало. Нина вздрогнула:

– Гроза! Только бы не ударило опять. Страх господний, что было, – объяснила она, глядя на приунывшую Валентину, – позавчера ночью одна за другой молнии по горе лупили так, что глаза слепли. Бахнет еще раз – оползнем не обойдется. Конец Предгорью тогда…

Все притихли и тревожно прислушались. Все, кроме Антона. Он так и не пришел в сознание. Нина уже набирала номер скорой, а Валентина ушла в другую комнату собирать недавно распакованные вещи, чтобы вечерней электричкой вернуться в город.

– Нам нельзя уезжать, – остановила ее Маша. – Это опасно.

– Опасно тут оставаться. Ты что, не понимаешь? – завелась с пол-оборота Валентина. – Они сами говорят, что если гора провалится в море, то всех смоет к чертовой матери.

– Это опасно для мамы, – уточнила Маша, – она тут. У Кати-кошатницы. Мы сегодня вытащили ее из ямы. Переломов нет, но мама забыла, кто мы, где мы. Антон не должен ее найти.

Вытаращив глаза, Валентина села на кровать, хватая ртом воздух:

– Но она же… Написала ведь, что все хорошо…

– Это мы придумали, чтобы Антон не искал.

– Ты совсем сдурела с этим Антоном. Да, паршивец. Может, и шпион, но ты его в убийцы не записывай. Он сам еле живой. Скорее бы скорая приехала.

Маша усмехнулась:

– Ему не скорая нужна, а чья-то смерть. Особенно мамина подошла бы.

Валентина покрутила пальцем у виска, разозлившись на Машу:

– Ну сколько можно? Слушай, я согласна, что мы должны остаться и не говорить Антону, где Наташа, но врачам-то ее надо показать.

Маша кивнула. В соседней комнате раздался шум. Взволнованный Витька появился на пороге и завопил:

– Мы скорую ждали, а прибежал Руслан. Он сказал Толику, что лодка перевернулась и рыбаки утонули. И тут Антон как вскочит! Страшный такой, сильный. Кричит, что не нужна ему скорая, и бежать. Толик аж в угол влетел, когда хотел ему путь преградить.

– А я что говорила? – Маша глянула на Валентину. – Если кто рядом умирает, он оживает.

Валентина перекрестилась, а Витька передразнил, сложив молитвенно ладони и закатывая глаза.

В эту ночь тяжело было заснуть. Ветер надрывался за окнами, сгибая пополам деревья и донося издалека раскаты грома. Гроза шла стороной. В доме гулял сквозняк, такой же надоедливый и пронырливый, как в их городской квартире. В Машиной комнате он распахнул окно и начал терзать занавески, сворачивая их в канаты. Маша вспомнила, как это было однажды, когда полуночные гости пришли за Витей. Она приготовилась отбиваться, Чуча тоже, но не пришлось: занавески повисли мягкими воланами по сторонам, превращая окно в подобие сцены. Над подмостками, уходящими за линию горизонта, зажегся фонарь луны, освещая жуткую картину: тысячи, а может, и миллионы мертвецов стояли на коленях, воздевая руки к небу. В первых рядах она заметила бабушку, дядю Володю, папу, Татьяну Олеговну, ребят со двора. Спиной к Маше стоял Антон. В его руках была то ли дирижерская палочка, то ли дудочка. Он взмахнул ею, и, как по команде, хор замычал: «Ме-ме…», словно стадо овец. «Мертвик… Отдай ему мертвик», – расслышала Маша.

– Еще чего! – рявкнула она и проснулась.

Чьи-то сильные руки вжали ее в постель, но Чуча выпрыгнула из-под кровати и, вцепившись в ногу незваному гостю, вынудила ослабить хватку. Приглядевшись в полумраке, Маша узнала Руслана. Отчаянно брыкаясь, она попыталась высвободить руку, но Руслан мгновенно сорвал браслет и выпрыгнул в окно. И тут Маша вспомнила: мертвика в браслете нет! Он сейчас настаивается в бутылке с водой в доме Кати-кошатницы, чтобы стать лекарством для мамы. Вздохнув с облегчением, она взбила подушку, попрыгала на кровати и рассмеялась, представив глупую физиономию Антона, когда он начнет перебирать бусины браслета и не найдет того, что искал.

Светало. Декорации за окном менялись. Лунный фонарь угасал, а солнечный поднимался над театром ночных теней и страхов, растворяя их без следа. Маша то погружалась в сон, то выныривала на поверхность. Разбудили ее окончательно какой-то шум и возня в прихожей. Валентина ругалась с Темкой, а он рычал на нее и лаял. Чуча открыла один глаз, потянулась и недовольно фыркнула. Маша погладила ее и, заметив синяк на руке, не могла вспомнить, откуда он появился. Она по-настоящему испугалась, когда поняла, что браслета нет. События этой ночи всплыли в памяти. Все произошедшее означало то, что Антон уже ни перед чем не остановится.

Валентина прокричала на весь дом: «Подъем! Быстро одеваемся. Кто-то собирался показать, куда маму спрятал. Маша, бегом сюда! Темка на прогулке браслетик нашел, не хочет отдавать. Кажется, твой… Эх, Маша-растеряша!» Маша подбежала к щенку, он безропотно выплюнул Машин браслет. Ничего в браслете не поменялось, даже последовательность бусин, которые она подбирала, следуя стишку про охотника: «Каждый охотник желает знать, где сидят фазаны», а черные и белые бусины вставляла между цветами радуги. Как же браслет тут оказался? Его же украл Руслан! А может, ей это все ж таки приснилось? Она потерла синяк, тряхнула головой. Дальше думать на эту тему не было времени. Там, в лесной избушке у Кати-кошатницы их ждала мама.

Предупредить Катю, что они уже в пути, не удалось – ее телефон не отвечал. От этого всем было тревожно, зато путь через лес на этот раз был легким, и если бы на душе не лежал камень, то можно было бы радостно прыгать по высохшим тропинкам, радоваться солнцу, захваченному сачками листвы, взбираться на пригорки, утыканные яркой мозаикой цветов.

Катина избушка виднелась совсем близко, когда дорогу им перебежало семейство зайцев, они прыгали один за другим, словно за ними гналась стая волков. Не успели пройти немного, как в том же направлении побежали белки, рыжими ручейками петляя среди деревьев, а за белками – мыши-полевки, покрывая серой пеленой зеленую опушку. С деревьев, горланя, сорвались птицы, полетев за убегавшими. Что их так напугало, было неясно. Ничего страшного или необычного вокруг не наблюдалось, разве что вдали слышался гулкий шум воды на гидроузле. Со вчерашнего дня там шли работы по ликвидации последствий оползня. Почему-то, глядя на улепетывающих лесных обитателей, захотелось самим побежать что было сил по направлению к Катиному дому.

У всех отлегло от сердца, когда они увидели Катю, копошащуюся у дома. Она вбивала тяжелым молотком подпорки под провалившиеся ступени. Понятно, что никакого телефона с ней рядом не было, да и звонка она слышать не могла. Наташа, как выяснилось, так и не проснулась, но Катя успокоила: дышит Наташа нормально, температуры нет. Можно разбудить и заставить выпить Машино лекарство. Валентина, подозрительно оглядывающая Катю с головы до ног, дернулась: «Какое такое лекарство?», но Маша уже взлетела по хлипким ступенькам в дом, а Витька поскакал за ней. Не рискнув ступить на лестницу, Валентина осталась у дома и решила расспросить Катю про имеющуюся в поселке врачебную помощь. Катя хмуро смотрела на вспотевшую и взволнованную женщину и, не выдержав словесного потока, оборвала:

– Пусть сначала Маша полечит.

В этот момент из дому донеслись крики, шум и утробные звуки, словно кого-то выворачивало наизнанку.

Катя с трудом карабкалась по лестнице, тянув за собой Валентину. Их чуть не сбил с ног перепуганный Витька. Он выбежал из дому на крыльцо, спрыгнул на землю и ринулся в лес, крича на ходу: «Спасите! Это не наша мама!»

Наташа сидела в постели, залитой рвотой, и продолжала изрыгать из себя вонючие желто-зеленые сгустки, напоминавшие жаб. Мертвецкая бледность покрывала ее лицо, а глаза наливались кровью. Маша держала полупустую бутылку воды с лежащим на дне мертвиком. Вырвав ее из рук Маши, Валентина истошно заорала:

– Что за гадость ты ей дала? Это жук на дне или какашка? Господи, как можно быть такой идиоткой в двенадцать лет и верить всяким сказкам? Где у вас уборная? Вылить туда сейчас же!

Катя взяла бутылку и ушла вглубь квартиры, а Маша побежала за ней.

– Катя, я не знаю, что случилось, почему так, – причитала Маша, – я Федю лечила и Витю тоже, ничего такого не было. Отдай мне мертвик, пожалуйста.

Вылив воду, Катя протянула ей камень. Он был ледяным. Маша чуть не выпустила его из рук от неожиданности. Глотая слезы, она согрела мертвик дыханием и вложила в браслет. Из комнаты, где лежала Наташа, донеслись протестующие крики Валентины:

– Наташа, не дури! Не надо вставать! Лежи, кому говорю!

Наташа довольно уверенно шагала по комнате, отбиваясь от Валентины, тащившей ее в кровать. Подойдя к столу, на котором лежал нехитрый завтрак – яйца вкрутую, хлеб и молоко, она набросилась на него с жадностью. При этом она не говорила ни слова, смотрела в никуда и никого не узнавала.

– Похоже, у нее не только отшибло память, но и котелок тоже не варит, – оценила ситуацию Валентина. – Хорошо, что на ноги встала, вон как бегает! Надо бы ее в больницу и показать специалисту. Шутка ли, считай, сутки в могиле просидела.

Холод из мертвика не выходил. «Что с ним случилось? Почему он не смог вылечить маму?» – терялась в догадках Маша, а Катя, видя ее мучения, попыталась объяснить, как всегда коряво и не очень понятно:

– Тело – это что? Это гусеница… Гусеничка жует, жрет и растет, а потом – бах и закуклилась, считай, умерла… Ан нет… Из нее бабочка вылупляется и взлетает… Смерти нет – есть трансформация… Но если на душе тяжесть камнем и вина неподъемная, то как ей взлететь? Мертвик – он для гусениц, не для бабочек… Маша тут не поможет.

Валентина скривилась, как от зубной боли:

– Бабочки, гусеницы, мертвики… Сумасшедший дом какой-то. Тоже мне – великий доктор Маша. Чуть на тот свет мать не отправила. Вы как хотите, я сейчас позвоню одной семейной паре, они оба врачи: жена терапевт, а муж психиатр. Давно уже на пенсии, но, как говорится, а руки-то помнят. Они приедут, не сомневайтесь. У них и свой транспорт есть. Через пару часов будут, если ничем не заняты. Если Антон спросит, кто такие – легко отбрехаться, учитывая их преклонный возраст. Скажем, мои друзья приехали погостить, а заодно прицениться к местной недвижимости. Короче, звоню…

Глава девятнадцатая

Разговор был коротким. Римма Ивановна и Аркадий Семенович, услышав, что могут погостить в роскошном Предгорье, прыгнули в автомобиль, не раздумывая.

Оставлять Катю один на один с Наташей, кружившей по комнате как зверь в клетке, было опасно. Решили, что Валентина останется с ними, а дети сами встретят врачей и приведут сюда. Долго искать Витю не пришлось – он стоял неподалеку от дома, прячась за деревом. Маша свистнула, махнула рукой, указывая путь. В сопровождении Темки и Чучи они шли по лесу, но все разом остановились, когда им преградило дорогу полчище зверья, бегущего, скачущего, ползущего и летящего вглубь леса. Достав телефон, Маша включила видеозапись.

– От кого они убегают? От волков? – испугался Витька.

– Нет, волки тоже убегают. Они боятся воды. Чувствуют, наверное, что начнется наводнение. Мы должны об этом рассказать.

– А когда начнется?

– Не знаю. Маму надо увезти. Катю тоже. Вообще всех.

– И Антона?

– Он только и ждет, чтобы это случилось. Представляешь, как накормит свой мертвик, когда люди начнут тонуть? Я знаю, что делать: съемочная группа телевидения, помнишь? Только бы еще не уехали. Побежали!

Они бегом рванули через лес и добежали до центра Предгорья в тот момент, когда телевизионщики уже собирали аппаратуру. Похожая на мальчика-подростка журналистка курила в стороне и болтала по телефону. Маша в нетерпении переминалась с ноги на ногу и не знала, как подойти, но старалась попасть в поле зрения журналистки. Та отворачивалась, но Маша все время появлялась у нее перед глазами. Заметив девочку, женщина-подросток удивленно спросила: «Ты кто?»

– Я Маша, и у меня есть видео с убегающими зверями.

– Деточка, это не ко мне, это в передачу на первом «Видели видео?». В интернете есть адрес, куда послать.

– Нет, это сейчас в лесу. Звери бегут. Они чувствуют наводнение. Почему вы уезжаете? Вы тоже боитесь?

Журналистка рассмеялась:

– Уезжаем, потому что нечего ловить. Сдулась ваша новость. Починили, подкрутили, расчистили… Короче, уровень воды контролируют, никакого наводнения не будет. Ваш Михалыч реально крутой. А типаж какой! Супермен отдыхает. Повезло вам с начальством.

Услышав последние слова про супермена, Витька не выдержал и завопил, брызжа слюной:

– Я тоже считал его суперменом, а он оказался вообще не человеком. Он убийца, вот кто он. Он только и ждет, чтобы гора упала, а вода все смыла и чтобы трупы вокруг плавали, тогда он силу своему мертвику вернет. Чешется подошва у горы, пока только палец отвалился, а за ним пятка отвалится, а за пяткой…

Маша схватила его в охапку, закрывая рот, а журналистка сочувственно покачала головой: «Мальчик не в себе, понимаю… Может, помощь нужна?»

«Да, нужна, – взмолилась Маша. – Пожалуйста, посмотрите видео, это несколько минут. Это вот сейчас в лесу такое творится. Звери чувствуют, а люди нет. Надо срочно эвакуировать поселок».

Журналистка взяла из рук Маши телефон. Одним просмотром дело не ограничилось. Она перематывала еще и еще, потом подозвала оператора.

– Покажешь, где это? – обратилась к Маше.

– Везде. Вы только в лес зайдите… Нам сейчас домой надо, гостей встречать и предупредить, а вы, пожалуйста, покажите всем, кто решение принимает по эвакуации. Только Михалыча не надо спрашивать – ему хочется, чтобы все утонули.

– Петя, распаковывай! Остаемся. Сейчас в лес пойдем. Тут материал – бомба. Похоже, вырисовывается репортаж типа: начальство замешано в криминале и собирается спрятать концы в воду… Девочка, как тебя зовут?

Маша не ответила, она бежала со всех ног к дому в компании Вити, Темки и Чучи, заметив издали, что к ним во двор заруливает белый минивэн.

За рулем большой машины сидела миниатюрная пожилая женщина. Когда она спрыгнула на землю с подножки, то ее голова едва доставала до зеркала автомобиля. Римма Ивановна, судя по осанке и упругой походке, была в отличной спортивной форме, а вот ее муж Аркадий Семенович – наоборот, грузный, неуклюжий – двигался лениво и медленно. Он вздохнул всей грудью, засмотрелся на небо и выдохнул: «Красота! Риммочка, я остаюсь тут жить».

Маша и компания, запыхавшись, появились перед ними, словно из-под земли.

– Мы за вами. Срочно! Нас тетя Валя послала, – оттарабанил Витька. – Идем скорее, там маме плохо…

Римма Ивановна строго посмотрела на мальчика и не менее строго ответила:

– Во-первых, здравствуйте, а во-вторых, кто вы и почему мы должны, не отдышавшись, не выпив чаю, куда-то лететь? Мы врачи, а не скорая помощь.

Маша перехватила инициативу:

– Здравствуйте, простите его. Спасибо, что приехали, но времени действительно мало. В любую минуту может случиться наводнение, а маму надо спасать. Мы ее из ямы вытащили. Она там сутки просидела под камнем, теперь молчит, никого не узнает и вообще ведет себя очень странно. Ее бы хорошо вывезти в больницу, но так, чтобы никто не знал. Мы ее дети – Витя и Маша.

Аркадий Семенович остановил Римму, которая готова была взорваться и твердила о согласии проконсультировать больную, а не перевозить куда-то, тем более секретно, но попросил объяснений, о каком наводнении речь. Маша поняла, что пугать не стоит, но и скрывать тоже.

– Звери убегают от воды поглубже в лес, мы думаем, что неспроста.

Римма Ивановна пожала плечами:

– Это вы так думаете, а что думают специалисты и администрация района?

– Еще не приняли решения, но мы стараемся им помочь. Недавно сняли видео про убегающих зверей и отдали его на телевидение, – призналась Маша.

– Детский сад, – хмыкнула Римма. – Будем считать, что пока паниковать рано. Я в дом, пить чай, а вы как хотите. Кстати, пациентка ходить может? Если да, почему бы ее сюда не привести?

– Сюда нельзя! – подскочил Витька. – Какие вы непонятливые! Все должно быть в секрете! Никто не знает про то, что мы ее нашли. Ясно?

Аркадий Семенович обнял жену, отвел ее в сторону и зашептал что-то на ухо. Дети услышали непонятное слово «ПэТэСээР», увидели, как кивает головой Римма. После перешептывания они решили так: Римма остается, отдыхает и ждет их в доме, ведь не исключено, что придется прямо сегодня уехать, а Аркадий пойдет с детьми. Маша попросила Витю остаться с гостьей, напоить ее чаем и не приставать с дурацкими разговорами.

Уже третий раз за день Маше пришлось идти через лес, и с каждым разом она все яснее понимала, как неспокойны его обитатели. Доктор шел медленно, любуясь красотами, и радовался каждому зайцу и барсуку, прыгавшим под ногами. Чем ближе они подходили к горе, тем явственнее ощущалось странное дрожание, словно, как Витька сказал, «у горы подошва чесалась». Маша прислушивалась к гулу воды, доносившемуся со стороны гидроузла, он казался ей зловещим. Аркадий Семенович ничего странного не замечал.

Подойдя к дому Катерины, доктор не рискнул ступить на лестницу: подпорки, которые Катя утром мастерила под ступени, провалились в образовавшиеся трещины в земле. Тогда Маша взлетела по ступеням с цирковой ловкостью и вывела из дому Наташу. За Наташей вышли Валентина и Катя. Все они осторожно спустились по разваливающейся на глазах лестнице. Катя опять взялась за молоток, а Маша усадила маму на пенек у дома. Аркадий Семенович склонился над ней. Наташа тут же вскочила, стараясь убежать. Глаза ее тоже бегали. О чем он ни спрашивал, Наташа в ответ молчала, иногда тихо поскуливая, и напоминала зверька, угодившего в капкан.

На лице Аркадия Семеновича читалось недоумение. Похоже, он не ожидал встретить такой тяжелый случай посттравматического стрессового расстройства. Из положительных факторов доктор отметил хороший аппетит пациентки, отсутствие нарушений опорно-двигательного аппарата, но глубокая амнезия и психоз имели под собой, как он считал, не только стрессовую природу. Его вердикт заключался в следующем: необходимо полное обследование, компьютерная томография мозга и продуманная терапия.

Нет сомнения, что Наташу нужно увозить в город. Есть одна частная клиника, которую держит его ученик, можно попробовать ее туда устроить. Да лучше не рисковать и увезти сегодня же. Если по каким-то ему неизвестным причинам это надо сделать в тайне, то как увезти? Ведь машиной к этому дому не проехать, а в поселок пешком тоже не вариант: ходить-то Наташа может, а вот что ей в голову придет по пути и удержат ли они ее – вот в чем вопрос.

Катя, выслушав доктора, заявила, что есть еще одна дорога к ее дому. Она взяла бумагу и карандаш и нарисовала план, по которому можно было подъехать по трассе к старому, едва заметному указателю «Загорье» и свернуть в лесок, там оставить машину и пройти метров двести к ее дому. Аркадий Семенович взглянул на план, набрал на смартфоне адрес и получил картинку местности со спутника. Действительно, в гуще леса просматривалась дорога, ведущая от трассы к Катиному дому. Он подмигнул Маше: «А мы с тобой не знали, шли в обход сквозь гущу деревьев. Зато каких классных зайцев повидали!»

Было решено отправить Валентину и Аркадия Семеновича в поселок, там забрать Витьку, Темку и Чучу, сесть с Риммой в машину и приехать сюда. Маша оставалась помогать Кате стеречь маму. Доктор дал Наташе выпить лекарство. Она немножко успокоилась.

Когда доктор и Валентина ушли, Маша присела на траву возле мамы, пытаясь разглядеть, что происходит в ее теле, и ничего не увидела, кроме пустоты. Ей стало не по себе – такую пустоту она видела только у одного человека, который был и не человеком вовсе. Уставившись в одну точку, мама сидела на пеньке, как вдруг резко схватила Машу за руку, пытаясь сорвать с нее браслет. Маша вскочила, взвизгнув от неожиданности: мертвик стал ледяным, а мамины глаза зло прищурились.

Вернувшись в поселок, Валентина и Аркадий Семенович удивились скоплению людей на центральной площади. Народ шел с чемоданами, рюкзаками, котомками. По улицам ездили машины и вещали через громкоговорители о предстоящей эвакуации. Репортаж, показанный только что по телевизору, в котором шла речь о внезапной миграции животных в Предгорье и об угрозе масштабного наводнения, взбудоражил население. Нарастало возмущение по поводу внезапного исчезновения главы администрации Предгорья. Верные сторонники Михалыча предлагали искать его, поддержать, говорили о внезапной болезни, о врагах и клеветниках, но от эвакуации не отказывались.

Валентина и Аркадий Семенович столкнулись с Ларочкой, тащившей за собой пухлый, как она сама, чемодан на колесиках, и Ниной, увешанной сумками и баулами как вьючный осел. Теряя то одно, то другое, они путано пытались объяснить происходящее: «Антоша наш сплоховал. Слабаком оказался, совсем расклеился, а когда репортаж по телеку пустили, вообще потерял контроль: бесился, кидался, в обморок упал. Все болезнь проклятая, говорят – онкология в последней стадии. Высох человек на глазах, а ведь молодой какой. Жаль, конечно. Толик хотел помочь, да Антон не подпускал к себе, только этой обезьяне Руслану разрешил быть рядом. Он-то и увез его, как мы думаем, от греха подальше. Тут такое началось, когда люди поняли, что Антон скрывал опасность и был против эвакуации. На что надеялся? А вы чего еще тут? Улепетывайте поскорее. За нами сейчас автобусы приедут. Говорят, гора ходуном ходит и трещина в плотине расширяется…»

Когда Валентина и Аркадий Семенович наконец дошли до дома, то застали там идиллическую картинку: Витя и Римма Ивановна сидели в обнимку, читая «Винни Пуха», а Витька смешно копировал голоса из мультика. Римма, как ребенок, заливалась смехом. На шум с улицы они не обращали внимания и не слышали про эвакуацию.

Глава двадцатая

Сборы были недолгими. Валентине, конечно, хотелось запихнуть в сумки побольше ценностей, например, новый кухонный комбайн и пару дорогих сковородок, но Римма возмутилась: «Ты бы еще чашки, тарелки собрала… У нас в машине шесть посадочных, а кроме вас еще кошка с собакой. Брось все, поехали».

Путь оказался удобным и близким. Через десять минут они доехали до поржавевшего от старости знака «Загорье» и свернули на лесную дорогу. Проехав метров триста, остановились. Путь им преградила упавшая толстенная ель. Судя по свежести ветвей, свалилась она совсем недавно. Перелезть ее можно было, а вот переехать никак, но цель была уже близко – крыша Катиного дома виднелась среди деревьев.

Аркадий Семенович, порывшись в походной сумке, вытащил мощный охотничий нож и, срезая ветки, полез через преграду. За ним потянулись все остальные. Так, вереницей, в конце которой были собака и кошка, как в сказке про репку, они шли по узенькой тропинке к дому, разве что мышки не хватало. Вдруг они заметили бегущую навстречу Катю. Она размахивала руками, что-то им кричала, показывая на дом. Аркадий Семенович схватил Римму Михайловну за руку, и они побежали, опередив Валентину и Витьку, но быстрее всего к дому неслись Темка и Чуча. Кошка пришла первой. Дверь была заперта. Чуча оглянулась на подбегающих людей, но не стала ждать – ловко запрыгнула на окно, а потом в форточку.

То, что увидела Чуча в доме, взбесило ее не на шутку: в углу комнаты, прижавшись к стене, стояла несчастная Маша. По ее щекам текли слезы, а Наташа придвинула стол так, чтобы девочка не могла выбраться. На столе были разложены ножи, молоток, гвозди и даже небольшая пила. Наташа старалась дотянуться до Машиной руки, на которой был надет браслет, но не могла. Она злилась и рычала как зверь. Чуча с лету запрыгнула на голову Наташи и выпустила когти. Сбросить кошку было невозможно – только оторвать вместе с волосами. Подбежавшая к дому компания, едва переведя дыхание, услышала чудовищные, леденящие душу звуки, доносящиеся из окна, и ринулась штурмовать хлипкую лестницу, рискуя свалиться. Катя забралась первой, подала руку Аркадию, он запрыгнул на крыльцо, вытянул Римму, а Витька отдернул руку, отказываясь заходить…

Схватив в охапку Наташу, Аркадий Семенович прокричал: «Быстро – простыни, полотенца, холодную воду. Римма, в аптечке инъекции…» Чуча отцепилась от Наташи, спрыгнула, сбросив со стола ножи, гвозди. Пока Аркадий и Римма старались справиться с Наташей, всадив ей укол и спеленав руки и ноги, Катя и Валентина отодвинули тяжелый стол и выпустили Машу. Она обняла кошку и, обессиленная, осела на пол. Всхлипывая, попыталась что-то спросить, но слова застревали в горле. – Острый психоз, – ответил Аркадий Семенович на Машин немой вопрос, – сейчас твоя мама опасна для окружающих. Нужна госпитализация. Через несколько минут она заснет. Мы должны донести ее до машины. Сделаем носилки. Катя, есть ли в доме крепкие одеяла?

Погрузив Наташу на самодельные носилки, они поняли, что нести ее легко. Римма Ивановна никак не могла понять, почему.

С виду у больной вполне нормальный рост и нет чрезвычайной худобы, а вес, словно одна оболочка вместо тела, – удивлялась доктор.

При словах про одну оболочку Маша вздрогнула.

Четыре взрослых человека без особых усилий поместили Наташу на заднее сиденье автомобиля. Всем хватало места, и Кате тоже, но она отказалась ехать.

– Нельзя тут оставаться, – упрашивала Маша. – Звери бегут, и гора танцует. Поедемте с нами, очень прошу. А если не хотите с нами, то на площади автобусы.

Катя отмахнулась и пошла назад в дом, бурча под нос: «И правильно, и пусть все смоет, давно пора… Чище будет…»

По шоссе тянулась вереница автобусов и автомобилей. Эвакуация шла полным ходом. В машине работало радио. На нем вовсю перемалывали новости о том, что репортаж телевизионщиков помог избежать катастрофы. Плотина разрушена очередным оползнем, двухметровая волна накрыла Предгорье, но жители теперь в безопасности – успели всех вывезти. Журналистка, у которой брали интервью, передавала благодарность девочке, имени которой она не знала, но которая первой заметила и сняла видео о странном поведении животных, на основе которого специалисты сделали вывод о дальнейшем разрушении горы и возможном затоплении. Витька завопил:

– Машка, это она про тебя!

Все, кто был в машине, кроме спящей Наташи, посмотрели на Машу. Даже Римма, которая была за рулем, тоже не удержалась и оглянулась: «Рассказывай, – велела она, – а то сейчас врежусь в кого-нибудь от нетерпения». Маша призналась, как все было. Аркадий Семенович присвистнул:

– Маша, ты молодец. Спасла столько людей. Надо позвонить на радио. Страна должна знать своих героев.

– Нет! – взмолилась Маша. – Пожалуйста, не надо. Об этом узнает Антон и отомстит. Он где-то рядом, я чувствую…

Но Антон был уже далеко. Он отправился на тот свет. Именно там ему было самое место. Произошло это в его доме-офисе в момент телевизионного репортажа. История про девочку, спасшую уйму народа от наводнения, вывела его из себя. Он в сердцах стукнул ладонями по перилам кресла, и внезапно его руки рассыпались в прах, а за ними посыпались пыльными струйками ноги, туловище и голова. В секунду под креслом образовалась горка темной пыли. В комнату постучали…

Не дождавшись ответа, Руслан просунул голову в дверь и прокричал в пустоту: «Антон Михайлович, вы здесь? Вас ищут. Будете с людьми говорить? Они бегут. Что делать будем?» Ему никто не ответил. Оглядевшись по сторонам, Руслан зашел в кабинет. Там царил беспорядок: ящики шкафов выдвинуты, стулья перевернуты, стол засыпан бумажной трухой вперемешку с пылью. Мусор разлетался от сквозняка, кружился в воздухе и оседал на пол. Под начальственным креслом его набралось особенно много. Руслан захлопнул окно. Луч солнца полоснул по стеклу и сфокусировался на блестящем предмете у ножки стола. Присмотревшись, Руслан узнал хозяйский медальон. Он воровато сунул его в карман. Еще раз осмотрел кабинет. Нашел рюкзак и телефон хозяина. Понял, почему не мог дозвониться – телефон был полностью разряжен. Не зная, как дальше быть, Руслан позвонил Толику и сообщил, что Антона Михайловича нет в кабинете и нигде в доме тоже. Толик приказал срочно эвакуироваться. Волна могла накрыть поселок в любую минуту. Выйдя из дому последним, Руслан направился к машине. Оглядываясь по сторонам, он до последнего надеялся встретить Антона и задать ему наконец накопившиеся за годы службы вопросы. Руслан давно подумывал сбежать от шефа, странности которого становились все опаснее. Последняя капля переполнила чашу терпения этой ночью.

Бросив на сиденье хозяйский рюкзак, Руслан сел за руль. Медальон выскользнул из кармана. Чтобы не потерять, он надел его на себя и тут же почувствовал холод в груди. Показалось, что сзади кто-то есть. Он резко обернулся и от неожиданности закричал – там сидел Антон. Руслан потянул с шеи цепочку, чтобы отдать хозяину, но Антон остановил:

– Надень медальон… Ты теперь мои глаза и уши, а еще важнее – мои руки. Я знал, что не бросишь… За помощь заплачу: в моем рюкзаке кредитка. Код получишь после выполнения договора. Скоро узнаешь, какого. Ты будешь богат, очень богат… Нам предстоит большая работа…

Никто в Предгорье не знал, куда делся Антон. Ходили слухи, что он позорно сбежал за границу, кто-то уверял, что он сорвался с горы и утонул, а Маша никак не могла избавиться от ощущения, что он где-то рядом. Интуиция ее не подвела: когда разрешили проведать маму в больнице, Маша разглядела в ее животе маленькую креветку человеческого зародыша. Большеголовая креветка мирно плавала на привязи пуповины, как вдруг дернулась и открыла круглый черный глаз, подмигнув Маше. Вздрогнув, Маша поняла, о чем шушукались папа и Татьяна Олеговна, когда приходили с того света: они боялись, что у Наташи может родиться Оно. Кто Оно и почему это опасно, не говорили, но и так понятно: отцом ребенка был ходячий мертвец. Тихонько, чтобы мама не заметила, Маша выставила перед собой браслет с мертвиком. Креветка запаниковала, забившись в конвульсиях. «Так тебе и надо!» – подумала Маша и тут же услышала в голове писклявый, хихикающий голосок: «Я не боюсь тебя, страшная Маша. Скоро встретимся, сестренка…»

Предгорье восстанавливалось после наводнения. Уцелело все, кроме спа-центра и гольф-клуба. Гору взорвали, чтобы избежать дальнейших разрушений. Искусственное море решено было осушить. Вода вернулась в русло реки, и жизнь потекла своим чередом.

8.08.2020

Content

Алена Жукова
Страшная Маша

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая