Хэзер Уэббер

К югу от платана

Heather Webber

South of the Buttonwood Tree

© 2019 by Heather Webber

© Кульницкая В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

1

– Вы будете круглым дураком, если позволите ей оставить это дитя у себя. Оно должно попасть в любящую семью. – Олета Блэксток шлепнула рукой по столу, едва не столкнув с него кувшин с ледяной водой острым локтем.

Судья Квимби, принимавший посетителей у себя в кабинете, переплел пальцы под двойным подбородком, постарался придать лицу нейтральное выражение и уставился на венчавшую голову Олеты оранжевую шляпку-таблетку. Словно в насмешку над законом гравитации, она сидела набекрень, такая же нахальная и упертая, как и ее хозяйка.

Олета наклонилась к нему, уставилась пылающими праведным гневом глазами-угольками и произнесла:

– Блу Бишоп не распознала бы любовь, даже если бы та выпрыгнула прямо перед ее носом и треснула ее по голове. И мне все равно, что там написано на пуговице. Уверена, вы, судья, примите правильное решение, ведь вы этих Бишопов лучше всех знаете. Даже лучше, чем я.

Да уж, помоги ему Боже, Бишопов он знал хорошо. Как и то, что человек, в самом деле переживающий за благополучие новорожденной, ни за что не стал бы говорить про нее «оно».

Блу

В городке Баттонвуд, штат Алабама, стоял один из тех дней, когда в самом воздухе веет надвигающимися бедами. Налетевший ветер растрепал сонную листву на вековых дубах и устремленных ввысь орехах. В поисках укрытия пробежал по тропинкам, взметая подсохшую грязь и засыпая все вокруг облаками пыли. И яростно засвистел, предупреждая о грозящей опасности всех, кто готов был его услышать.

Что ж, если кто и мог распознать в его завываниях сигнал тревоги, так это я. В конце концов, я ведь носила фамилию Бишоп. А она была практически синонимом слова «беда». И папа, и Твайла, и три моих старших брата встречали беды с распростертыми объятиями, как давно потерянную родню, – и к черту последствия! И поглядите-ка, чем это для них обернулось – все пятеро теперь были мертвы и преданы земле.

Я же все двадцать девять лет своей жизни старалась избегать бед. Мне они даром были не нужны, и от ощущения, что они роятся вокруг, нервы у меня в тот день были на пределе. Я терпеть не могла конфликты, а моя младшая сестра Перси так и вовсе всем своим существом олицетворяла понятие пай-девочка. Мы обе в семействе Бишопов были белыми воронами.

– Что тебя гложет? – спросила Марло Аллеман, приподнимая подол длинной юбки, чтобы переступить через бревно. Мы с ней шагали по огибавшей город тропе к могучему платану, нашему знаменитому пуговичному дереву, что росло ровно на середине дороги. А я и не заметила, что замерла как вкопанная.

– Просто в воздухе вдруг повеяло бедой.

– Лучше не обращай внимания, – ответила она. – Как и всегда.

Всю мою жизнь надо мной нависала огромная черная тень надвигающихся бед. Надо мной смеялись. Меня дразнили. Унижали. Я сорвала с одуванчика желтую, как солнце, головку и бросила ее в ведерко к другим цветам, которые уже постигла та же участь. Когда я обтерла руки о старые джинсовые шорты, на выцветшей ткани остались желтые полосы. Того самого оттенка, в поисках которого я и отправилась в лес этим утром. Дома у меня была оборудована художественная студия, и в ней я ловко превращала оторванные головки одуванчиков в цветные чернила. А еще готовила их из других цветов, орехов, кусочков древесной коры и корней и прочих даров леса.

Однако в лес меня влекли не только поиски источников для новых оттенков чернил. Нет, я будто бы постоянно искала… что-то. Что-то невыразимое, неописуемое. Искала всю свою жизнь, следуя настойчивому зову ветра, помогавшему мне находить потерянные вещи.

Это с его помощью мне удавалось найти то, что давным-давно пропало. Я постоянно натыкалась на чьи-то часы, кошельки и даже на Мо, мужа Марло, которому с недавних пор пришла охота бродяжничать. Природу этого дара я сама до конца не понимала и контролировать его никак не могла. Однако временами он, бесспорно, бывал очень полезен. И все же эта моя уникальная способность так и не помогла мне найти то единственное, что я искала… всю свою жизнь. То, что звало меня в лес. То, что терзало мне душу и лишало покоя. Нечто давно утраченное и не имеющее названия.

Почему-то казалось, что стоит мне набрести на него – и ветер сразу же шепнет: вот оно, вот что все это время было тебе нужно. Но до сих пор этого не случилось.

И потому я продолжала поиски. Каждое утро отправлялась в лес, притворяясь, будто иду собирать растительные компоненты для чернил, потому что не могу найти в магазине красок нужных мне оттенков. Как автор и иллюстратор детских книжек, я радовалась любой возможности сбежать в свой вымышленный мир. Особой популярностью у читателей пользовалась серия книг о юной крольчихе, которая, как и я, умела находить потерянные вещи, но при этом жила куда более веселой и насыщенной жизнью. Я как раз недавно закончила очередную книжку из этой серии и сейчас работала над иллюстрациями к ней. В этой истории моя героиня, Зайчушка-Попрыгушка, осознала, что не хочет заниматься хип-хопом, как другие крольчата, и записалась в балетную студию. И когда я бралась за кисточку и начинала рисовать крольчонка в балетной пачке, все тревожные мысли мигом вылетали у меня из головы.

Некоторое время мы с Марло шагали молча, а потом я сказала:

– Мне вчера вечером звонили насчет старого дома на ферме. Сара Грейс Фултон им заинтересовалась.

Каждый раз, когда Марло делала шаг, из-под подола ее юбки выглядывал мысок открытых сандалий с накрашенными ярко-красным лаком ногтями.

– Что ж, может, из этого что-нибудь и выгорит, верно?

– Там видно будет. Я продиктовала ей код от замка. Она сегодня съездит туда и все осмотрит.

Уже больше года я пыталась продать ферму, некогда принадлежавшую моей семье, но заинтересовавшихся ею можно было пересчитать по пальцам. За те десятилетия, что мои родные там прожили, дом сильно упал в цене, и, несмотря на то что я продавала его «без посредников», мне пока не поступило ни одного, даже самого паршивенького предложения. И, в общем, я понимала потенциальных покупателей. Мне и самой не хотелось там жить. Я уехала из этого дома шесть лет назад, как только смогла позволить себе собственное жилье.

В чащобе громко хрустнула ветка, и мы с Марло одновременно обернулись на звук. В сплетении зелени мелькнула какая-то тень.

– Олень? – спросила Марло, прищурившись.

– Не знаю.

Деревья притихли, будто тоже прислушивались. Но через пару минут в лесу уже снова защебетали птицы и загудели насекомые. Что бы там ни шуршало в кустах, теперь оно исчезло. И Марло вернулась к теме нашего разговора:

– У меня хорошее предчувствие, думаю, все сложится. Этому дому только и нужно, чтобы кто-то разглядел его потенциал.

Под монотонный стрекот цикад я сорвала еще один одуванчик и усмехнулась.

– А может, ему просто нужен бульдозер?

Темная кожа Марло блестела в рассеянном утреннем свете. Улыбнувшись, она легонько шлепнула меня.

– Всегда лучше починить вещь, чем сломать ее. Кость у этого дома крепкая. Как по мне, Сара Грейс – идеальный покупатель.

Кость крепкая, а прошлое грязное. Эту ферму мой отец Кобб выиграл в карты. Точнее говоря, обжулил в карты ее предыдущего хозяина, хотя доказать этого никто так и не смог – а пытались-то многие.

– Надеюсь. Немного деньжат мне точно не помешает. – Я вскинула руку вверх. – И предвосхищая твои вопросы, нет, в агентство по усыновлению я пока не звонила.

Марло приподняла свою широкополую соломенную шляпу, пригладила угольно-серые, тронутые сединой волосы и прихлопнула зудящего у уха комара. А потом обернулась ко мне, осуждающе приподняв тонкие брови.

– Я была занята. Мне книгу сдавать через пару недель. Да еще и Перси приехала домой на летние каникулы…

Моя сестра две недели назад окончила первый курс Университета Северной Алабамы. Я являлась ее официальным опекуном вот уже два года – с тех пор как умерла Твайла (наша мать, всегда просившая нас обращаться к ней по имени). Хотя статус этот был чистейшей формальностью. Ведь с самого начала растила Перси именно я.

По законам Алабамы человек считается взрослым с девятнадцати, а это значило, что мне оставалось нести ответственность за Перси еще шесть месяцев. Однако я постоянно твердила ей, что если она захочет и дальше жить со мной, мой дом навсегда останется ее домом. Мы ведь были друг у друга одни на всем свете.

По крайней мере, пока.

Больше всего в жизни мне хотелось обзавестись собственной семьей, но для одинокой женщины с нестабильным доходом это была непростая задача. Целых три года я обращалась в государственные организации в попытках усыновить ребенка. Но в конце концов поняла, что частное агентство по усыновлению скорее поможет мне стать мамой. С тех пор я старалась накопить на вступительный взнос и экономила, ограничивая себя во всем. И вот наконец нужная сумма была собрана, а я все медлила, все тянула кота за хвост, не решаясь назначить личную консультацию.

– Мхмм, – хмыкнула Марло, поджав накрашенные темно-красной помадой губы.

Она слишком хорошо меня знала – а все потому, что я выросла практически у нее на руках. Им с Мо сейчас было крепко за семьдесят, и мы с Перси относились к ним как к бабушке с дедушкой, которых у нас никогда не было. Минуло уже восемнадцать лет с тех пор, как Твайла впервые отправила нас с Перси в детский книжный магазин Аллеманов, носивший название «Кроличья нора». И Марло с Мо, можно сказать, приняли нас в свою бездетную семью. Мне тогда было одиннадцать, а Перси только год.

Нам очень нужна была помощь.

И Аллеманы просто взяли и спасли нас.

С «Кроличьей норой» были связаны мои самые счастливые воспоминания. Окруженная яркими детскими книжками и добротой Марло и Мо, там я могла спрятаться от реальности, обрести свой безопасный рай. В магазине всегда царили тепло, любовь и счастье.

– Ладно-ладно, хорошо. – Я сморщила нос. – Я боюсь туда обращаться. Что, если никто из биологических родителей меня не выберет? Что, если они захотят женщину, у которой уйма друзей?..

Социальные работники из организаций, в которые я обращалась, настоятельно советовали мне, раз уж так вышло, что я не замужем, чаще выходить в люди, стать «одной из ниточек в плотной ткани общества». Однако от всех этих разговоров про «вместе мы – сила» мне делалось дурно. Стоило вспомнить школьные годы, когда никто не желал играть со мной на переменках и сидеть рядом за обедом, у меня тяжелело в груди. Я не ходила на школьные дискотеки, не ночевала у подружек, не веселилась в дружной компании. Даже сейчас, кроме Марло, Мо и Перси, близких людей у меня не было. Будь у меня такая возможность, я бы давным-давно отсюда уехала. Поселиться в новом месте. Начать с чистого листа. Построить счастливое будущее. А прошлое похоронить здесь, в Баттонвуде. Зарыть глубоко-глубоко.

Но выбора не было. По крайней мере, пока. Тот самый ветер, что направлял меня к пропавшим вещам, одновременно удерживал меня здесь, запирал в Баттонвуде, словно маленькую птичку в большой красивой клетке. Я должна была найти то самое безымянное нечто – а пока мне дозволялось лишь бродить по окрестностям, но ни в коем случае не покидать пределы моей нарядной тюрьмы.

– Если дашь страху власть над собой, он никогда не позволит тебе двигаться вперед, – принялась ласково увещевать меня Марло. – Не прячь свой внутренний свет, Блу Бишоп. Сияй ярко. Я даже не сомневаюсь: если ты позволишь людям узнать тебя, они полюбят тебя так же, как я. Откройся, будь собой – только так ты обретешь то, о чем мечтаешь больше всего на свете.

Не прячь свой внутренний свет. Это была одна из любимых присказок Марло. Сколько же раз за прошедшие годы я слышала эти слова в магазине, вместе со «спасибо», «приходите еще» и «туалет направо по коридору».

Я старалась сиять ярко, правда старалась, но на словах это было легко, а вот на деле – трудно. Марло не знала, каково это – носить фамилию Бишоп. Знать, что ты нарисована тем же небрежным мазком кисти, что и остальные члены твоей семьи. Понимать, что соседи неустанно следят за каждым твоим шагом. Мой внутренний свет давно померк во тьме неверных решений моих близких.

– И не вздумай говорить, что на словах это легко, а на деле трудно, – тем временем продолжала Марло. – Перси уже доказала, что это не оправдание. Никого в городе не волнует то, что ты Бишоп, все давно об этом забыли. А вот тебя саму это волнует, ты цепляешься за эту отговорку и сама себя отправляешь в изгнание, бедная моя застенчивая крошка.

Я пнула ногой камень. Мы с Марло уже миллион раз это обсуждали. А может, и больше.

– Положим, раньше тебе нарушать затворничество было незачем. Но теперь-то у тебя есть причина. Да еще какая: материнство. К тому же, – добавила Марло, – ты ведь не хочешь навлечь на себя проклятие?

Я вскинула голову и поглядела в сторону Платана. С того участка тропы, где мы проходили, была видна лишь верхушка его раскидистой кроны. Если верить местной легенде, Пуговичное дерево появилось на этом месте больше ста пятидесяти лет назад. А случилось это так. Неподалеку отсюда жила женщина по имени Дельфина. Как-то в ненастный день она стала упрашивать своих мужа и сына не ходить на охоту. Но те не послушались и все равно отправились в лес. Налетела буря, мужчины попытались укрыться от стихии под деревом, но в ствол ударила молния, и оба погибли на месте.

Убитая горем женщина стала приходить в лес и часами сидеть на месте гибели своих любимых. И однажды она обратилась в платан – или пуговичное дерево, как его у нас называли за то, что в старину из его древесины делали пуговицы. Платан, вскормленный разбитым сердцем несчастной женщины, вырос огромным. А ее решимость уберечь от беды других была так сильна, что обернулась вороной. Поговаривали, что порой она в виде едва различимого глазом сияющего создания является людям, идущим к Платану за советом, и указывает им путь. Многим из нас пуговки нашего волшебного дерева подсказали правильное решение. Но тем, кто не послушался совета Платана… пришлось дорого за это заплатить.

Не знаю, пером ли писал Платан на пуговицах свои наставления, но топором их было уж точно не вырубить. Обращаться к Пуговичному дереву за напутствием можно было лишь в том случае, если ты готов последовать его совету. Те же, кто им пренебрегали, навлекали на себя жестокое проклятие. За то, что не прислушались к мудрости дерева, они обречены были не знать счастья до конца своих дней.

Несколько месяцев назад, измученная тем, что мне никак не удавалось усыновить ребенка, я и сама ходила к Платану за советом. Хотела узнать, права ли я, что не оставляю попыток, хоть каждая из них и грозит новым разочарованием. И именно ответ Пуговичного дерева дал мне силы позвонить в частное агентство. На пуговице, которую я получила, было написано:

Любовь стоит риска. Любовь – это жизнь.

Я сглотнула комок в горле. Марло была права: я боялась, что, оставив попытки осуществить свою мечту, навлеку на себя проклятие. Но в первую очередь мной двигало страстное желание стать мамой, обрести семью, впустить в дом счастье, вырастить ребенка достойным человеком.

– Ладно, как только вернемся, сразу же позвоню в агентство.

– И снова начнешь ходить в «Аромат магнолий»? Кстати, о тебе недавно Мэри Элайза спрашивала.

«Ароматом магнолий» назывался дом престарелых и реабилитационный центр, где Марло занималась волонтерством по понедельникам. Пару раз она и меня брала с собой, но вскоре я поняла, что мне там не будет покоя – слишком уж близко к городу располагалось это заведение. Некоторые пациенты меня узнали и тут же принялись судачить о нашей семье. Больше всего их занимало ограбление банка, в результате которого сгорело несколько сотен тысяч долларов и погибли два моих брата. Обсуждать эту тему мне совершенно не хотелось.

– И что ей нужно? Снова языком почесать?

В прошлый раз, когда я приходила в «Аромат магнолий», меня буквально вынесло из палаты Мэри Элайзы потоком ее проклятий. Марло и медсестры пытались убедить меня, что она не в себе, якобы после подкосившего ее в прошлом году сердечного приступа у нее от недостатка кислорода помутилось в голове. Но я-то знала правду. Она никогда не жаловала ни меня, ни моих близких. Обзывала нас варварами и другими милыми прозвищами. Несмотря на то что замужем Мэри Элайза была за проповедником, человека, более склонного судить других, мне в жизни встречать не доводилось. Даже странно, что ее сын Шеп, наш местный полицейский, вырос славным парнем.

– Может, она хочет извиниться за свое поведение.

Я сморщила нос.

– Спасибо, конечно, но я, пожалуй, откажусь. Не хочу снова довести ее до белого каления. Не забывай, что у нее слабое сердце.

Марло скрестила руки на груди.

– Ниточки, Блу, родная моя. Ниточки.

И мне моментально представилось, как агентство отказывает мне в усыновлении ребенка из-за того, что я жалкая одиночка. Я набрала в грудь побольше воздуха. И прошипела сквозь зубы:

– Ладно, приду.

Марло подхватила меня под руку и отозвалась:

– А радости-то сколько! Пациенты купаться будут в твоей любви.

Я растянула губы в фальшивой улыбке.

– Просто не терпится поскорее попасть в «Аромат магнолий»!

Она рассмеялась, и страхи мои при звуках этого искреннего смеха слегка побледнели, а на душе стало легче.

– Тогда в четверг, в шесть. И знаешь, милая, даже если ты будешь действовать по принципу «стерпится – слюбится», меня это устроит.

– В четверг? Не сегодня? – уточнила я, совершенно не расстроенная задержкой. Мне просто стало любопытно: ведь после того как Мо поставили диагноз, Марло стала придерживаться четкого расписания. В «Магнолии» она ходила по понедельникам. И никак иначе.

– У меня сегодня вечером встреча назначена, так что пришлось попросить, чтоб мою смену перенесли.

Я взглянула на нее искоса.

– Еще одна загадочная встреча? Это уже третья за месяц.

– Вовсе не загадочная.

– Правда? И с кем же ты встречаешься?

– Кое с кем.

– Чтобы обсудить?..

– Кое-что.

– Ах вот как. Ну теперь-то все яснее ясного.

Стоило нам приблизиться к окружавшей Пуговичное дерево поляне, как налетел ветер, и меня снова захлестнуло предчувствием беды. Я замерла. И, внезапно занервничав, спросила:

– Погоди-ка. Ведь эти неприятности, которые я в воздухе ощущаю, к тебе не имеют никакого отношения, правда?

– Ко мне? – Марло невинно вытаращила глаза и прижала руки к груди таким театральным жестом, словно читала дошколятам «Там, где живут чудовища»[1]. – Как тебе такое в голову взбрело?

Я резко остановилась и пристально взглянула на нее.

– Во-первых, из-за твоего напускного возмущения. А во-вторых, потому что побыть утром с Мо ты считаешь своей священной обязанностью. И все же сегодня ты тут, со мной.

По утрам Мо чувствовал себя лучше всего. Ночами же он совсем сбивался с пути, и деменция заводила его в дебри, ведомые ему одному.

Но ответить Марло не успела, потому что прямо над нами вдруг раздалось пронзительное карканье. Над верхушками деревьев, глянцевито поблескивая перьями, парила ворона.

– Тебе что, нужна пуговица? – спросила Марло, не сводя с птицы глаз.

– Мне нет. Ведь я недавно к Платану уже обращалась. Может, тебе? – Легенда Пуговичного дерева гласила, что задавать можно не больше одного вопроса в год. И это было понятно. Иначе народ постоянно таскался бы к Платану с любыми мелкими проблемами.

– Нет, – ответила Марло. – Все важные решения я в своей жизни уже приняла. Странно, чего это она раскаркалась? Ведь обычно ворона появляется, только чтобы проводить к дереву человека, которому нужен совет. Что ж, давай поглядим.

Марло направилась к дуплу, в котором, после того как задашь дереву вопрос, появлялась плоская гладкая пуговица с ответом. Она заглянула в расщелину, созданную самой природой внутри пятнистого ствола, ее обрамляла местами гладкая, а местами шершавая кора. По итогам осмотра Марло объявила:

– Пусто. – А затем наклонилась к зиявшей у подножия дерева большой кроличьей норе.

За всю жизнь мне ни разу не доводилось видеть, чтобы из нее выскочил кролик. Но надежды я не теряла и заглядывала в нору всякий раз, как оказывалась у дерева. Разросшиеся узловатые корни Платана так сплелись, разворотив землю, что невозможно было понять, где кончается один из них и начинается другой. Внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться, я подошла к Марло.

– Давай же, расскажи, что происходит. Ты уже несколько недель ведешь себя странно. На тайные встречи бегаешь и все такое. Это касается Мо? – От одной мысли об этом сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди. – Все хуже, чем мы думали?

Марло сжала рукой мое плечо, успокаивая меня. Внушая надежду.

– Хватит панику разводить. У Мо все по-прежнему, не лучше, но и не хуже.

От ее прикосновения моя тревога мгновенно улеглась.

– Что же тогда?

Глубоко вздохнув, она взглянула на ствол Платана и призналась:

– Дело в магазине.

– В «Кроличьей норе»? А что с ним?

Название магазин получил в честь норы, возле которой мы сейчас стояли, и Марло частенько называла своих самых маленьких покупателей «мои крольчата».

– Грядут кое-какие перемены. С завтрашнего дня мне особенно понадобится твоя помощь.

Несмотря на то что дохода от книг на жизнь хватало, я по-прежнему иногда подрабатывала в магазине, приходила туда как минимум раз в неделю. Частично потому, что Марло нужна была помощь, особенно теперь, когда Мо больше не мог стоять за прилавком. Частично чтобы побыть среди детей, которых совершенно не волновало то, что я Бишоп. Но главным образом потому, что там я всегда была счастлива, терзавшие меня горести в магазине мгновенно улетучивались.

– Конечно. Ты же знаешь, что можешь на меня рассчитывать. Но о каких переменах ты говоришь?

– Мо придется всю неделю по утрам водить к врачам, так что я попрошу тебя показать там все одному новичку, – ответила Марло. – Ведь ты единственная, кроме меня, знаешь магазин как свои пять пальцев.

– Ты наняла нового сотрудника? О, Марло, я так рада. Как здорово будет, если ты сможешь теперь поменьше работать. А то ты совсем с ног сбилась с Мо, магазином и подготовкой к фестивалю…

Баттонвудский фестиваль был в городе главным событием года. Парад, карнавал, кулинарный конкурс, контактный зоопарк, киоски с едой, сувениры и мастер-классы. А в павильоне «Кроличьей норы» деткам всегда читали вслух книжки, дарили фигурки из воздушных шариков, предлагали нанести аквагрим и угощали вкусностями.

Марло взяла меня за руку, крепко сжала ее и на одном дыхании выпалила:

– Никого я не нанимала. – Расправив плечи, она уставилась на меня сияющим решительным взглядом и продолжила: – Блу, детка, я продала магазин. Сегодня вечером отдаю ключи. У «Кроличьей норы» теперь будет новый хозяин.

Ее слова закружились у меня в мозгу, сливаясь в монотонный гул. Должно быть, я что-то не так расслышала. Я поскорее тряхнула головой, чтобы эти разрозненные звуки сложились в нечто осмысленное.

Марло сжала мои пальцы.

– Блу, ты должна понять. Мне уж давно пора было на покой, и Мо я теперь нужна круглые сутки. Я постараюсь, чтобы все прошло гладко. И сама еще какое-то время поработаю, месяц уж точно. Просто неделька впереди тяжелая, фестиваль скоро. В общем, пришлось нового владельца даже не на раскаленную сковородку сразу бросить, а прямиком в пламя.

– Я… я… – На глаза навернулись слезы, и я заморгала, чтобы их отогнать. Я слышала, что сказала Марло, понимала, что это правда, но от такого неожиданного удара у меня перехватило дыхание. Я дернулась, уронила жестяное ведерко, и головки одуванчиков весело запрыгали по разветвленным корням.

– Я не хотела говорить тебе заранее, – продолжила Марло, – потому что знала, что ты устроишь переполох. Учудишь что-нибудь, попытаешься сама выкупить у меня магазин.

Я кивнула.

– Но, Блу, ведь книжный был моей заветной мечтой, а не твоей. Для тебя он стал бы обузой. И нечего трясти головой. Сама знаешь, что я права. Ты всегда хотела уехать из Баттонвуда, скажешь, нет? К тому же ты деньги копила для более важной цели – для того чтобы осуществить свою мечту, завести собственную семью, стать мамой.

– Кому? – через силу выдавила я. – Кому ты его продала?

На ее губах заиграла улыбка.

– Он учитель начальных классов. Один…

Она резко осеклась, потому что где-то поблизости от нас вдруг раздался громкий плач. Я вскинула голову, прислушиваясь. Звук был очень знакомый. И совершенно неожиданный тут, в лесу.

Марло огляделась, пробормотав:

– Это уже не похоже на карканье.

Нет, этот звук точно издавала не ворона… Это плакал ребенок.

Должно быть, мой мозг вздумал сыграть со мной шутку. Или не мозг, а сердце. В любом случае мне эти шалости совсем не нравились.

Беда праздновала победу, я же тревожно оглядывалась по сторонам. И через мгновение заметила ее. Заморгала, уверенная, что глаза меня обманывают, но тут она открыла крошечный ротик и снова заревела. И я бросилась туда, к маленькой плетеной корзинке, стоявшей на поросшей маргаритками полянке чуть южнее Платана. Упала на колени. Откинула прикрывавшую колыбель сетку и достала завернутого в розовое одеяльце младенца.

Малышке было не больше пары дней от роду. Крошечная, сморщенная, она была похожа на мудрую сердитую старушку. Только очень тепленькую и мягенькую старушку, одетую в простой белый костюмчик. Голову ее украшала завязанная бантиком розовая ленточка с изящным зубчатым краем, из-под которой топорщился светлый пушок. Вес у нее был примерно таким, как у большого пакета с мукой, – наверное, что-то около пяти фунтов. Дрожащими руками я прижала ее к груди, и она тут же успокоилась и закрыла глазки.

– Боже праведный, что же это такое делается? – охнула Марло, остановившись у меня за спиной.

Крепко держа девочку, я поднялась на ноги. В корзинке не было ни записки, ни чего-то другого, способного пролить свет на случившееся. Вглядевшись в лесную чащу, я выкрикнула:

– Эй?

Ведь нельзя же было предположить, что малышку бросили тут одну-одинешеньку. Может, это какой-то бессердечный розыгрыш? Чья-нибудь злая шутка?

Вдалеке снова хрустнула ветка, что-то мелькнуло между стволами и исчезло. Как будто кто-то поджидал нас, убедился, что мы подобрали ребенка, и тут же кинулся прочь.

– Блу, смотри-ка, – позвала Марло, опустившись на землю.

Кровь так грохотала в ушах, что я едва ее слышала.

– Должно быть, выпало из одеяла, когда ты ее подняла. – Она протянула мне раскрытую ладонь. И я увидела тоненькую платановую пуговицу размером с монетку в пятьдесят центов. На светлом дереве причудливым шрифтом было выведено:

ОТДАЙ РЕБЕНКА БЛУ БИШОП.

Я посмотрела на малышку, на ее темные ресницы, розовые щечки и крошечный острый подбородок.

Может, этот маленький розовый комочек и сулил мне беду.

Но я знала, что черта с два выпущу его из рук.

2

Сара Грейс

– Я этот дом наизнанку выверну. Заменю проводку, сантехнику. – Я взглянула на неплотно сидящую в оконном проеме раму. В щели лезли солнечные лучи, высвечивая темные пятна на оранжевой обивке старого дивана. – Сайдинг.

– Да тут все менять надо, – подытожил отец, оглядевшись по сторонам.

Дом построили в 1920 году. Каркас у него был крепкий, но зданием давно никто не занимался, и оно сильно обветшало. Провоняло застарелым табачным дымом, плесенью, но резче всего здесь чувствовался запах влажной глины. Будто бы сама земля хотела поглотить постройку и сделать вид, что ее никогда не существовало.

– Видала я и похуже.

Папа медленно усмехнулся.

– Это уж точно.

В дальнем углу, за буфетом, растерявшим все свои ящики, что-то шуршало, и мне оставалось только гадать, что за живность населяет эти стены.

– Придется попотеть, конечно, но я просто не могу его бросить. Такое чувство, словно… я нужна этому дому. Безумие какое-то, да?

Мой папа, Джадсон Ландрено, уже больше десяти лет занимал должность мэра Баттонвуда, и в наших краях не было никого дипломатичнее. Но все же я верила, что он ответит мне честно.

– Я-то так не думаю, моя маленькая заклинательница домов, – в его голубых газах сверкнула озорная искорка, – но любой другой решит, что у тебя крыша поехала.

Я рассмеялась.

– Страсть к недвижимости я унаследовала от тебя. Так же, как и безумную честность.

Взгляд отца потеплел.

– Что сказать, от судьбы не уйдешь.

До того как стать мэром, папа владел крупнейшим агентством недвижимости в округе и часто брал меня с собой посмотреть заинтересовавшие его объекты. И то, что сегодня именно я попросила его съездить со мной и помочь осмотреть здание, ощущалось немного странно. Я доверяла его опыту и была очень благодарна, что он, несмотря на занятость, смог уделить мне время.

Он прошелся по комнате и провел пальцем по трещине в стене.

– Этот дом, Сара Грейс, станет для тебя настоящим испытанием. И не только по очевидным причинам. Возможно, ты слишком много на себя взваливаешь.

Удивившись, что голос его внезапно зазвучал так озабоченно, я обернулась и обнаружила, что папа, как я это называла, «сделал строгое лицо». Свел широкие брови над переносицей, прищурил голубые глаза. Уголки его рта опустились, щеки ввалились, а подбородок выдвинулся вперед. Пальцами он взъерошил свои короткие каштановые с сединой волосы так, что они встопорщились на макушке острыми пиками, – верный признак того, что что-то грызло его изнутри.

– Ты ведь не пытаешься отговорить меня сделать предложение о покупке, верно?

Отец виртуозно умел меня переубеждать и удерживать от опрометчивых решений, но этот дом мне уж очень хотелось заполучить.

– По правде говоря, Сара Грейс, тебе этот дом нужен больше, чем ты ему. Пока будешь с ним возиться, многому научишься. И эти уроки тебе в жизни пригодятся. Но в то же время он может оказаться ящиком Пандоры, и ты еще десять раз пожалеешь, что решила его открыть. Уверена, что готова рискнуть?

– Готова, – ответила я. – Ни разу еще не встречала дом, который нельзя было бы восстановить. Этому мне хотелось бы вернуть его первоначальный облик, увидеть, как он выглядел до того, как…

До того как в семидесятые Кобб Бишоп практически выкрал его у семьи моей матери. Дедуля Кэбот до самой смерти поносил Бишопов последними словами. И моя мать унаследовала фамильную ненависть к Бишопам вместе с кружевными скатертями бабули Кэбот и столовым серебром двоюродной бабушки Мим.

Я, в отличие от мамы, не испытывала неприязни к Бишопам, однако мечтала наконец исправить несправедливость, которая произошла задолго до моего рождения. Меня всегда тянуло к этому дому, наверное, потому что однажды меня обманом его лишили. Настало время вернуть его семье Кэботов, пусть даже и ненадолго.

Моя компания, носившая название «Милый дом», занималась тем, что находила, скупала и ремонтировала местные развалюхи, а потом за весьма умеренную цену сдавала их в аренду малоимущим семьям. Гордым, работящим людям, которые не желали принимать подачки. На сегодняшний день у меня в активе было четырнадцать домов. Я очень гордилась тем, что делаю, и осознание того, скольким семьям я помогла, наполняло меня удовлетворением, которого я не получала от других областей своей жизни.

– Вот увидишь, какой это будет красавец, когда я с ним закончу, – наконец объявила я, обводя взглядом потертую мебель, пятнистые занавески и ветхие шкафы.

Отец наградил меня долгим взглядом.

– Ладно. Когда планируешь отправить предложение о покупке?

– Чем скорее, тем лучше.

Конечно, я не нуждалась в его одобрении, чтобы определить цену за дом, и все же мне важно было знать, что он меня поддерживает. Тем более что я не сомневалась: как только новости дойдут до матери, папина поддержка станет мне совершенно необходима. Идея купить этот дом ей точно не понравится. Мне твердили, чтобы я не вздумала к нему приближаться, с тех пор как я научилась разбирать человеческую речь.

В последние два года – с тех пор как умерла Твайла Бишоп – в доме никто не жил, что ясно чувствовалось по тоскливой атмосфере, окутывавшей его от треснувшего фундамента до затянутых паутиной потолочных балок. Но я была решительно настроена изменить эту атмосферу вместе с планировкой комнат. Выгнать из дома тоску и впустить в него счастье. Правда, сказать это было легко, а вот сделать – трудно. Мне всегда казалось, что старые дома впитывают в себя эмоции предыдущих владельцев. Разломанные балясины и камин, хмуро взиравший на меня из-под напоминавшей сурово сдвинутые брови покосившейся полки, определенно повидали много горестей и бед.

Вот почему мне хотелось вывернуть дом наизнанку. Починить что-то можно, только если ты точно знаешь, где поломано. Я ласково похлопала лестничные перила, мысленно пообещав, что восстановлю их, сколько бы времени и денег у меня на это ни ушло.

Вдруг со второго этажа донесся какой-то звук, и мы с папой одновременно вскинули головы. Слишком громко для мыши. Может, белка? Только бы не енот! Этих маленьких дьяволов выселить бывает просто невозможно. Однако вскоре все стихло, и папа заметил:

– Дом не слишком изменился с тех пор, как я был тут в последний раз. Постарел, конечно, много новых трещин появилось, но обои те же самые. И диван. И запах табака. Отец Мака, Кобб, дымил как паровоз. Столько воспоминаний сразу нахлынуло.

– И наверняка не все из них приятные, – догадалась я. И, прислонившись к дверному косяку, спросила: – А когда ты был тут в последний раз?

– Лет тридцать назад, около того. Вскоре после похорон Мака.

Мака Бишопа я знала только по красочным историям своего отца. Он любил рассказывать о передрягах, в которые они попадали в юности, правда, мама обычно не желала слушать эти истории. В старших классах они были лучшими друзьями, но после школы Мак ушел в армию и вскоре погиб во время какой-то потасовки в баре. Однако то была не единственная потеря, которую этому дому довелось пережить. Из семерых Бишопов сейчас в живых остались только Блу и Перси. В общем, ничего удивительного в том, что дом буквально почернел от горя, не было.

В кармане пискнул мобильный. Пришло сообщение от моей двадцатилетней кузины Кибби Гастингс, которая сейчас работала у меня на полставки ассистенткой. Она училась в колледже, в Баттонвуд приехала на летние каникулы и за какие-то две недели умудрилась навести у меня в офисе идеальный порядок.

ОСТОРОЖНО, НА ВАС НАДВИГАЕТСЯ УРАГАН ДЖИННИ. ОНА НА ВЗВОДЕ.

– Плохие новости? – взглянув на меня, догадался папа.

– Мама сюда едет.

– Сюда? – Отец вытянулся по стойке смирно.

– Похоже на то. – Я показала ему сообщение.

Он запустил пальцы в волосы, и через каких-то пару мгновений они снова стояли дыбом. Мама была единственным в мире человеком, которого папа побаивался.

– Зачем? – спросил он.

Раз мама решилась сюда приехать, значит, случилось что-то серьезное. Ферма Бишопов входила в список мест, куда она не заглядывала ни при каких обстоятельствах.

Грудную клетку прошила паника. А что, если она узнала?..

Нет. Не может быть.

Случись такое, Джинни Кэбот вспыхнула бы как спичка и в секунду сгорела дотла, оставив после себя лишь глубокое разочарование во мне, которое должно было бы стать мне вечным укором.

Я подошла к окну. Мой старенький белый «Форд-пикап», украшенный наклейкой штата Алабама, логотипом агентства «Милый дом» и адресом его веб-сайта, одиноко стоял на подъездной дорожке, но не прошло и минуты, как рядом с ним, задев выщербленный бордюрный камень, остановился мамин внедорожник «БМВ».

– Она здесь. – Я подтолкнула отца к лестнице. – Лучше спрячься. Не стоит маме знать, что ты как-то во всем этом замешан. По крайней мере, пока. Постараемся оттянуть скандал.

Нам не впервой было держать что-то в секрете от мамы. Когда я была маленькой, мы с отцом частенько скрывали, что играли в футбол, прыгали по лужам, ходили в казино и там он учил меня резаться в кости. Как-то на рыбалке я поранила палец, когда пыталась под папиным руководством почистить рыбу, и нам пришлось сочинить для мамы целую историю. Она до сих пор полагала, что я порезалась, готовя песочное печенье с клубникой.

Сначала папа вроде как хотел мне возразить, но затем закивал:

– Ладно. Меньше знает, крепче спит.

Он заспешил вверх по лестнице, я же нахмурилась. Почти всю жизнь я руководствовалась этим принципом – не только по отношению к матери, но и к отцу тоже. И это было правдой – чем меньше они знали, тем крепче спали.

Плохо спала в нашей семье только я.

За окном хлопнула дверца машины, и я поскорее вышла из дома, чтобы перехватить маму у крыльца. Я плотно прикрыла дверь, и кодовый замок защелкнулся у меня за спиной. Последнее, что мне было нужно – чтобы мама заявилась в дом с инспекцией и всем своим видом демонстрировала свое неодобрение. Она так и не смирилась с тем, какую профессию я выбрала, и теперь, по прошествии пяти лет, я уже сомневалась, что она вообще когда-нибудь с этим смирится.

Мама являла собой воплощенное совершенство. Во внешности, в поведении – во всем. И то, что я занимаюсь восстановлением ветхих домов, ее не устраивало. Ей пришлось бы по душе, если бы я стала чиновником, адвокатом, заняла какой-нибудь важный пост. В общем, выбрала для себя такое поприще, на котором не пришлось бы едва ли не каждый день пачкать руки.

Я вышла на покосившееся крыльцо и сразу же поняла – зря я опасалась, что мама захочет зайти внутрь. Она стояла возле своего внедорожника как приклеенная, словно боялась, что дом надышит на нее и заразит своей тоской. И, в целом, у меня складывалось ощущение, что эти опасения были не так уж беспочвенны.

На пассажирской двери маминого «БМВ» красовалась большая наклейка: «МЭРА БАТТОНВУДА ДЖАДСОНА ЛАНДРЕНО – В ГУБЕРНАТОРЫ!» И пока я спускалась по разбитым ступеням, уворачиваясь от тянувшихся ко мне побегов разросшегося дикого плюща, в груди толкнулась привычная паника. Первый тур выборов должен был состояться в следующем месяце. Если отец пройдет его, в ноябре он будет баллотироваться на пост губернатора.

От мысли о том, что в следующие четыре года мою личную жизнь под микроскопом будут изучать средства массовой информации, меня бросало в холодный пот. Но все мои тайны были давно похоронены, и у меня не было причин опасаться, что кто-то вытащит их на свет божий. Этим я себя и успокаивала, чтобы окончательно не лишиться рассудка.

Привалившись к машине, мама рассматривала дом. За всю жизнь мне лишь несколько раз доводилось видеть ее не при полном параде. Вот и сейчас из прически ее не выбился ни один светлый волосок, на накрашенных губах не темнело ни одной трещинки, на платье с цветочным узором не было видно ни одной морщинки. Кожаные туфли с каблучками в два с половиной дюйма блистали чистотой. Мамин рост составлял пять футов три дюйма, но в этой обуви она стояла со мной вровень.

– Ты в порядке? – спросила я, неожиданно разволновавшись. Мама, как обычно, выглядела на все сто, но от меня не укрылось, что из нее буквально дух вышибло. Казалось, она просто не в состоянии вдохнуть полной грудью.

Мама вздернула острый подбородок, будто бы только сейчас заметив, что я стою перед ней, перевела взгляд на меня, и в ее прекрасных голубых глазах заплясали солнечные искорки. В этом году ей исполнилось сорок семь, но от нее по-прежнему исходило сияние юности. Нам часто говорили, что мы с ней больше похожи на сестер, чем на маму и дочку. И это было правдой. Она вышла за папу в девятнадцать, а меня родила незадолго до своего двадцатилетия. Больше детей у них не было. Правда, с нами вот уже десять лет жила Кибби – с тех самых пор, как ее родители погибли в авиакатастрофе.

– Что? О, у меня все прекрасно, Сара Грейс. Просто прекрасно. – Для большей убедительности мама изобразила широкую улыбку. – Но мне хотелось бы знать, что ты делаешь в этом доме? Разве я не просила тебя тысячу раз держаться от него подальше? Я чуть не умерла, когда Кибби проговорилась, что ты поехала сюда. Не вздумай сказать, что ты купила ферму Бишопов.

Приготовившись к неминуемой буре, я ответила:

– Пока нет, но собираюсь.

Уголки ее губ неодобрительно дрогнули.

– Это из-за твоего дедушки? Если так, выбрось эту идею из головы. Этот дом слишком долго принадлежал Бишопам. Он запятнан. – Ее глаза гневно сверкнули, а голос зазвучал угрожающе. – Ты не должна здесь находиться. Ты же знаешь, как я отношусь к Бишопам.

Да, я знала это. Именно потому так долго не решалась подступиться к нему. Но в конце концов устала ждать.

– Я уверена, что на дом твое мнение о Бишопах распространяться не может. К тому же они уже больше двух лет тут не живут.

Мама вскинула светлую бровь.

– Не может? У Бишопов ужасная репутация. Нельзя допустить, чтобы тебя ассоциировали с этой семьей.

– Бога ради, мама! Ты ведешь себя так, будто они серийные убийцы-каннибалы.

Мимо медленно проехала полицейская машина, и у меня сбилось дыхание, однако вскоре я рассмотрела, что за рулем сидит не Шеп Уиллер, а шеф полиции. Автомобиль двинулся дальше, и я расслабилась. Шеп вернулся в город семь месяцев назад, когда заболела его мать Мэри Элайза. До сих пор мне удавалось его избегать, но я не знала, как долго продлится мое везение. Вот бы вечно! Боже, смилуйся надо мной.

Мама, не замечая моего смятения, наставила на меня палец.

– Ты еще не настолько взрослая, чтобы я не могла тебя отшлепать, юная леди! Не упоминай имя Господа всуе.

Как же отчаянно эта миниатюрная женщина умела блефовать. За всю жизнь она наказывала меня всего несколько раз и уж точно никогда и пальцем не тронула, зато, сколько я себя помнила, по десять раз в год грозилась отшлепать.

Я, мягко говоря, частенько испытывала ее терпение.

– Я не всуе, – возразила я. – Это от удивления.

– Твое упрямство однажды сведет меня в могилу.

– Это я уже слышала.

Примерно миллион раз.

Она закатила глаза.

– Ты не хуже меня знаешь, что Бишопов так и тянет к криминалу. А ты, Сара Грейс, в этом городе ролевая модель. Будь умницей. Подавай хороший пример.

Сколько раз она говорила мне это в детстве, и не сосчитать. Ты Ландрено, Сара Грейс. Ты должна быть на высоте. Все равняются на тебя. Будь умницей. Подавай хороший пример. Я слышала это каждый раз, когда забиралась на дерево. Или бегала босиком. Или ловила раков в ручье. Слышала, когда собиралась выкрасить волосы в фиолетовый. Или надеть брюки в церковь. Когда вместо команды чирлидинга записалась в сборную по бегу. Когда пошла учиться менеджменту в строительной отрасли. Когда начала готовиться к марафону – частично для того, чтобы прийти в форму но, в основном потому, что мне постоянно хотелось убежать.

Далеко-далеко.

Давить на чувство вины было маминым любимым оружием, и управлялась она с ним так же блестяще, как средневековый рыцарь со своим верным мечом.

– Не все Бишопы. Блу и Перси не преступницы.

Чего, правда, нельзя было сказать о других членах их семьи.

– Если память мне не изменяет, у Блу были неприятности с полицией, когда она устроила пожар в школе. А Перси однажды тоже вляпается, помяни мое слово. Бишопы не могут не угодить в беду. Это у них в крови, – заявила мама, и голос у нее был такой печальный, будто бы дом и правда успел заразить ее своей тоской.

В груди у меня заболело – это рвались наружу накрепко закупоренные внутри секреты.

– Все обвинения с Блу были сняты, не забыла? И больше у нее никаких, даже самых мелких, столкновений с законом не было.

Блу теперь стала известной детской писательницей и иллюстратором. А Перси училась на отлично, заработала стипендию в колледже и была такой правильной и честной, что, уверена, за всю жизнь и улицы на красный свет не перешла. Иногда я вообще забывала, что Перси носит фамилию Бишоп.

Мама покачала головой.

– Не покупай этот дом. Пожалуйста.

Налетел ветер, и дом задрожал под его порывом. Застонал карнизами, заскрипел козырьком над крыльцом, убеждая меня развернуться и идти прочь. Заверяя, что ему к такому не привыкать – люди часто от него отворачивались.

Давненько мне не приходилось отказывать маме, но я велела себе не сдаваться и быть сильной.

Перейдя на вкрадчивый шепот, она продолжила:

– Подумай об отце, Сара Грейс. Он так трудился над своей предвыборной кампанией – не хватало, чтобы сейчас вдруг всплыли какие-то наши связи с семейством Бишоп. Откажись от этого дома и купи другой.

Это было нечестно с ее стороны – втягивать отца в наши разногласия. Мама знала, что тут у меня слабое место. Зато я знала, что папа сейчас прячется на втором этаже и что он поддерживает мое решение. И это дало мне силы отразить атаку.

Я уперлась пятками в землю, твердо намеренная стоять на своем. И молча выдержала мамин взгляд, мысленно умоляя ее понять меня. Я уже стольким пожертвовала ради родителей – в особенности ради карьеры отца. Пускай они об этом и не знали. Но от этого дома я отказаться не могла. Я была нужна ему.

– Мам, ты знаешь, что я тебя люблю и сделаю для тебя почти все, но тут я не отступлю. И с твоей стороны нечестно меня об этом просить. Мне лично наплевать, пускай тут хоть сам дьявол жил. Сейчас дом пуст, а где-то есть семья, которой он нужен. И я твердо намерена поселить их тут. – Я поморщилась от того, как резко прозвучали мои слова, в голосе явственно звенела боль старых обид. Шагнув к маме, я поцеловала ее в щеку. – Спасибо, что заехала. А сейчас, если ты не против, мне нужно продолжить осмотр. – Я развернулась и направилась к входной двери.

Дом мигом расслабился и вздохнул с надеждой.

Но тут мама схватила меня за руку.

– Пожалуйста, постой минутку, Сара Грейс. Одно слово. Ты же знаешь, я хочу как лучше. Даже если мы с тобой по-разному понимаем это «лучше». Я всего лишь пытаюсь тебя защитить.

Да, я это знала. У мамы и правда было доброе сердце, и она любила меня без памяти, но при этом всегда и во всем стремилась быть идеальной. Идеальный дом, идеальный муж, идеальный ребенок. Я же была так далека от идеала, что и говорить об этом смешно. И как бы я ни старалась притворяться, со временем все сложнее становилось балансировать между тем, какой она желала меня видеть, и тем, какой я была на самом деле.

– К тому же, – добавила она, – я еще даже не успела тебе рассказать, зачем приехала. У меня интересные новости. Возможно, даже хорошие. И, как ни странно, они касаются Блу Бишоп.

– О? – теперь, когда она упомянула Блу, я стала слушать очень внимательно. – Это как?

Мама быстро пересказала мне волнующую историю о том, как Блу сегодня утром нашла неподалеку от Пуговичного дерева младенца. Все это звучало совершенно невероятно, даже не верилось, что такое возможно.

– И чей это ребенок?

Мама, просияв, отозвалась:

– Никто не знает. Полиция начала расследование.

Я не могла понять, почему маму так воодушевили эти новости. Брошенный младенец – дело серьезное. К счастью, в больнице, где девочку осматривали, постановили, что она прямо-таки пышет здоровьем. И мне казалось, что это единственный позитивный момент в этой истории, но, судя по маминому довольному лицу, она считала иначе.

– И где сейчас малышка?

– Поэтому я и приехала. Как выяснилось, у Блу уже был готов пакет документов на усыновление, поэтому судья Квимби позволил ей оформить временное опекунство. Однако в городе поговаривают, что она хочет удочерить эту девочку. Я, как только об этом услышала, сразу полетела к тебе.

– Но почему? Я-то тут при чем?

– Как ты не понимаешь, Сара Грейс? Это же временная опека. Вам с Флетчем нужно пока подготовить свои бумаги. Документы для усыновления. И чем быстрее, тем лучше.

– Что?

– Знаю, знаю; тут есть над чем подумать. Но послушай. Вы с Флетчем уже давно пытаетесь зачать ребенка. И может, эта очаровательная малышка – ответ на ваши молитвы?

Наши с Флетчером Фултоном отношения были куда сложнее, чем полагала мама. Начать хотя бы с того, что брак наш находился на последнем издыхании, что, правда, нам обоим успешно удавалось скрывать. Даже друг от друга. Не говоря уж о том, что я сказала маме, будто мы пытаемся зачать ребенка, только для того, чтобы она перестала при каждой встрече донимать меня вопросами. На самом же деле мы с Флетчем даже и не начинали двигаться в этом направлении. И все наши разговоры о детях начинались со слов «когда-нибудь», словно мы оба прекрасно понимали, что только ребенка в нашей ситуации и не хватало.

Я ошарашенно уставилась на нее.

– Мы же не можем просто взять и по щелчку пальцев удочерить эту девочку. Это длительный процесс. Многие годами ждут. А мы что же, возьмем и влезем вне очереди, мам? Будь умницей. Подавай хороший пример.

Осознав, что я обратила против нее ее же оружие, мама нахмурилась.

– К тому же, – продолжала я, – нельзя не учитывать надпись на пуговице. Ты говоришь, там было сказано отдать ребенка Блу. Неужели ты хочешь нарушить завет Платана и оказаться проклятой? Лично я нет.

Произнося эту фразу, я невольно задумалась: интересно, а можно ли навлечь на себя проклятие дважды? Правда, узнавать ответ на этот вопрос мне не хотелось. Мне и одного раза было вполне достаточно.

Мама вскинула руку, пресекая мои дальнейшие рассуждения на эту тему.

– Даже не говори мне об этом Дереве. Ты прекрасно знаешь, что я о нем думаю.

И Платан, и связанную с ним легенду мама ненавидела даже больше, чем Бишопов. А это о многом говорило.

– Считать, что пуговица может как-то повлиять на твою жизнь, – редкостная глупость. А принимать решение, опираясь на предсказание, – крайне безответственно.

Она скрестила руки на бурно вздымающейся груди, и мне показалось, что у нее сейчас пар из ушей повалит от возмущения. Не желая слушать лекцию о том, как опасно верить народным преданиям, я выпалила:

– Блу уже получила временную опеку. Никто не станет отнимать у нее ребенка без веской причины.

– У твоего папы есть связи, Сара Грейс. Скажи только слово, и ребенка заберут у Блу Бишоп и отдадут тебе. – Мама сжала руки под подбородком. – Так и вижу, какие чудные рождественские открытки у нас в этом году получатся. Со всей нашей дружной счастливой семьей.

От меня не укрылось, что особое удовольствие ей, похоже, доставляла мысль о том, что Блу ребенка не получит. Вероятно, ей казалось, что это станет справедливым возмездием. Отнять ребенка в отместку за дом.

И я задумалась, понимает ли она, сколько сейчас между ней и Коббом Бишопом общего? Оба они обманом стремились заполучить то, чего им очень хотелось. Но что бы там мама ни думала, я ни за что не стала бы использовать влияние отца, чтобы отобрать у кого-то малышку. Однако, судя по маминому виду, отказываться от этой безрассудной идеи она в ближайшее время не собиралась. Значит, выход у меня был только один: тянуть время, пока ей самой эта мысль не наскучит. Я уже не раз использовала подобную оборонительную тактику в наших с ней схватках, и до сих пор она оказывалась действенной.

– Мне нужно подумать.

Мама радостно вскрикнула.

– Только не думай слишком долго. Время не ждет. Поговори с Флетчем и дай мне знать, что вы решили.

Она крепко обняла меня, в последний раз настороженно взглянула на дом, села в машину и вскоре уехала.

Слегка обалдевшая от всего этого, я поднялась по ступенькам и услышала, как они шепнули: «Добро пожаловать домой!»

Входя, я ласково погладила дверной косяк.

– Ты пока еще не мой. А когда станешь, не забудь, что это только на время.

– Сара Грейс, – окликнул меня папа со второго этажа. – Поднимись-ка, тут есть на что посмотреть.

Именно папа научил меня, что дома многое могут рассказать тому, кто готов их выслушать. И поначалу я думала, что он, как и я, тоже слышит их голоса и ощущает эмоции. Но однажды, когда мне было одиннадцать, мы осматривали очередной объект, и я решила пересказать отцу все, что услышала от того дома. Он без умолку жаловался мне на то, что фундамент у него прогнил и от этого ему совсем худо.

Папа рассмеялся и похвалил мое богатое воображение. И с того дня, привозя меня с собой на осмотры, представлял как своего маленького заклинателя домов. Так ко мне это прозвище и прилипло, тем более что я часто могла определить в зданиях повреждения, о которых, кроме меня, никто и не догадывался.

В какой-то момент отец наконец понял, что я не шучу, утверждая, будто слышу дома. Тогда он усадил меня на стул и рассказал, что у нас на Юге вообще творится много чудес. Только часть людей не желает их замечать. Еще он посоветовал мне развивать свой дар и встал на мою сторону, когда я объявила маме, чем хочу заниматься в жизни. Те из местных, кто в магию не верил, по-прежнему считали, что мое прозвище – просто шутка, другие же не находили в этой моей особенности ничего странного.

– Пожалуйста, не говори, что там притаилось семейство енотов, – отозвалась я, поднимаясь по лестнице. А про себя отметила, что кленовые ступени, пожалуй, менять не обязательно, можно будет их просто отремонтировать.

– Хуже, – ответил он, когда я вслед за ним остановилась на пороге одной из спален.

– Что может быть хуже енотов?

– Сама посмотри.

Я сделала шаг вперед. В отличие от других комнат – пыльных, грязных, вонючих – эта была убрана. В дальнем углу стояла шаткая двухъярусная кровать, застеленная выцветшим розовым одеялом. А напротив, уткнувшись в стену, как обиженный ребенок, лежал сдутый резиновый матрас. На полу валялись мусорный пакет, банки из-под газировки и обертки от еды.

Папа поднял скомканный бумажный пакет с фирменным логотипом местной закусочной «У Китти» и заметил:

– Чек пробили на прошлой неделе. Похоже, в доме обосновался сквоттер.

3

Судье Квимби нужно было всего лишь купить упаковку электрических лампочек. Через десять минут у него начиналось заседание.

– Пускай Блу из Бишопов, но она на своего отца, братьев и даже маму совсем не похожа. Не помню, чтобы она хоть раз своим поведением навлекала на себя беды. Блу приветливая. Добрая. Кроткая. Немногие это замечают, но это потому, что они не удосуживаются как следует посмотреть. Люди часто видят лишь то, что хотят видеть.

Миссис Тиллман, недавно вышедшая на пенсию школьная учительница и супруга владельца хозяйственного магазина Айка, стиснула в пальцах кредитку судьи. Буквально взяла ее в заложницы.

Судья кивнул на карточку.

– Миссис Тиллман, мне правда пора идти.

– Вы знали, что Блу у меня училась? Да-да, я была ее учительницей в пятом классе. Помню, как-то подходит она ко мне и спрашивает, не хочу ли я купить какие-то камни, которые она нашла. – Увлеченная рассказом, миссис Тиллман взмахнула кредиткой судьи. – И вот вываливает она эти камни мне на стол. Гладкие такие и отмытые дочиста. И говорит, что ученики могли бы расписывать их на уроках рисования. Она, мол, даже уже один разрисовала для примера. И показывает мне камень, раскрашенный под ягненка. Очень симпатичный, кстати. Что сказать? Я купилась.

– У меня через семь минут начинается суд.

– Я, конечно, была уверена, что Блу оставит деньги себе, ведь Бишопы едва сводили концы с концами. Но смотрю: во время обеденного перерыва она подошла к парте Шепа Уиллера и все мои четвертаки подложила ему. Оказалось, Мэри Элайза в тот день не дала ему с собой никакой еды. Я после расспросила работниц столовой и выяснила, что это не единичный случай. Семья у Шепа была уважаемая, обеспеченная, а все же у него частенько с утра и маковой росинки во рту не было.

Миссис Тиллман наконец очнулась и использовала кредитку судьи по назначению. А затем, протянув ему чек на подпись, закончила:

– Само собой разумеется, после этого я несколько лет покупала у Блу все камни, которые она приносила в школу. А тот, раскрашенный под ягненка, до сих пор лежит у меня на каминной полке. Бесценное сокровище, вот что это такое. Бесценное сокровище.

Блу

Я вытащила из духовки противень шоколадного и кокосового печенья, и дом тут же наполнился сладким сливочным запахом. Поставив противень на гранитную столешницу, я покосилась на малышку, спящую в стоящей возле дивана колыбельке.

– Думала, я совсем не так буду себя чувствовать.

Эту колыбель я пару лет назад нашла на блошином рынке в Бирмингеме. Она стала одной из первых вещей, которые я купила, решившись начать процесс усыновления. Пришлось несколько недель счищать с нее облупившуюся краску, чтобы вернуть кленовым рейкам их первозданную красоту. Но результат того стоил.

– И каких же ощущений ты ожидала? – спросила Марло, прихлебывая холодный чай и не сводя внимательного взгляда с Мо.

Элмор Аллеман – которого все в округе ласково называли Мо – сидел рядом с Перси на обтянутом фиолетовым бархатом диване и осторожно покачивал колыбельку, сжимая изящную ручку темно-коричневыми пальцами.

– Не знаю.

Я сунула в духовку противень с новой порцией печенья и завела таймер. Выпечка всегда меня успокаивала. А сегодня мне это было просто необходимо. Как говаривала Твайла, мне срочно требовалось «утешиться печеньками».

– Нормальных. Думала, буду чувствовать себя как нормальная мама.

Ясное дело, сам факт того, что я нашла ребенка в лесу, никак нельзя было назвать нормальным. И все же…

Я всегда мечтала о том, чтобы в доме звучал детский смех, чтобы за ужином собиралась дружная семья, чтобы кругом царила атмосфера любви и счастья. За последние несколько лет я посетила дюжину встреч, прошла обследование, пережила тщательный осмотр своего дома и получила официальный документ, подтверждающий, что я могу быть опекуном и усыновителем. Но до недавних пор я к исполнению своей мечты и близко не подходила.

– Сколько раз я тебе говорила, что ничего «нормального» не бывает? – заметила Марло, подавив зевок.

Она не желала отправлять Мо в «Аромат магнолий», ухаживала за ним сама и совершенно выбивалась из сил. По ее усталому лицу, по залегшим под глазами фиолетовым кругам было ясно как день, что, несмотря на помощь ежедневно приходивших к ним сиделок, следить за Мо ночами и управляться в магазине днем было для нее непосильной ношей. Мне хотелось узнать, как прошла встреча с новым владельцем магазина, но момент был неподходящий для расспросов. Не хотелось, чтобы этот вечер хоть что-то омрачало.

– Ну да, ну да. – Я выложила теплое печенье на тарелку, отнесла ее в гостиную и села рядом с Марло.

– Тогда как же ты себя чувствуешь? – спросила Перси, потянулась за печеньем и с любопытством посмотрела на меня своими рыжевато-карими – цвета виски – глазами.

Утром я позвонила ей из больницы, и она ушла с занятий, чтобы встретить меня дома. Мне приятно было, что она тут, со мной. С тех пор как она приехала домой на каникулы, общались мы мало – Перси посещала летние курсы в местном общественном колледже, работала, а по вечерам надолго куда-то исчезала. И я подозревала, что она тайком с кем-то встречается.

В отличие от меня Перси была общительной, нравилась людям и, кажется, вовсе не страдала от фамильной стигмы Бишопов. На меня в свое время общественное порицание обрушилось в полной мере, Перси тогда была еще слишком мала, чтобы что-то понимать. К тому же у нее было замечательное – и крайне завидное – свойство не беспокоиться о том, что о ней думают другие. А меня это волновало. Порой даже чересчур.

Я попыталась облечь свои ощущения в слова.

– Я думала, что, став мамой, испытаю прилив тепла. Ну, знаете, такого, что дает настоящая любовь. Оно все ширится в груди, и кажется, что ты вот-вот лопнешь. А вместо этого у меня такое ощущение, будто в желудке затянулся какой-то холодный узел.

– Как по мне, именно так все родители себя и чувствуют, – усмехнулся Мо.

– А ну цыц! – шикнула на него Марло. – Не пугай ее, она еще и суток мамой не пробыла. Этот холодный узел, Блу, это страх. Ты боишься.

Я не просто боялась. Я была в ужасе. Не от того, что стала матерью, но от мысли, что малышку, возможно, придется вернуть семье. Или отдать государству. Или еще кому-то.

У Перси тренькнул телефон. Она глянула на экран, тут же вскочила на ноги, извинилась и, перескакивая через две ступеньки, бросилась наверх, в свою комнату. Длинные каштановые волосы плащом летели за ней.

Я покосилась на Марло и заметила, что она вопросительно вскинула бровь. Оказывается, не я одна заметила, что у Перси какие-то тайные отношения. Раньше она никогда не выбегала из комнаты, чтобы ответить на сообщение.

– Как ее зовут? – спросил Мо, подтыкая малышке хлопковое фиолетовое одеяльце.

– Флора. Ее зовут Флора, – ответила я в четвертый раз с тех пор, как они пришли. В карих глазах Мо светилась нежность.

Твайла всегда говорила, что назвала меня Блу[2], потому что, когда впервые увидела меня, я была вся синяя от холода. Я родилась в морозный декабрьский день. Мое появление на свет оказалось для всех полной неожиданностью. И Твайле, должно быть, неприятно было об этом вспоминать, потому что она ничего мне про тот день не рассказывала, кроме того, что кожа у меня отливала голубым. Поначалу я хотела соблюсти традицию и назвать Флору Вайолет[3], но почему-то мне это показалось неправильным. А вот имя Флора отлично ей подходило, тем более что нашла я ее в лесу, среди цветов.

– Бьюсь об заклад, она тебя всю ночь на ногах продержит, – сказал Мо, строя спящей малышке рожицы, будто она могла его видеть. Казалось, она совершенно его очаровала. И соображал он сегодня куда лучше, чем в последние несколько месяцев. А ведь было уже темно – вечерами ему всегда становилось хуже. Специалисты называли смятение, охватывавшее больных деменцией и Альцгеймером после захода солнца, «вечерней спутанностью».

Я улыбнулась.

– Пускай, я не возражаю.

Нам с Флорой предстоял долгий путь, и я уже была в неоплатном долгу перед Марло. Сразу после того как мы нашли малышку, она позвонила нескольким знакомым, и вскоре мне сообщили, что судья Квимби назначил экстренное слушание. По итогам которого я получила над Флорой временную опеку.

На неделе ко мне должен был зайти судебный следователь, оценить жилищные условия и определить, можно ли мне стать постоянной опекуншей Флоры, если ее биологические родители в ближайшее время не найдутся. Если же их не удастся отыскать в течение четырех месяцев, суд лишит их родительских прав и я смогу подать прошение об удочерении.

ОТДАЙ РЕБЕНКА БЛУ БИШОП.

Я не могла отделаться от мысли, что все решилось так быстро, без бюрократических проволочек благодаря нашему Пуговичному дереву. Оно хотело, чтобы малышку забрала я, и позаботилось об этом.

Оставалось лишь надеяться, что оно и дальше будет дергать за невидимые ниточки, ведь по делу Флоры началось полицейское расследование. Утром мне довольно долго пришлось говорить с бывшим одноклассником Шепом Уиллером, который с недавних пор служил в полиции Баттонвуда. Он записал мои показания и пообещал сообщить, как только узнает что-то новое. Получалось, что если мать Флоры найдут и она захочет вернуть девочку, мне придется ее отдать. Ведь в Алабаме – как бы жутко это ни звучало – бросить ребенка без намерения причинить ему физический вред считалось мелким правонарушением. А мелкие правонарушения – это чепуха. Мои родственники на них плевали с высокой колокольни. Ну, кроме Перси. Она была исключительно законопослушной особой.

Чаще всего мелкие правонарушения вообще сходили людям с рук. В худшем случае их приговаривали к году заключения в окружной тюрьме. А матери Флоры достаточно было бы рассказать суду душещипательную историю, и она бы отделалась условным сроком и штрафом. От мысли, что я лишь временная опекунша девочки, у меня все нутро сводило.

Марло вытянула свои коротенькие ножки и скрестила их в лодыжках.

– Тепло придет, когда ты примиришься со своим прошлым, Блу. Только тогда ты успокоишься и сможешь заняться будущим.

Долгие годы она твердила, что я должна простить своих родных и двигаться дальше, но так и не смогла объяснить мне, как это сделать. Одно я знала наверняка – на словах это было куда легче, чем на деле.

– Даже если бы мне это удалось, – возразила я, стараясь не вспоминать, что мать моя, например, умерла, накачавшись виски, – судьба Флоры все равно зависит не от меня. Все в руках ее биологических родителей и судьи.

Мо поднял на меня горящие праведным гневом глаза и выпалил:

– Чепуха на постном масле! Не время сейчас успокаиваться. Ты должна бороться за эту малышку. Драться, если будет нужно.

И в голове у меня, нагоняя слова Мо, словно попутный ветер, зазвучал голос Твайлы: «Погоди, Блу, погоди и увидишь – беда еще придет к тебе. И когда это случится, ты справишься с ней не лучше меня. Моральный компас, попав между молотом и наковальней, ломается быстро».

Но я не желала верить матери. Знала, что выбор есть всегда. Всегда.

Ей не обязательно было выписывать фальшивые чеки и топить горе в стакане, отца никто не заставлял мошенничать, Уэйд и Тай могли бы не грабить банк, а Мак – не драться.

И все они уж точно могли бы не умирать.

Не оставлять меня.

Я никогда не стану такой, как они.

Ярость медленно разгоралась внутри. Я сделала глубокий вдох. До сих пор я избегала любых конфликтов. Ненавидела споры и разногласия. Я даже голос не любила повышать. И не собиралась отказываться от всего, во что верила, ради грязной борьбы. Но… За Флору я готова была драться, если будет нужно. Драться законным путем.

– Мо, – тяжко вздохнула Марло.

Но он не обратил внимания.

– Вот что, Блу, каждому, кто попытается отобрать у тебя эту кроху, скажи, чтобы он катился прямо в ад и носа оттуда не смел высовывать. Это твой ребенок. Твой. Слышь?

Я кивнула, больше для того, чтоб его успокоить.

Глаза его потухли, вспыхнувший внутри огонь угас, и Мо обернулся к Флоре.

– Славная малышка. Как ее зовут?

Сара Грейс

Когда я вернулась, дом, последние сто двадцать лет переходивший от одного Фултона к другому, был до странности тих. А я-то боялась, что он, как обычно, примется меня дразнить.

Он ненавидел меня, этот дом.

Один из первых в Алабаме особняков, построенных в стиле крафтсмэн, он неизменно восхищал меня своими арками и резными деревянными элементами. Но на своем веку ему довелось видеть столько злобы и страданий, что со временем он совсем очерствел душой. Может, это была всего лишь защитная реакция. А может, его ожесточили сто двадцать лет абсолютной беспомощности, окончательно убив в нем природную доброту и отзывчивость.

Как жаль, что при нашей первой встрече особняк не предупредил меня, во что я ввязываюсь. Впрочем, дома отлично умеют хранить секреты. И все скелеты до поры до времени надежно прячут в шкафах. А в этом доме, как я со временем выяснила, скелетов пряталось множество.

Переехать куда-нибудь пока не представлялось возможным. Этот дом подарила нам на свадьбу овдовевшая мать Флетча. И я могла бы поклясться, что когда Жасмин Фултон вручала нам ключи, в глазах ее – вместе с печалью – читалось облегчение. Теперь она поселилась в Неаполе, штат Флорида, в прекрасном новом доме, где было много воздуха, света и позитивной энергии. И каждый раз, навещая ее, я старалась не выдать, как отчаянно ей завидую.

– Флетч? – позвала я, и голос мой эхом разлетелся по лабиринту коридоров, словно дом меня передразнивал.

Муж должен был знать, что я уже приехала. Он установил над входом систему видеонаблюдения, и датчик движения посылал ему оповещения на телефон. Я терпеть не могла это жуткое изобретение, но Флетч утверждал, что оно нам необходимо из соображений безопасности. Смех да и только. Лично я подозревала, что он просто хочет отслеживать по видеозаписям, когда я ухожу и прихожу.

– Я в кухне, – проорал Флетч мне в ответ.

Бросив рабочую сумку на стол в холле, я глубоко вдохнула, укрепляя моральный дух. В последние дни мне жилось куда лучше, когда Флетча дома не оказывалось. Натянув улыбку, я вошла в кухню и тут же вздрогнула, заметив на стойке, возле хлебницы и обрезков сэндвичей, бутылку виски.

– Давно вернулся?

– С полчаса.

Полчаса. Значит, выпил уже как минимум один стакан. А то и два.

Флетч быстро убрал мобильный в карман.

– Ты опоздала. Я страшно жрать хотел и поужинал без тебя.

Я направилась к раковине, чтобы помыть руки. И, краем глаза покосившись на отражение в оконном стекле, заметила, как он снова вытащил телефон из кармана, быстро взглянул на экран и сунул его обратно. Вытерев руки кухонным полотенцем, я обернулась к нему. Уже и не вспомнить, когда мы в последний раз ужинали вдвоем. Если мы и оказывались за одним столом, обычно это случалось в доме моих родителей. Там мы натягивали на лица счастливые улыбки и лгали напропалую. Гениальные актеры.

– Все нормально, – ответила я. – Я не голодна.

Он отодвинул от себя тарелку.

– Работала?

– Ага. Закончила составлять предложение о покупке. Я решила назначить цену за дом Бишопов.

Флетч, вскинув светлые брови, потянулся за хрустальным бокалом из набора, некогда принадлежавшего его прадедушке.

Я эти бокалы ненавидела. Настолько, что из двенадцати «случайно» разбила уже четыре штуки. По одному за каждый раз, когда мне приходилось конопатить пробитые кулаками Флетча дыры в стенах.

Он одним глотком допил остатки темно-янтарной жидкости.

– Это не дом, а куча дров. Ты уж тогда лучше чиркни спичкой, а после начинай с нуля.

Флетч Фултон был красивым мужчиной – и сам знал об этом. Золотисто-каштановые волосы, живые карие глаза. В школе и колледже он играл в футбол, но на первом курсе получил травму колена и вынужден был отправиться на скамейку запасных. Со своей ослепительной улыбкой и широкой душой, он обладал поразительной способностью мигом располагать к себе людей.

Мы с ним оба родились и выросли в Баттонвуде, а потому знали друг друга едва ли не всю жизнь. Но встречаться начали только после того, как окончили колледжи, вернулись домой и случайно столкнулись на одном из организованных моим отцом благотворительных мероприятий. Не то чтобы между нами вспыхнула истинная любовь. Ничего похожего. Нас связала дружба, выросшая из ощущения, что мы – родственные души. Скрытные души. Потерянные души. Оба мы в угоду родителям проживали жизни, которые ни за что не выбрали бы для себя сами. Мы нашли друг в друге то, в чем в то время отчаянно нуждались. Я в нем – тень, в которой могла бы спрятаться. Он – связи моего отца. На последнем курсе, осознав, что его планам попасть в НФЛ[4] не суждено осуществиться, Флетч отправился за советом к своему умирающему отцу и вернулся от него с новой жизненной стратегией: отныне он займется политикой.

Флетч с грехом пополам окончил колледж, получив диплом бакалавра гуманитарных наук. Похоронил отца. Женился на мне. И вот уже три года работал на моего папу. Весь Баттонвуд знал, что он планирует однажды баллотироваться на пост мэра.

И все же в их с отцом грандиозном плане были свои изъяны. Самый большой заключался в том, что Флетч не хотел быть мэром. Единственное, что нравилось ему в политике, – это то, что она давала всенародную известность. С куда большим удовольствием он стал бы футбольным арбитром или спортивным комментатором. Но вышло так, что Флетч увяз. В нелюбимой работе, в слишком маленьком для него городке, в необходимости делать вид, что такая жизнь ему нравится.

И все же некоторое время мы были счастливы вместе. Счастливы и спокойны. Но каждый актер отлично знает, каким трудом дается постоянное притворство. Тем более если сбросить маску ты не можешь даже дома. Напряжение нарастало. В наших разговорах все чаще проскальзывали отголоски невысказанных сожалений. Мы отдалялись друг от друга. Я с головой ушла в работу и подготовку к марафону. А Флетча одолели старые демоны, подсказав ему найти утешение в бутылке.

Каждое утро он отправлялся на работу, разыгрывал спектакль перед коллегами, и о его вредных привычках никто не догадывался. Кроме меня. И нашего дома.

Обиженная тем, что дом Бишопов только что обозвали дровами, я встала на его защиту:

– Каркас у этого дома крепкий.

– Я бы за него и гроша ломаного не дал. Блу из ума выжила, если считает, что кто-то заплатит за него полную цену.

Я подошла к холодильнику, достала кувшин с холодным чаем и в миллионный раз спросила себя, как же я до такого докатилась. Как оказалась замужем за нелюбимым. А потом вспомнила.

Проклятие Пуговичного дерева. Я сама на себя его навлекла.

Поборов порыв выскочить через заднюю дверь, пуститься бежать и не останавливаться, пока не упаду, я достала из шкафчика высокий стакан и стала насыпать в него кубики льда.

Забрав со стола грязную тарелку, Флетч направился к раковине и, огибая стойку, бросил:

– Ко мне сегодня заходил Джад.

Джад. Мой папа. Кажется, я догадывалась, о чем они говорили. Плеснув в стакан холодного чая, я поскорее, пока не заметил муж, спрятала бутылку бурбона с глаз долой.

– Хотел поговорить о ребенке?

– Ага. – Флетч развернулся ко мне и скрестил руки на груди. – О ребенке, которого Блу нашла в лесу.

– Мама тоже сегодня ко мне заезжала. Говорит, малышка – само совершенство.

– Кто бы сомневался, – фыркнул Флетч. – Непонятно только, чего ж это совершенство бросили в лесу?

Скрутив крышку с пачки майонеза, я до боли в пальцах сжала резьбу.

– Не всем дано стать родителями.

Я представления не имела, каково это – бросить ребенка, но хорошо знала, что значит его потерять. Эту раздирающую изнутри боль нельзя было описать – только прочувствовать. В комплекте с ней шли жуткие воспоминания, которые я всей душой желала забыть.

– Ну да ладно. – Флетч шагнул ко мне. – Джад хочет, чтобы мы удочерили эту девочку, Сара Грейс. Но я все же был бы не прочь однажды завести собственного ребенка.

Завести детей было одной из главных жизненных целей Флетча. Не то чтобы он их сильно любил, скорее, хотел доказать – пускай даже самому себе, – что станет лучшим отцом, чем его собственный. Прямо скажем, эту высоту взять было несложно.

– Думаю, пора нам начать над этим работать, – добавил он.

– Не уверена, что момент подходящий. – Я сунула майонез в холодильник и с трудом удержалась, чтобы не хлопнуть дверцей.

– Но ты ведь хочешь ребенка, правда? – спросил он, подступая ближе.

– Конечно, хочу когда-нибудь, – ответила я. – Но учитывая, как у нас обстоят дела, я не думаю…

– У нас все в порядке. – Флетч растянул губы в своей очаровательной улыбке. – Просто сложный период. Такое во всех семьях бывает.

Наши отношения были на последнем издыхании, валялись у наших ног и бились в конвульсиях. Может, что-то и могло спасти наш брак, но уж точно не ребенок.

– Может, сходим к психологу? – предложила я.

– Сара Грейс, я не желаю, чтобы кто-то лез в наши дела. Как ты себе это представляешь? Ты большую часть времени даже разговаривать со мной не хочешь.

– Это неправда, – солгала я.

Невысказанные слова забили горло, меня душили сожаления и разочарования. Мне хотелось напомнить ему все те разы, когда он твердил мне, что сдавать дома малоимущим семьям по сниженной цене – это глупость. Когда говорил, что лучше бы я в спортзал ходила, чем тратить время на подготовку к марафону. Работа и бег были двумя важнейшими элементами моей жизни, единственными, приносившими мне радость и удовлетворение. Он же хотел это изменить. Изменить меня. Однажды мне до смерти надоело это объяснять, и я просто перестала говорить с ним о работе и тренировках. Так что, да, пожалуй, он имел право сказать, что я не желаю с ним разговаривать.

– Поэтому нам и нужно обратиться к терапевту, – добавила я.

Я уже давно усвоила на горьком опыте, что доказать ему что-то, когда мы с ним наедине, не получится. Понимая, что я не готова сдаться и согласиться на то, что он считает для меня лучшим выбором, Флетч будет распаляться все больше и орать все громче. Вот почему мне хотелось, чтобы при нашем разговоре присутствовал медиатор. Человек, который мог бы вмешаться, если страсти чересчур разгорятся.

Флетч вскинул бровь, взгляд его посуровел.

– Нет, мэм, благодарю покорно. Забудь о терапии, Сара Грейс. Я считаю, именно ребенок может помочь нам вернуть все на круги своя.

Учитывая, сколько он выпил бурбона, я сейчас ходила по тонкому льду. Злить его точно не стоило, и все же я хотела осторожно донести до него свою точку зрения. И выпалила на одном дыхании:

– Мы оба знаем, что ребенок наши проблемы не решит.

И приготовилась к неминуемой вспышке. В этом доме мне пришлось заделать больше дыр в стенах, чем во всех остальных домах, которыми я занималась, вместе взятых. И все же меня Флетч ни разу не ударил. Все потому, что очень боялся пойти по стопам своих отца, деда и прадеда. А точнее – всех мужчин, когда-либо обитавших в этом доме. Пивших без меры, не способных обуздать свой горячий нрав, одержимых фамильными демонами. И колотивших тех, кого они вроде как должны были любить.

Флетч твердо решил разорвать этот порочный круг. К тому же знал, что если он меня хоть пальцем тронет, между нами все будет кончено. Что, в свою очередь, положит конец его политической карьере. Я согласна была исполнять свою роль только в определенных рамках.

Так что он не набросился на меня, наоборот, осторожно взял мои руки в свои, я же постаралась не отшатнуться. Сколько месяцев прошло с тех пор, как он в последний раз касался меня с чувством, хоть отдаленно напоминающим нежность? Два? Три? Я уже и не помнила.

– Мы можем все исправить, – произнес он. – По-моему, вся эта хреновина с ребенком – неплохая идея. Нужно поскорее заняться этим делом.

Хреновина с ребенком. Боже милостивый!

Его ладони скользнули вверх к моим плечам, огладили нежно, но моя кожа под его пальцами покрылась мурашками. Как мы до этого докатились? Как я до этого докатилась? Не решаюсь высказать свое мнение. Боюсь быть собой. Не могу вынести прикосновений собственного мужа.

Чтобы потянуть время, я выпалила:

– Я скоро иду к доктору на осмотр. Давай сначала удостоверимся, что механизм, как говорится, в порядке. А потом уж начнем.

– Ладно. – Он мгновенно успокоился, отпустил меня, но тут же добавил: – Но насчет ребенка, которого нашла Блу, тоже нужно что-то решить. Джад дал мне контакты хорошего адвоката. Нужно ввести мяч в игру.

Тяни время, тяни время.

– Над этим еще стоит подумать. Не будем ничего решать на ночь глядя. Ребенка ведь не так-то просто усыновить. Это долгий процесс.

– Ты же знаешь, Джад может подергать за ниточки.

То же самое мне сказала и мать. Баттонвуд был маленьким городком, а мой отец – влиятельным человеком.

– Я не хочу пользоваться такими приемами.

– Черт, да мне вообще этот ребенок не сдался, но из нас родители уж точно получатся лучше, чем из Блу.

– Ты ее почти не знаешь. Как ты можешь так говорить?

– Как будто ты знаешь ее лучше.

– Она моя подруга. Если не помнишь, мы в школе в одном классе учились.

Блу пошла в школу на год позже, чем полагалось по возрасту. И ладно, пускай мы не дружили, но как минимум приятельствовали.

– Нет у тебя никаких друзей, – фыркнул Флетч.

Я втянула голову в плечи, и он ухмыльнулся, сообразив, что наступил на больную мозоль. У меня, в самом деле, было мало друзей. Трудновато их завести, когда приходится скрывать огромную часть своей личности.

– Хватит и того, что она из Бишопов, – презрительно протянул он.

– А ты из Фултонов, – бросила я, пытаясь дать ему понять, насколько это нелепый аргумент. – Притом вылитый отец.

Флетч с шумом втянул воздух и уперся языком в щеку – верный признак того, что он уже с трудом себя контролировал.

– Принято. И все равно мы станем лучшими родителями, чем Блу, хотя бы потому, что нас двое.

– Если кто и способен вырастить ребенка в одиночку, так это Блу. Она и Перси практически одна воспитывала, и посмотри, какая прекрасная девушка из нее получилась.

– Что это ты так защищаешь Блу?

Щеки у меня вспыхнули.

– Просто высказываю свою точку зрения.

Флетч тяжело вздохнул.

– В конечном счете все это не важно. Твои родители жаждут, чтобы мы усыновили этого ребенка. Предвыборной кампании твоего отца это пойдет на пользу. Да и моей тоже. Если я решу занять кресло мэра, когда оно освободится.

Заметив, что он сказал «если», а не «когда», я склонила голову набок. Это было что-то новенькое.

– Если решишь занять его кресло? А что, у тебя появились сомнения?

Его широкие плечи окаменели.

– Я просто оговорился. Суть в том, что готовая семья, да еще приправленная душещипательной историей, привлечет избирателей. Завтра утром позвоню адвокату.

– Не надо. Дай мне время, – повторила я. Грусть захлестнула меня с головой. Похоже, пора было снова отправляться к Платану за советом. Я твердо верила, что способ снять проклятие существует. Счастье. Все, чего я хотела, – это испытать хоть немного счастья в жизни, в которой по моей собственной вине все так запуталось.

Тихий внутренний голосок нашептывал мне, что я стала бы счастливее, если бы ушла от Флетча. Очень знакомый голосок – впервые я услышала его вскоре после нашей с Флетчем свадьбы, он тогда сообщил мне, что я совершила огромную ошибку. Я привычно заставила его замолчать. Мне сейчас только развода не хватало. Трясти нашим грязным бельем у всех на виду? У меня внутри все переворачивалось от одной мысли об этом и о том, как подобное отразится на карьере отца. Ведь вся его предвыборная кампания строилась на образе безупречного семьянина.

Раздраженно вздохнув, Флетч буркнул:

– Ладно, но ты уж сама объяснись с Джадом.

– Хорошо.

Бросив взгляд на экран мобильного, он вдруг заявил:

– Мне пора.

– Снова уходишь? – В последнее время он либо допоздна задерживался на работе, либо вечерами засиживался с приятелями. – Куда?

– А какая разница?

– Просто мне кажется, мы так мало бываем вдвоем, что нашему браку это вряд ли пойдет на пользу. И почему, кстати, ты не хочешь сказать, куда направляешься?

Раз уж он считал возможным отслеживать мои перемещения с помощью видеорегистратора, мог бы хотя бы сообщать, куда уходит сам.

– Ты как будто не доверяешь мне. А разве это я сегодня заработался и опоздал на ужин? Нет. Это была ты, Сара Грейс. Так что завтра уж будь добра, постарайся вернуться вовремя. Не жди меня.

В голове снова зазвучал тоненький голосок, убеждающий меня уйти от него, от угроз, постоянно висевших в воздухе вместе с запахом бурбона, от всей той фальши, которую мы создали своими руками.

И господь свидетель, я очень хотела убежать.

Но потом я вспомнила о своих родителях, об их ожиданиях и подавила этот порыв. Если мы с Флетчем постараемся, у нас получится все наладить. Будь умницей. Подавай хороший пример.

Я открыла было рот, чтобы попросить его остаться дома, но заметив, что Флетч уже взял ключи, снова его закрыла. День выдался богатый на события, и у меня сейчас не было сил придумывать, как нам подлатать наш брак. Снова вернулись мысли о ферме Бишопов, закружились в голове, будто поддразнивая.

Починить что-то можно, только если ты точно знаешь, где поломано.

Я, правда, считала, что нашему браку не поможет и капитальный ремонт. Хлипкие стены, которые выстроили вокруг себя мы с Флетчем, были единственным, что удерживало нас вместе. И я не сомневалась, что если начну их подновлять, наш брак просто развалится на куски.

Услышав, что машина Флетча отъехала от дома, я взяла свой стакан с чаем, выключила свет в кухне, подобрала в холле сумку и направилась в кабинет.

Дверь в эту комнату часто заедала, и я толкнула ее изо всех сил, но только загнала занозу в ладонь. Тогда я навалилась на нее плечом, и дверь тут же поддалась, а я по инерции влетела в комнату.

– Не смешно, – бросила я, порадовавшись, что хотя бы чай не пролила.

Дом захихикал.

Все последние четыре года я пыталась с ним подружиться, но всякий раз встречала решительный отпор. И все равно, как дура, не оставляла попыток. Не только ради дома, но и ради себя самой. Здорово было бы завести хотя бы одного друга.

– И все равно ты мне нравишься, – сказала я, вытащила занозу из ладони и достала из сумки предложение о покупке, чтобы еще немного над ним поработать.

Пускай Флетчер и гроша ломаного за нее бы не дал, я собиралась предложить за ферму полную цену и надеялась, что вскоре смогу внести задаток.

Зазвонил мобильный и, прежде чем ответить, я взглянула на определившийся номер. Будь это мама или папа, я бы сбросила вызов. У меня сейчас не было сил разбираться с этой историей. Но увидев, что звонит Кибби, я сразу ответила. Моя двоюродная сестра Кибби – Кимберли Гастингс – недавно окончила второй курс колледжа Алабамы по специальности дизайнер интерьеров. У нее был отличный вкус, и нередко она помогала мне с отделкой недавно купленных домов.

– Просто хотела напомнить, что завтра работаю в книжном, так что в офисе меня не жди, – сказала Кибби в трубку. – Марло велела всему персоналу в полдень явиться на экстренное совещание – похоже, случилось что-то важное.

Моя Кибби была настоящей рабочей пчелкой. Всегда в делах. Вечно озабоченно жужжит. Она мало спала, пила слишком много кофе и постоянно куда-то спешила. Мне эта тактика была хорошо знакома. Моим способом справиться с болью был бег, а ее – работа. Сейчас она трудилась на полставки сразу в двух местах: в моем офисе и в книжном магазине. А еще была волонтером в ветеринарной клинике и считалась лучшей в Баттонвуде почасовой няней – как для детей, так и для домашних питомцев.

Мой взгляд задержался на стоявшем на столе фото. Снимок был сделан прошлым летом, во время вечеринки у бассейна в доме моих родителей. Кибби обнимала меня за плечи. По одинаковым высоким лбам, острым скулам, светлым волосам и широким улыбкам сразу было понятно, что мы родня. Только сложение у нас было разное: я словно вся состояла из длинных тощих конечностей, Кибби же, напротив, была низенькой пышечкой. На том фото обе мы, загорелые, сияющие, прятали за радостными улыбками снедавшую нас тоску.

– И что именно? – спросила я.

В «Кроличьей норе», магазине детских книг, Кибби начала работать еще в старших классах. А теперь, став студенткой, подрабатывала там во время каникул. Когда была жива моя тетя Кэролин, она каждую неделю приводила Кибби в книжный на «время сказок» – послушать, как хозяева вслух читают детям книжки. А после гибели родителей Кибби сама стала приходить в магазин. Там ей всегда было тепло и спокойно – помогали как добрые воспоминания, так и радушные хозяева магазина, Марло и Мо Аллеманы. И когда Кибби захотела работать в книжном, моя мать не нашлась, что ей возразить, хотя и знала, что Блу Бишоп тоже числилась в штате. Мама боялась, что такое тесное общение с девушкой из семейства Бишоп запятнает репутацию Кибби, но, к счастью, ее страхи не оправдались. И все же она строго-настрого запретила Кибби упоминать о Блу, словно при одном звуке ее имени на наш дом могло обрушиться проклятие.

К своим антипатиям мама относилась очень серьезно.

– Не знаю, – ответила Кибби. – Но я видела, как возле магазина ошивался какой-то непонятный тип. Может, это с ним как-то связано?

– Непонятный – в смысле незнакомый или в смысле с чудинкой?

– Незнакомый, – рассмеялась она. – Как только узнаю подробности, сразу же тебе расскажу.

Мы попрощались и повесили трубки. Я поработала еще несколько часов, наслаждаясь тишиной, затем решила, что пора и честь знать. Заперла входную дверь и пошла наверх. А тоска потащилась следом и вместе со мной улеглась в холодную постель. Пожалуй, не стоило откладывать визит к Пуговичному дереву в долгий ящик.

Блу

Я никогда не была соней. Ночами чаще всего засыпала лишь на пару часов, но теперь, когда рядом была Флора, мне совсем расхотелось закрывать глаза. Вот так бы смотрела на нее и смотрела.

Колыбель я отнесла в спальню, но большую часть ночи провела на кровати, держа малышку на руках. Всей кожей впитывала ее тепло. Пыталась запомнить звук ее дыхания, ритм, в котором поднималась и опадала маленькая грудка. Изучала ровные линии на ее ладошках, форму на удивление острых ноготков. Мне очень хотелось нарисовать ее профиль, но жаль было выпускать девочку из рук, чтобы достать альбом.

Впервые в жизни я без всяких сомнений могла сказать, что любовь с первого взгляда существует.

Несмотря на наши опасения, Флора и не думала буянить ночью. Она спала крепко и только раз, в час ночи, затребовала бутылочку со смесью. Покормив ее, я поменяла ей подгузник, и она тут же снова уснула.

Время близилось к четырем утра. Я знала, что мне нужно поспать. Но стоило мне закрыть глаза, как Флора издала жалобный писк.

– Ну-ну, – мягко сказала я, бережно придерживая ее головку рукой. – Зачем же так шуметь?

Услышав мой голос, она поначалу притихла, но вскоре принялась извиваться у меня в руках и сердито покрикивать.

– Ну хорошо. Иду. – С Флорой на руках я прошла по освещенному луной дому в кухню, быстро приготовила бутылочку, и мы снова поднялись в спальню.

Остановившись на площадке лестницы, я прислушалась, не доносится ли шума из комнаты Перси. Когда я в прошлый раз спускалась за смесью, из-за двери слышался ее приглушенный голос – она разговаривала с кем-то по мобильному. Мне ужасно неприятно было, что она что-то – или кого-то – скрывает от меня, и с каждым днем уважать ее право на личное пространство становилось все труднее.

Вернувшись в комнату, я с Флорой на руках забралась в старое плетеное кресло-качалку. Флора принялась за смесь, причмокивая на удивление громко для такого крохотного существа. В свете луны в ее серых глазках вспыхивали голубые искорки. Очень скоро она начала моргать, словно ей с каждой минутой все труднее было удерживать глаза открытыми. И наконец сдалась, смежила веки, и темные ресницы полукружьями легли на розовые щечки. Когда я забрала бутылочку, чтобы дать ей срыгнуть, она уже почти спала, лежала у меня в руках теплым расслабленным комочком весом в шесть фунтов.

Шесть фунтов весом. Восемнадцать дюймов ростом. Доктор сказал, что ей не больше трех дней от роду. Все это время заботились о ней хорошо, и я была за это очень благодарна ее неизвестной матери.

– Нет-нет, Флора, не засыпай пока. Ты же не хочешь, чтобы у тебя животик заболел?

Она причмокнула губами в ответ, но по ритму ее дыхания стало ясно, что она уже спит. Не желая сдаваться, я встала и начала ходить с ней по комнате. Я тоже была упрямой.

Проходя мимо окна, я заметила какое-то движение на заднем дворе Аллеманов. И поначалу подумала, что это Мо снова бродит ночами. Но нет, это была Марло. Давненько мне не доводилось видеть, как она танцует в свете полной луны. И я задержалась у окна, наблюдая за ее грациозными движениями, представлявшими собой причудливое сочетание балетных па и тай-чи. Не знаю, существовало ли у этого танца, который она исполняла в лунные ночи, официальное название, но лично я называла его лунный танец. Темная кожа ее, казалось, впитывала лунный свет, и когда Марло взмахивала руками, в ночном воздухе за ними тянулся золотистый мерцающий след.

Мягко похлопывая Флору по спинке, я принялась двигаться в такт с Марло. Но вскоре малышка срыгнула, и мне пришлось оторваться от этого завораживающего зрелища. Я неохотно отошла от окна, сменила Флоре подгузник, поцеловала ее в пушистую макушку и положила в колыбельку, стоявшую на расстоянии вытянутой руки от кровати.

Затем я забралась в постель и укрылась одеялом по самую шею. В голове крутились мысли о Марло, Мо и магазине. О Перси и ее тайнах. О старом доме на ферме и о том, как счастлива я была там когда-то, давным-давно.

Минуты бежали, и в конце концов я задремала. В ту ночь мне приснилась золотая ворона с гордыми черными глазами, державшая в клюве сияющую нить.

4

Блу

Следующим утром, к восьми часам уже умытая и одетая, я сидела за чертежным столом на утепленной террасе, где была оборудована моя студия. Взгляд мой то перебегал с лежавших передо мной рисунков, изображавших зверят в балетных пачках, к спавшей в колыбельке Флоре, то останавливался на окне, за которым виден был задний двор.

Когда я сюда переехала, там царила разруха. Предыдущие жильцы двором явно не занимались, и я, засучив рукава, взялась за дело и попыталась превратить его в место, о котором мечтала с детства. Истоптанную глину сменил зеленый газон, на месте сорняков выросли луговые цветы. На ветвях деревьев теперь покачивались расписанные вручную елочные шарики всех существующих в природе оттенков, создавая иллюзию, будто в моем дворе круглый год царит Рождество. Белый заборчик обвивали гирлянды из разноцветных лампочек, а между двух дубов покачивался гамак.

Сквозь распахнутые окна на террасу проникали свежий утренний воздух и яркий солнечный свет. На улице щебетали птицы, и каждый час раздавался звон колокола из расположенной в паре кварталов от дома церкви. Я же прикладывала все силы, чтобы оставаться на месте. Меня снова звал за собой ветер, и мне так отчаянно хотелось отправиться на поиски утраченного, что трудно было усидеть на стуле.

– Позже, – сказала я, вцепившись пальцами ног в деревянную рейку.

Намного позже.

Мне жутко не хотелось показываться сегодня с Флорой на людях, но Марло не так часто обращалась ко мне за помощью. Честно говоря, можно было по пальцам одной руки пересчитать все разы, когда она о чем-то меня просила. Я не могла ее подвести, а это значило, что через час с небольшим нам с Флорой предстояло отправиться в книжный, познакомиться с новым владельцем и объяснить ему, как проходит ежедневный ритуал открытия магазина. Марло обещала подойти позже, когда сводит Мо к доктору.

Теперь, когда у меня появилась Флора, я уже не так сильно расстраивалась из-за новостей о «Кроличьей норе», и все же от одной мысли, что хозяйничать в магазине отныне будет посторонний человек, у меня все внутри скручивалось узлом. Постепенно печаль как-то улеглась, и я постаралась найти в случившемся плюсы – ведь у Марло теперь станет больше свободного времени и денег, а это самое главное. И все же от чувства, что я теряю нечто глубоко любимое, никуда было не спрятаться. Без Марло магазин никогда не будет прежним. Она сама говорила, что «Кроличья нора» была ее сбывшейся мечтой, в этот магазин она вложила душу и сердце.

– Даже не верится, что Марло продала магазин, – словно прочитав мои мысли, сказала в кухне Перси. Голосу ее аккомпанировал звон посуды. – Точнее, не верится, что никто до последнего ни о чем не догадывался. В этом городе трудно сохранить что-то в тайне.

У меня было на этот счет другое мнение. Перси вот, например, отлично удавалось скрывать, где это она пропадает ночами.

– У нее были на то причины.

– Как и у всех, кому приходится скрытничать, верно?

Но почему Перси решила утаить от меня, что с кем-то встречается? Конечно, бурный роман в восемнадцать лет вряд ли привел бы меня в восторг, но все же я не была ханжой. И понимала, что в жизни бывает всякое. То, что она решила держать эти отношения в тайне, беспокоило меня гораздо больше. Почему она не приводила своего парня домой, не знакомила нас? Может, стыдилась? Но чего? Он что, намного старше? Или женат?

– Говорят, ее видели в городе с каким-то молодым парнем. Но как его зовут и откуда он, никто не знает. Одно можно сказать точно: он не местный.

– Правда? – я рада была отвлечься от мыслей о том, что из-за Перси доверие в нашей семье исчезает.

– Один из наших ветеринаров на днях видел их вместе в банке. Говорит – парень высокий, с каштановыми волосами и ямочками на щеках, – рассказала она, выходя на террасу.

От упоминания банка у меня заныло под ложечкой. Прошло уже почти двадцать лет с того дня, когда мои братья ограбили «Блэксток банк», но ни стыд, ни… горе с годами не померкли.

Держа в руках миску гритса[5], Перси опустилась в старое кресло. Влажные волосы она зачесала назад. Я знала, что, высохнув, они рассыпятся по плечам, обрамляя ее высокие скулы и упрямый подбородок.

Я, как и мой старший брат Мак, была светленькой, пошла в родню Твайлы. Но вот Перси, Уэйд и Тай были вылитый отец. И фигурой в него уродились, и румянцем, и цветом глаз и волос. Когда Перси появилась на свет, мать чуть с ума не сошла от счастья. Ей было уже сильно за сорок, и она считала, что с беременностями давно покончено. Персиммон[6] – имя ей дали в честь дерева, которое расцвело в саду в день ее рождения, – родилась почти на десять лет позже меня. Твайла долгое время и не подозревала, что беременна, и лишь на седьмом месяце догадалась, почему она так неважно себя чувствует. К счастью, на этот раз у нее осталось больше времени свыкнуться с этой мыслью, чем в случае со мной – ведь обо мне она узнала только в день моего рождения. Я оказалась для Твайлы полнейшим сюрпризом. Причем скороспелым сюрпризом. Врач, которому меня показали, объявил, что я родилась как минимум на полтора месяца раньше срока. Ну и тощей же я была – весила немногим больше четырех фунтов.

Перси повозила в миске вилкой, делая в гритсе вмятины, в которых тут же собиралось растопленное масло.

– Напиши мне потом, как все прошло. Ужасно любопытно, что это за парень, нет сил ждать до вечера. Хочу знать все подробности.

По понедельникам с девяти до одиннадцати у Перси в колледже был матанализ.

– Во время занятий нельзя переписываться.

В отличие от Университета Северной Алабамы, находившегося в полутора часах езды, до нашего местного колледжа было всего пятнадцать минут пешком. Сестра записалась туда на летние курсы, чтобы поскорее получить степень в области биологии.

– Хочешь, чтобы я ждала и мучилась? – надулась Перси. – Это жестоко. Просто жестоко. Я из колледжа сразу на работу поеду. Состариться успею, прежде чем все узнаю.

– Не забудь записаться в AARP[7]. Слышала, тем, кто состоит в этой организации, магазины предоставляют большие скидки.

– Ха-ха. – Перси скорчила рожицу.

Я, улыбнувшись, отпила кофе.

– До скольких ты сегодня работаешь?

– До пяти.

В ветеринарной лечебнице доктора Хеннеси Перси начала работать еще в старших классах – сначала волонтером, но со временем заслужила собственную строчку в платежной ведомости. И пускай сама она об этом ничего не говорила, я подозревала, что она мечтает однажды открыть собственную практику. Однако всему свое время – сначала ей нужно было закончить учебу. Уже через год она должна была получить диплом, а затем собиралась поступать в Обернский ветеринарный колледж.

Поставив миску на стол, Перси вытащила мобильный и сфотографировала Флору, которая как раз вздумала зевнуть. А затем зевнула сама. Я заметила темные круги у нее под глазами.

– Надеюсь, мы тебе ночью спать не мешали?

– Не-а. – Она сунула в рот вилку и не сказала больше ни слова.

Я отхлебнула кофе, сглотнув вместе с темной жидкостью вертевшиеся у меня на языке вопросы.

Мы помолчали, и вдруг Перси заговорила.

– Блу, можно задать тебе кое-какой вопрос? Наверное, не самый простой.

– Конечно. Ты же знаешь, что в любой момент можешь спросить меня о чем угодно.

Я подалась вперед. Неужели она наконец решилась рассказать мне о тайном бойфренде? Боже, пожалуйста, пусть это будет правдой!

– А может такое случиться, что Флору у тебя отберут и отдадут на удочерение кому-то другому?

К такому удару под дых я была не готова, и дар речи вернулся ко мне только через несколько мгновений.

– Если честно, точно я не знаю, но сомневаюсь, что это возможно. Ведь суд назначил опекуншей меня. Насколько я понимаю, чтобы Флору у меня отобрали, должны появиться очень веские причины.

Мне больно было даже говорить об этом. Флора вошла в мою жизнь всего лишь двадцать четыре часа назад, но я уже не могла и дня без нее представить. И собиралась сделать все от меня зависящее, чтобы ее удочерить. Нужно было найти адвоката, и я рада была, что мне удалось кое-что скопить, ведь хорошие специалисты стоили недешево. Правда, накопленное я собиралась потратить на частное агентство, но жизнь всегда вносит в наши планы свои коррективы.

– Например, какие?

Я вдруг поняла, что погорячилась, когда разрешила Перси спрашивать меня о чем угодно.

– Например, если выяснится, что я не гожусь на роль опекунши. Плохо с ней обращаюсь. Оставляю дома одну. Или совершила тяжкое преступление.

На последних словах брови Перси поползли вверх.

– Или носишь фамилию Бишоп.

Я закатила глаза.

– Хватит дразниться.

Она рассмеялась и снова принялась за свой гритс.

Флора пискнула и заерзала в своей колыбельке, и Перси тут же отставила миску, подхватила ее на руки и, ласково воркуя, принялась укачивать. Вскоре малышка снова уснула.

– Как ловко тебе удается ее успокаивать, – заметила я.

– Новичкам везет.

Я пристально посмотрела на Перси. В другое время я бы и внимания не обратила на ее слова, но меня насторожило то, с каким жаром она это выпалила. К тому же и щеки у нее слегка порозовели. Зачем она так старалась убедить меня в том, что я не собиралась ставить под сомнение?

Покосившись на меня, Перси быстро положила Флору обратно в колыбельку.

– Пора бежать, а то опоздаю на занятия, во время которых нельзя переписываться.

Она ринулась в кухню, быстро ополоснула миску, схватила ключи от моей машины и, на бегу прокричав «Пока!», исчезла.

Стараясь забыть о том, как тревожно кольнуло у меня внутри, я вымыла кисточки и начала прибираться в студии, чтобы к тому моменту, как к нам заглянет судебный следователь, здесь было хоть какое-то подобие порядка.

Через окно мне виден был внутренний дворик соседнего дома. Я заметила сидевшего за столом Мо. Реечный навес отбрасывал на него полосатую тень, и оттого казалось, что Мо облачен в арестантскую робу. Он жевал банан и делал вид, будто читает газету. Но даже отсюда, с террасы, я видела, что «Вестник Баттонвуда» он держит вверх ногами.

На автоответчике остались сообщения от трех репортеров, жаждавших расспросить меня о Флоре. Но Шеп Уиллер посоветовал мне ни с кем не обсуждать случившееся, пока полиция не закроет дело. Я понимала, что история о подброшенном ребенке вскоре всем надоест, и журналисты переключатся на новости посвежее.

Продолжая прибираться в студии, я мысленно пообещала Зайчушке-попрыгушке, что обязательно выделю для нее время сегодня вечером. Текст и наброски к «Зайчушка-Попрыгушка находит балетную студию» в издательстве уже одобрили, но мне оставалось еще доделать три листа рисунков – и вот тогда тридцатидвухстраничная книга будет готова. Сдать материал я должна была через две недели, и в обычных обстоятельствах это означало бы, что у меня уйма времени. Но теперь появилась Флора, и мне еще только предстояло научиться распределять время между ней и работой.

В соседнем доме хлопнула стеклянная дверь, и во дворик бодрым шагом вышла Марло, неся на вытянутых руках поднос с завтраком. Стоило ей шевельнуть рукой или ногой, и в воздухе оставался едва заметный мерцающий золотистый след. Марло поставила поднос на стол и остановилась позади Мо, положила руки ему на плечи и что-то прошептала на ухо.

Мо выпрямился, и золотистое мерцание тут же померкло, а Марло, вдруг разом обессилев, упала на соседний стул. Мо рассмеялся и развернул газету правильно.

Флора захныкала, и я поскорее взяла ее на руки. А когда снова обернулась к окну, Марло уже скрылась в доме. Солнце теперь выхватывало из тени только лицо Мо. И оттого казалось, что он весь сияет, довольный, что сумел ненадолго сбежать из своей тюрьмы.

* * *

Пришла пора нам с Флорой отправляться в книжный. Когда мы вышли из дома, в воздухе сладко пахло цветущими глициниями, а наш ржавый забор был усыпан опавшими сиреневыми лепестками. Крошечное личико Флоры выглядывало из складок слинга, и я напоминала самой себе маму-кенгуру. Всю дорогу Флора попискивала – не плакала, просто напоминала о своем присутствии. Как будто я могла о ней забыть.

Маленький рюкзак со смесью, бутылочкой воды и запасом подгузников задорно подпрыгивал у меня на спине. Я же по-прежнему пыталась не обращать внимания на ветер, призывавший меня отправиться в лес на поиски неизвестно чего. Этим можно будет заняться после встречи с новым хозяином магазина – я очень надеялась, что она не займет много времени. Ничего сложного в том, чтобы подготовить магазин к открытию, не было, особенно если у человека уже был опыт работы в торговле.

Я, правда, не была уверена, что новый хозяин раньше чем-то торговал. Единственное, что мне было про него известно, – это что прежде он работал школьным учителем. Я даже имени его пока не знала. К тому моменту, как я надумала расспросить Марло о подробностях, они с Мо уже ушли к доктору. При иных обстоятельствах Марло обязательно тщательно подготовила бы меня к встрече, и то, что она этого не сделала, ясно давало понять, как она в последнее время замоталась.

Сердце Баттонвуда составляли четыре квартала, пестревшие магазинами, ресторанами, офисами, жилыми домами и аллеями городского парка. От центра концентрическими кругами расходились спальные районы. Тут расположены были дома, церкви, скверы, бейсбольные поля, школы и небольшие местные фирмы вроде «Доддс электрикс», офис которой мистер Додд устроил в своем старом амбаре.

Чем дальше вы отходили от центра, тем сильнее аккуратные улочки начинали напоминать проселочные дороги. Здесь уже можно было встретить автомобильный завод, где трудилась большая часть населения Баттонвуда, общественный колледж, больницу, парочку чуть менее популярных в народе церквей и резиденции горожан, превыше всего ценивших уединение, о чем свидетельствовали приколоченные к заборам и деревьям таблички «Посторонним вход воспрещен».

Жители Баттонвуда представляли собой маленькое, но дружное сообщество. Обладавшее очень хорошей памятью. И никогда не забывавшее чужих ошибок.

Шагая по Тополиной аллее, делившей Баттонвуд на две равные части – восточную и западную, я ловила на себе любопытные взгляды. Поравнявшись со зданием банка, я отвернулась, не желая видеть его, и обратила внимание, что в парке уже устанавливают павильоны для фестиваля, который должен был состояться в выходные. Миновав парикмахерскую Буна Харди, я вдруг услышала, как кто-то меня окликает, и обернулась.

– Святые угодники, Блу! Вот уж кого не ожидала сегодня увидеть. – Ко мне спешила миссис Тиллман. Вокруг ее пухлых щечек прыгали задорные седые кудряшки. – Просто хотела поздороваться и одним глазком взглянуть на твою малышку. Ну и дела творятся: ребенок в лесу! Просто неслыханно. Ох, какая прелестная! Полиция еще не выяснила, чья она?

Миссис Тиллман была моей учительницей в пятом классе. Она вышла на пенсию уже добрых пять лет назад и теперь по будням помогала мужу в его хозяйственном магазине. Я любила ее больше других учителей, ведь она никогда не относилась ко мне иначе, чем к другим, из-за моей фамилии. Чего нельзя было сказать об остальных преподавателях. И даже о директоре.

Как бы мне ни хотелось заявить, что Флора моя, слова приходилось подбирать осторожно.

– Женщину, которая ее родила, пока не нашли.

Прищурившись, так что вокруг ее ярко-голубых глаз веером разошлись морщинки, миссис Тиллман возбужденно выпалила:

– Ведь это может быть кто-то из наших знакомых. Подумать только, дикость какая!

Шеп Уиллер как раз проверял все окрестные больницы и частные клиники. И если Флора родилась в наших краях, вскоре мы должны были об этом узнать. Старательно игнорируя внезапную тяжесть в груди, я ответила:

– Пока точно неизвестно, местная она или приезжая.

– Как же неизвестно? А пуговица? Будь эта женщина не из наших краев, как бы она поняла, кто ты такая? И откуда узнала бы о Платане? Про пуговки известно только нашим. Надеюсь, полиция рассматривает версию, что какая-то из местных дам могла скрывать беременность?

Мимо нас медленно тянулись грузовики и легковушки. Люди ехали по своим делам. И мой раздраженный голос наверняка был слышен у них в машинах не менее отчетливо, чем звучавшие из динамиков песенки.

– Разве в наше время такое возможно?

Конечно, я для своей матери оказалась сюрпризом, а о том, что ждет Перси, она узнала только на седьмом месяце. Но ведь Твайла к тому времени, по ее собственному выражению, потеряла былую свежесть. К тому же она всегда была полной крупной женщиной и вполне могла не заметить, что набрала несколько килограммов.

Миссис Тиллман, рассмеявшись, заправила локон за ухо.

– Ну как же? Ты разве не смотришь по телевизору передачи про женщин, которые не знали, что беременны?

– Я почти не смотрю телевизор, – покачала головой я.

– В общем, это вполне возможно. На том и остановимся.

Отчего-то мне это соображение совсем не нравилось, но в причинах я разбираться не хотела. Не желала, и все.

– Мне пора на работу, – сказала я, указав пальцем себе за спину. – Нужно ввести новичка в курс дела.

– Оу? Марло наконец наняла менеджера? – Миссис Тиллман, поднявшись на цыпочки, взглянула через мое плечо на темные окна магазина. – Спорить готова, это тот мужчина, которого на неделе видели с ней в городе. Как его зовут? Откуда он?

К щекам прилила кровь. Ответить на эти вопросы мне пока было нечего.

– Лучше спросите Марло, – наконец нашлась я. – Приятно было с вами повидаться, миссис Тиллман.

– И мне, Блу. Не будь такой букой. Ты совсем в отшельницу превратилась. Заходи к нам в магазин. У нас твои книжки продаются – было бы просто чудесно, если бы ты согласилась их подписать.

А я и не знала, что в хозяйственном тоже есть мои книги. Я туда нечасто заглядывала, предпочитала все необходимое заказывать в интернете, чтобы лишний раз не пересекаться с соседями.

– Как мило с вашей стороны.

Миссис Тиллман отмахнулась:

– Так ведь книжки и в самом деле отличные. И я очень тобой горжусь, Блу.

На глаза навернулись слезы, но прежде чем я успела что-то ответить, миссис Тиллман щелкнула пальцами.

– Ну конечно! Тебе нужно вступить в Клуб мамочек Баттонвуда!

Клуб мамочек нужен был мне как зубная боль, но вспомнив о ниточках, я ответила:

– Я даже и не знала, что он существует.

– Конечно, существует. Там всем рады. Для молодых матерей это огромная поддержка. Особенно в первые дни, когда порой кажется, что в доме поселился хорошенький инопланетянчик. – Она широко улыбнулась. – Я все тебе о них расскажу. Они с распростертыми объятиями тебя примут. Вернее, вас обеих.

Там всем рады.

Я смерила миссис Тиллман взглядом. То ли она была отличной актрисой, то ли и правда верила в то, что говорила. Я же, ступив на незнакомую почву, совсем растерялась.

– Спасибо.

– Ты ведь будешь на фестивале?

– Да, в павильоне «Кроличьей норы». Я – вдруг задумалась, смогу ли прийти теперь, когда у меня появилась Флора. Но и подвести Марло было нельзя, меня бы совесть замучила. Мне еще предстояло сообразить, как все это устроить.

– У Клуба мамочек тоже будет свой павильон. Я тебе покажу. И сразу со всеми познакомлю.

Улыбка у меня вышла такая натянутая, что даже челюсти заболели.

– Хорошо.

Она снова заглянула в слинг, затем ласково погладила меня по плечу, как делала, когда мне, маленькой, удавалось заслужить ее одобрение.

– Мне, конечно, неизвестно, кто произвел эту малышку на свет, но могу точно сказать, что она попала в хорошие руки. Ты станешь прекрасной мамой, Блу Бишоп. Прекрасной мамой.

Помахав мне на прощание, она снова заспешила в сторону расположенного в квартале отсюда хозяйственного магазина. Я несколько минут смотрела ей вслед, стараясь сглотнуть комок в горле. А затем наконец направилась к книжному.

Солнце ярко освещало его витрину. За стеклом виднелись закрепленные на разных уровнях полки и расставленные на них книги. И я улыбнулась, заметив, что рядом с моей окруженной игрушечными лягушками книжкой «Зайчушка-Попрыгушка находит Головастика» стоит карточка с надписью «местный автор».

Марло, как истинная мать-наседка, очень гордилась своими цыплятками.

Порой, видя на обложке свое имя, я все еще не верила, что это правда. Пока Марло и Мо не взяли меня под крыло, я даже не задумывалась, кем хочу стать. Мне просто хотелось быть нормальной. Нормальной девочкой из нормальной семьи, живущей в нормальном городе. И я даже не представляла, что из моей любви к рисованию может вырасти что-то более серьезное, чем хобби.

Но в книжный я просто влюбилась. На меня огромное впечатление произвели как Марло с ее любовью к кроликам, так и множество книжек, в которых объяснялось, что быть не таким, как все, – вовсе не плохо. «Хризантема». «Новый друг малютки Квака». «История Фердинанда». «Кем бы ты ни был». «Принцесса Всезнайка».

И тогда я начала рисовать юную крольчиху. Которая так же, как и я, умела находить пропавшие вещи. Четыре года она жила лишь в моих рисунках, но затем Марло и Мо стали уговаривать меня написать о ней историю. А когда я сделала это, убедили отправить книгу литературному агенту. И словно сами звезды пришли мне на помощь: агент заключил со мной договор, а вскоре моей книжкой заинтересовалось крупное нью-йоркское издательство. Так моя карьера пошла в гору.

Стоило мне вынуть из кармана шорт ключ от магазина, как справа распахнулась дверь закусочной «У Китти» и из нее вышла женщина с телефоном в одной руке и стаканчиком кофе в другой. Подняв глаза от экрана, она увидела меня, и лицо ее мгновенно посуровело. Скользнув взглядом по Флоре, она развернулась на каблуках и заспешила прочь.

– Это Джинни Ландрено, – объяснила я малышке. – Она нас не любит, потому что мой отец отнял у ее семьи дом. Тебе еще предстоит узнать, что в городе есть люди, с которыми лучше не пересекаться. Например, Джинни. Или Олета Блэксток. Не то они потом будут приходить к тебе в кошмарах.

Я позволила себе на целую секунду задержать взгляд на здании банка. Банка Олеты. Ее стараниями город так и не забыл, что однажды туда с оружием ворвались мальчишки Бишоп и забрали все деньги, которые потом попросту сгорели. И неважно, что банк был застрахован. И что деньги на самом деле принадлежали не ей. И что мои братья дорого заплатили за эту ошибку.

Олета вызывала у меня… оторопь.

Чтобы воспоминания о прошлом не засосали меня окончательно, я поскорее открыла магазин и вошла внутрь. До встречи еще оставалось немного времени, и я, выключая сигнализацию и закрывая за собой дверь, порадовалась, что немного побуду в книжном одна.

Прижавшись щекой к головке Флоры, я глубоко вдохнула знакомый аромат магазина. Здесь всегда пахло чем-то очень похожим на любовь. Сморгнув набежавшие слезинки, я включила свет. Нужно быть сильной. Марло приняла решение, и я должна ее поддержать, как она поддерживала меня все эти годы.

Под потолком загорелись лампочки, Флора заморгала от неожиданности и, выплюнув пристегнутую к краю слинга соску, издала недовольный вопль.

– Секундочку, – сказала я, погладив ее по спинке и проходя в глубь магазина. – Скоро привыкнешь.

Вдоль задней стены – от пола и примерно до середины человеческого роста – тянулись книжные полки, а над ними красовалась роспись. Я замедлила шаг и с минуту полюбовалась ею. Художник изобразил на стене дерево с пышной зеленой кроной и длинными узловатыми корнями. Посреди ствола видно было глубокое дупло, рядом, на нижней ветке, сидела блестящая ворона с мудрыми глазами, а внизу, у освещенной теплым светом норы между корней, собралось семейство кроликов. Двое взрослых, карамельного оттенка, и дюжина маленьких, с разноцветной шерсткой, глазами и носиками.

Фреска появилась в магазине задолго до того, как я впервые переступила его порог, и все же я не могла отделаться от мысли, что среди собравшихся у норы кроликов были и мы с Перси. И в то же время мне казалось, что каждый ребенок, хоть раз приходивший в книжный, видел в одном из крольчат с картинки себя. Соседние стены были оклеены обоями с изображением густого темного леса. Золотистые искорки среди стволов и пестревшие внизу, у корней, грибные шляпки как бы намекали, что там, в чащобе, водятся феи и гномы.

В центральной части магазина высились стеллажи, делившие пространство на отделы для разных возрастов. Книжки-игрушки, книжки с картинками, «учимся читать», «для начальной школы», «для подростков», «для юношества». В задней части магазина располагались читальный зал, где регулярно устраивали чтения для ребятишек, и мастерская. Мягкие стулья и кресла-мешки так и манили задержаться тут подольше. Все свободные поверхности и укромные уголки были заставлены мягкими игрушками, журналами, жестяными баночками, раскрасками, куклами, репродукциями, блокнотами с Зайчушкой-Попрыгушкой, маленькими рюкзачками и кружками с отзывами родителей, бабушек и дедушек. Сувениры раскупали даже быстрее, чем книжки, что помогало магазину держаться на плаву.

Флора завозилась, я снова предложила ей соску, и она радостно вцепилась в нее деснами. Без сомнения, она была самой покладистой новорожденной в мире.

Я подошла к стеллажу, стоявшему на отшибе, возле входной двери. Это был особый стеллаж «Кроличьей норы» – сюда ставили книжки о кроликах. Для Зайчушки-Попрыгушки выделили целую полку, на других вперемешку стояли «Банникула», «Кролик Питер», «Зефирка», «Заинька», «Бархатный кролик», «Крольчонок Фу-фу» и, конечно же, «Приключения Алисы в стране чудес» с белым кроликом на обложке.

Внезапно со второго этажа, из располагавшегося над магазином жилого помещения, послышался шум шагов, и я вскинула голову. Надо же, я и не знала, что новый владелец поселился тут. Это значило, что он может объявиться в любую минуту. От напряжения все внутри сжалось в комок. А затем взгляд мой упал на меловую доску, которую в рабочие часы всегда выставляли перед входом в магазин.

И я поняла, что не удержусь. Сняла рюкзак, достала из-за стойки ведерко с мелом и принялась за работу.

ДОМ! ВОТ ЧТО ОБОЗНАЧАЛИ ЭТИ МЯГКИЕ ПРИКОСНОВЕНИЯ НЕВИДИМЫХ РУК. ЧЬИ-ТО ЛАСКОВЫЕ ПРИЗЫВЫ, КАК ЛЕГКОЕ ДУНОВЕНИЕ, ВЛЕКЛИ, ПРИТЯГИВАЛИ И МАНИЛИ ВСЕ В ОДНОМ И ТОМ ЖЕ НАПРАВЛЕНИИ[8].

Закончив выписывать цитату из «Ветра в ивах», я нарисовала в нижней части доски мистера Крота, мистера Крысси, мистера Жаба и мистера Барсука. Поднялась на ноги и, обернувшись, обнаружила, что за мной, прислонившись к стойке, наблюдает незнакомец.

От неожиданности я едва не выронила мел, а Флора, снова выплюнув соску, бурно выразила свое неудовольствие.

– Боже правый! Вам никто не говорил, что подглядывать нехорошо? – выпалила я куда резче, чем собиралась. И, покачав Флору, добавила, обращаясь к ней: – Ну-ну, тебе еще повезло, что я на ногах устояла.

Губы мужчины тронула улыбка, он примирительно вскинул руки.

– Приношу вам обеим свои извинения. Я не хотел мешать вам рисовать. – Протянув руку, он поймал раскачивавшуюся на цепочке соску и снова предложил ее Флоре. Она лениво моргнула, выдула пузырь из слюны и ухватила соску губками. – Насколько я понимаю, это Флора? Марло вчера вечером все уши мне о ней прожужжала. Бога ради, объясните, как она держится в этой штуке? Это не опасно?

Он принялся с таким серьезным видом изучать обмотанный вокруг меня слинг, что я, не удержавшись, улыбнулась. Убрала ведерко с мелом за стойку и похлопала по крепкому узлу у себя на бедре.

– Вы удивитесь, но нет, это совсем не опасно. Я Блу Бишоп.

– Знаю. Мы уже встречались раньше. Смотрю, вас по-прежнему на каждом шагу подстерегают находки. – Он со смехом кивнул на Флору.

Удивленная, я повнимательнее вгляделась в его лицо.

– Я что, отыскала для вас какую-то потерянную вещицу?

Бог свидетель, я многим помогла отыскать пропавшие вещи. Правда, не всегда по собственной воле. Меня вел к ним ветер, но объяснить это было практически невозможно.

Как-то в детстве я попыталась рассказать о своих взаимоотношениях с ветром Твайле. Поведала ей, что он подталкивает и направляет меня, притом порой это случается в те дни, когда окружающим кажется, что на улице тишь да гладь. Что каждое утро он заставляет меня гулять по огибающей Баттонвуд тропе, а в другое время приводит туда, где кто-то из жителей что-нибудь потерял. Как-то раз, например, я благодаря ему оказалась на парковке, где моя учительница обронила ключи.

Твайла тогда сказала мне, что способность находить потерянное – это особый дар и мне не стоит никому о нем рассказывать. И я по сей день не знала, пыталась ли она защитить меня от насмешек – ведь люди, услышав такое, наверняка решили бы, что у меня не все дома, или просто шутила, полагая, что у меня разыгралось воображение. Так или иначе, но за все эти годы я рассказала о своем даре только самым близким – Перси, Марло и Мо. Да и то лишь для того, чтобы объяснить, почему я вечно где-то брожу.

– Вообще-то да. Вы помогли мне найти себя, и я этого никогда не забуду. Меня зовут Генри Далтон.

Он протянул мне руку, и я растерянно пожала ее, вглядываясь в его черты. Синие глаза, темные, почти черные брови, заправленные за уши волнистые волосы. Едва заметные ямочки на покрытых короткой щетиной щеках. На вид ему было чуть больше, чем мне, может, немного за тридцать. У меня было не так уж много знакомых, и я никак не могла понять, почему же не могу вспомнить этого мужчину.

– Это было давным-давно, – добавил он, сжалившись надо мной. – И кстати, прямо тут, в магазине. Помните, когда в мастерской еще стояла крепость из подушек?

И внезапно меня унесло в прошлое. Я вспомнила, как в свои двенадцать пряталась в той крепости вместе со стопкой книг, уснувшей Перси и собственным смущением. И как меня нашел там мальчик. Он сказал, что слышал, как дети дразнили меня, и что ему стыдно за них. По глазам было видно, что он не врет. Потом он спросил, можно ли ему со мной посидеть, и я подвинулась, уступая ему место. Мы по большей части молчали, и все же мне в тот день не удалось прочесть ни строчки из книжки, которую мы вместе рассматривали. Как того мальчика звали, я не знала. Никогда не видела его прежде. И больше мы не встречались. До сегодняшнего дня.

Тот вечер в свое время вдохновил меня на книгу «Зайчушка-Попрыгушка находит друга». И мне стало интересно, читал ли он ее.

– Генри, – произнесла я. Звуки его имени так приятно перекатывались на языке. – Я не совсем понимаю, как помогла тебе найти себя. Это ведь ты в тот день меня нашел.

– Долгая история. Лучше оставим ее для другого раза, скоро магазин открывать.

– Верно. Пора браться за работу, – отозвалась я, испытав легкое разочарование от того, что так и не узнала подробностей. – Кстати, у меня есть кое-что для тебя. – Я вручила ему матерчатый мешочек, наполненный печеньем. В верхней его части к ткани была приколота карточка с надписью: «Добро пожаловать в «Кроличью нору»!

Генри улыбнулся, в уголках его рта показались едва заметные морщинки, и сильнее проступили ямочки на щеках.

– Надеюсь, они не отравлены? Марло сказала, ты очень расстроилась из-за того, что она продала магазин мне.

Бросив взгляд на мешочек, я невинно заморгала.

– Масло, орех пекан и немного мышьяка. Мой особый рецепт.

К счастью, Генри не обиделся, наоборот, расхохотался, и я слегка расслабилась.

– На самом деле там масло, орех пекан и корица. Но они вызывают привыкание. На этот раз я честно предупреждаю. И, между прочим, я пришла как раз для того, чтобы примириться с продажей магазина. Главное, чтобы Марло была счастлива.

– Ты очень добра. Спасибо.

Кивнув, я стала объяснять ему, что необходимо сделать до открытия магазина. Показала, где отключается сигнализация, подвела к кондиционеру, затем к кассовому аппарату, объяснила, как работать с программой, которая ведет учет рабочего времени сотрудников. Под конец мы остановились у меловой доски, которую всегда устанавливали перед дверью магазина.

– В детстве мне как-то раз довелось услышать «Ветер в ивах» в исполнении Мо, и с тех пор эта книга стала моей любимой, – сказал Генри. – У него совершенно невероятная манера чтения, ее невозможно забыть.

– Это уж точно, – улыбнулась я. – Сколько лет с тех пор прошло? Семнадцать?

– Вообще-то, наверное, двадцать – мы с семьей часто сюда приезжали, когда я был маленьким. Но я помню, как Мо читал, как будто это было вчера. Такие воспоминания на всю жизнь остаются.

Я покосилась на картинку на стене. Все мы крольчата. И переступила с ноги на ногу, укачивая Флору.

– Он и правда производит неизгладимое впечатление.

– Мы с Марло были на связи все эти годы. Переписывались. И когда она упомянула, что хочет продать магазин, я ухватился за этот шанс. Я люблю преподавать, но всегда мечтал о собственном книжном. И вернуться в Баттонвуд тоже очень хотел. В этом месте есть что-то волшебное. Повезло тебе, что ты тут росла.

Я вскинула бровь, но возражать не стала. Генри хотел сюда вернуться, мне же не терпелось отсюда уехать.

– А сам ты откуда?

– Родился и вырос в Огайо, – подобрав меловую доску, он распахнул передо мной и Флорой входную дверь и кивнул на цитату. – Думала о доме?

Сквозь листву просачивались солнечные лучи, оставляя на тротуаре кружевные тени. И я ступила туда, чтобы Флора не перегрелась на солнце.

– В каком-то смысле да, ведь этот магазин для меня все равно что дом. – Сердце забилось у меня прямо в горле, но я все же нашла в себе силы спросить. – Ты многое тут собираешься поменять?

– Только одно.

– Пожалуйста, не говори, что хочешь закрасить фреску.

Я знала, что биться за нее буду насмерть, как бы ни старалась всю жизнь избегать конфликтов.

– Нет, фреска останется. – Он отступил от меловой доски, поднял на меня глаза и произнес: – Но я хочу снова построить в мастерской крепость из подушек.

5

– Я вам никогда не рассказывал, как Кобб Бишоп увел у моего папаши сотню долларов, двести акров земли, две говяжьи туши и его любимую трубку? – спросил Кэлвин Андерхилл. Застыв в дверях магазина «Корма и семена Кэла» с собственной шляпой в руке, он перекрыл судье Квимби выход на улицу.

Миссис Квимби поручила ему купить корма для птиц, но стоило судье войти в магазин, как перед ним вырос Кэлвин и попросил уделить ему минутку. Судья покосился на его руки. Грубые, мозолистые. С черной каймой под коротко остриженными ногтями. По таким рукам сразу было видно, что хозяин их привык к тяжелому труду. Ферма Кэлвина была одной из самых прибыльных в округе, а самого его все почитали за доброго, честного, богобоязненного человека.

– И как же Коббу это удалось?

На щеках Кэлвина вспыхнули яркие пятна.

– Он обжулил его в пул, сэр.

Судья мог бы сказать, что идиот, отважившийся играть с Коббом в пул, получал ровно то, что заслуживал. Вся округа знала, что патриарх семьи Бишоп – человек обаятельный, но отпетый мошенник.

Кэлвин тем временем продолжал:

– А Мак Бишоп в старших классах губу мне разбил. А я и не сделал-то ничего, заметил только, что у него ботинки дырявые. Он вообще вечно задирался. Когда прошел слух, что его убили в кабацкой драке, я лично вовсе не удивился. Да и никто в городе не удивился.

У Бишопов было пятеро детей. Три мальчика и две девочки: Мак, Уэйд, Тай, Блу и Персиммон. Старшему, Маку, было всего двадцать, когда он погиб неподалеку от Форта Джексон. Выживи он, и они с сорокавосьмилетним Кэлом сейчас были бы ровесниками. Судья подумал еще, что раз уж это Кэлвин в тот раз завел речь о башмаках Мака, то еще вопрос, кто из них первый начал задираться.

– И вам известно, конечно, – не унимался Кэлвин, – что в тот день, когда Уэйд и Тай вломились в «Блэксток банк», как раз была смена моей мамы. Ей-богу, это потрясение у нее десять лет жизни отняло, упокой Господи ее душу.

Правда это или нет, судье было неизвестно. Однако он точно знал, что в день ограбления с жизнью попрощались только сами Уэйд и Тай. Пытались удрать с деньгами на автомобиле, потеряли управление, машина упала с эстакады и загорелась. Блу в то время было одиннадцать лет. Ее еще и подростком назвать было нельзя, а она уже потеряла отца и трех братьев. Пожалуй, столько смертей и горя и для взрослого-то было бы чересчур, что уж говорить о ребенке.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – спросил судья, подозревая, что заранее знает ответ. Вот уже несколько дней его по всему городу подстерегали люди, жаждавшие поделиться своим мнении о Блу и о том, как следует поступить с подкидышем.

– О Блу мне сказать нечего, я с ней особо не пересекался, – отозвался Кэлвин. – Но она Бишоп, и лично мне этого уже достаточно. Того ребенка, что она нашла, нужно спасать от нее. Любой ценой.

Блу

– Правда же, такое чувство, будто мы вернулись в прошлое? – спросила Перси пару дней спустя, когда мы, стоя на четвереньках с мокрыми тряпками в руках, отскребали деревянные половицы в гостиной. От работы ее румяные щечки раскраснелись больше обыкновенного.

Судебный следователь должен был зайти к нам сегодня днем, и мы затеяли генеральную уборку. К счастью, эта комната была последней в нашем списке, потому что я уже падала от усталости, а еще ведь даже и восьми утра не пробило.

Я взглянула на Флору. Завернутая в пеленки, она лежала в колыбельке, а над ней, подвешенные на специальном держателе, раскачивались разноцветные игрушки.

– Стоит мне вдохнуть запах уксуса, как я сразу же переношусь в детство.

Твайла считала, что не бывает на свете грязи, с которой нельзя было бы справиться при помощи уксуса. Он приходил ей на помощь всегда: когда нужно было вымыть окна, полы, отстирать въевшиеся пятна, вывести дурной запах и даже вылечить бородавки.

– Честное слово, мне иногда просто так запах уксуса чудится, даже когда его рядом нет, – продолжала Перси. – Такое чувство, будто в детстве я так часто его вдыхала, что он теперь записан в моем генетическом коде.

– Даже не сомневаюсь.

Я начала оттирать с белого плинтуса черную полосу. От судебного следователя зависело, останется ли Флора со мной в обозримом будущем. Я изо всех сил старалась не дать волю расшалившимся нервам, но в животе у меня постоянно что-то ныло, скручивалось и переворачивалось. Я бы сейчас с большим удовольствием оказалась в «Кроличьей норе», чем ползать тут на четвереньках, сходя с ума от волнения.

В последние дни по утрам я работала в книжном с Генри. Марло будто нарочно каждый раз вспоминала что-то новое, чему я еще не успела его обучить. Как работать с программой бухгалтерского учета. Как проводить инвентаризацию. Как заказывать книжки. Как возвращать товар. Но я была не против. Генри оказался милым парнем и схватывал на лету. Торговля тоже шла на славу. Правда, я подозревала, что горожане наводнили магазин из-за шумихи, а не потому, что внезапно сделались книголюбами.

У меня было столько дел в книжном, что на прогулки по лесу времени почти не оставалось. И, как ни странно, ветер не донимал меня, словно понимал, что я и без того с ног сбиваюсь. Подняв голову, я задержала взгляд на качавшихся за окном ветвях разросшегося на заднем дворе миртового дерева. И мысленно пообещала себе, что сразу после ухода следователя мы с Флорой отправимся гулять в лес. Вот-вот расцветет боярышник, из его цветов получаются отличные желтые чернила. И вдруг – кто знает? – я именно сегодня найду то самое безымянное нечто.

Я продолжала оттирать плинтус в гостиной, стараясь не дать себе окончательно погрузиться в воспоминания. Но запах уксуса уже пробудил призраков прошлого. Они захватили мои мысли и перенесли меня в один из худших дней моей жизни: в тот, когда мы похоронили Уэйда и Тая на Баттонвудском кладбище, на том же участке, где уже много лет покоился Мак. Предательское солнце весело улыбалось с неба, ветер же скорбел вместе с нами.

И, предаваясь горю, отчаянно тряс наш дом вместе со всеми его обитателями.

– Мне нужно уйти, – объявил папа Твайле. Она тихонько рыдала, сидя в кухне, и плечи ее дрожали так сильно, будто их тряс стоявший за стулом невидимый враг. – Я все решил. Не пытайся меня удержать. Так будет лучше для всех нас.

– Не лучше. Не уходи, – умоляла его Твайла. – Пожалуйста, не уходи.

– Я должен, – возразил он, и лишь те, кто хорошо его знал, смогли бы расслышать дрожь в его голосе.

Быстро собрав нехитрые пожитки, он вышел за дверь и так ни разу и не оглянулся на тех, кого покидал.

Проводив его, убитая горем Твайла легла в постель и не вылезала из нее почти месяц. А после, несмотря на то что за ней числились приводы за подделку чеков, мелкие магазинные кражи и нападение на полицейского – однажды она врезала копу, явившемуся к нам домой за Уэйдом, – Твайле каким-то чудом удалось получить работу в Городском ботаническом саду. Днем она пропадала там, а ночами топила свои горести в виски. Боясь снова испытать боль, она совершенно замкнулась, тем самым лишив себя малейшего шанса на счастье.

Два месяца спустя к нам постучался шериф из соседнего штата и сообщил о смерти отца. Чего-то такого мы и ожидали, так что эта новость не стала для нас шоком. Папу похоронили рядом с его любимыми мальчиками. Церемония была скромная – пришло всего несколько человек.

С одиннадцати лет мне пришлось взять на себя уборку дома – да и все остальные заботы по хозяйству, включая уход за несушками, которых Твайла украла с соседней фермы, чтобы у нас были свежие яйца. Перси, которая, с тех пор как научилась ходить, всегда тенью следовала за мной, с радостью мне помогала. Потому нам сегодня и казалось, что мы перенеслись в прошлое.

– Блу? Ты меня слышала?

– Ммм?

– Я спросила, когда придет следователь.

– Около часа.

– Долгое будет утро, – вздохнула она.

– Еще какое.

Перси сунула руку в ведерко с водой, отжала губку и принялась отмывать дубовую половицу. Во второй руке она держала сухую тряпку из микрофибры, которой насухо вытирала доски, чтобы пол заблестел.

Дело это было утомительное, но результат того стоил. Специалисты утверждали, что дерево уксусом мыть нельзя. Он якобы разъедает древесину. Но как по мне, ради того чтобы раскрыть во всей красе то, что скрывалось под налетом грязи, стоило рискнуть.

Я подползла на четвереньках к колыбельке и заглянула в нее. Флора уснула, ее ангельское личико разгладилось, щеки разрумянились. Ротик приоткрылся, и на губе белела капелька молочной смеси. Я промокнула ее уголком одеяльца. И помедлив с минуту, неохотно вернулась к работе.

Перси перебралась на другое место и ногтем отцепила приставшую к полу ворсинку.

– Думаешь, следователь будет проверять, нет ли на плинтусах пыли и пятен?

– Не знаю, но лучше перестраховаться. Когда я решила организовать в доме детский кружок, соцработник даже в шкафы заглядывал – вдруг там спряталась паутина?

– Вот черт.

– Они очень серьезно относятся к своей работе.

Я мысленно пробежалась по списку дел, которые необходимо было закончить до прихода следователя. Жаль, что времени на все, что я наметила сделать, явно не хватало. Я уже точно не успевала заменить уплотнитель в одной из рам на террасе. И треснувшую плитку в ванной на первом этаже. Отнести коврики в химчистку. Стать ниточкой в плотной ткани общества.

С тех пор как появилась Флора, я нисколько не расширила свой круг общения. Но сегодня вечером собиралась вместе с Марло пойти в «Аромат магнолий» и почитать пациентам. Делать мне этого совершенно не хотелось, но я знала, как серьезно к такому относятся суд и соцработники, и заставила себя выйти из зоны комфорта.

Взять с собой Флору было нельзя, с ней вызвалась посидеть Перси. И я в ужас приходила от мысли, что мне придется с ней разлучиться.

Я снова подошла к люльке и пригладила светлый пушок на голове малышки. Флора поначалу завозилась, но вскоре успокоилась.

Нет, я вовсе не испытывала радости от того, что запланировала на вечер. Но ради нее я готова была нацепить фальшивую улыбку и сделать все, что от меня требуется. Каждый шаг, который мне еще предстояло совершить, чтобы выйти из зоны комфорта, того стоил.

Каждый. Шаг.

А у меня было ощущение, что их впереди еще много.

Сара Грейс

– Просто позвони ей, Сара Грейс, – сказала Кибби, сидевшая за столом напротив меня. – Блу уже тысячу лет мечтает продать этот дом. И она вовсе не сидит взаперти. Я вчера видела их с малышкой в книжном.

– Правда?

Офис «Милого дома» находился на Оук-стрит, в трех кварталах западнее главной площади – и «Кроличьей норы». Когда-то в этом маленьком домике располагалась парикмахерская. Но шесть лет назад ее хозяин решил выйти на пенсию и выставил помещение на продажу, а я купила его на деньги, которые мне оставила бабуля Кэбот. Я тогда только пять месяцев как окончила колледж и пыталась убежать от прошлого и воплотить в жизнь еще оставшиеся у меня надежды и мечты о собственном бизнесе.

Позже я отремонтировала коттедж, убрав все, что напоминало об обосновавшейся тут еще в семидесятые парикмахерской – включая глянцевый коричневый линолеум и обои в желто-оранжевую полоску. И превратила его в уютное местечко с бледно-зелеными стенами, панелями цвета слоновой кости и сосновыми половицами. Входя в домик, посетитель сразу попадал в комнату, которую мы с Кибби называли приемной. По виду она смахивала на обычную гостиную – удобные диваны, мягкие кресла и журнальный столик. Там я беседовала с нашими потенциальными арендаторами.

Задняя часть домика представляла собой одно просторное помещение. С одной стороны в нем располагалась небольшая кухонька, с другой – наши письменные столы, а по центру стояла высокая стойка и четыре барных стула.

«Милый дом» постепенно расширялся, мебели становилось все больше – недавно мне пришлось установить в офисной части несколько стеллажей и картотечных шкафов. Порой я подумывала о том, чтобы сделать к коттеджу пристройку. А иногда приходила к выводу, что лучше просто перебраться в более просторное помещение. И второй план явно нравился дому больше. Ему страшно не хватало вечно царившей в парикмахерской суматохи. Он скучал по виниловым обоям, а мой дизайн обзывал скукотой.

– Это классика, – пыталась возражать я. Но коттедж только громче причитал, ни на минуту не давая мне забыть, что считает выбранный мной оттенок зеленого мерзким и унылым.

Слава богу, с годами я сообразила, как отключать у домов звук. Некоторые из них бубнили не переставая, и, не научись я прикручивать им громкость, я бы работать не смогла.

– Блу теперь почти каждое утро проводит в книжном. – Кибби подавила зевок. – Помогает новому владельцу Генри освоиться.

– Как? С младенцем на руках?

– Марло на этой неделе занята. Водит Мо по врачам – ему делают полное обследование.

У меня захолонуло сердце.

– О.

Бедный Мо. Бедная Марло.

– Ага, – едва заметно дрогнувшим голосом отозвалась Кибби. – Блу приходит еще до открытия, чтобы Флора – так назвали малышку – лишний раз не контактировала с покупателями. Оказывается, у новорожденных слабый иммунитет, так что в толчее им лучше не оказываться.

– Звучит разумно.

Теперь мне ясно было, почему Блу помогает Марло, несмотря на то что недавно стала матерью. Весь Баттонвуд знал, что Аллеманы были Блу ближе, чем родная семья.

– Блу носит малышку в слинге, – улыбнулась Кибби. – Выглядит просто очаровательно. Наверно, завтра снова ее увижу. Если хочешь, я могу рассказать ей о твоем предложении, прощупать почву и передать, что ты ей позвонишь.

Прошло уже три дня с тех пор, как я ездила на ферму Бишопов. И как бы мне ни хотелось поскорее отправить Блу предложение о покупке, неудобно было беспокоить ее буквально через пару дней после того, как она нашла подкидыша.

– Нет-нет. Я сама позвоню. Может, заскочу завтра в книжный. Мне бы тоже хотелось посмотреть на девочку.

Кибби снова зевнула.

– Она невероятно миленькая.

Моя сестричка явно постаралась навести красоту перед началом рабочего дня. Завила свои светлые волосы, тщательно накрасилась. Но мне даже из-за письменного стола было видно, что круги под ее глазами не мог замаскировать и консилер. Лицо ее осунулось, глаза потускнели, казалось, она совершенно измотана. Определенно, Кибби работала слишком много, совершенно не оставляя себе времени на отдых.

– У тебя сегодня очень усталый вид. Хочешь после обеда пойти домой? Я не против.

Она рассмеялась и направилась к кофейнику.

– Нет, все в порядке. Просто нужна доза кофеина.

– Или отпуск.

Я покопалась в лежащих на столе бумагах, пытаясь найти нужный документ. Два купленных «Милым домом» здания находились сейчас на разных стадиях ремонта, к тому же я надеялась, что вскоре подпишу контракт с Блу. Конечно, бизнес был моим любимым детищем, но при этом отнимал много времени и сил. Частенько я приезжала в офис чуть свет, а домой возвращалась поздно вечером. И все это время просиживала на рабочем месте.

– Если тут кому и нужен отпуск, так это тебе, – возразила Кибби, наливая в кружку кофе. – Когда он у тебя в последний раз был?

Четыре года назад, в наш с Флетчем медовый месяц. Сказать по правде, я уже и не помнила, что такое расслабиться. Но о том, чтобы уехать куда-то с Флетчем, мне и думать не хотелось.

От одной мысли о нем в груди начинало саднить, словно туда вонзался терновый шип. На этой неделе он почти не бывал дома, все так же работал допоздна, а потом встречался с друзьями. И пускай мне нравилось, что в доме царят мир и покой, от попыток игнорировать происходящее напряжение между нами только росло.

– Давай устроим девчачьи каникулы, – неожиданно для самой себя предложила я. – Съездим куда-нибудь вдвоем. Классно будет ненадолго сменить обстановку.

– Звучит здорово. Дай-ка взгляну на твое расписание, проверю, когда у тебя будут свободные дни. – Кибби поставила кружку на подставку, села за компьютер и застучала пальцами по клавиатуре. А затем подняла глаза на меня. – Так я и думала. Никогда. Нет у тебя свободных дней.

Я закатила глаза.

– Не нужно сарказма, Кибби. Я найду время. Выбери любые длинные выходные – чтобы не меньше четырех дней подряд – и раскидай мои дела на ближайшие к ним даты, – предложила я выход из положения. – Летний домик моих родителей на Западном побережье пустует. Можем там остановиться. Наверняка ему одиноко.

Даже отсюда я слышала его обиженное ворчание. Давненько я там не бывала. Десять лет, если быть точной. Старалась лишний раз не напоминать себе о времени, проведенном с Шепом Уиллером.

Кибби недоверчиво прищурилась.

– Серьезно? Хочешь, чтобы я разработала план побега?

– Ага. Давай, займись.

– Нет, правда?

– Кибби, – рассмеялась я. – Да, я серьезно.

– Ты что, строительного клея перенюхала? – спросила она, дернув себя за локон. – Отпуск. Черт возьми! Что же дальше? Еще надумаешь удочерить Флору, как хотят твои родители. – Приготовившись вволю посплетничать, Кибби подалась вперед, и в глубоком вырезе длинного просторного платья стала видна ложбинка между пышными грудями. – Они всю неделю только об этом и говорят. Поверить не могу, что они готовы рискнуть и пойти против воли Платана. На пуговице ясно было написано, что ребенка нужно отдать Блу. Не хочу, чтобы это проклятье тебя хоть краем зацепило. Не видать счастья до конца своих дней, по-моему, ад какой-то.

Она и понятия не имела, что я уже была проклята.

– Ммм, – протянула я, думая про себя, что, пожалуй, «ад» – самое подходящее слово для описания такой жизни.

– Но ты же не собираешься ее удочерять? Правда?

Она вдруг посмотрела на меня очень серьезно, словно на карту была поставлена моя жизнь, а не только счастье.

– Ты же знаешь маму, ей как втемяшится что-то в голову. Но это неважно. Как по мне, никого лучше Блу для девочки не найти. Она станет ей отличной мамой.

– Ох, слава богу. – Кибби театрально выдохнула, и тут задняя дверь домика, скрипнув, отворилась.

– Пожалуйста, не говори ему, что я решила насчет ребенка, – шепнула я, увидев на пороге отца.

– Можешь не волноваться. Я умею хранить секреты.

Если Кибби хотела этим меня успокоить, то добилась противоположного эффекта. Меня сразу одолела тревога: что, если на самом деле она не просто устала, что, если у нее что-то стряслось?

– Привет, пап, – сказала я. – Ты чего-то хотел?

Отец не так уж часто заскакивал ко мне в рабочее время. И мне оставалось только надеяться, что он явился к нам не ради Флоры.

Папа поцеловал в щеку меня, а затем Кибби.

– Подумал, что тебе, Сара Грейс, захочется на это взглянуть. – Он передал мне папку с документами. – Как говорится, с пылу с жару.

У Кибби зазвонил мобильный, и она, взглянув на экран, быстро бросила: «Сейчас вернусь». А затем метнулась к задней двери и выскочила на веранду, выходившую на парковку позади коттеджа.

Я просмотрела бумаги и с облегчением поняла, что там нет ни слова о ребенке.

– Дом Доббинсов? Я и не знала, что они выставили его на продажу.

– Официально пока нет, – ответил папа. – Но я сегодня столкнулся с Кларком Доббинсом в банке, и он сказал, что они с Эдной собрались перебраться во Флориду, поближе к внукам. Мы заговорили о продаже его дома, обсудили цену, и, узнав, что ты готова платить наличными, он согласился для начала показать документы тебе. Я осмотрел здание и взял на себя смелость набросать проект договора. Как по мне, предложение выгодное, но действовать нужно быстро. Спрос сейчас очень высок, а Доббинс со дня на день подпишет официальный договор с риелтором.

Я всегда подозревала, что отец скучает по своей работе в агентстве недвижимости, и набросок договора, который он мне принес, это подтверждал. Мог бы просто пересказать разговор с Кларком Доббинсом и не утруждать себя так.

– У Доббинсов симпатичный дом, и потенциал у него большой, но я не могу сейчас отправить им предложение о покупке. – Приобретая дома, я всегда платила наличными, а это значило, что вести бухгалтерию нужно было очень аккуратно. – После того как Блу подпишет со мной договор, у меня ни цента свободного не останется.

Отец, вскинув брови, кивнул на папку.

– Сделка очень выгодная. Вложения быстро окупятся.

Стоило ему включиться в режим гениального продажника, как я сразу же поняла, чего ради он ко мне приехал.

– Папа.

– Сара Грейс, – передразнил он.

– Это мама тебя надоумила? – Я помахала перед ним папкой с документами.

Папа невинно заморгал.

– Понятия не имею, о чем ты.

Он совершенно не умел врать, что для политика было довольно нетипично. Что ж, следовало ожидать, что мама затеет подковерную борьбу. Но зря она думала, что, поманив заманчивым предложением, сможет заставить меня отказаться от цели.

Я уперлась руками в бедра.

– Я думала, в ситуации с домом Бишопов ты на моей стороне.

– Так и есть, – улыбнулся отец. – Но если твоей матери что в голову взбредет – так это просто стихийное бедствие. Я надеялся, что у тебя хватит денег на оба дома. Тут бы ей уж нечего было возразить.

Вообще-то у меня в банке был и личный счет. И теоретически я могла бы ссудить самой себе нужную сумму. Впрочем, я быстро выкинула это из головы.

– Скажи ей, что я делаю Блу официальное предложение о покупке – и так тому и быть.

Глаза его вспыхнули, и я готова была поклясться, что это – от гордости за меня.

– Ну ладно, тогда мне пора.

Кибби за окном по-прежнему оживленно разговаривала с кем-то, прижимая к уху мобильный.

– Приходите вечером с Флетчем к нам ужинать. Так, ничего особенного, поджарю парочку стейков на гриле. Давненько мы все вместе не собирались.

Я окинула отца взглядом.

– Еще одна мамина идея?

Он раздраженно дернул плечами.

– И снова я понятия не имею, о чем это ты.

Я не смогла сдержать улыбки, хотя и понимала, что мама весь вечер будет донимать нас с Флетчем этой своей идеей об удочерении Флоры. Наверное, стоило сразу жестко ей отказать, пока все не зашло слишком далеко.

– Я спрошу у Флетча. Он последние дни работает допоздна. Не знаю, как сегодня.

Папа провел рукой по приглаженным гелем волосам, и они тут же встали дыбом.

– Работает допоздна?

Я увидела эти упрямо торчащие вихры, и внутри у меня похолодело.

– Да. А что тебя так изумляет?

Отец отвел взгляд и буркнул:

– Просто не знаю, что и думать. Не работает Флетч допоздна. Наоборот, в последнее время он уходил пораньше. Так что не знаю, где он там задерживается, Сара Грейс, но точно не в офисе.

6

Блу

До прихода судебного следователя оставался час. От беспокойства мне не сиделось на месте, и я снова и снова обходила дом. Нужно было убедиться, что следователь не найдет никаких причин лишить меня статуса опекунши.

Для себя я решила, что это единственное, что в данной ситуации могу контролировать я. Я осмотрела все двери и окна. Убедилась, что везде установлены детские замки. Забила кухонный шкафчик сухой молочной смесью. И накупила столько подгузников, что хватило бы на целую армию младенцев. В доме не осталось ни пятнышка. Я заранее напекла печенья, и в комнатах теперь приятно пахло ванилью. Осмотрев все в миллионный раз, я не обнаружила ничего, к чему следователь мог бы придраться.

Марло, сидевшая на диване с ноутбуком на коленях, исподволь наблюдала за мной, а потом окинула меня пристальным взглядом поверх сползших на кончик носа очков для чтения.

– Присядь, отдохни чуток.

– Не могу я сидеть. Я слишком нервничаю.

Покачав головой, Марло снова уставилась в экран и принялась размещать новости на сайте «Кроличьей норы».

Я вышла на террасу и огляделась по сторонам. Стол я расчистила, все краски убрала на верхние полки, а полотна постаралась сложить аккуратно. Умение хранить законченные картины само по себе было видом искусства, которым мне, к сожалению, так и не удалось овладеть.

Перси была дома, по четвергам она в колледж не ходила. Однако, устав наблюдать за моими метаниями, она вызвалась прополоть сорняки на заднем дворе – очевидно, это занятие раздражало ее чуть меньше, чем мое мельтешение. И теперь, усевшись на корточки перед кустами камелий, она с остервенением выдергивала из земли росичку. Мо работал с ней бок о бок. Правда, вместе с сорняками он заодно выдирал и цветы, но вид имел очень гордый. А мне было не жалко: пускай хоть все мои посадки уничтожит, лишь бы это доставило ему удовольствие. С тех пор как у нас появилась Флора, Мо стал чуть больше похож на себя прежнего, и все мы рады были небольшой отсрочке. А в том, что это именно отсрочка, сомнений не было. Мы знали, что рано или поздно деменция отнимет его у нас навсегда.

Думать об этом было невыносимо. Я взглянула на удобно устроившуюся у меня на руках Флору, та подняла на меня глазки и медленно моргнула. Затем высунула язычок, и я крепче прижала ее к себе.

– Лапушка моя, ты дырку в полу протрешь, если не сядешь, – снова заговорила Марло так хорошо известным мне «маминым» тоном.

И Флора пискнула у меня в руках, вероятно, выражая согласие с ее словами. А потом замахала ручками, как будто только что обнаружила, что может ими шевелить, и задергала ножками, натягивая ткань своего разрисованного маргаритками комбинезончика.

– Как думаешь, может желудок в буквальном смысле завязаться в узел? – спросила я.

– Нет, – улыбнулась Марло.

А я вот не была в этом так уверена.

Бродя по комнате, я скользнула взглядом по стоявшим на книжных полках фотографиям. Большая часть полароидных снимков с годами выцвела и растрескалась. Время постепенно стирало эти картинки из прошлого, и я знала, что однажды точно так же поблекнут и воспоминания. На этих фото были все мои близкие. Твайла и папа, еще молодые и счастливые, играли в карты. На лице Уэйда сияла улыбка, такая же огромная, как бас-гитара, которую он гордо демонстрировал в камеру. Мы с Таем, все перемазанные глиной, играли в ручье. Малютка Перси спала под новогодней елкой. Мак, только что окончивший школу, позировал в камуфляжной форме и шляпе, затеняющей его серьезные глаза. Мне так и не довелось с ним познакомиться. Он уехал из дома и погиб в драке, когда мне было всего несколько месяцев от роду.

Пока не умерли Уэйд и Тай, у меня было довольно счастливое детство. Конечно, мы были бедны. И к нам нередко наведывалась полиция. И ни у кого в семье не было постоянной работы. И у меня частенько бывало пусто в животе. Но в нашем доме жила любовь. Тай был моим лучшим другом. Он никогда не срывался на надоедливую младшую сестренку, вечно ходившую за ним хвостом и звавшую в лес играть в прятки. Папа обожал ребусы, которые публиковали в еженедельной газете. И одним из самых ранних моих воспоминаний было, как я сижу на его крепком колене, помогаю ему отыскать правильные буквы, а он нахваливает меня за то, как хорошо я знаю алфавит. Мама отлично пекла и терпеливо учила меня этому искусству. Уэйда мы видели только по воскресеньям. Он был намного старше меня и с восемнадцати лет жил отдельно. Но в выходной специально приходил пораньше, брал меня на реку, и там мы вместе ловили рыбу нам на ужин. Я обожала воскресенья. В этот день мы все собирались за одним столом, даже если еды на нем было не густо. В доме сразу делалось шумно и тесно, и на некоторое время мы как будто бы становились нормальной семьей.

Я переводила взгляд с одной фотографии на другую, а в груди у меня все теснее становилось от горя и ярости. Они должны были быть здесь. Со мной. С Перси. С Флорой. Почему они не старались избежать беды? Почему принимали неверные решения? Почему бросили меня расхлебывать последствия их поступков? Бросили одну с Перси.

Бросили.

Судорожно сглотнув, я закрыла глаза, стараясь выгнать из головы вопросы, на которые мне не суждено было получить ответы. Вопросы, которые годами не давали мне покоя. Вопросы, которые одолевали меня именно в те моменты, когда я нервничала, словно чувствовали, что сейчас я не могу дать им должный отпор.

Флора принялась крутиться у меня в руках, и я перехватила ее иначе, прижав головкой к своей груди. Но что бы я ни делала, она лишь сильнее извивалась и громче хныкала.

– Может, есть хочет? – спросила Марло.

– Не должна.

Я совсем недавно выкупала ее, переодела и накормила. А светлые пушистые волосы украсила кружевной повязкой с бантиком, отчего малышка стала похожа на красиво завернутый подарок.

– Она полчаса назад проглотила целую бутылочку. Шшш, шшш, Флора, все хорошо.

– Наверное, ей твоя нервозность передалась.

– Тогда бы она уже вопила благим матом.

Стоило мне произнести эти слова, как Флора издала истошный вопль. Развернув ее личиком к себе, я проверила, все ли в порядке.

– Ну что случилось? О нет, она поцарапала щечку.

Наклонившись, я поцеловала царапину, будто бы могла своей любовью облегчить ее боль. Рядом тут же оказалась Марло. Темно-карие глаза ее ярко сияли.

– Все будет хорошо. Одна секунда – и все пройдет.

На беленькой щечке Флоры виднелась тонкая ярко-алая полоса.

– Знала же, что нужно подстричь ей ногти, – вскрикнула я, едва ли не громче Флоры. – Боже, как думаешь, следователь к этому придерется?

– Дай-ка мне малышку, – протянула ко мне руки Марло. – Я ее покачаю.

– Но…

Она поманила Флору длинными пальцами.

– Иди ко мне, крошка. Иногда быть хорошей мамой – это значит уметь попросить о помощи и принять ее, когда предложат.

В смятении я передала Флору ей.

Прижав малышку к себе, Марло принялась ласково ее укачивать.

– А ты, Блу, пойди налей себе стакан воды и успокойся. Давай-давай, – безапелляционно заявила она.

Этот непререкаемый тон был мне знаком так же хорошо, как и ласковый и ободряющий. Мне не раз доводилось слышать оба за все годы, что Марло растила из меня того человека, которым я была сейчас. Я прошла на кухню и достала из шкафчика чашку.

Марло тихонько раскачивалась и напевала что-то монотонное, поглаживая щечку Флоры большим пальцем. Вскоре девочка затихла, и в ту же минуту мы услышали, что к дому подъехала машина.

– Похоже, твой гость уже здесь, – сказала Марло. – Отведу-ка я Мо домой. Все обойдется, Блу. Просто поверь, так и будет. Слышишь?

И я вдруг обратила внимание, что глаза ее, еще пару минут назад сиявшие так ярко, заметно потускнели.

– Да, мэм.

Она передала мне Флору, крепко обняла меня и вышла за дверь. И только тогда я заметила, что пересекавшая щечку Флоры алая царапина бесследно исчезла.

* * *

– И сколько лет Персиммон? – спросил Сэм Мантилла, пока мы обходили дом.

– Восемнадцать.

До сих пор все шло более или менее гладко. Следователь задавал множество вопросов, осматривался, заглядывал в шкафы, проверял окна и двери.

Мистер Мантилла пометил что-то в папке с документами, которую держал в руках.

– Когда ей исполнится девятнадцать?

Я постаралась не принимать близко к сердцу, что папка была озаглавлена «Флора Доу[9]».

– В ноябре. А что?

– Как вы знаете, совершеннолетие в Алабаме наступает в девятнадцать. Мы обязаны тщательно проверять всех живущих вместе с ребенком взрослых, – ответил он. – Но в данном случае, раз день рождения у вашей сестры только через полгода, в этом нет необходимости.

Нет необходимости, поскольку к моменту совершеннолетия Перси судьба Флоры и степень моего в ней участия уже будут решены.

Мы вошли в детскую, и я включила свет.

– Могу вас успокоить: Перси – честнейший человек. Ни разу в жизни не вляпывалась ни в какие неприятности.

Чего нельзя было сказать обо мне.

Я навлекла беду на свою голову только раз за всю жизнь. В тот день, когда в школе случился пожар. Принимая то судьбоносное решение, я и представить себе не могла, как оно повлияет на мое будущее. И сейчас счастлива была, что тот случай не разрушил мою репутацию окончательно – по крайней мере, в глазах закона. Да, меня привлекли к ответственности за мелкое правонарушение, но по гражданскому соглашению меру пресечения заменили на штраф. И несколько лет назад судимость с меня сняли.

Мистер Мантилла открыл окно, осмотрел раму и задвижку. Провел рукой по пеленальному столику, комоду и детской кроватке, проверяя, нет ли где острых углов. Наконец вернулся к двери в детскую и оглядел задвижку.

– Сколько у вас одежды для Флоры?

– Более чем достаточно. – Я стала выдвигать ящики комода, чтобы показать ему, сколько у нас детских вещей.

– Что насчет доктора?

– Веду Флору на прием на следующей неделе.

Он кивнул.

– А кто в случае чего сможет вас поддержать?

Сердце пустилось вскачь.

– Что ж, Перси. Мои соседи Марло и Мо Аллеманы. Хотя мне они скорее как бабушка и дедушка.

Сделав пометку в бумагах, Мантилла поднял на меня глаза:

– Еще какие-нибудь родственники? Близкие друзья?

Я покачала головой.

– Понятно. А что насчет общественной жизни? Занимаетесь волонтерством?

Вдоль позвоночника поползла струйка пота.

– Иногда прихожу почитать пациентам «Аромата магнолий». Вот как раз сегодня туда иду.

– И как часто вы этим занимаетесь? Скажем, сколько раз были там за последние шесть месяцев?

– Дважды, – ответила я, стараясь, чтобы не дрогнул голос.

– Хммм…

– Ах да. Я собираюсь вступить в Клуб мамочек Баттонвуда.

Он снова сделал какую-то пометку в документах.

– Очень вам рекомендую это сделать. Когда растишь ребенка, общественная поддержка бывает очень важна. Тем более что на семью вам рассчитывать не приходится.

Мантилла развернулся и вышел из детской, и я едва удержалась, чтобы не показать язык ему в спину. Как будто бы я этого не знала. Сказать по правде, мне до смерти надоело это слушать.

Спустившись вниз, я выглянула в окно и увидела на заднем дворе Перси и Флору. Они качались в гамаке, подвешенном в тени высоких дубов.

Мистер Мантилла вышел на террасу и улыбнулся, заметив картинку на стене. Я нарисовала ее в четырнадцать, это была моя первая работа с Зайчушкой-Попрыгушкой.

– У моих племянников есть несколько книг про Попрыгушку, – сказал он. – Она им очень нравится.

К щекам прилила кровь. Я так и не научилась принимать комплименты, не краснея.

– Спасибо. Мне самой эти книги доставляют много радости.

Мантилла огляделся вокруг, скользнул взглядом по полкам, где стояли краски, чернила и растворители, и между его бровей залегли глубокие морщины.

– Это ваша студия?

Лицо его внезапно помрачнело, и мне это не понравилось. Совсем не понравилось. Желудок все туже закручивался в узел.

– Да, это она.

– Я боялся это услышать. Она не может здесь оставаться.

– Что вы имеете в виду?

– Ваша студия. Нельзя ее здесь оставлять. У террасы нет входной двери. Краски необходимо убрать под замок, а еще один шкаф сюда уже не втиснуть. Здесь и так тесно. Слишком тесно. И даже если вы уберете отсюда вот этот стул, все равно мало что изменится. А нужно, чтобы во всех комнатах были свободные проходы. Удивительно, что этот вопрос не подняли, когда вы вели на дому детский кружок.

– Тогда студия находилась в другой комнате.

В той, где сейчас располагалась детская.

– Если решите все же оставить студию дома, нужно будет переместить ее в помещение с дверью. И убрать все краски, чернила, растворители и прочие художественные принадлежности в запирающийся шкаф.

– Но в доме больше нет свободных комнат. Могу я перенести студию в спальню?

– Нет, если намерены там спать. Одно помещение нельзя использовать для нескольких целей. – Мистер Мантилла захлопнул папку. – Итак, студия должна переехать. Даю вам время до понедельника.

– Я просто… – Я не могла подобрать слов.

Мозг лихорадочно разрабатывал варианты решения этой проблемы. Раз в доме студию переносить было некуда, нужно было переместить ее куда-то еще. Можно было бы снять помещение в городе. Но для этого потребовалось бы время, которого у меня не было, и деньги, которые мне были нужны на адвоката по усыновлению.

Мантилла сочувственно глянул на меня своими темными глазами.

– Если не найдете решения, Флора не сможет здесь остаться. Мне очень жаль.

7

– Как-то ночью я застукал Блу Бишоп у себя во дворе. Прокралась туда, как вор. Было не то два, не то три часа утра. Вот дуреха. Слава богу, голос подала, когда услышала, что я взвожу курок. Не то чего доброго из винтовки бы ее пристрелил. – Мозес Кехоэ, остановивший судью Квимби в аптеке, покачал головой и сгреб в горсть свою клочковатую белую бороду.

– Давно это было? – спросил судья. – Наверное, Блу тогда еще в школе училась?

Десять лет назад, когда он еще служил мировым судьей и разбирал мелкие правонарушения вроде неправильной парковки, ему однажды довелось выносить приговор Блу – в то время ученице выпускного класса. Тогда она в первый и в последний раз оказалась в зале суда. Учитывая анамнез ее семьи, даже странно, что им не пришлось встречаться чаще.

– В прошлом году, – отозвался Мозес. – Моя благоверная тогда как раз перенесла операцию по женской части и четыре недели с постели не вставала.

В прошлом году? Судья Квимби задумался. Что ж, если так, это все меняло. Какие уж тут детские шалости, Блу в том году минуло двадцать восемь.

– И что же, она пыталась залезть к вам в дом?

– Не. – На губах Мозеса заиграла улыбка. – Она Веру принесла, кошку нашу. Та как раз за неделю до этого сбежала. Блу нашла ее в лесу и вернула. А заодно притащила нам домашней ветчины, макарон с сыром, печенья и еще кучу всякой всячины. Видать, прослышала, что миссис Кехоэ лежит. Хотела все это под дверь нам подбросить, тут-то я ее и застукал. Знаете, она и по сей день иногда к нам с гостинцами заходит. А благоверная моя за это учит ее играть в пинокль. Она славная девочка, эта Блу. И станет хорошей мамой. Вот помяните мое слово.

Очередь к окошку сдвинулась с места. Шагнув вперед, судья буркнул:

– Ничего не понимаю. Но почему же она просто не принесла вам все это утром?

Мозес пожал плечами.

– Я и сам ее об этом спросил. А она ответила, мол, не хотела нас беспокоить.

Сара Грейс

Я мчалась сначала по тротуару, потом по гравийной дорожке, затем по лесной тропинке и все никак не могла избавиться от мыслей о Флетче. Вечернее солнце золотило землю под ногами, у меня же в ушах снова и снова эхом отдавались слова отца.

Флетч не работал допоздна.

Теперь, когда я об этом узнала, мне вспомнилось кое-что. Каждый раз, когда Флетч, в очередной раз задержавшись где-то, ложился в нашу постель, от него пахло свежестью и мылом, словно он успел принять душ, прежде чем вернуться домой. А ведь после посиделок за покером от него обычно несло пепельницей, а вовсе не лавандой. За карточным столом все дымили как паровозы: кто сигаретой, кто сигарой, кто трубкой. Словно бы некурящих просто не брали в игру.

До сих пор у меня было столько забот, что я об этом запахе как-то не задумывалась. Зато теперь даже тут, в лесу, не могла от него отделаться. Аромат роз и лаванды заглушал все вокруг, забивал запахи нагретой солнцем земли и сосновой хвои, будто вопя во всю глотку: «Заметь меня!»

Больше всего меня тревожило то, что аромат был явно женский. И вспомнив слова отца, я вдруг задумалась о том, в чем раньше никогда не сомневалась, сколько бы Флетч ни темнил: о том, был ли он верен мне. Пускай наш брак не задался, но мне никогда и в голову не приходило, что он может меня обманывать. А что, если эти участившиеся в последнее время посиделки с друзьями и работа допоздна на самом деле были лишь прикрытием для каких-то его грязных секретов?

«Нет», – возразила я самой себе. Нет. Он слишком многое потеряет, если все выплывет. Блестящую репутацию, которую так старательно создавал из оставленных ему отцом жалких обломков. Политические амбиции. Меня.

И все же заглушить подозрения я не могла. Как бы быстро я ни бежала, они все равно догоняли меня. В конце концов я позвонила родителям и отказалась приходить к ним на ужин. Меньше всего мне этим вечером хотелось с ними встречаться. Вернее, нет. Меньше всего мне хотелось объясняться с Флетчем, но семейный ужин шел сразу следом. Не хватало только, чтобы за столом все на нас глазели. И гадали, что происходит.

Свернув к Платану, я перемахнула через поваленное дерево, лежавшее поперек тропинки, и поспешила дальше. Сердце колотилось в ушах, по вискам и спине струился пот.

Мчась все быстрее, я молила Пуговичное дерево поведать мне, как снять проклятие. Ведь должен быть способ! Я просто обязана узнать его, обязана все выяснить. Прошло гораздо больше года с тех пор, как я в последний раз обращалась к Платану за советом. Так что он просто обязан мне ответить. Я справлюсь, я обязательно найду способ снова стать счастливой.

Пожалуйста, пускай этот способ существует.

Когда я добралась до окружавшей Пуговичное дерево поляны, внутри у меня все сжалось. Но к счастью, никаких любопытных репортеров, жаждущих осмотреть место, где Блу нашла подкидыша, поблизости не было.

Переведя дыхание, я запрокинула голову и взглянула на сучковатый ствол, уходящий далеко вверх, под зеленый купол.

– Как мне снять проклятие? Я буду когда-нибудь снова счастлива?

Через секунду в сердцевине дерева что-то негромко щелкнуло, я сунула руку в дупло и достала пуговицу. Прочитала послание от Пуговичного дерева раз. Второй. Третий.

И вскрикнула:

– Это что, какая-то шутка?

Пуговица, лежавшая у меня на ладони, была точной копией той, что я получила десять лет назад.

СЛЕДУЙ ЗОВУ СЕРДЦА, И ОБРЕТЕШЬ СЧАСТЬЕ.

– Если так, то это не смешно! Этому совету невозможно последовать. Невозможно! – Обессиленная отчаянием, измученная гнетом старых тайн, я всем телом привалилась к Платану. На глаза навернулись слезы.

– Сара Грейс? Ты в порядке?

Осознав, что на поляне я больше не одна, я поспешно выпрямилась. И утерев слезы тыльной стороной ладони, начала:

– Все хо…

Но обернувшись и увидев, кто спрашивает, тут же осеклась. Шеп Уиллер сунул руки в карманы.

– Я ставил на месяц, но нам удалось продержаться семь месяцев и двенадцать дней.

У него за спиной на землю медленно опустилось черное перышко. Меня окутал аромат мускуса и корицы, такой знакомый, что стало больно в груди.

– Не понимаю, о чем ты, – без зазрения совести солгала я.

В глазах его вспыхнули смешинки, словно бы он точно знал, что я лгу, но не спешил меня уличать.

– Столько времени прошло с тех пор, как я вернулся в Баттонвуд. Каким-то образом – полагаю, тут не обошлось без тщательных расчетов, – нам все эти месяцы удавалось не пересекаться. Для такого маленького городка это прямо рекорд.

Щеки мои вспыхнули. Я вспомнила о том, сколько раз видела его издали в парке, на заправке, в магазине и заставляла себя развернуться и уйти прочь. Вместо того чтобы кинуться к нему, обнять крепко-крепко и никогда больше не разжимать рук. От мысли, что однажды мы с ним столкнемся нос к носу и я не смогу скрыть своих чувств, меня кидало в дрожь. В городе о нашей с Шепом связи никто не знал. Вернее, не совсем так. Кое-что было известно Блу Бишоп. Но не все.

Всего не знал никто, кроме Шепа и меня.

Я окинула его взглядом, стараясь запомнить каждую деталь. Вот уже десять лет прошло с тех пор, как он в последний раз стоял на расстоянии вытянутой руки от меня. В его глазах, в этих незабываемых глазах бледно-зеленого цвета, по-прежнему плескались боль и жажда. Светло-каштановые волосы были острижены короче, чем во время нашей последней встречи – на песчаном пляже, у искрящейся на солнце чистой воды. В тот день он ушел, унося с собой мое сердце, мне же осталось только смотреть ему вслед.

С годами лицо его обветрилось и посуровело, резче обозначились точеные черты. А фигура стала крепче – он по-прежнему оставался высоким и стройным, но теперь к этому добавились еще и развитые мускулы. Короткие рукава туго обтягивающей торс рубашки поло открывали руки, на которых темнели новые татуировки. Под тонкими чиносами цвета хаки угадывались сильные ноги. Но все эти изменения имели мало значения. Я подозревала, что всегда буду видеть в нем того напуганного, несчастного восемнадцатилетнего мальчишку, в которого когда-то влюбилась.

– Я рада тебя видеть, – наконец честно призналась я. – Сочувствую насчет твоей мамы. Как она сейчас?

Сколько же раз я брала в руки телефон, чтобы позвонить ему. Поддержать. Невозможно было представить, чего ему стоило простить Мэри Элайзу.

Отец Шепа был проповедником, а мать – сущим дьяволом. Несмотря на тревожные звоночки, мало кто в городе догадывался, сколько зла она причинила Шепу. Разве можно было поверить, что супруга пастора, честная благочестивая женщина, морально и физически измывается над собственным сыном? Окончательно она сорвалась с цепи после смерти мужа, лишившей беднягу Шепа единственной защиты.

– Неважно. Врачи говорят, ей недолго осталось. Они стараются облегчить ее состояние, как могут. Я часто ее навещаю, но каждый раз, как прихожу, она начинает звать на помощь медсестер. И принимается прятать ценности. Вообще меня не узнает, ну а мне так даже проще. – Он слабо улыбнулся. – Наверное, все из-за татуировок – ей кажется, что к ней какой-то бандит ввалился.

Мне больно было это слышать. Выходит, Мэри Элайза так и не поняла, каким прекрасным человеком был ее сын.

– Ты пытаешься объяснить ей, кто ты?

– Иногда. Но порой лучше даже не начинать.

– Мне так жаль.

Он кивнул.

– А что ты делаешь тут, в лесу? – попыталась я сменить больную тему.

– Я здесь по работе. Ты же наверняка слышала, что Блу нашла подкидыша. Расследование поручили мне. Вот я и пришел снова осмотреть место на случай, если в первый раз что-то пропустил.

– Ну кто же не слышал о подкидыше. Я очень рада, что с девочкой все в порядке.

Лучи сиявшего над нашими головами солнца пробрались сквозь листву и заиграли на пристегнутом к поясу Шепа полицейском жетоне. Я смотрела на него, до сих пор не в силах поверить, что передо мной представитель закона. Следователь. Как же я им гордилась! В старших классах Шеп был тем еще сорванцом. То пожарную сигнализацию включит, то урок прогуляет, то нахватает двоек, то сделает новое тату. Так он бунтовал против царивших в семье порядков. Пытался дать всем понять, что сам контролирует свою жизнь. Но под маской хулигана скрывался юноша с добрым и израненным сердцем. Куда проще для него было бы и дальше катиться по наклонной, особенно после того, как мы с ним расстались. Но он выстоял и добился больших успехов.

– Я тоже. – Глаза его потемнели. – Ну вот, я рассказал тебе, как оказался в лесу. Но ты-то что здесь делаешь, Сара Грейс? Почему плачешь под Платаном?

Я крепче сжала полученную пуговицу и, обойдя Шепа, подобрала с земли перышко.

– Мне нужно было напутствие.

– И как? Получила?

Я покосилась на его левую руку. Обручального кольца на ней не было.

Впрочем, я свое тоже не носила. Оно лежало дома в шкатулке с драгоценностями. С глаз долой, но не вон из сердца.

Края пуговицы впились в ладонь.

– Не совсем.

– Как жаль. Я могу тебе чем-то помочь?

Разве что вернуться в прошлое и объяснить мне, что, оставив его, я совершу огромную ошибку. Навлеку на себя проклятие и обреку на несчастливую жизнь.

– То, чего я хочу, получить невозможно. – Наши глаза встретились, но вскоре, не в силах больше этого выносить, я отвела взгляд. – Что ж, ладно, не буду мешать тебе работать.

– Ну а я не стану больше отвлекать тебя от пробежки. Хотя, должен признаться, я удивился, узнав, что ты до сих пор бегаешь.

– А ты бросил?

Я и представить себе такого не могла. В школе мы с ним оба состояли в команде бегунов. Шеп в то время был буквально помешан на спорте, за неделю набегал до шестидесяти миль.

– Да, перестал бегать с тех пор, как вернулся сюда.

Я попыталась улыбнуться, но захлестнувшая меня грусть не позволила этого сделать.

– Мне порой кажется, что я буду бегать вечно.

Шеп уперся руками в бедра.

– Или только до тех пор, пока, как я, не встретишься лицом к лицу с тем, от чего убегаешь.

– Может, и так, – ответила я, не желая спорить.

Мы попрощались. Я развернулась и побежала по тропинке обратно, в сторону города, от души желая, чтобы предсказание Шепа никогда не сбылось. Я знала: стоит мне однажды перестать бегать от своих тайн, и жизнь моя превратится в сущий ад.

* * *

Не успела я отбежать от окружавшей Платан поляны, как ко мне неожиданно присоединился попутчик. Обернувшись через плечо и заметив трусившего за мной пса, я крикнула: «Фу!»

Откуда он появился, было не ясно, я поняла, что больше не одна, только услышав за спиной тяжелое дыхание. Пса явно мучила одышка.

Во время пробежек я частенько встречала собак. Некоторые вели себя дружелюбно. Некоторые нет. Но этот пес, к счастью, кажется, не был агрессивным. Обычно, заметив собаку, я просто останавливалась и ждала, когда объявится ее хозяин. Либо позволяла животному меня обнюхать и убедиться, что я не представляю для него интереса.

Однако этот пес отставать не желал. Я пошла шагом. И он пошел шагом. Я остановилась. И он остановился.

– Ты чей? – спросила я, внимательно его оглядев.

Он сел и завозил хвостом по земле, подняв в воздух облачко пыли.

Я дала ему обнюхать свою руку. Затем, зажав пуговицу и перо под мышкой, погрузила пальцы в густую шерсть на его загривке, пытаясь нащупать ошейник. Но его там не оказалось. Пес слегка смахивал на ирландского сеттера, только очень тощего и изможденного. Его густая, грязная красновато-коричневая шерсть сбилась в колтуны. Представить было страшно, сколько в ней кишит блох и клещей.

Вытащив из-под мышки перо и пуговицу, я еще раз перечитала данный мне Деревом совет.

«Следуй зову сердца, и обретешь счастье». Я покачала головой, не представляя, что бы это могло значить. Как я могла следовать зову сердца, если его забрал с собой Шеп в тот день, когда мы расстались? Неужели Платан не мог толком объяснить, что мне нужно сделать?

Пес лизнул мою руку, и я подпрыгнула от неожиданности.

– Никаких поцелуев, – улыбнулась я. – Бога ради, мы ведь едва знакомы.

Он в ответ завилял хвостом.

Погладив его по голове, я зашагала в сторону города и совершенно не удивилась, заметив, что пес потрусил за мной.

– Ко мне тебе нельзя, Флетч собак не любит. Вот что, отведу-ка я тебя в ветеринарную клинику доктора Хеннеси. Он тебя осмотрит, поищет чип, а если его не окажется, найдет для тебя хороших хозяев.

Флетч.

Мне ведь еще предстояло вывести его на чистую воду. Утром он сказал, что будет работать допоздна, а затем пойдет в «Посудомойку», наш местный бар, играть с друзьями в пул. Я решила, что вечером дождусь его, послушаю, что он скажет, а заодно и пойму, пахнет ли от него снова лавандовым мылом.

Фуф, фуф, фуф. Пес уставился на меня своими печальными карими глазами.

Вздохнув, я почесала его за ухом. Он толкнулся мне в ладонь носом, и я, сдавшись, принялась его гладить.

– Жаль, у меня нет с собой водички.

Бегала я всегда налегке. Только засовывала пятерку в карман шорт и цепляла связку ключей к шнурку. Но ни телефона, ни плеера, ни фляжки с водой с собой не брала.

До ближайшего ручья нужно было с полмили пробираться по чащобе. И я подумала, что быстрее будет дойти до города и купить бутылку воды в ближайшем магазине.

– Что ж, тогда пошли.

Как бы мне ни хотелось пуститься бегом, ради пса я старалась идти медленно. Он пыхтел уже не так сильно, но дышал все еще тяжело.

Прошло минут десять, мы уже почти вышли к началу тропы, как вдруг пес залаял. И я заметила впереди идущую нам навстречу Блу Бишоп. Она была обмотана каким-то хитрым приспособлением для переноски младенцев, издали напоминавшим сбившийся шарф.

Блу была старше меня на год. А ростом примерно с меня, ну может, на дюйм ниже. Но из-за узла на макушке, в который были собраны ее русые волосы, казалась чуть выше. Одета она была в джинсовые шорты, белую футболку и поношенные кроссовки. На загорелом лице не было и следа косметики, но я никогда еще не видела ее такой красивой.

Пес все лаял и нарезал вокруг меня круги, пока я не прикрикнула:

– А ну тихо! Ребенка напугаешь. Сидеть.

Он уселся у моих ног и снова шумно запыхтел.

– А я и не знала, что у тебя есть собака, Сара Грейс, – поравнявшись с нами, сказала Блу, с любопытством оглядывая пса своими янтарными глазами.

– А я и не знала, что у тебя есть ребенок, – отозвалась я и рассмеялась. – Шучу. Конечно, о твоей девочке уже весь город слышал. Можно на нее взглянуть?

Почему-то рядом с Блу мне всегда становилось спокойно. Я словно чувствовала, что с ней мне не нужно притворяться. И можно оставаться собой. Конечно, отчасти дело было в том, что она знала мою самую страшную тайну.

Потому что это была и ее тайна тоже.

Откинув край ткани, Блу показала мне крошечное овальное личико. Малышка спала, закрыв глаза. На щечках ее играл румянец, а губы подрагивали – наверное, ей снилась бутылочка с молоком.

– Я назвала ее Флора.

– Блу, она прекрасна.

Само совершенство. В кои-то веки мама выбрала подходящее слово.

– Мне тоже так кажется, – улыбнулась Блу. – А твой пес… – Она склонила голову к плечу, подыскивая слова. – Он…

Я потрепала пса по мохнатым ушам и объяснила, чтобы Блу не боялась больше задеть мои чувства:

– Он не мой. Так, привязался, и уже с полмили бежит следом.

– А по-моему, теперь он твой. Погляди только, как он на тебя смотрит. Прямо иллюстрация к выражению «глаз не сводит».

Я взглянула на пса. И он тотчас поднял на меня печальные карие глаза. Взгляд у него был умоляющий.

– Я отведу его к доку Хеннеси. Если окажется, что он не чипирован и никто его не ищет, доктор наверняка найдет ему новый дом.

Флетча удар бы хватил, если бы я заявилась домой с собакой. И все же… я ведь всегда о ней мечтала. В детстве мне не позволяли завести щенка из-за того, что у мамы была аллергия на шерсть. Так, может, скандал с Флетчем стоил того, чтобы исполнить свою мечту? Все равно он нечасто бывал дома. В конце концов, что он мог мне сделать? Я решила, что лучше пока не буду об этом думать.

– Тогда поспеши. Клиника сегодня закрывается в шесть.

Блу, разумеется, знала расписание. Ведь в клинике работала Перси, а Блу постоянно относила туда найденных животных… Даже удивительно, что этого пса нашла я, а не она. Последнее соображение я высказала вслух.

– На то есть только одна причина, – отозвалась Блу.

– Какая же?

– Этот пес не потерялся. Точно тебе говорю, нет у него никакого микрочипа. И не ищет его никто. Он предназначен тебе судьбой, Сара Грейс.

Но это невозможно.

И все же мне вдруг страстно захотелось, чтобы это оказалось правдой. Захотелось больше всего на свете.

– Ну, погляжу, что скажет док Хеннеси, а там уж буду решать.

Блу усмехнулась, словно заранее знала, чем все закончится.

– Хочешь, дай ему попить? У меня в рюкзаке есть бутылочка с водой. В боковом кармане. Просто плесни себе в ладонь.

Она развернулась ко мне спиной. Я вытащила из сетчатого нейлонового кармана бутылку, опустилась на корточки и хотела снова сунуть пуговицу и перо под мышку.

– Давай подержу? – предложила Блу.

Помедлив, я кивнула, она протянула руку и молча приняла мои сокровища. Я опустилась на корточки, плеснула воды себе в ладони, и пес тут же принялся жадно лакать. А я с этого ракурса внезапно разглядела кое-что важное.

– Похоже, я совершила большую ошибку.

– Ты о чем? – спросила Блу, внимательно рассматривая перышко.

– Об этом найденыше.

– Ага, значит, убедилась, что он теперь твой?

– Не выдумывай. Просто мне отсюда отчетливо видно, что это не он, а она. Прости, собачка. – Напившись, собака бросилась вылизывать мне лицо. Я, смеясь, принялась отбиваться. – Ладно, ладно. Я все поняла. Хватит.

Поднявшись на ноги, я заметила, что Блу улыбается.

– Еще не придумала ей имя?

– Нет. Не глупи.

Хэйзел. Я назову ее Хэйзел. А уменьшительное будет Хэйзи. Сунув бутылку обратно в карман рюкзака Блу, я бросила:

– Спасибо, что поделилась.

Флора пискнула, и Блу, переступив с ноги на ногу, погладила ее по спинке.

– Не за что, мне было приятно.

Только тут я заметила, что глаза у нее печальные.

– Слушай, у тебя все в порядке?

– Ммм?.. О, да, все хорошо. Спасибо. Просто неприятные новости. Но я все решу.

– Насчет малышки?

– Нет, – покачала головой она. – Нет. С Флорой все в порядке.

– Тогда о Мо?

– Он держится.

– Значит, все дело в магазине?

Она улыбнулась моей настойчивости.

– Нет. В книжном тоже все хорошо. Новый хозяин отлично справляется. Просто с моей студией возникли сложности. Так, ничего серьезного.

И все же по ее глазам я поняла, что дело серьезное.

– Я могу тебе чем-то помочь?

– Нет, но спасибо за предложение. Я что-нибудь придумаю.

Я не собиралась спрашивать ее о ферме, думала прислать официальное предложение о покупке, но теперь, увидев, какая она грустная, захотела немного поднять ей настроение.

– Ну а у меня есть для тебя хорошие новости. По крайней мере, мне так кажется.

В ее глазах блеснуло любопытство.

– Какие?

– Я хочу купить у тебя дом, Блу. За полную стоимость. И без всяких проверок.

– Ты шутишь!

– И в мыслях не было.

– Думаю, нет смысла спрашивать, что тебя в нем так привлекло, учитывая, как он достался моему отцу.

– Все верно, – кивнула я. – Мне бы хотелось, чтобы он вернулся в семью, хотя бы на время. Но дело не только в его прошлом. Тебе никогда не доводилось ощущать связь с каким-то местом, природы которой ты сама до конца не понимаешь? Просто где-то глубоко внутри знаешь, что должна быть здесь?

– У меня такое с этим лесом, – слабо улыбнувшись, ответила она.

– А у меня с тем домом. Меня всегда к нему тянуло, даже в детстве, когда мы просто проезжали мимо.

– Что ж, учитывая, что его построил твой дед, это не так уж странно.

– Нет, дело не в этом, – покачала головой я. – Это трудно объяснить.

Сказать по правде, меня и к самой Блу тоже всегда тянуло. И не только потому, что очень уж хотелось нарушить материнский запрет приближаться к Бишопам. В Блу чувствовалась какая-то глубокая искренность, и потому мне всегда хотелось с ней дружить. Она ни от кого ничего не требовала, не ждала, что я буду идеальной. С ней я могла оставаться собой. Но мечтать подружиться с Блу было не то же самое, что на самом деле стать ее подругой. Она выстроила вокруг себя стену, через которую почти невозможно было прорваться. А я была слишком замкнутой, чтобы снова и снова пытаться за нее проникнуть.

– Мне бы хотелось вернуть дому его первоначальный облик, – добавила я. – Ну и добавить какие-то детали.

О том, что я твердо решила развеять окутывающую дом тоскливую атмосферу, я говорить не стала. Ведь Блу в ней выросла, а мне не хотелось напоминать ей о горьком прошлом.

– Передать не могу, как долго я мечтала, чтобы для дома нашелся покупатель. Спала и видела, как бы поскорее сбыть его с рук и вычеркнуть из своей жизни.

– Я могу сегодня же занести тебе контракт, только дай знать…

Она вскинула руку, не дав мне закончить.

– К сожалению, Сара Грейс, сейчас я продать дом не могу. Извини. Придется снять его с продажи.

– Что? Но почему?

– Все дело в моей студии, – покачала головой Блу. – Долгая история: в комнате должны быть свободные проходы, нельзя использовать одно помещение для двух целей…

Мне казалось, я сейчас расплачусь прямо тут, на тропинке. Хэйзи заскулила, должно быть, почувствовав мое настроение. Я погладила ее по голове и постаралась вернуть себе самообладание. Со мной и раньше такое случалось, просто на этот раз я приняла все слишком близко к сердцу.

– Мне правда жаль, Сара Грейс.

Но не так, как мне.

– Я могу что-нибудь сделать, чтобы ты передумала?

Она опустила взгляд на ребенка и, помедлив, покачала головой.

Несколько секунд мы стояли молча, наконец я сказала:

– Мне пора, а то еще ветеринарка закроется. – И добавила, внезапно вспомнив кое-что, о чем, наверное, нужно было сказать раньше: – Ты ведь никому не сдавала дом в последнее время?

– Нет. А что?

– Я так и думала, но решила удостовериться. Просто я заезжала туда в понедельник и заметила в одной из спален надувной матрас, мусор и пакет из «Китти», причем явно довольно свежий.

– Надувной матрас? – Блу нахмурилась. – Пару недель назад, когда я последний раз туда заходила, никакого матраса не было.

– Наверное, там сквоттер обосновался. Нужно было сразу тебе сказать, но у меня просто из головы вылетело со всеми этими новостями о Флоре.

– Ничего страшного. Я проверю. Спасибо, что рассказала. – Блу протянула мне перышко и пуговицу и, взглянув на меня, добавила: – Любопытно, куда теперь зовет тебя сердце, Сара Грейс?

Ту пуговицу, что я получила десять лет назад, она тоже видела и отлично знала, куда мое сердце звало меня в то время.

Я снова обернулась через плечо и посмотрела туда, где остались Пуговичное дерево и… Шеп.

– Честно, не знаю, Блу. Почему-то в последнее время мне кажется, что я хожу по кругу.

Блу

– Ну вот, разве ты не рада, что пришла? – спросила Марло, когда мы с ней шагали по длинному коридору отделения хосписа, располагавшегося на третьем этаже «Аромата магнолий».

Вернее, шагала из нас двоих только Марло. Я скорее плелась.

Она толкала перед собой библиотечную тележку, я же вынуждена была признаться, пусть даже только мысленно, что и правда неплохо провела время сегодня вечером. На тележке лежало несколько книг – по большей части сборники стихов или коротких веселых рассказов. И пациенты, которым мы сегодня их читали, были нам очень благодарны. Никто ни разу не спросил меня о Флоре или о моем прошлом, все мы просто наслаждались чувством общности, которое всегда рождается, когда читаешь хорошую книгу в хорошей компании.

Мне и самой это помогло успокоиться после всех потрясений сегодняшнего дня: визита мистера Мантиллы и вынужденного отказа Саре Грейс.

Стоило мне вспомнить ее тоскливый взгляд, как у меня начинало ныть сердце. Хотелось поскорее вернуться домой, испечь печенье, поваляться в обнимку с Флорой и постараться не думать о том, что готовит нам завтрашний день.

Марло хлопнула меня по руке.

– Все еще горюешь из-за фермы? Мое предложение в силе. Мы справимся. Сегодня же позвони Саре Грейс и скажи, что ты передумала.

Я так и не привыкла к тому, что Марло всегда читала меня как открытую книгу. Узнав о том, что сказал следователь, она предложила мне перенести студию к ней в дом, но я не могла так поступить с Мо. Нельзя было нарушать его привычный распорядок дня и менять что-то в доме – для страдающих деменцией это были столпы, на которых строилось все мироздание.

Выбора не оставалось – студию нужно было переместить на ферму.

Завтра я планировала начать собирать вещи, но не могла избавиться от ощущения, что меня жестоко и несправедливо наказали.

– Мо в последнее время получше, и мне не хочется его беспокоить. Надеюсь, все это временные трудности. И работать в старом доме мне придется не дольше нескольких месяцев. Как только найду другое решение, сразу же позвоню Саре Грейс и спрошу, осталось ли ее предложение в силе. Я просто стараюсь примириться с тем, что придется вернуться в тот дом, а это нелегко.

– Может быть, именно вернувшись домой, – улыбнулась Марло, – ты обретешь покой, о котором так давно мечтаешь.

Боже, опять.

Заметив, что я переменилась в лице, Марло ухмыльнулась еще шире.

– Да. Я правда считаю, что это именно то, что тебе нужно. Все в руках Господа, родная моя. Все в его руках. – С этими словами она покатила тележку к палате, располагавшейся в самом конце коридора.

Мы с Марло провели в «Магнолиях» уже два часа, оставался последний пункт программы. Палата Мэри Элайзы.

Взглянув на висевший над дверью на лестницу указатель «выход», я почувствовала непреодолимое желание сбежать. Но заметив, как Марло, улыбаясь, здоровается с медсестрами на посту, заставила себя нагнать ее.

Администрация «Аромата магнолий» приложила все усилия, чтобы придать хоспису светлый и жизнерадостный вид, но, как по мне, они явно перестарались. Стены пестрели радостными картинами, повсюду были расставлены искусственные цветы, а двери в палаты походили на домашние. Однако, если приглядеться, становилось ясно, что яркими красками тут попытались замаскировать недостаток дневного света, пластиковые растения были припорошены толстым слоем пыли, а двери на самом деле вовсе не были деревянными – панели просто нарисовали на металлической поверхности.

И все же надо было отдать руководству должное, они очень старались создать в больнице домашнюю атмосферу. И клиенты отзывались об этом учреждении хорошо, тут любой нуждающийся мог получить высококвалифицированную паллиативную помощь. Если верить персоналу, Мэри Элайза постоянно обо мне спрашивала, и я никак не могла взять в толк, что ей нужно. Она никогда меня не любила. Обзывала ходячим бедствием, белой оборванкой и другими, куда менее приятными словами.

Марло дождалась меня у двери в палату и, когда я поравнялась с ней, шепнула:

– Все вяжет свои шапочки. Хорошо хоть так. Благослови ее Господь.

Мэри Элайза в застегнутой до подбородка розовой пижамной кофте сидела на больничной койке и не сводила глаз со своего вязания. Может быть, разум ее и помутился, но пальцы двигались по-прежнему ловко, а спицы ритмично пощелкивали. На тумбочке возле кровати лежали три вязаные шапочки. Детские шапочки. Все абсолютно одинаковые.

Сколько я себя помню, Мэри Элайза вязала шапочки всем младенцам города. Фасон у них всегда был один, а вот цвета разные. Девочкам доставались розовые, а мальчикам голубые.

Лицо ее, обыкновенно худое и морщинистое, показалось мне необычно припухшим и отекшим. Я всего-то чуть больше месяца ее не видела и никак не ожидала, что человек может так сильно измениться за такой короткий срок. Белые как снег волосы Мэри Элайзы, ниспадали ей на плечи. Несмотря на отеки, она как будто постоянно пыталась съежиться, занять как можно меньше места.

– Здравствуйте, мисс Мэри Элайза! – поздоровалась Марло, постучав в дверь.

Та вскинула голову. Дышала она хрипло, тяжело, и казалось, несмотря на торчавшую из носа трубку, что ей не хватает кислорода.

– Слышите? – едва различимым шепотом просипела она.

Остановившись в ногах кровати, Марло склонила голову к плечу.

– Что слышим? Телевизор? Он не работает. Хотите, включу? Сейчас «Колесо фортуны» начнется. Любите смотреть шоу, мисс Мэри Элайза?

– Ветер, – громче произнесла Мэри Элайза. – Ветер, ветер…

Сердце мое забилось быстрее, а по спине побежали мурашки.

– Ветер? Я лично ничего не слышу, – ответила Марло, глянув на окно. – Вечер сегодня тихий.

Мэри Элайза повернулась ко мне и уставилась холодными пустыми глазами. А затем, выронив вязание, указала на меня пальцем и зашипела:

– Блу! Зло, зло, искупить зло, искупить. Ветер, ветер! Ветер знает! От Блу жди беды. Беда, беда.

Марло в ужасе покосилась на меня.

Мэри Элайза не переставала сверлить меня глазами.

– Ветер, ветер! Отняла ребенка. Беда! Отняла ребенка! Ветер знает! Ветер видел! Искупить зло, искупить!

Марло медленно попятилась к двери, в любую минуту готовая сбежать.

– Мисс Мэри Элайза, передохните. Мы лучше пойдем. Постарайтесь успокоиться, милая моя.

Голова Мэри Элайзы упала обратно на подушку. Грудь ее тяжело вздымалась, но глаза продолжали все так же пристально смотреть на меня.

– Отняла ребенка. Беда, беда. Избежать беды! Искуление… искупление.

Замолчав, она подобрала вязание и как ни в чем не бывало вернулась к работе.

Выскочив в коридор, мы с Марло в изнеможении привалились к одной из расписанных веселыми картинками стен. У Марло вырвался дрожащий вздох.

– Святые угодники! Что это такое было?

Меня, потрясенную до глубины души, била дрожь. Покосившись на Марло, я отшутилась:

– По крайней мере, я не довела ее до инфаркта.

Переглянувшись, мы расхохотались, но вскоре из моих глаз брызнули слезы.

– Прости меня, лапушка. – Марло обняла меня. – И зачем только я тебя сюда притащила?

– Из-за ниточек, – отозвалась я, вытирая глаза.

Собравшись с силами, мы заспешили вниз по лестнице.

– Не нужно тебе с ней больше встречаться, – сказала Марло. – Бедняжка явно не в себе. Не представляю, что у нее в голове творится. Думает, ты у кого-то отняла Флору.

Я тоже не поняла, о чем она говорила. Но от ее слов «ветер знает, ветер видел» у меня зародилось подозрение: что, если Мэри Элайза ощущала такую же связь с ветром, как и я? Правда, со мной ветер никогда не говорил словами, но я верила, что это возможно. Может быть, помутившийся разум Мэри Элайзы просто неверно истолковал его слова?

Мы с Марло вышли из здания, и я постаралась расслышать, что же такое шепчет ветерок, шелестящий листьями росших у входа магнолий. Никогда еще за всю жизнь я так напряженно не вслушивалась.

Но, как и сказала Марло, вечер был тихий.

И я не могла отделаться от мысли, что это затишье перед бурей.

8

Блу

– Можно мне сегодня взять машину? – спросила Перси ранним утром в пятницу, выходя из кладовой с банкой муки в руках. Банку она поставила на кухонную стойку.

Я в этот момент как раз готовила основу для шоколадного печенья – деревянной ложкой перетирала масло с сахаром в керамической миске.

– Можно. Мне сегодня нужно только в книжный и еще на ферму заглянуть. Легко доберусь пешком. А куда ты собираешься?

Перси, зачерпывавшая муку мерным стаканчиком, вскинула голову, ее глаза цвета виски озабоченно блеснули.

– Тебе на ферму нужно? А зачем?

Перси с нашим старым домом почти ничего не связывало. В детстве она все свободное от школы время проводила в книжном магазине. А последние шесть лет чаще всего жила тут, со мной. Стремясь отгородиться от всех, кого любила, Твайла от души постаралась, чтобы мы как можно раньше выпорхнули из гнезда.

Не желая погружаться в воспоминания о былых обидах, я разбила яйцо о край миски и ответила:

– Сара Грейс говорит, ей показалось, что там кто-то живет. Может, сквоттер. В общем, надо проверить.

– А с чего Сара Грейс так решила? – растерянно заморгала Перси.

– Она в понедельник заезжала взглянуть на дом и заметила там кое-что подозрительное. На самом деле она хотела его у меня купить. Но поскольку продавать я передумала, ничего не выйдет. Нужно выяснить, правда ли в доме обосновался сквоттер. Если это так, придется сначала выселить его, а потом уж перевозить туда студию.

Я добавила в масло чайную ложку ванильного экстракта, и его аромат, поднявшись в воздух над миской, окутал меня, как мягкое теплое одеяло. Твайла начала учить меня утешаться печеньем с той поры, когда я стала уже достаточно взрослой, чтобы подтащить к кухонной стойке стул и помочь ей «отвлечься на выпечку и забыть обо всех своих бедах». Именно это она отвечала, когда ее спрашивали, почему она так часто печет. В те времена Твайла чаще всего готовила бисквитное печенье – дешевое, но очень вкусное. Но порой, когда нужда ненадолго отступала, пекла и шоколадное.

Совместные занятия выпечкой были для меня одними из самых счастливых воспоминаний детства. Потом я выросла, стала жить отдельно, но все равно каждую неделю завозила ей домашнее печенье. Иногда она возвращала мне опустевшую жестяную банку, нацарапав на ней сердечко. Но порой я неделями ничего о ней не слышала, и мне приходилось выслеживать ее в городе, чтобы убедиться, что она все еще жива. Это продолжалось годами, пока однажды я не зашла к ней узнать, как дела, и не обнаружила, что мои худшие страхи сбылись.

Флора лежала в колыбельке, установленной в другой части кухни, и махала кулачками в воздухе. Я мысленно пообещала себе, что однажды обязательно расскажу ей о Твайле и о том, как она любила возиться с тестом. И научу ее печь бисквитное печенье, как Твайла когда-то научила меня. Кое-что, самое важное, нельзя оставлять в прошлом.

Перси насыпала в миску соды и соли, с силой взбила получившуюся смесь вилкой и бросила:

– Сквоттер? Ерунда какая-то. В смысле, кто мог захотеть там поселиться?

Мучные облачка взметнулись над миской и медленно осели на кухонную стойку, укутав мерные ложечки, стаканчики, пачку соды и бутылочку с ванильным экстрактом белым бархатным покрывалом.

– Полагаю, любой человек, которому нужно где-то укрыться. Не думала, что эта новость тебя так расстроит.

– Я не расстроена.

Подняв бровь, я окинула взглядом белоснежную равнину, что еще недавно была кухонной стойкой. Поведение Перси опровергало ее слова, никогда раньше она не разводила такой бардак во время готовки. Однако, что бы ее ни задело в моем рассказе, она намерена была упорно это скрывать, как и остальные свои секреты.

– Так куда ты собралась? – снова спросила я, вдруг осознав, что она так и не ответила на мой вопрос.

Перси придвинула ко мне миску с мучной смесью.

– Просто кое-какие дела.

– Дела, – повторила я, начиная аккуратно смешивать сухие и жидкие ингредиенты.

– Ага. По учебе. – Она ополоснула руки. – Блу, а тебе ведь уже скоро книжку сдавать нужно? Может, тебе лучше остаться дома и поработать? А я бы на обратном пути сама заскочила на ферму и проверила, ушел ли сквоттер.

Пристально взглянув на нее, я стала выкладывать печенье на застеленный бумагой противень.

– Ты не обязана этим заниматься.

Она же, вытерев руки кухонным полотенцем, отозвалась:

– Но я хочу! Мне не сложно. Так что, договорились?

Я наклонилась, чтобы сунуть противень в духовку, и отпрянула от ударившего мне в лицо жара. Показалось, будто это порыв знойного ветра настиг меня, предупреждая о грозящей беде.

Беде, которая была как-то связана с Перси.

Неопределенно хмыкнув, я взяла губку и принялась вытирать стойку. Теперь я просто обязана была узнать, почему Перси так не хочется, чтобы я заходила на ферму.

* * *

Сегодня на стоявшей у дверей книжного меловой доске было выведено:

ЗОРКО ОДНО ЛИШЬ СЕРДЦЕ. САМОГО ГЛАВНОГО ГЛАЗАМИ НЕ УВИДИШЬ.

«Маленький Принц»

Рассмотрев под цитатой очень старательно нарисованную корону, я усмехнулась. Похоже, Генри всерьез отнесся к традиции каждый день писать на доске новые цитаты.

На дверях висела табличка «Закрыто», но через окно я заметила, что Генри уже в магазине. Словно почувствовав, что я наблюдаю за ним, он обернулся и помахал мне. Сегодня мы должны были заняться последними приготовлениями к завтрашнему фестивалю.

– Кофе только что сварился, – сказал Генри, когда я вошла. – Хочешь чашечку?

– С удовольствием. Спасибо.

Я направилась к одному из диванов, куда Генри уже отнес ноутбук и блокнот. Флора завозилась в слинге, и я скинула рюкзак, одновременно пытаясь ее угомонить.

Поставив на столик две кружки кофе, Генри спросил:

– Помочь?

– Вообще-то да. Можешь подержать Флору минутку, пока я приготовлю ей смесь? Она, наверное, проголодалась.

– Конечно. Конечно, могу.

Я развернула слинг, достала Флору, и она тут же зевнула, раскинув руки в стороны.

– Аккуратней с головкой, – напомнила я, передавая малышку Генри. Он прижал кроху к груди, поддерживая ее голову своей широкой ладонью, и сердце у меня екнуло. Вид у Генри стал слегка ошарашенный, и я спросила:

– Нечасто приходилось иметь дело с младенцами?

– Неужели так заметно? – рассмеялся он.

– Самую малость. – Я поспешила в ванную помыть руки.

– У меня есть две племянницы и один племянник – это дети моей сестры. Но я не брал их на руки до тех пор, пока они не начали просить меня покатать их на спине.

– И сколько им сейчас?

– Они уже подростки. Теперь у них на меня нет времени.

Вернувшись в зал, я нашла Генри с Флорой на диване. Малышка, ухватив его за палец, внимательно изучала его лицо, а он, в свою очередь, рассматривал ее.

– Они живут в Огайо?

Он кивнул.

– Мы с ними увидимся на Рождество. Должен признаться, мне вроде как обидно, что я им стал не нужен. Они, наверное, даже и не заметили, что я переехал.

– Сомневаюсь. В первые дни после того, как Перси уехала в колледж, я постоянно донимала ее сообщениями. Пришлось взять себя в руки и отпустить ее – и это было нелегко, можешь мне поверить. И что ты думаешь? Не прошло и нескольких месяцев, как уже она начала постоянно мне строчить. – Я залила водой порцию лежащей в бутылочке сухой молочной смеси. – Это я к тому, что не успеешь оглянуться, как твои племянницы и племянник сами по тебе соскучатся.

– Надеюсь, ты права. – Он покосился на меня и снова перевел взгляд на Флору. – Знаешь, а ведь вы с ней очень похожи. Глаза у нее твои. Форма такая красивая – внешними уголками вниз.

Мне вдруг стало как-то не по себе, даже в жар бросило. Я поскорее отвернулась и принялась вглядываться в личико Флоры.

– Правда?

Теперь, когда Генри обратил на это внимание, я и сама заметила. Конечно, такой разрез глаз встречался у многих, но мне приятно было, что у нас с девочкой есть нечто общее.

– И не только глаза. Подбородок тоже.

– Да брось, мой раза в четыре больше. А то и в пять. – Я встряхнула бутылочку, заткнув пальцем дырочку на соске, чтобы не расплескать смесь.

Генри, смеясь, попытался высвободить палец из кулачка Флоры.

– Вот так вцепилась!

Флора уже начала причмокивать и нетерпеливо покряхтывать, и я протянула ему бутылочку.

– Хочешь покормить ее? А я пока пробегусь по нашему списку дел на завтра?

Встретившись со мной взглядом, Генри медленно улыбнулся.

– Хочу.

Он поднес бутылочку к ротику Флоры. Та завертела было головой, но стоило капельке смеси коснуться ее губ, как она тут же вцепилась в соску. И так жадно зачмокала, что Генри рассмеялся.

– У нее отличный аппетит, – сказала я, опускаясь на диван рядом с ним и придвигая к себе ноутбук.

– Вот уж точно.

Пока Флора ела, мы успели обсудить, как будем устанавливать и разбирать павильон, и все другие завтрашние дела. Прошлись по программе фестиваля, распределили обязанности. А затем я призналась Генри, что пока не представляю, как завтра выкручусь. Выбора нет, придется взять Флору с собой. И уйти, если все происходящее окажется для нее – или для меня самой! – слишком утомительным.

– Я тысячу лет не бывала на фестивале.

Флора наелась, и Генри ловко прижал ее к своему плечу, словно уже сотни раз давал ей срыгнуть. Только теперь я поняла, как пристально он наблюдал за мной всю неделю, и щеки мои тут же вспыхнули.

– Не любишь фестивали? – спросил он, поглаживая Флору по спинке. По сравнению с ее тельцем его рука казалась просто гигантской.

– Почему же, люблю. Просто… Дело в том, что моя семья… – Я набрала в грудь побольше воздуха.

– Можешь не продолжать. Я понял. У каждого в книге жизни есть главы, которые не хочется читать вслух.

Я никогда не рассматривала ситуацию под таким углом.

– И у тебя? – Мне вдруг стало любопытно.

– Блу, не у тебя одной в семье не все гладко. Просто некоторые лучше умеют это скрывать.

Он произнес это так мрачно, что мне вдруг захотелось снизить градус серьезности разговора.

– Колись! Ты внук Ди Би Купера[10]? Или Джека Потрошителя? Или… – Так и не вспомнив еще какого-нибудь громкого нераскрытого преступления, я просто ухмыльнулась.

– Нет, – рассмеялся Генри. – Нет. По крайней мере, насколько мне известно. Вообще-то я как раз собирался тебе рассказать…

Тут входная дверь распахнулась, и в магазин вошла Кибби.

– Говорят, вечером будет буря. Надеюсь, завтра нас всех на фестивале дождем не смоет.

– Кстати, мы ведь не придумали план на случай дождя, – обернулась я к Генри.

– Разберемся на месте, – отозвался он.

Однако мне это хорошей идеей не показалось.

– Если что, откроем магазин. И всех гостей загоним сюда. Наверное, лучше много лотков с книгами не ставить – а то вдруг придется в спешке все прикрывать…

– Блу, – прервал меня Генри. Флора наконец срыгнула и тут же заревела. – У нас есть навес. Все будет хорошо. Не переживай.

Не переживай. Я не умела не переживать.

Кибби бросила сумочку на стойку, подскочила к Генри и заглянула ему через плечо.

– Флора за эти дни так подросла.

Генри передал малышку мне.

– Неудивительно. Видела бы ты, сколько она ест.

Я прижала Флору к груди, и она тут же затихла. Наши сердца теперь бились совсем рядом, и меня внезапно накрыло волной чистой любви. Прижавшись щекой к макушке девочки, я постаралась сохранить этот момент в памяти навсегда.

– Я видела. – Кибби улыбнулась, пристально за нами наблюдая.

На ней был синий сарафан, подчеркивавший цвет ее глаз и пышные формы, а светлые волосы она забрала в хвост. Но, приглядевшись, я вдруг заметила, что выглядит она… неважно. Усталая, осунувшаяся, под потускневшими глазами мешки. На щеках ее алел неестественно яркий румянец, явно появившийся не за счет макияжа.

– Кибби, ты нормально себя чувствуешь? – спросила я. – Ты так раскраснелась.

Она прижала ладони к щекам.

– Наверное, аллергия. Эта пыльца меня в гроб загонит, честное слово.

– Уверена, что сможешь работать? – спросил Генри, сворачивая пеленку.

– Да, все в порядке, – заверила она. – На самом деле я чувствую себя куда лучше, чем выгляжу. Как раз недавно антигистаминное приняла. Скоро все пройдет.

Я устроила Флору в слинге.

– Мы лучше пойдем, пока магазин не открылся. Немножко погуляем по лесу. – Я не стала говорить, что собираюсь зайти на ферму – Перси утром так отреагировала на мои слова о сквоттере, что мне не хотелось лишний раз об этом упоминать. А еще, подумав о сквоттере, я сразу вспомнила, какое разочарование было вчера написано на лице Сары Грейс, когда я отклонила ее предложение, и постаралась подавить чувство вины. Я не могла поступить иначе.

– Кибби, ты не знаешь, оставила ли Сара Грейс у себя собаку, которую вчера нашла?

– Собаку? – спросила она. – Какую собаку? А что, Сара Грейс нашла собаку?

Я кивнула.

– Когда мы расстались, она как раз направлялась к доктору Хеннеси узнать, есть ли у пса микрочип.

– Я впервые об этом слышу, – ответила Кибби. – Правда, я с Сарой Грейс со вчерашнего утра не разговаривала. Надо же: отпуск, теперь собака. Вау. Вот это здорово. Она всегда хотела собаку, но в детстве не могла ее завести – ведь у тети Джинни аллергия на шерсть. Напишу-ка я ей эсэмэску, разузнаю, что да как. – Она вытащила из кармана сарафана телефон и забегала пальцами по экрану.

От упоминания имени Джинни я, как обычно, напряглась. Конечно, я не была в ответе за грехи моего отца, но мне все равно было стыдно за его поступок. И то, что с тех пор прошло уже сорок лет, никак ситуацию не меняло. Я подозревала, что, сколько бы времени ни минуло, мне все равно будет за него неловко.

Генри поднялся на ноги.

– Блу, ты случайно не к Платану собираешься?

Я кивнула.

– А что?

– Не против, если я пройдусь с тобой? А Кибби пока присмотрит за магазином. – Он обернулся через плечо. – Справишься, Кибби?

Она на секунду оторвалась от мобильного.

– Конечно.

А когда Генри отвернулся, перевела взгляд на меня и поиграла бровями. Я, продолжая запихивать вещи Флоры в рюкзак, закатила глаза, но все же слегка зарделась.

– Мне всегда так нравилась легенда о Пуговичном дереве, – объяснил Генри. – Но я с детства там не был. Я бы и сам к нему отправился, но боюсь потеряться со своим топографическим кретинизмом.

– Можешь не волноваться, – отозвалась Кибби. – Даже если потеряешься, Блу все равно тебя найдет.

Щеки мои теперь горели так же ярко, как и ее. Страшно было поднять глаза от рюкзака и встретиться взглядом с Генри.

– Это верно, – согласился он. – Подожди минутку, я только сбегаю наверх переоденусь, и сразу пойдем.

Он рванул к лестнице, и в этот момент у Кибби запищал телефон.

– Сара Грейс пишет, что микрочипа док Хеннеси не нашел, зато обнаружил инфекцию. Пришлось оставить Хэйзи на ночь в лечебнице. А сама она пока просматривает газеты – нет ли объявления о пропаже собаки. – Кибби улыбнулась. – Хэйзи? Ну раз уж она имя ей дала, значит, точно решила оставить.

– Надеюсь, – отозвалась я, вспомнив, как они вчера смотрели друг на друга. Буквально глаз не сводили.

Телефон снова пискнул.

– Сара Грейс просит никому пока об этом не рассказывать, потому что еще не поговорила с Флетчем.

– А что, Флетч не любит собак? – спросила я.

– Флетч не любит, когда кто-то перетягивает на себя внимание, – раздраженно буркнула Кибби.

– А-а.

– Угу. – Она покачала головой. – Не понимаю, что Сара Грейс в нем нашла.

Признаться честно, я тоже этого не понимала. Тем более что в старших классах она была без ума от Шепа Уиллера, даже собиралась выйти за него сразу после выпускного. Мне неизвестно было, что между ними произошло. Я знала только, что Сара Грейс уехала на каникулы на залив, в летний домик своих родителей, а вернулась оттуда уже одна.

Мысль о Шепе напомнила мне о его матери, Мэри Элайзе, и о том, что она сказала вчера вечером. Ветер, ветер. И я затрясла головой, надеясь, что мне удастся навсегда избавиться от этих воспоминаний.

Тут вниз по лестнице сбежал Генри, и вскоре мы с ним уже направлялись к тропе, шагали рядом по тротуару в тени разросшихся вишневых деревьев. Посреди парка, нависая над Тополиной аллеей, высилось колесо обозрения. Разноцветные кабинки поблескивали на солнце, как драгоценные камни.

Задрав голову к небу, Генри заметил:

– Что-то не похоже, что приближается дождь.

– И все же он будет.

– Откуда ты знаешь? – обернулся он ко мне.

– Видишь, на серебристом клене листья поникли? Это означает, что влажность воздуха сегодня повышенная. Следовательно, будет дождь.

– А разве в этих краях не всегда повышенная влажность?

Он покосился на меня с подозрением, я же пожала плечами.

– Я много времени провожу на улице, потому и знаю приметы.

– Ладно, Блу Бишоп, поверю тебе на слово.

Споткнувшись о выбоину в асфальте, я едва не полетела носом вперед. Кажется, впервые при мне кто-то употребил слова «поверю на слово» и «Бишоп» в одном предложении. Генри подхватил меня под руку и помог сохранить равновесие. Я поблагодарила его и проверила, все ли в порядке с Флорой. Она мирно спала в слинге, обхватив ножками мои ребра и устроив голову в мягкой впадине под ключицей. Наши сердца по-прежнему бились совсем рядом.

Внезапно налетел ветер, растормошил зубчатые листья на вишневых деревьях. И я резко остановилась.

– Что-то не так? – спросил Генри.

– Я…

Ветер не унимался, все толкал меня в противоположном направлении. Но я решила, что ему придется подождать. Сначала я отведу Генри к Платану, а потом уж выясню, что ему от меня нужно.

– Нет. От начала тропы до дерева примерно полмили.

Несколько минут мы шли молча, а затем он заметил:

– Наверное, для тебя большим потрясением стало то, что ты нашла в лесу Флору.

– Не то слово. Мы вместе только несколько дней, а я уже не представляю себе жизни без нее.

– Есть какие-нибудь новости по этому делу?

– Нет.

– Не могу понять, почему ее биологическая мать просто не пришла к тебе и не предложила удочерить ее в частном порядке? Что заставило ее красться за тобой по лесу, а затем подбросить Флору и убежать? Должна же она знать, что если все вскроется, ее ждут последствия. Наш благословенный закон не разрешает бросать младенцев в лесу, даже если ты точно знаешь, что их найдут, верно?

– Верно.

По законам штата Алабама мать могла, не опасаясь преследования, передать новорожденного не старше трех дней сотрудникам отделения неотложной помощи любой больницы. Но только им и больше никому.

– Должно быть, она уверена была, что ее не найдут, и по каким-то причинам не хотела раскрывать свою личность.

Мне вдруг вспомнилось, как миссис Тиллман говорила о тайных беременностях, но я постаралась выбросить эти мысли из головы.

– А как насчет пуговицы? Видно, Платан о тебе очень высокого мнения.

– А может, он просто знал, как сильно я хотела ребенка. Я ведь несколько лет пыталась усыновить новорожденного.

– О, я не знал. Ну, в любом случае я вижу, какой хорошей мамой ты стала для Флоры, и не сомневаюсь, что Дерево сделало правильный выбор.

Сердце у меня екнуло.

– Спасибо за эти слова. Знаешь, у меня ведь был не лучший пример перед глазами. – Я передернула плечами. – Как-то жестковато прозвучало.

– Насколько я понял, у тебя и в жизни случались жесткие моменты.

– Да, но были и счастливые. Нечасто, конечно, но все же были. Мне бы только хотелось…

– Чего?

– Чтобы мои близкие принимали более правильные решения.

Снова налетел ветер, сильный, настойчивый. Замедлив шаг, я вскоре остановилась и обернулась в ту сторону, где виднелось бейсбольное поле.

Генри тоже остановился и терпеливо ждал, что я решу.

– Не против, если мы выберем более живописный маршрут? – наконец спросила я, повернувшись к нему.

Он внимательно посмотрел на меня, в синих глазах плескалось любопытство.

– Совсем нет.

– Тогда пошли. – Я сошла с тропы и решительно двинулась в другую сторону.

Генри зашагал со мной в ногу.

– Куда мы направляемся?

– Пока не знаю.

– Ну ладно. Веди.

До стадиона идти было недалеко, не больше пяти минут, и всю дорогу я поддерживала Флору под спинку, чтобы ее не слишком трясло. Стоило нам дойти до сетчатого забора, как ветер улегся. А я наконец поняла, в чем дело, и глубоко вздохнула.

– Это что, Мо? – прищурившись, спросил Генри.

Мо действительно был на бейсбольном поле, сидел на небольшой трибуне для зрителей возле основной базы.

– Должно быть, улизнул из дому. Марло, наверное, там с ума ходит.

Я шагнула вперед, но Генри придержал меня за руку.

– Как ты узнала, что он здесь?

– Я же умею находить все, что потерялось, помнишь? – улыбнулась я.

– Нет, серьезно. Как, Блу?

Мо, должно быть, услышал наши голоса, потому что обернулся через плечо и расплылся в улыбке.

– Отличное утро, чтобы погонять мяч. Но им бы лучше поторопиться, не то дождь пойдет. – Он похлопал рукой по соседнему сиденью. – Подтягивайтесь давайте. Я вам занял места.

Не желая отвечать, я просто на несколько секунд сжала руку Генри.

– Какой ты заботливый, Мо. Спасибо большое.

Мо снял с головы кепку с эмблемой «Атланта Брэйвз»[11] и утер пот со лба.

– Да завсегда пожалуйста, со всем моим удовольствием.

Я села рядом с ним, и он, наклонившись, поцеловал Флору в макушку.

– Как цветочек сегодня поживает?

– Хорошо. Очень хорошо. – Генри тоже поднялся на трибуну и сел рядом со мной. – Это мой друг Генри. Вы с ним встречались много лет назад.

– Точно, точно, – отозвался Мо и поглядел на Генри, явно не узнавая. Но очевидно, остался доволен увиденным, потому что протянул Генри руку. – Рад снова повидаться.

– И я, сэр, – пожал ему руку Генри. – Мне тоже очень приятно. Блу с такой любовью о вас рассказывает.

– Она славная девочка, эта Блу, – улыбнулся Мо. – Так, а вы что же, сладкая парочка?

Я закашлялась.

– Нет-нет, мы просто друзья. – Вытащив из заднего кармана телефон, я отправила сообщение Марло и выругалась: – Проклятье. Только что сообщили – судья отменил матч из-за надвигающегося дождя.

Мо поднял голову к безоблачному небу.

– Совсем народец размяк. До дождя-то, почитай, пара часов еще. А они матч отменяют. Пффф. В мое время мы в любое ненастье гоняли. От грязи-то еще никто не умер.

Я кивнула.

– Не умер, точно. А сколько раз мы с Таем под дождем играли, и не сосчитать. Даже придумали кататься с горы на мешках для мусора.

– Кстати, как там Тай поживает? – спросил Мо. – Давненько этого мальчишку не видел.

В груди у меня заныло.

– Я тоже давненько его не видела, но думаю, у него все хорошо. Надеюсь, он обрел покой.

Мо похлопал меня по руке.

– Бьюсь об заклад, он по тебе скучает не меньше, чем ты по нему.

На глаза навернулись слезы, и я заморгала, чтобы их отогнать.

– И я так думаю. Знаешь, Мо, у меня дома есть твое любимое шоколадное печенье. Только утром испекла. Пойдем перекусим?

Он нахмурился.

– Орехи не клала в тесто, нет?

– Нет, сэр. Я бы с тобой так не поступила.

Мо покосился на Генри.

– Говорил же, она славная девочка, скажешь нет?

– Конечно, славная.

– Так, а вы что же, сладкая парочка? – спросил Мо.

Поднявшись на ноги, я подала Мо руку, помогая ему спуститься с трибуны.

– Нет. Мы просто друзья.

Генри тоже спрыгнул с трибуны, подхватил Мо под другую руку, и мы двинулись обратно в сторону центра.

– Вообще-то, Мо, я подумывал пригласить Блу поужинать или сходить в кино. Как по-твоему, что она мне ответит?

Я вопросительно взглянула на Генри, но тот не отводил глаз от Мо.

– Что ж, – Мо поскреб подбородок. – Должно быть, она ответит «нет». По крайней мере, сначала. Слишком много боли ей довелось вынести, вот она и отгородилась от всех. Чтоб себя защитить, понимаешь ли.

– Мм, да, понимаю, – отозвался Генри.

Мо наклонился к нему поближе.

– Ну точно как ее мать, только замечать этого не желает. Но в отличие от матери Блу в душе тянется к людям. Просто не хочет, чтобы ей снова сделали больно. Чего она понять не может, так это что сама себя ранит, когда вот так от всех закрывается. Ей бы открыться, тогда она и счастье свое найдет. – Голос его внезапно посуровел. – Ты ведь не причинишь ей боли, нет?

– Ни за что, – отозвался Генри. – Она мне нравится.

Мо покивал.

– Славно, славно. Она хорошая девочка, эта Блу.

– Самая лучшая, – кивнул Генри, я же украдкой утерла слезы.

Мо поднял голову.

– Надо бы нам пошевеливаться. Того и гляди дождь польет.

9

Руки Хэйварда Грэнби, когда он складывал покупки судьи Квимби в бумажный пакет, заметно подрагивали. Хэю было уже крепко за восемьдесят, однако он любил повторять, что в тот день, когда бросит работать, его и закопают. Судье оставалось лишь надеяться, что причиной тремора был возраст, а не какое-нибудь заболевание. Хэй считался местным патриархом, всеобщим дедушкой, и ясно было, что когда его не станет, город потеряет часть сердца и души.

Хэй поднял выцветшие от времени глаза от исцарапанного деревянного прилавка.

– Слыхал, судья, у вас с этим подкидышем, которого Блу нашла, хлопот полон рот?

Судья резко вскинул бровь.

– Только не говорите, что у вас есть собственное мнение по этому вопросу.

– Мнение – штука переменчивая. А то, что мне про Блу известно, – это факт.

Судья с Хэлом были давнишними приятелями, только потому он и решил уточнить:

– И что это за факт?

– Много воды с тех пор утекло. Это случилось той весной, когда погибли ее братья. Вы знали, что Тай Бишоп подрабатывал у меня пару дней в неделю?

– Нет, не знал, – с притворным удивлением отозвался судья.

– А меж тем так оно и было. Раз или два в неделю, после обеда, он приходил ко мне на ферму, чистил стойла и подсоблял по хозяйству. Так мы с ним сговорились после того, как я поймал его на горячем тут, в магазине. Он стянуть кое-что пытался – пакет молока да краюху хлеба. Частенько у парнишки бывало пусто в животе. Этакой каланчой вымахал к своим восемнадцати и все продолжал расти. Стал он на меня работать, чтобы долг погасить. Прибегал пораньше да оставался на ферме допоздна. И даже когда отработал все, что должен был, все равно продолжил приходить. Сердце-то у меня не каменное, как я мог его прогнать? Да и миссис Грэнби была со мной согласна. Каждый раз, как он у нас в доме оказывался, старалась накормить его до отвала. Решили мы, в общем, что Тай и дальше станет мне подсоблять, а я буду платить ему товарами из своего магазина. Каждый раз он брал у меня продукты для своей семьи. Только продукты, а иногда – детскую игрушку, стеклянный шарик.

– Странный выбор для взрослого парня.

– Так ведь брал он их не для себя, а для Блу, ей в тот год только одиннадцать сравнялось. Игра у них такая была: запускали шарики на скорость. И Тай всегда позволял сестренке выиграть. – Хэй на секунду прикрыл глаза. – Доброе у него было сердце, у этого парнишки.

Судье нечасто доводилось слышать теплые отзывы о мальчиках Бишоп, и он порадовался про себя, что не стал мешать Хэю высказаться.

– А через несколько дней после того, как Тай купил первый шарик, – продолжал Хэй, – ко мне в магазин пришла Блу. И вела она себя шибко подозрительно. Я в сторонке стоял и видел, как она тихонько подкралась к корзинке с шариками и бросила туда тот, что взял для нее Тай. А затем дала деру, да так быстро, что я и спросить не успел, что стряслось. Вечером решил узнать у Тая. А он и объяснил – мол, дома-то он не сказал, что на меня работает. Вот Блу и решила, что шарик краденый, да подкинула его обратно. С тех пор мы с ним что-то вроде игры затеяли: все гадали, какой шарик понравится ей так сильно, что у нее духу не хватит вернуть его назад.

– И как, выяснили?

Глаза Хэя затуманились.

– Нет. Девчонка оказалась чиста душой. Не стану утверждать, что Бишопы были святыми, но ведь и хорошее в них было, если так поглядеть. Вот про это я и хотел вам сказать.

– Очень ценю ваше мнение, Хэй. Но мне теперь любопытно. Вы не поинтересовались, почему же Тай скрывал от своих родных, что работает на вас?

– Из гордости, я думаю. Но меня больше других два вопроса занимают.

– Каких же?

Трясущимися руками Хэй поставил бумажный пакет на прилавок и придвинул его к судье.

– Каким голодным надо быть, чтобы решиться ограбить банк? И кто же играл с малюткой Блу, когда Тая не стало?

Сара Грейс

Проезжая мимо Баттонвудской баптистской церкви, я заметила, что на колоколе подрагивает солнечный зайчик. Казалось, будто он подмигивал мне, словно верный сообщник, посвященный во все мои тайны. В каком-то смысле так оно и было.

Ведь именно там, на колокольне, мы с Шепом Уиллером впервые поцеловались. Это случилось в воскресенье, после одной из пространных проповедей его отца. Прихожане толклись в холле, пили кофе и прохладительные напитки. Мне же ужасно захотелось улизнуть от всех, я забралась высоко-высоко и на самой верхушке башенки обнаружила Шепа. Оказалось, он тоже залез сюда в поисках укромного местечка. С того дня мы с ним стали неразлучны, то и дело где-нибудь прятались, чтобы побыть вдвоем.

Приятно было для разнообразия подумать о Шепе после того, как у меня из головы столько времени не выходил Флетч. Накануне вечером мне так и не удалось поговорить с ним о своих подозрениях, потому что домой он явился, когда я уже спала. Утром же встал поздно, буркнул, что опаздывает на работу, и я, заметив, как он взвинчен, решила отложить трудный разговор до лучших времен. Однако к обеду поняла, что не в силах больше выносить неизвестность, и поехала к нему в офис, рассчитывая позвать Флетча прогуляться и тогда уже выяснить, почему он мне лгал.

Только на работе я его не нашла. Оказалось, Флетч взял отгул.

На телефон он тоже не отвечал. Я оставила на его автоответчике несколько сообщений, прося перезвонить как можно скорее. Поначалу в голосе моем звучало простое любопытство, затем злость, а под конец он уже дрожал от страха. Я нутром чуяла, что с Флетчем все в порядке, но разыгравшееся воображение то и дело подкидывало мне картинки с его машиной, валявшейся разбитой у подножия отвесной скалы.

И пускай никаких скал в окрестностях Баттонвуда не было, воображение это нисколько не смущало.

Телефон зазвонил как раз тогда, когда меня снова настиг запах роз и лаванды, и я опустила окно пикапа, надеясь, что так он скорее улетучится. На экране мобильного высветился мамин номер, и я порадовалась, что хоть ненадолго отвлекусь от мыслей о Флетче и другой женщине.

– Дорогая, прости, что предупреждаю так поздно. – Голос мамы эхом разнесся по салону машины. – Но я вечером устраиваю праздничный ужин по случаю того, что Кибби оказалась в списке лучших студентов.

– Сегодня?

Покосившись на пустое пассажирское сиденье, я пожалела, что со мной нет Хэйзи. Доктор Хеннеси недавно звонил мне и сообщил, что решил оставить ее в клинике еще на одну ночь. Кибби, которой обо всем рассказала Блу, сейчас как раз просматривала объявления в местных газетах и периодически докладывала мне о результатах поисков. До сих пор ей не удалось найти хозяев Хэйзи, и я втайне надеялась, что они не объявятся. Вспомнив, как Блу сказала, что Хэйзи была предназначена мне судьбой, я улыбнулась. Может, она все же права?

– Да, Сара Грейс, – ответила мама. – Я узнала обо всем только сегодня утром. Никаких деликатесов не будет – только жареный цыпленок, картофельное пюре и пирог. Просто я очень рада за Кибби и не могу оставить такое событие без внимания. Ты разве не считаешь, что стать одной из лучших студенток – это достижение, которое стоит отпраздновать?

Тон у мамы был такой приторный, что, казалось, из динамика вот-вот польется сироп. Меня, однако, тревожил вовсе не внезапный праздник, а ощущение, что меня водят за нос. Мама никогда не собирала гостей так внезапно. Все вечеринки она планировала заранее, рассылала гостям именные приглашения, заказывала дорогой кейтеринг. Даже к дням рождения она начинала готовиться за несколько недель. И вот такая внезапная вечеринка в будний день? Да ни за что на свете! Никаких сомнений не было, что этот спонтанный сбор связан вовсе не с достижениями Кибби, а с Флорой.

– Конечно, стоит. – Я затормозила на красный свет. – Но я не знаю, сможем ли мы с Флетчем вырваться. Спрошу сначала у него.

Если, конечно, мне удастся его найти.

Воображение пририсовало к разбитой машине пожирающие ее языки пламени, и я сделала глубокий вдох.

– Твой отец с ним уже говорил. Флетч вечером свободен. Попросил узнать, какие планы у тебя.

Я изо всех сил вцепилась в руль.

– Папа говорил с ним? Когда?

– С полчаса назад. А что такое?

– А он не сказал, где Флетч в тот момент находился? – Костяшки пальцев побелели, и я усилием воли заставила себя ослабить хватку.

– Разве Флетч не на работе? – понизив голос, спросила мама. – Он что, пропал? Что происходит, Сара Грейс?

Я вкратце объяснила ситуацию.

– О, – только и сказала мама.

Собственно, больше сказать было нечего.

Теперь воображение услужливо подкинуло мне картинку, на которой я сама сталкивала машину Флетча со скалы. И мне она вовсе не показалась такой уж ужасной. Я опустила окно до конца, боясь, что задохнусь в приторном аромате роз и лаванды.

– Уверена, у него найдется вполне разумное объяснение, – произнесла мама, и мне показалось, что она сама не верит в то, что говорит. – Может быть, он собирался сделать тебе сюрприз. – Собственная идея ей явно понравилась, и голос зазвучал увереннее. – Ну конечно! Сюрприз!

Позади засигналил автомобиль, я вскинула голову и заметила, что зеленый свет уже погас, сменившись желтым. Помахав водителю в качестве извинения, я стала ждать следующего зеленого сигнала.

– Где ты? – спросила мама.

– Сижу в пикапе. Решила съездить к одному из своих домов, посмотреть, как там дела, – без зазрения совести солгала я.

Не стоило маме знать, что я еду к гинекологу – на плановый осмотр и за новым рецептом на противозачаточные таблетки. Теперь, когда я стала подозревать Флетча в измене, я только сильнее уверилась, что сейчас не время заводить ребенка.

– А дом Доббинсов ты не смотрела?

– Нет, – ответила я. – Я не собираюсь покупать дом Доббинсов. – Вчера, пока я, борясь со сном, ждала Флетча, мне пришло в голову, что можно попробовать еще раз поговорить с Блу о ферме. Одна мысль о том, что мне придется отказаться от этого дома, была невыносима. Что, если я предложу ей больше денег? Так чтобы хватило на целый год аренды студии? Может, тогда она передумает? – Я готовлю официальное предложение о покупке дома Бишопов.

– Понятно. – Мама тяжело вздохнула, давая понять, какие невыносимые муки доставляет ей упрямство нерадивой дочери. Затем резко выпалила: – Напитки будут поданы в пять, ужин в шесть.

Очень прозрачно намекала, что раз уж я иду ей наперекор с этим домом, опаздывать мне сегодня точно не стоит.

Загорелся зеленый, я нажала на газ и неохотно буркнула:

– Ладно, я буду. – Я понятия не имела, как смогу весь вечер делать вид, что у нас с Флетчем все хорошо. – Мам, мне пора. Увидимся вечером.

Ветер, ворвавшись в окно, разметал волосы. Я проехала мимо школы и свернула на шоссе 119 – дорогу на Алабастер, ближайший крупный город к северу от Баттонвуда. Сделав глубокий вдох, я медленно выдохнула и взглянула на часы, прикидывая, как мне все успеть.

К врачу в два.

На ужин в пять.

И поговорить с Флетчем, когда мы наконец окажемся дома.

А еще нужно было улучить момент, чтобы съездить к Блу и предложить ей новые условия сделки.

Я снова глубоко вздохнула. За окном, сливаясь в размытые полосы, мелькали леса, соевые поля, покосившиеся заборы и ленивые коровы. Показался Алабастер, я сбросила скорость, и картинка снова обрела четкость.

Одноэтажное кирпичное здание, в котором находился кабинет гинеколога, располагалось в паре кварталов от шоссе в сторону центра. Я нашла свободное место на стоянке – подальше от входа – и припарковалась. До приема оставалось еще несколько минут, и я проверила телефон на предмет новых сообщений или писем.

От Флетча ничего не было.

Может, мама была права, и он готовил мне сюрприз? Что, если мысль о ребенке настолько его увлекла, что он и правда решил попытаться наладить наши отношения? Но стоило мне об этом подумать, как в салоне снова удушливо запахло розами и лавандой, и я поскорее выскочила из пикапа. Зачем этот запах преследовал меня, намекая на то, чего я не хотела признавать? Почему не мог просто оставить в покое?

Я быстро зашагала к входу в здание. В животе неприятно ныло. Пускай брак у нас с Флетчем не задался, от мысли, что он мог мне изменять, становилось неожиданно больно.

Сглотнув комок в горле, я, не глядя по сторонам, поспешила к крыльцу и резко свернула в сторону, чтобы не налететь на пару, которую не заметила издали. Они, обнявшись, стояли на тротуаре и ворковали, как влюбленные голубки.

Я на ходу покосилась на них, затем замедлила шаг и сняла солнечные очки, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают. Желудок подскочил к горлу.

– Флетч?

Он оглянулся, уронил челюсть, и щеки его мгновенно налились малиновым.

– Сара Грейс?

Стоявшая рядом женщина прижалась к нему.

– Малыш, ты ее знаешь?

Я окинула ее взглядом. Незнакомка, совсем молоденькая – наверное, ровесница Кибби – и невероятно хорошенькая: черноволосая, голубоглазая. А еще заметно беременная. Судя по обтянутому узким платьем круглому животу – месяце на четвертом-пятом.

Я не могла оторвать взгляд от ее живота.

– Сара Грейс, я могу все объяснить, – начал Флетч.

К горлу подступила тошнота. Я прижала ладонь ко рту, развернулась на каблуках и пошла прочь, тяжело переставляя словно увязавшие в асфальте ноги. Затем сделала над собой усилие и пустилась бегом. Вскоре я уже стремглав мчалась по парковке обратно к пикапу.

Рядом резко взвизгнули тормоза, в воздухе запахло жженой резиной. Машина остановилась всего в паре дюймов от меня. Вся дрожа, я отпрыгнула в сторону и вскинула голову, чтобы извиниться перед водителем. За рулем автомобиля сидела Перси Бишоп и, разинув рот, испуганно таращилась на меня.

– Сара Грейс! – заорал Флетч мне вслед.

Обернувшись, я увидела, что та женщина по-прежнему отчаянно цепляется за него, словно рыба-прилипала. Прочь отсюда! Скорее! Тут я ничего не придумаю. Мне даже дышать здесь трудно. Я снова бросилась к пикапу.

Трясущимися руками достала ключи и завела двигатель. Больше не оглядываясь на Флетча, я нажала на газ, перемахнула через бордюр, проехала по тротуару. А вырулив на дорогу, вдавила педаль в пол.

Судорожно хватая ртом воздух в надежде выровнять дыхание, я поняла, что представления не имею, куда и зачем бегу.

Одно я знала твердо – обратно я не вернусь ни за что.

10

Блу

Когда я вновь направилась к лесу – на этот раз без Генри, небо уже потемнело, и во влажном воздухе запахло дождем. Мы с Генри проводили Мо до дома, а после он вернулся в магазин, решив, что к Платану прогуляется в другой раз. Меня такой поворот событий вполне устраивал.

Ведь я понятия не имела, как реагировать на эти его намеки о свидании.

С одной стороны, я в последние дни буквально разрывалась между Флорой и работой. С другой – когда Генри смотрел на меня, внутри вспыхивали чувства, которых я никогда раньше не испытывала. Смешно сказать, но к двадцати девяти годам у меня еще ни разу не было серьезных отношений.

Слишком много боли ей довелось вынести, вот она и отгородилась от всех. Чтоб себя защитить, понимаешь ли.

Мне до сих пор было не по себе от того, что сказал Мо. Но возразить ему я не могла, потому что он был совершенно прав. Я действительно отгородилась от людей, и мысль о том, чтобы открыться им, приводила меня в ужас.

Она мне нравится.

Генри сказал об этом так просто, так искренне. Я улыбнулась, мысленно признавшись себе, что он тоже мне нравился. Просто я не понимала, что с этим делать.

Раз так, я решила пока не забивать себе этим голову и сосредоточиться на более насущных проблемах. Проверить, ушел ли с фермы сквоттер, и выяснить, почему Перси не хочет подпускать меня к старому дому.

Короткая дорога к ферме шла через лес, и путь этот был мне отлично знаком, ведь я за прошедшие годы исходила его вдоль и поперек. Каждый раз, когда я отправлялась в лес, ветер, словно за руку, вел меня к старому дому.

Флора спала у меня на груди, надежно примотанная ко мне слингом. Я же шагала по лесной тропинке – мимо высоченных деревьев, которые помнила еще низенькими, мимо упавшего ореха, из коры которого делала светло-оранжевые чернила, мимо заваленного камнями русла ручья, воды в котором едва хватило бы, чтобы покрыть головастика. Растущие вдоль тропы кустарники тянули ко мне ветки, будто узнали во мне старого друга и хотели обнять.

Впереди открылся просвет, показался задний двор фермы, и я помедлила, не решаясь выйти из чащи. Скользнула взглядом по ветхому курятнику, по заросшему высокой травой двору, провалившемуся крыльцу и косо висящей задней двери. Краска на дощатых стенах облупилась, будто стремясь смыться отсюда, двускатная крыша прохудилась, остовы двух труб уныло торчали вверх. От мысли, что мне теперь придется проводить тут много времени, снова и снова погружаясь в воспоминания о былом, внутри все переворачивалось. Но выхода не было.

Защищая ладонью головку Флоры, я двинулась сквозь густую траву к парадному крыльцу. И, обогнув угол здания, с удивлением заметила на подъездной дорожке пикап Сары Грейс.

Я представления не имела, что она тут делает. Поднявшись на крыльцо и переступив через опутавший ступеньки плющ, я толкнула приоткрытую входную дверь.

Сара Грейс сидела на полу в гостиной, привалившись спиной к стене. Колени она подтянула к груди и обхватила руками. Услышав шаги, она вскинула голову, и я увидела у нее на щеках черные дорожки растекшейся туши для ресниц. Затем она резко отвернулась, но я все же успела заметить, что зубы ее, как и кулаки, были крепко сжаты.

Я подошла ближе, осторожно сняла со спины рюкзак и поставила его на пол. А затем, поддерживая Флору, опустилась рядом с Сарой Грейс и огляделась по сторонам, убеждаясь, что со дня смерти Твайлы в доме почти ничего не изменилось. Конечно, пыли и грязи прибавилось, но в остальном все осталось по-прежнему. Диван чуть поодаль от окна, дешевый керамический горшок с пыльным искусственным папоротником на буфете, старое одеяло на спинке потертого кресла.

– Прости за вторжение, но мне некуда было больше пойти, – сдавленно выговорила Сара Грейс. – Нужно было спрятаться где-то. И спокойно подумать. А тут мне нравится.

– Оставайся, сколько потребуется. – Я окинула ее пристальным взглядом, но не заметила никаких следов побоев. Ни синяков, ни шишек. Впрочем, я отлично знала, что самые глубокие раны глазами не увидишь.

По крыше застучал дождь. Я задрала голову к потолку. И минуты не прошло, как с него закапала вода, и вскоре по полу к парадной двери уже тек ручеек.

Сара Грейс проследила за ним взглядом.

– Проблемы с фундаментом.

– Сколько я себя помню, пол был кривым. Мы с Таем по субботам катали стеклянные шарики на скорость, и с таким уклоном играть в них было еще веселее. Победитель забирал себе все шарики противника. И Тай всегда давал мне фору. Конечно, он не подавал виду, да и я притворялась, будто ничего не замечаю. Каждую неделю он приносил мне новый шарик – гладкий, блестящий, катай – не хочу. А потом еще придумывал его расцветке настолько смешное название, что я умирала со смеху.

Он буквально стоял у меня перед глазами – такой, каким я видела его в последний раз. Длинные волосы собраны в хвост, рыжевато-карие глаза задорно блестят, в пальцах зажат новенький шарик. Таю в тот год исполнилось восемнадцать, он был высокий крепкий парень, но щеки его все еще оставались по-детски пухлыми, и их покрывал мягкий пушок. Внезапно мне так захотелось обнять его, что в груди заныло.

– Как здорово, – отозвалась Сара Грейс, и я заметила, что она разжала кулаки.

– Так и было. Правда, мне еще приходилось притворяться, будто я не знаю, что шарики он ворует. В субботу я выигрывала шарик, а в понедельник относила его обратно в магазин и тайком подкидывала в корзинку к остальным. У меня только один остался, последний. Который я выиграла за несколько дней до его смерти.

Сара Грейс опустила руки, и ноги ее вытянулись на полу.

– Не могу винить тебя за то, что последний ты решила оставить себе.

Дождь барабанил все сильнее.

– О нет, я пыталась его вернуть, – возразила я. – Сначала и правда не хотела, целых две недели после похорон братьев не могла себя заставить. Он назывался «тигровый глаз» и расцветкой ужасно напоминал мне глаза моих братьев – Уэйда и Тая. Это было так чудесно и так больно одновременно. Но я ведь знала, что шарик краденый, и он мне буквально дырку в кармане прожигал. Как я могла присвоить чужое? И вот, затолкав свое разбитое сердце поглубже, я отправилась в центральный магазин и как раз собиралась подкинуть шарик в корзинку, когда мне в запястье вдруг вцепилась чья-то рука. Это был старый мистер Грэнби. Я чуть замертво не упала. Думала, он сейчас вызовет полицию, меня обвинят в воровстве, бросят в тюрьму, и Перси останется без присмотра, ведь Твайла не встает с постели. Я изо всех сил старалась не разреветься.

– Господь всемогущий, Блу. Я бы плакала навзрыд. И чем же дело кончилось?

Флора поерзала в слинге и успокоилась, зачмокав губами во сне. Я покрепче прижала ее к себе и ответила:

– Мистер Грэнби спросил, что это я такое делаю. Но не успела я сочинить какое-нибудь оправдание, как он добавил, что шарик из тигрового глаза – особенный. Что ему даже продавать его было жалко, но Тай заявил, что его маленькая сестренка достойна только самого лучшего. И наверное, расстроился бы, узнав, что я решила сменять свой шарик на другой.

– Не может быть, – выдохнула Сара Грейс, округлив покрасневшие глаза. – Неужели он правда решил, что ты хотела его обменять?

Я вспомнила, как ласково мистер Грэнби смотрел на меня, как накрыл своей широкой мозолистой ладонью мои сжимавшие шарик грязные пальцы.

– Не знаю. Могу только сказать, что в тот день я неслась домой так, будто получила самый лучший подарок в мире.

– Вау, – отозвалась Сара Грейс. – Кажется, никогда еще не слышала, как ты рассказываешь о братьях.

– Я нечасто о них говорю. Просто мне до сих пор… больно.

И все же сегодня я уже дважды заговаривала о Тае. И пускай это было тяжело, в то же время я вдруг осознала, что мне не хватает разговоров о нем. И его самого тоже. Когда я о нем рассказывала, он словно бы возвращался ко мне, пускай и ненадолго.

– Да, понимаю. Но мне приятно видеть их твоими глазами. – Сара Грейс привалилась к стене, плечи ее расслабились. – Кажется, будто это совсем не те люди, которых все мы знали. Мне только о Маке кое-что известно. По рассказам отца.

Интересно, что мэр Джад мог поведать о Маке?

– Правда? А что, Мак чем-то его обидел? Избил?

– Нет, ничего такого, – рассмеялась Сара Грейс. – Наоборот, как-то в средней школе Мак защитил папу от одного задиры. Разбил ему нос. И с того дня они подружились.

– Я не знала.

Я вовсе не удивилась, услышав, что Мак разбил кому-то нос. Если верить Твайле, он был тем еще забиякой. Мак и в армии-то оказался лишь потому, что местный судья сжалился над ним и предложил службу, чтобы не отправиться за решетку после очередной драки. Это решение определило его судьбу. Но меня порой мучил вопрос, что было бы, выбери Мак заключение? Неужели он тоже принял бы участие в ограблении банка вместе с Уэйдом и Таем? Или стал жуликом, как наш отец? А может, ему, как и нам с Перси, удалось бы разорвать порочный круг? Ответа на этот вопрос не знал никто, и это одновременно и мучило меня, и успокаивало.

– Уверена, для тебя Джад и Джинни тоже совсем не те люди, каких знает весь город.

Уж Джинни Сара Грейс точно должна была знать совсем не с той стороны, что я. Хотя надо признать, что у нас с ней все же сложились нетипичные отношения.

Сара Грейс протерла пальцем чистое пятнышко на пыльном полу.

– Да не сказала бы. Они, в общем-то, как открытые книги. Мама скрывает лишь то, что может выставить ее в дурном свете. Как, например, тот факт, что выходила за отца, будучи беременной. Понятно, что тут, в Баттонвуде, это секрет Полишинеля, но она никогда об этом не говорит.

Я обратила внимание, что о себе Сара Грейс промолчала. Оно и понятно, ведь, будь она книгой, переплет ее был бы безупречен, а вот страницы слиплись бы, стремясь спрятать от любопытных глаз содержимое.

– И все же, несмотря на то, что таких крупных недоношенных младенцев, как ты, Баттонвудская больница больше не видала, ваша семья практически идеальна.

– Слышала бы тебя мама, она с ума бы сошла от счастья. – Сара Грейс грустно улыбнулась.

Мы помолчали. Флора тихонько сопела в слинге, по крыше по-прежнему стучал дождь.

– Похоже, у тебя с этим домом связано много счастливых воспоминаний, – оглядевшись по сторонам, заметила Сара Грейс. – Он скучает по тебе.

Я удивленно покосилась на нее. Очень уж странно это прозвучало.

Сара Грейс вспыхнула.

– Я хотела сказать: спорить готова, дом по тебе скучает.

– Но мне тяжело тут находиться, – объяснила я. – На каждое хорошее воспоминание приходится одно плохое. А то и два. Этот дом помнит множество надежд, планов, голода и боли. И боли тут было больше всего другого.

– Мне так жаль. Я часто задумывалась о том, сколько всего тебе пришлось вынести. Стыдно признаться, но я ужасно жалею о том, что сделала в выпускном классе.

– Жалеешь? Но почему? Я ведь сама предложила взять вину на себя.

Руки ее снова сжались в кулаки.

– Не нужно было мне поддаваться на твои уговоры. Надо было честно все рассказать.

Воспоминания перенесли меня в школьные годы, в день выпускного. Ребята, не жалея сил, украшали здание гимназии, все гомонили, суетились и с нетерпением ждали вечера. Я задержалась после уроков, чтобы написать тест, который пропустила по болезни. А закончив, решила заскочить в туалет, прежде чем отправляться в книжный. Одна из кабинок оказалась заперта. Из нее тянуло сигаретным дымом и доносились сдавленные рыдания. Не в свое дело лезть не хотелось, но от этих всхлипов сердце у меня было не на месте.

– Эй, с тобой там все нормально?

Всхлип.

– Да.

– А по голосу так не скажешь.

– Отстань.

Наверное, нужно было послушаться и отстать, но я этого не сделала. Притворилась, будто ухожу, а сама спряталась за углом. Из кабинки, с сигаретой в зубах и тестом на беременность в руке, вышла Сара Грейс.

Увидев меня, она выронила и то, и другое.

– Я просто хотела убедиться, что с тобой правда все в порядке, – сказала я.

Она снова расплакалась, и не успела я и глазом моргнуть, как она уже поверяла мне все свои тайные горести. Показала пуговицу, рассказала, что влюблена в Шепа, в этого татуированного хулигана, союз с которым ее родители никогда не одобрят. Что они решили сбежать в Мобил и тайно пожениться… Но теперь она ждет ребенка. И не знает, как сказать об этом родителям. У нее сердце разбивается от одной мысли об этом.

В какой-то момент она затушила сигарету и бросила ее в мусорную корзину. Только позже мы узнали, что от тлеющего окурка занялись лежавшие в ведре бумажные салфетки. И вскоре после нашего ухода в школе начался пожар. К счастью, сгорел только туалет, но выпускной отменили, и тот случай по сей день оставался в городе приметой времени.

Это было в тот год, когда из-за Блу отменили выпускной…

– Да кто бы тебе поверил, если бы ты призналась? – спросила я. – Никто. Они бы решили, что ты просто из жалости меня выгораживаешь.

Зря Сара Грейс себя обманывала. Учитель не ее, а меня заметил выходящей из туалета незадолго до начала пожара. А директору, болтуну несчастному, только и нужно было свалить на кого-нибудь ответственность за испорченный выпускной. Он назвал полицейским мое имя. И когда они явились ко мне с вопросами, мне сразу же вспомнилась несчастная беременная Сара Грейс, перед которой открывалась долгая счастливая жизнь. В то время как меня ветер держал в этом городишке, как в клетке.

Вот я и заявила им, что это я курила в туалете. Правда, я сказала, что затушила сигарету – ведь Сара Грейс при мне так и поступила.

Погрузив пальцы в мягкий пушок на голове Флоры, я пригладила ей волосы. Меня так и подмывало спросить Сару Грейс, что же тогда у них с Шепом стряслось, но я не стала этого делать. Момент был неподходящий. Не стоило донимать ее вопросами, когда она сидела тут с высохшими дорожками от слез на щеках.

– Это был несчастный случай, Сара Грейс. От пожара никто не пострадал. И как только школе возместили ущерб, администрация отозвала свое заявление. Кстати, спасибо тебе за это. Если бы не твой анонимный взнос, мне, скорее всего, предъявили бы обвинение. И вся моя жизнь пошла бы по-другому.

Сара Грейс округлила глаза.

– Но, Блу, это не я выплатила школе компенсацию, хотя и хотела это сделать. Меня кто-то опередил.

А я-то всегда думала, что штраф заплатила Сара Грейс.

– Но если это была не ты, то кто же?

– Может, Аллеманы?

– Может быть.

Хотя, будь так, они бы мне, наверное, об этом сказали…

– Я завидую тебе, Блу, – искоса взглянув на меня, призналась Сара Грейс.

– Мне? – не в силах скрыть изумление, спросила я. – Но почему?

– Ты даже не представляешь, какую свободу тебе дает фамилия Бишоп.

– Вряд ли это можно назвать свободой. Скорее наказанием.

– Весь город думает, что пожар в школьном туалете устроила ты, и никого это не шокирует. Все словно только того и ждали. И, несмотря на то что время от времени этот случай всплывает в разговорах, никто особо тебя не осуждает. Было и было.

Интересная точка зрения. Мне-то как раз казалось, что меня осуждали.

– А если я хоть раз не приду в воскресенье в церковь, разговоров будет на целый месяц. Ко мне домой наверняка нагрянет сам пастор. Мама не хочет, чтобы я покупала этот дом, боится, что на меня бросит тень фамилия Бишоп. Смешно же? Но бог свидетель, я уже начинаю надеяться, что так и будет.

В глазах ее вспыхнули искорки. Я начинала догадываться, что это происходит всякий раз, когда она говорит то, что думает, не сдерживая своих истинных мыслей и чувств. И уже хотела пошутить, что с радостью приму ее в семью, но тут до меня дошло, о чем она говорила, и сердце мое упало.

– Прости, что не могу продать тебе дом. Мне правда жаль.

Скрестив ноги, она развернулась ко мне.

– Но ты только что сказала, что тебе тяжело здесь находиться. Как же ты будешь работать тут над своими детскими книжками?

– Не знаю, – призналась я, сдаваясь под наплывом эмоций. – Но ради Флоры я что-нибудь придумаю.

– Я должна купить этот дом, Блу. Не могу объяснить, почему я так на нем зациклилась, но он должен стать моим.

В глазах ее была такая мольба, что я чуть не уступила.

– Я и сама хочу продать его, Сара Грейс. Но мне некуда больше переместить студию. – Я рассказала ей о визите судебного следователя. – К понедельнику она уже должна находиться в новом месте, к тому же мне книжку скоро сдавать. Нет времени искать другие варианты.

– А если ты все равно сможешь тут работать? – В глазах Сары Грейс по-прежнему мерцали яркие искорки. – Столько, сколько будет нужно. На оформление сделки уйдет пара недель. А потом я могу подстроиться под тебя. Займусь пока более мелкими проектами, а ты тем временем подыщешь другое место для студии. Можно, например, сделать у тебя на заднем дворе пристройку. Не думала об этом? Места там хватит.

Это правда, места хватило бы. И денег от продажи старого дома хватило бы тоже. Но все это займет столько времени…

– Скажи «да», пожалуйста! – Она молитвенно сложила руки.

– Но вдруг мне еще не скоро удастся перевезти отсюда студию? Месяца через четыре или даже больше?

Она улыбнулась, и комната тут же преобразилась, в окно заглянуло солнце. Оказывается, дождь закончился, а я и не заметила.

– Это неважно. Мы что-нибудь придумаем.

Я вгляделась в ее лицо. Темные потеки на щеках словно насмехались над искрящимися весельем глазами.

– Я соглашусь только при одном условии.

– Я на все готова, – с улыбкой отозвалась она.

– Хочу, чтобы ты рассказала, почему прячешься тут.

С моей стороны было довольно смело об этом просить. Но я знала, что Сара Грейс привыкла держать все в себе, и надеялась, что такой ход поможет ей эмоционально раскрыться.

Улыбка исчезла с ее лица. Целую минуту она смотрела на меня молча, и я уже уверилась, что она откажется отвечать. Но тут она откашлялась и произнесла:

– Я сегодня узнала, что Флетч мне изменяет. Не просто изменяет, его юная подружка беременна. Тогда я приехала сюда и спряталась, чтобы решить, что мне делать дальше. Сказать, что вся моя жизнь превратилась в шутку, – это ничего не сказать.

– О нет, Сара Грейс. Мне так жаль.

Мне захотелось обнять ее, но мы были не слишком близки, и я не знала, как она на такое отреагирует.

– Я не могу вернуться к нему, просто не могу. Но развод обернется настоящим скандалом. Стоит подумать, какие пересуды пойдут, и жутко делается. К тому же у папы вот-вот начнется предвыборная кампания, не время мутить воду.

– Но ведь кампания твоего отца – это его кампания. К тебе она не имеет отношения.

– Как ни жаль это признавать, Блу, ты ошибаешься. Если ты дочь политика, всю твою жизнь рассматривают под микроскопом. Папины соперники воспользуются любым предлогом, чтобы его закопать. Вся его программа строится на семейных ценностях. И тут его единственная дочь со скандалом разводится? Это же худший кошмар для политика. Мне совершенно не хочется его расстраивать. Он заслужил кресло губернатора. Он хороший человек. И я не хочу, чтобы из-за меня он проиграл выборы.

Я вздохнула. Мне очень хотелось помочь ей, но я не знала, как это сделать.

– Не думаю, что твои родители, знай они правду, захотели бы, чтобы ты осталась с Флетчем.

– Они не должны страдать из-за моих ошибок. Не нужно мне было выходить за него.

– Ну ты ведь не для того это сделала, чтобы причинить им боль.

Произнеся эти слова, я замерла, внезапно осознав, что они были справедливы и по отношению к моим родным. Они тоже совершали ошибки не для того, чтобы причинить мне боль. И все же я остро ощущала эту боль.

Тяжело вздохнув, я добавила:

– Они не станут любить тебя меньше. И конечно же, они хотят для тебя только лучшего.

– Но ведь от этого менее больно им не станет, верно?

– Иногда, – мягко начала я, – я мою полы раствором уксуса. Это сильное средство. Говорят, оно может разъесть древесину. Но, как по мне, ради того, чтобы раскрыть во всей красе то, что скрывается под налетом грязи, стоит рискнуть.

Дрогнувшим голосом она произнесла:

– Я уже даже не помню, каково это – быть счастливой.

Тон у нее был такой искренний, что у меня защемило в груди.

– Следуй зову сердца, и обретешь счастье, – напомнила я напутствие, которое дал ей вчера Платан. – Куда оно сейчас тебя зовет?

– Сейчас?

– Да, в эту минуту.

Сара Грейс вытерла лицо, размазав по щекам темные дорожки, и, сделав глубокий вдох, призналась:

– Знаешь, оно позвало меня сюда. В этом доме я чувствую себя счастливой, и я очень рада, что ты решилась мне его продать. Кстати, у меня в пикапе лежит сумка, а в ней – готовый контракт. Хочешь, прямо сейчас подпишем? Могу сбегать за ним.

Улыбалась она очень заразительно, и я порадовалась, что приняла ее предложение.

– Да, давай сейчас же все подпишем. Ты сходи за контрактом, а я пока проверю, что там со сквоттером.

– Я уже поднималась наверх. Похоже, с понедельника там ничего не изменилось. Кто бы тут ни прятался, он, наверное, давно ушел. Ну ладно, сейчас вернусь.

Сара Грейс выбежала на улицу, я же, остановившись у подножия лестницы, посмотрела вверх. Нужно было понять, почему Перси не хотела пускать меня сюда. И я решила, что не уйду, пока не выясню причину.

Поднявшись наверх, я повернула направо и заглянула в ту комнату, что раньше занимали мы с Перси. Мне сразу же бросилась в глаза чистота. Оглядевшись по сторонам, я поняла, что вообще не помню, чтобы видела комнату такой вылизанной. То, что Сара Грейс приняла за резиновый матрас, при ближайшем рассмотрении оказалось надувной кроватью. Неделю назад, когда я заходила в последний раз, ее тут точно не было.

Откуда ни возьмись в воздух взметнулся едва уловимый запах уксуса. Я заметила, что на кровати темнеет пятно, и поняла, что совершенно точно не хочу знать, откуда оно тут взялось. Больше смотреть было особо не на что – разве только на упаковки от фастфуда.

Может, Перси встречалась тут со своим тайным бойфрендом? В таком случае она должна была понять, что я сложу два и два и догадаюсь, кто был таинственным сквоттером, тем более учитывая, как остро она на все отреагировала. Ладно, раз я продаю дом, она уже не сможет устраивать тут свидания. И все же меня по-прежнему беспокоило, что она так упрямо пыталась сохранить эти отношения в тайне.

Я уже развернулась к выходу, но тут в окно заглянуло солнце, и я краем глаза заметила что-то яркое на полу у кровати. Я наклонилась и подняла клочок ткани. А когда поднесла его к свету, кровь тут же отхлынула от моего лица. Я узнала этот обрывок розовой ленточки. Узнала по выдавшему ее зубчатому краю.

Точно такая же лента была повязана на головке у Флоры в тот день, когда я нашла ее. Переводя взгляд с розового клочка на кровать и обратно, я мысленно восстанавливала картину того… что здесь произошло. Что, если Флора родилась именно в этой комнате? С каждой минутой это казалось мне все более вероятным.

Опустив взгляд на Флору, я попыталась выбросить из головы мысли о Перси и о том, как отчаянно она не желала пускать меня сюда… А вдруг дело было вовсе не в тайном бойфренде?

Вдруг это Перси была матерью Флоры?

Я вспомнила, как миссис Тиллман разглагольствовала о тайных беременностях, вспомнила, как любила Перси носить безразмерные рубашки. И как Генри этим утром заметил, что у нас с Флорой одинаковый разрез глаз. Внутри расползался страх.

«Уходи, – шептал мне внутренний голос. – Не оглядывайся. Притворись, что ничего не видела».

Флора начала извиваться и бурно выражать свое недовольство. Сморщив личико, она громко заплакала. Я принялась раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь успокоить и ее, и себя, а затем обратилась к небесам, умоляя дать мне подсказку, как поступить. Я знала, что если сейчас молча уйду, то нарушу моральный кодекс, которого придерживалась всю жизнь, чтобы доказать, что чего-то стою, – не столько горожанам, сколько самой себе. Ведь если все вокруг считают тебя ничтожеством, поневоле начинаешь этому верить. Но сейчас, когда возникла необходимость защитить Перси, все это казалось таким незначительным. Я так ее любила, что готова была пожертвовать собой, своими принципами и всем, к чему стремилась, чтобы ее спасти.

Моральный компас, попав между молотом и наковальней, ломается быстро.

О, Твайла, как ты была права!

Я закрыла глаза, не желая вспоминать тот далекий воскресный вечер, остатки испеченного мной и Твайлой печенья, лежавшие на столе рядом со счетами за лечение, и склонившегося над ними бледного, как призрак, папу с красными глазами и ввалившимися щеками.

По щеке скатилась слеза. Мои братья в тот день объявили, что в лепешку расшибутся, но уж как-нибудь раздобудут деньги, чтобы оплатить счета. В конце концов, они Бишопы, а значит, какой-то там паршивой лейкемии их не победить. Той самой лейкемии, что клетка за клеткой отнимала у нас отца.

Сердце рвалось на части. Вспомнилось, как отец уходил от нас с Твайлой после похорон мальчиков, чтобы нам не пришлось видеть и его смерть тоже.

Все они умерли, пытаясь уберечь от боли своих близких. Но это было неверное решение. Получилось только хуже. Намного хуже.

Однако теперь, оказавшись на их месте, я готова была поступить так же. Всего-то и нужно было – спуститься по лестнице и не оглядываться назад.

Но я знала, что если уйду, то не смогу не оглядываться. Нет, я остаток своих дней буду оглядываться и гадать. А если останусь и встречу беду с гордо поднятой головой, тогда, возможно – всего лишь возможно, мне не придется хлебнуть еще раз так хорошо знакомого горя.

– Блу? Там Шеп приехал, – окликнула меня Сара Грейс и, понизив голос, добавила: – Говорит, ему поступил анонимный звонок по делу Флоры. Посоветовали осмотреть старый дом Бишопов. И побеседовать с Перси.

Я, вздрогнув, обернулась – оказывается, Сара Грейс вошла в комнату, а я этого и не заметила. Лицо ее виделось мне размытым – то обретало четкость, то снова расплывалось перед глазами.

– О, Блу! О, нет! – вскрикнула она, взглянув на меня.

Сара бросилась ко мне, обняла за плечи и прижала к себе. Судьба приняла решение за меня. И стоило мне это осознать, как в голове зазвучал мамин голос.

Погоди, Блу, погоди, и увидишь – беда еще придет к тебе. И когда это случится, ты справишься с ней не лучше меня.

Однако беда пришла не только ко мне, но и к Перси тоже.

Ведь мы обе носили фамилию Бишоп. И пускай наши близкие без устали доказывали, что это буквально синоним к слову «беда», я всегда верила, что со мной и Перси все будет иначе. Что мы белые вороны. Но я ошибалась, как же горько я ошибалась.

11

Сара Грейс

– Ты опоздала. – Мама впустила меня в дом через кухонную дверь. – Почему не брала трубку? Флетчер час назад приехал, мы все ужасно волновались. Я металась по кухне как сумасшедшая.

– Мам, ну теперь-то я здесь, – отозвалась я.

Дом, один из самых давнишних моих друзей, вздохнул с облегчением. Запахи теплого хлеба и жареного цыпленка окутали меня, словно мягкое одеяло, унимая дрожь, бившую меня с той минуты, как я разглядела страх в заплаканных глазах Блу.

В голове снова и снова всплывали недавние слова мамы – о том, что Перси рано или поздно непременно вляпается, потому что у Бишопов это в крови. Тогда я в это не поверила, но теперь… Теперь вынуждена была признать, что, возможно, мама была права.

При виде стоявших на стойке обернутых фольгой блюд и булькавших на подносе с подогревом кастрюль меня охватило чувство вины. Ужин был давно готов и ждал гостей. Ждал меня. Нужно было позвонить. Или написать. Быть умницей. Подавать хороший пример.

Однако не только чувство вины не давало мне покоя. Чуть раньше, когда Шеп расспрашивал меня о сквоттере, я умолчала о том, что днем видела Перси на парковке перед кабинетом гинеколога. С тех пор я уже сотню раз спросила себя, почему так поступила, но не нашла подходящего ответа. Скорее всего, дело было в том, что я слишком хорошо помнила саму себя – юную, беременную и напуганную.

Шеп, похоже, догадался, что я не обо всем ему рассказала, потому что велел мне записать его номер и обязательно звонить, если что-нибудь вспомню. Но я звонить не собиралась. Решила для себя, что до тех пор, пока тайна Перси никому не угрожает, я буду ее хранить. Если Флора в самом деле ее дочь, мы в любом случае скоро об этом узнаем.

Мама отступила на шаг и оглядела меня с ног до головы.

– Ты что, не переоделась после работы? Вся грязная какая-то. Где ты была? – Она чихнула и сняла с моей рубашки блестящий красновато-бурый волосок. – Ты что, возилась с собаками?

Съехавшиеся к ферме полицейские автомобили перегородили выезд, и в ветеринарную клинику мне пришлось идти пешком. Хэйзи, завидев меня, стала скулить, и мне пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы оставить ее в клинике еще на одну ночь. Лечение шло хорошо, и док Хеннеси заверил меня, что завтра я уже точно смогу ее забрать. За весь жуткий день это была единственная хорошая новость.

Мама снова чихнула.

– Честное слово, Сара Грейс, неужели так трудно было принять душ и переодеться?

Я взглянула на нее, мысленно умоляя посмотреть на меня как следует.

– У нас сегодня такой повод, а ты…

Тут она наконец заглянула мне в глаза, и из нее разом будто весь воздух выпустили. Плечи опустились, голубые глаза посерели, и раздражение мгновенно улеглось. Мама вскинула руку и дотронулась до моей щеки.

– Детка моя! Что с тобой случилось?

Я покачала головой, но глаза мои сами собой наполнились слезами. Я не могла сейчас рассказывать о том, в какой хаос превратилась моя жизнь, ведь мне еще нужно было как-то пережить этот вечер. Ради Кибби. Повод и в самом деле был важный. Ее достижения стоило отпраздновать. И я действительно была очень рада за нее.

Следуй зову сердца, и обретешь счастье.

Сегодня я твердо решила следовать зову сердца, даже если это означало, что мне предстоит спотыкаться на каждом шагу.

– Прости, что испортила ужин.

Мама бросила взгляд в сторону блюд и кастрюль.

– Ничего страшного, все еще горячее. Мне куда важнее, почему ты опоздала. Это все из-за того, что Флетч днем исчез? Вы что, поссорились?

– Мам, пожалуйста. – Я прижалась щекой к ее ладони. – Давай не сейчас.

И мама сдалась. Снова чихнула и, сделав глубокий вдох, произнесла:

– Ладно. Что бы ни случилось, это в любом случае можно исправить. Все можно исправить. Пойдем. Кажется, тебе не помешает выпить.

Все можно исправить… Вряд ли возможно было исправить то, что у Флетча будет ребенок от другой женщины.

Я могла бы обвинить во всем проклятие Пуговичного дерева, но в глубине души понимала, что это ведь не оно вышло замуж за Флетча. Это я сделала. И, выходя за него, вовсе не следовала зову сердца. Я стала его женой лишь потому, что мне легче было укрыться в его тени, чем перестать прятать свой внутренний свет. А кончилось все тем, что я теперь уже и сама не понимала, кто я. Дорого мне пришлось заплатить за собственные глупые и трусливые решения.

Мама взяла меня за руку и, словно маленькую беспомощную девочку, повела к выходу из кухни. Я не сопротивлялась. Если мне когда и нужно было, чтобы мной руководили, так это сейчас. Я представления не имела, как осилить все, что мне предстояло. Как признаться родителям, что мой брак не удался? Не просто не удался – рухнул со скал и сгорел дотла. Как расстаться с Флетчем, не причинив вреда семье?

– Это Сара Грейс? – спросил Флетч, заходя в кухню. Увидев меня, он резко остановился. Щеки его вспыхнули.

Судя по остекленевшему взгляду, он выпил уже стакана три. А то и больше. И хотя я не одобряла его пьянства, невольно обрадовалась, что за духом бурбона не чувствовалось преследовавшего меня запаха роз и лаванды. Флетч был одет так же, как и на парковке возле кабинета гинеколога: голубые брюки и белая рубашка в светло-серых «огурцах». И я задумалась, смогу ли когда-нибудь спокойно смотреть на этот узор.

Флетч упер руки в бедра.

– Нам нужно поговорить. Зря ты уехала, – заявил он недовольно. Язык у него слегка заплетался.

Кухня в родительском доме была целиком белая, если не считать золотистых ручек и светильников и деревянных потолочных балок и половиц. В зеркальных дверцах дробились лучи вечернего солнца. Помещение было просторное и светлое, но стоило в него войти Флетчу, как кухня словно сжалась, вызвав у меня приступ клаустрофобии. Флетч будто разом высосал из нее жизнь, и теперь она хрипела, не в силах вдохнуть.

Неужели он правда думал, что наши проблемы можно решить разговором? Я стала судорожно подыскивать ответ, который не вывел бы его из себя, но так ничего и не придумала. И вдруг осознала, что снова пытаюсь идти привычным путем: сдерживаю свои эмоции во имя мира в семье.

Но как по мне, Сара Грейс, ради того чтобы раскрыть во всей красе то, что скрывается под налетом грязи, стоит рискнуть.

А я хотела раскрыться во всей красе. Боже, как же я этого хотела. И если достичь этого можно было, лишь смыв налет грязи, скопившийся за последние годы, значит, так тому и быть. Я твердо решила, что наконец-то позволю себе быть собой.

– Мне оставалось либо у-ехать, либо пере-ехать тебя, – едко бросила я. И как только эти слова вылетели у меня изо рта, внутри поселилась невероятная легкость. Она заполнила собой всю грудную клетку. Ощущение было незнакомое, но приятное.

Флетч хмыкнул, делая вид, что принял мои слова за шутку. Но уголки его губ не дрогнули, а языком он уперся в щеку.

Мама потрясенно взглянула на меня. Уж не знаю, что такое она прочла на моем лице, однако она в ту же минуту развернулась к Флетчу и наставила на него палец.

– О чем бы ты ни хотел поговорить с Сарой Грейс, это может подождать.

Ей-богу, мама могла бы одним движением пальца целую армию призвать к порядку. А уж я-то и вовсе большую часть жизни прожила, подчиняясь ему.

– Нет уж, мисс Джинни. – Флетч широко улыбнулся, надеясь подкупить маму своим обаянием. – Не обижайтесь, но это наше с Сарой Грейс дело.

– И оно может подождать, – повторила мама. Каждое вылетевшее у нее изо рта слово, казалось, обращалось в ледышку. Она расправила плечи и вздернула подбородок, готовая сражаться за меня, если будет нужно. Границы были обозначены, и мама взглядом давала Флетчу понять, что горе ему, если он осмелиться их нарушить.

– Мама права, – поддержала я. – Это может подождать. Мы собрались тут ради Кибби. Если тебя это не устраивает, можешь уйти. Например, сходить поиграть с ребятами в покер.

Сжав мамину руку, я увлекла ее за собой и постаралась проскользнуть мимо Флетча так, чтобы не дай бог даже локтем не коснуться этих мерзких «огурцов» на его рубашке. Мы вошли в гостиную, и папа с Кибби тут же принялись очень внимательно разглядывать свои стаканы. По их виноватым физиономиям я сразу поняла, что они подслушивали. Впрочем, я бы и сама на их месте поступила так же.

Обеденный стол, накрытый старинной кружевной скатертью бабули Кэбот, нашей семейной реликвией, выглядел просто идеально. Пускай мама и уверяла, что нас ждет обычный семейный ужин, на стол она выставила бабушкин золотистый сервиз, который приберегала для торжественных мероприятий. А салаты – в том числе и биб-латук с засахаренным пеканом – сервировала в своих любимых салатниках с узором в виде листьев табака. На столе поблескивали золотистые столовые приборы и хрустальные бокалы. Подрагивали язычки пламени на зажженных свечах. В корзинке лежали свежие булочки. А венчал все это великолепие букет пионов в вазе. Я мысленно порадовалась, что мама не выбрала розы.

– Кибби, – сказала мама, – ты у нас сегодня почетный гость, так что садись справа от меня. А ты, Сара Грейс, – на обычное место Кибби.

Папа удивленно поднял голову, а Кибби собралась было заспорить, но затем, покосившись на меня, передумала.

– Ладно. Я всегда за перемены.

Получалось, что Кибби сядет рядом с Флетчем, а я – напротив него. Скорее всего, мама придумала это в последний момент: так Флетчу сложнее было до меня добраться. К несчастью, получалось, что теперь мне весь вечер придется смотреть ему в глаза. Стакан Флетча был полон, сам же он вовсю буровил меня злобным взглядом.

Папа, глядя на меня сердито и встревоженно одновременно, подошел поцеловать меня в щеку.

– С тобой все в порядке?

Я кивнула и попыталась изобразить безмятежную улыбку.

Мама выпустила мою руку и плеснула мне вина в бокал.

– Садись, садись.

Я разложила на коленях салфетку и отважилась взглянуть на отца. Тот сверлил глазами Флетча, а Флетч, в свою очередь, сверлил глазами меня.

– Извините за опоздание, – снова сказала я.

– Я тоже опоздала, – подхватила Кибби, сняла со спинки стула легкий свитер и натянула его через голову. – В книжном было настоящее столпотворение. Сегодня же пятница, день поделок. Пришло не меньше десяти малышей, и мы с ними делали персонажей «Радужной рыбы» из цветной бумаги. Весело было. Но теперь я совершенно без сил.

Это и по виду Кибби было заметно: темные круги под глазами, усталый взгляд. Но я на это не купилась: я знала, что вовсе не работа в магазине так сильно ее измотала. Кибби и вчера выглядела так же. Не хотелось при всех спрашивать, не заболела ли она, и я решила, что попозже утащу ее в какой-нибудь тихий уголок и там все разузнаю. Щеки Кибби полыхали так, словно ее одолевала лихорадка.

Я отхлебнула вина из бокала.

– Мне «Радужная рыба» всегда напоминает детство. Марло часто читала нам ее.

В книжке рассказывалось, как Радужная рыбка узнала, что делиться с другими – это очень приятно. И мне любопытно было, случайно ли Кибби именно сегодня о ней заговорила.

– Марло очень талантливо читает, – поддержала разговор мама. – Вся прямо светится в процессе, правда? Слушаешь ее и словно сам погружаешься в сказку. Восхищаюсь ее мастерством.

Ну а меня лично восхищало то, как мило мы беседовали, абсолютно игнорируя тот факт, что ни один из мужчин в комнате до сих пор не произнес ни слова. Игнорирование сильно походило на притворство, но я решила, что не буду сейчас думать об этом.

– Вот и сегодня детям тоже читала Марло, – сказала Кибби. – И я впитывала каждое ее слово, не хуже малышей. Она ведь на пенсию уходит, кто знает, доведется ли еще когда-нибудь ее послушать.

Мама передала ей корзинку с булочками.

– А как себя чувствует Мо?

Кибби покачала головой.

– Обычно по утрам сознание у него ясное, хуже становится только к вечеру. Но сегодня утром, после того как они с Марло сходили к врачу, он тайком улизнул из дома. Слава богу, Блу с Генри как раз вышли погулять, наткнулись на него и отвели назад. Марло с ним просто с ног сбивается. Весь день хотелось ее обнять.

Мама сочувственно поцокала языком и снова чихнула. Мы с Кибби хором сказали ей «будь здорова».

– Блу гуляла с Генри? – уточнила я.

Кибби, блестя глазами, кивнула.

– Он попросил ее проводить его к Пуговичному дереву. По-моему, он на нее запал.

Мама неожиданно вскочила из-за стола.

– Начинайте без меня. Я сейчас вернусь. Только приму антигистаминное.

– Извини, – снова сказала я. И вдруг поняла, что весь вечер только и делаю, что извиняюсь. И, скорее всего, это только начало. – Я не думала, что на одежде осталось столько шерсти.

Кибби намазала булочку маслом.

– Сара Грейс, если ты решишь оставить Хэйзи у себя, тете Джинни придется уколы делать.

– Хэйзи? – одновременно вскинулись мама и Флетч.

– Упс, – охнула Кибби. – Сара Грейс, прости, я не знала…

– Все нормально, – успокоила ее я и полезла за телефоном, чтобы показать фотографии собаки, но в кармане было пусто. В последний раз я видела свой мобильный в клинике – выложила его, чтобы повозиться с Хэйзи, и наверное, забыла забрать.

– Хэйзи – это собака. Я вчера нашла ее в лесу. Сейчас она в клинике доктора Хеннеси, оказалось, что у нее инфекция. Но завтра я ее оттуда заберу. Теперь она будет жить у меня.

Флетч вцепился в корзинку с булочками.

– Что? Нет, ты не будешь заводить собаку.

Мой взгляд остановился на одном из «огурцов» на его рубашке. Я вдруг заметила, как этот рисунок похож на фотографию эмбриона с УЗИ – свернувшегося калачиком, еще не до конца сформировавшегося. Подняв голову, я встретилась глазами с Флетчем.

– Совершенно определенно буду.

Он швырнул корзинку на стол, случайно задев свой бокал. Красное вино брызнуло на скатерть, и та вдруг стала похожа на повязку, укрывающую смертельную рану.

– О нет! – Я попыталась промокнуть пятно салфеткой. – Это отстирается?

– Не знаю. – Мама тоже принялась оттирать пятно.

Но Флетча, кажется, совершенно не беспокоило, что он испортил семейную реликвию.

– Мы хотели завести ребенка, а не собаку, – злобно прошипел он. – Разве не для этого мы тут собрались? Не для того, чтобы поговорить о ребенке, которого нашла Блу?

К чести мамы, она густо покраснела. Но все же возразила:

– Мы собрались, чтобы отпраздновать достижения Кибби.

– Ага, весь сыр-бор из-за меня, – дурашливо улыбаясь, заявила Кибби. И кивнула на пятно: – Могу я чем-нибудь помочь?

Мама покачала головой.

– Лично я здесь ради Кибби, – стараясь не взорваться, произнесла я, стиснув в руке мокрую салфетку. – Мне казалось, на парковке в Алабастере я ясно дала это понять.

Я очень надеялась, что Флетч поймет намек и не станет затевать ссору при всех.

– Повезло тебе, что никто полицию не вызвал, – заплетающимся языком отозвался Флетч. – Ты могла кого-нибудь сбить.

Ясно, намека он не понял.

– Полицию? – вскинулся отец.

Вытирать больше было нечего, так что я аккуратно положила салфетку на тарелку и наставила на Флетча палец.

– Это тебе повезло, что я тебя не сбила. Потому что, уж поверь, мне этого страшно хотелось. И до сих пор хочется.

– Сколько драмы, – закатил глаза он. – Лучше уймись и включи голову. У нас тут праздничный ужин, не забыла?

Мама встревоженно взглянула на Флетча, потом на меня. Затем, забыв о пятне, вскочила из-за стола и встала за отцовским стулом.

– Да что у вас случилось?

– Сара Грейс чего-то себе надумала и поступила как дура. – Флетч припечатал меня взглядом. – Разве не так?

Теперь мне стало кристально ясно, как он намерен поступить. Замести под ковер всю эту ситуацию с беременной любовницей вместе с осколками нашего погибшего брака. При этом он нисколько не сомневался, что я соглашусь на этот план, как только немного успокоюсь. Продолжу притворяться. Буду и дальше жить в собственноручно выстроенной тюрьме, за высокими стенами которой так удобно прятать свои тайны. Потому что именно так я всегда и поступала. Не отваживалась раскачивать лодку, не желала привлекать к себе внимание. Боялась, что своими поступками причиню кому-нибудь боль. Потому что так уже бывало раньше, и я не хотела, чтобы это случилось снова. Но заплатила я за такое поведение собственным счастьем, цена оказалась слишком высока.

С меня довольно.

– Признаю, я вела себя как дура, – спокойно согласилась я. – Все эти годы, когда делала вид, что у нас счастливый брак. Когда притворялась, что мои желания не имеют значения. Я неидеальна. Никогда идеальной не была и, наверное, уже никогда не буду. Но я заслуживаю лучшей жизни. И больше я не стану притворяться. Между нами все кончено. Полагаю, ты не станешь возражать против развода, Флетч, потому что я готова рассказать все.

– И какие же у тебя желания, Сара Грейс? – Он скрестил руки на груди. – Жаждешь заполучить Шепа Уиллера? Уж не потому ли ты так осмелела, что он вернулся в город? А я-то думал, с ним давно покончено, раз вы еще десять лет назад развелись.

Я задохнулась, потрясенная до глубины души.

Вот оно. Моя самая страшная тайна раскрыта. Повисла в воздухе над празднично накрытым столом, поблескивая в свете люстры отшлифованными гранями, словно драгоценный камень.

Флетч самодовольно ухмыльнулся.

– Раз уж ты решила рассказать все, не стоит ли начать с себя, мисс белое пальто?

– Господи Иисусе, – прошептала Кибби.

Мама рухнула на стул, прикрыв рукой рот.

А папа, вскочив на ноги, предупредил:

– Флетч, довольно.

Флетч, осмелевший не то от ярости, не то от выпитого вина, не обращая на него внимания, продолжал:

– И насчет развода лучше тебе сто раз подумать, Сара Грейс. Потому что я не собираюсь бросать все, что строил годами. Раскроешь мои секреты, я о твоих тоже молчать не стану. И уж будь уверена, журналисты радостно обсосут все детали. Странно, что они до сих пор о твоем первом браке не пронюхали. А ведь в судебных документах свидетельство о твоем разводе находится в два счета. Наш семейный адвокат перед свадьбой с легкостью его откопал.

– Так ты все это время знал? – хрипло спросила я, борясь со сдавившей грудь тяжестью.

– Умелый игрок в покер лучшие карты всегда приберегает для подходящего случая. Тогда твое прошлое мне было не важно, но сейчас, когда на карту поставлено мое будущее, все иначе. И кстати, это будущее касается не только меня, но и твоего отца. Лучше будет забыть об этом вечере. Всем нам. А сейчас поехали домой.

Флетч перечислил все мои страхи, но я даже в лице не переменилась. Наоборот, яснее, чем когда-либо, поняла, что пришло время счистить налет грязи и раскрыть все мои тайны, одну за другой. Его угрозы только укрепили мою решимость.

– Твое будущее? – рявкнула я, оставив попытки сохранить невозмутимость. – И какое же это будущее? Стать мэром – занять должность, которая тебе не нужна, потому что ты ненавидишь политику? И дальше напиваться до полусмерти и громить все вокруг, потому что тебя бесит твоя жизнь? Можешь сказать журналистам все, что пожелаешь. Думаешь, тот мой давний брак повредит предвыборной кампании отца? Может, да. А может, и нет. Все это случилось много лет назад, я была всего лишь юной девушкой, влюбленной в юного парня. И да, кстати, я в те дни еще и беременна была. Этого твой адвокат не раскопал, а, Флетч?

Он побледнел и уперся языком в щеку.

Я перевела дух, ожидая, что сейчас кто-нибудь вклинится в разговор. Но, похоже, вся моя семья от шока лишилась дара речи. Мне же только того и нужно было, потому что сказала я еще далеко не все. С каждым произнесенным словом мне становилось легче. Тяжесть, которую я все эти годы носила на плечах, постепенно таяла, в груди становилось легко-легко, будто внутри надувался воздушный шар.

– Но у меня случился выкидыш на раннем сроке. А после мы с Шепом стали сомневаться. Что, если мы поспешили? Что, если, вступая в брак, руководствовались неверными мотивами? Но разобраться в своих чувствах мы не успели. Папа объявил, что будет баллотироваться на пост мэра, и мы подумали, что правильнее всего будет по-тихому развестись, чтобы все это не помешало ему победить. Потому что он заслуживал пост мэра. А ты нет.

– Ох ты ж, – пробормотала Кибби, изумленно выкатив голубые глаза.

– Мой тебе совет, Флетч, как только протрезвеешь, загляни себе в душу и реши, чего ты на самом деле хочешь от жизни. Потому что, как ни больно мне об этом говорить, я никогда еще не видела тебя таким счастливым, как сегодня, когда ты держал руку на животе своей беременной любовницы. А сейчас я ухожу. Одна. И не вздумай возвращаться домой, понял? Мне нужно побыть одной, а тебе точно есть где переночевать.

Флетч не стал отнекиваться. Наверное, осознал, что нашей совместной жизни пришел конец и никакие манипуляции этого не изменят. По крайней мере, я очень на это надеялась.

Моя выдержка, кажется, истощилась. Я по очереди оглядела всех собравшихся в гостиной. Кибби представляла собой воплощенное изумление: глаза распахнуты, рот широко раскрыт. Набравшись смелости, я перевела взгляд на маму: в глазах ее блестели слезы, казалось, случившееся шокировало ее. Затем я украдкой глянула на папу и едва не разревелась, увидев, какое несчастное у него лицо.

Призвав на помощь все свои душевные силы, я решила, что просто развернусь и уйду, не сдамся, не стану прятать свой внутренний свет, не отступлю под гнетом противоречивых эмоций. Стоило мне выйти от родителей и повернуть к дому, как меня тут же начала бить дрожь – сказывался выплеск адреналина. Я шагала все быстрее, потом пустилась бегом, и вскоре мои ботинки уже быстро-быстро замелькали над тротуаром. Впервые за долгое время я не пыталась убежать от своего прошлого. Оно нагнало меня и неслось рядом, подстраиваясь под мой темп. Бок о бок мы мчались строить новую жизнь. Настоящую жизнь. Я бежала, потому что наконец-то снова чувствовала себя живой. Темные тучи рассеялись. Шар в моей груди все увеличивался, и я внезапно осознала, что это счастье.

Мои самые страшные тайны были раскрыты, и я знала, что больше никогда не позволю им помешать мне жить собственной жизнью. Розовые лучи заходящего солнца освещали мне путь, и дорожка, казалось, сияла под ногами. Где-то поблизости закаркала ворона. Я вдруг поняла, что плачу: слезы бежали по моим щекам и губам.

Никогда еще сладость обретенной свободы не горчила так сильно.

* * *

Я бежала до самого дома, и едва успела заскочить внутрь, как по зданию прокатилась волна страха. Закачались картины на стенах, задребезжали вазы.

Я испуганно выглянула в окно гостиной. По ступеням крыльца взбегал раскрасневшийся Флетч. Что ж, можно было догадаться, что он помчится меня догонять. Даже трезвым он всегда стремился оставить последнее слово за собой.

Я опустилась на пол и обернулась в сторону входной двери, вспомнив, что, войдя, не успела ее запереть. Ручка задергалась в разные стороны, но проворачиваться никак не хотела.

– Сара Грейс! – Флетч принялся колотить в дверь. – Сейчас же открой! Мы еще не закончили!

Может, я все же заперла дверь? Просто машинально. Слава тебе господи! Трясущимися руками я полезла в карман за мобильным – и тут же вспомнила, что забыла его в клинике.

И в то же мгновение раздался металлический скрежет – это заворочался в замочной скважине ключ и защелкал язычок замка. Но дверь не поддалась. Флетч пнул по ней и заорал:

– Какого дьявола! Ты уже замки успела сменить? Как ты посмела? Это мой дом, Сара Грейс! Мой!

Я не понимала, о чем он говорит, – никакие замки я не меняла. Наверное, он спьяну перепутал ключ. Притаившись на полу, я увидела, как Флетч сбежал вниз с крыльца, и вздохнула с облегчением, но вскоре поняла, что уходить он не собирается. Он наклонился, подобрал с земли камень размером с дыню и, яростно сверкая глазами, снова поднялся по ступенькам.

Я и пошевелиться не успела, как он уже размахнулся и швырнул камень в окно сбоку от крыльца. Я приготовилась услышать звон разбитого стекла. Но его не последовало. Ударившись о стекло, камень отпружинил, словно оно было резиновым, и полетел обратно во Флетча. Врезался ему ровно в лоб, и мой муж, потеряв сознание, рухнул на крыльцо, как мешок с картошкой.

Тут я услышал шум мотора и едва не закричала от радости, увидев, что к дому сворачивает папин пикап. На трясущихся ногах я доплелась до двери и обнаружила, что не ошиблась, – она была не заперта. А значит, и ключи Флетч не путал, – догадалась я.

Закрыв глаза, я прижалась щекой к холодной деревянной панели и прошептала:

– Спасибо.

Дом раздраженно вздохнул, но мне показалось, что он меня обнял. Сердито обнял, но все-таки.

– Сара Грейс! – закричал папа.

Я распахнула дверь.

– Я здесь!

Стоявшая у крыльца, бледная как смерть мама разрыдалась, увидев меня. Отец притянул меня к себе и крепко обнял.

– Мы приехали, как только смогли. Он вылетел следом за тобой. Мы звонили, но ты не снимала трубку. Полиция уже едет.

Вдалеке и в самом деле завыли сирены. Папа отпустил меня, и я спустилась по ступенькам.

– Мне за всю жизнь не было так страшно, – сказала мама, поспешно утирая глаза.

– Прости за скандал, мам. И вообще за все.

Она сжала губы и кивнула, но заплаканные глаза смотрели сурово.

– Долгий выдался день, Сара Грейс, у меня ужасно болит голова. Собирай вещи. Заночуешь сегодня у нас.

Вид у мамы был такой разбитый, что меня захлестнуло чувством вины. Я очень сомневалась, что смогу выдерживать мамин взгляд весь вечер – и все утро.

– Наверное, я лучше останусь тут.

Помолчав, она отозвалась.

– Хорошо. Делай как хочешь. Тогда я еду домой.

Папа, не замечая повисшего между нами напряжения, разглядывал все еще не пришедшего в себя Флетча.

– Черт возьми, Сара Грейс, а рука у тебя тяжелая.

– Я не запускала в него камнем, – сказала я, глядя вслед уходящей маме. – Это он… Но камень отрикошетил от дома и угодил ему в голову.

Папа, округлив глаза, усмехнулся.

– Карма – вот как это называется.

Обернувшись на дом, я поняла, что он тихонько хихикает. Ну конечно, карма.

Вскоре все было кончено. Флетча забрали в больницу. Папа посоветовал мне дать маме прийти в себя. Я ответила на вопросы трех полицейских – к счастью, ни один из них не был Шепом Уиллером. Все они отказывались верить в историю с камнем, пока не посмотрели видео с камеры наблюдения, которую я внезапно перестала так люто ненавидеть.

Наконец все уехали. Я прошла через притихший дом в кухню, вытащила из шкафчика восемь хрустальных бокалов, сложила их в бумажный пакет и аккуратно завернула его сверху. Затем вышла на освещенный тусклым светом убывающей луны задний двор и, обойдя садовую мебель, направилась к жаровне. Несколько секунд просто смотрела на жужжащих над гардениями жуков. А затем, сделав глубокий вдох, с размаху ударила пакет о медную трубу. От звука бьющегося стекла у меня сжалось сердце. Но я била снова и снова, пока пакет не разорвался и осколки с печальным звоном не высыпались на устилавшую двор плитку.

Они заблестели у моих ног, я же, выронив из рук разодранный пакет, развернулась, прошла в дом и крепко заперла за собой дверь.

12

Судья Квимби поднял глаза на дедушкины часы, застывшие у дверей его кабинета, словно в почетном карауле. Ему вдруг показалось, что маятник, раскачиваясь, досадливо цокает – ц-ц-ц. Рабочий день давно закончился, ему пора было домой. Миссис Квимби готовила пирог с курицей – его любимый.

А он зачем-то тянул резину.

Весь вечер его занимали мысли о Перси Бишоп. Слухи о том, что она может быть матерью той малышки, что нашли в лесу, просочились уже и в здание суда. Но ему такая версия казалась очень сомнительной. По всему выходило, что Перси с Блу очень близки. А раз так, с чего бы ей скрывать беременность? Допустим, Перси понимала, что в одиночку растить ребенка ей не под силу. Тогда почему она просто не предложила сестре его усыновить? Родственное усыновление – случай нередкий. Ему за годы службы тьму подобных дел приходилось разбирать.

Предположим, Перси в самом деле родила девочку и хотела скрыть это от Блу. Но ведь глупо было надеяться, что правда об их с малышкой родстве никогда не выплывет. В газетах чуть не каждый день появлялись статьи о том, как отосланные на генеалогические сайты образцы ДНК раскрывали старые семейные тайны. В историях этих фигурировали завзятые донжуаны, доноры спермы, брошенные дети, тайные усыновления и даже убийства.

Нет, судья определенно не верил этим слухам. Интуиция подсказывала ему, что полиция заблудилась в трех соснах. Судья встряхнул бутылочку с антацидом, от души надеясь, что до ужина боль в желудке уймется и ничто не помешает ему насладиться пирогом.

Что ж, прав он насчет Перси Бишоп или нет, покажет время.

В конце концов, анализ ДНК врать не станет.

Блу

Флора с самого раннего утра раздраженно кряхтела, давая понять, что в любую секунду может заорать во все горло. Я взяла ее на руки и стала расхаживать с ней по дому, тихонько напевая колыбельную.

Рубашку мою давно пора было бросить в стирку, она вся пропахла детской отрыжкой. Флора сегодня явно нервничала, впрочем, как и я сама. Всю ночь я беспокойно ворочалась с боку на бок, а когда все же задремала, мне приснились разорванные на части сверкающие нити.

С Флорой на руках я вошла в студию. Почти все вещи уже были упакованы, но перевезти их на ферму я не могла, пока полиция не закончит там все осматривать. Шеп пообещал, что на это уйдет день или два.

Раздернув занавески, я увидела в соседнем дворе Мо. Он сидел за столом, уставившись в перевернутую вверх ногами газету. Вчера вечером я пересказала Марло наш разговор с Сарой Грейс и спросила, не они ли возместили школе ущерб от пожара. Но она ответила, что, когда явилась туда с предложением выплатить штраф, оказалось, что кто-то уже внес деньги. Не верить ей у меня оснований не было. Но ее ответ окончательно меня запутал. Так кто же все-таки выплатил школе компенсацию вместо меня?

– По-твоему, похоже на жирафа? Как по мне, больше смахивает на змею с ручками, – сказала Перси. Она сидела на диване и скептически разглядывала фигурку, которую только что скрутила из оранжевого воздушного шарика. Время от времени сестра переводила взгляд с нее на экран своего мобильного, где шел обучающий ролик с Ютьюба.

– Ты точно по-прежнему хочешь пойти на фестиваль? – спросила я.

Как же я ждала этого праздника. Как радовалась бы ему, если бы не все это. Все это. Перси, полиция, ДНК-тесты, принципы, преданные во имя любви.

В груди надсадно ныло с тех самых пор, как я вчера подобрала с пола обрывок ленточки. И я подозревала, что, пока Шеп не закончит расследование, легче мне не станет. Темное пятно на кровати действительно оказалось кровью. И Шеп согласился с моим предположением, что, скорее всего, именно в этой комнате Флора появилась на свет. Кровать отправили в лабораторию для исследования, дом опечатали, а затем Шеп заявил, что ему нужно переговорить с Перси.

Перси начала выкручивать шарик в обратную сторону.

– Да, я ведь уже говорила. Мне плевать, что скажут люди. Я знаю, что Флора не моя дочь. И ДНК-тест это подтвердит. Пускай болтают. Мне все равно.

Сдать ДНК на анализ она согласилась и глазом не моргнув. Шеп прямо тут, в прихожей, поскреб ватной палочкой у нее во рту, а она даже в лице не переменилась. Он и у меня тоже взял мазок. На случай, если тесты Перси и Флоры не совпадут и придется идентифицировать все найденные в комнате образцы ДНК.

Больше всего меня тревожило то, что Перси оставалась совершенно спокойной. И это моя маниакально законопослушная сестрица! Которая в жизни скорости не превысила. И доллара на дороге не подобрала – а вдруг кто-то за ним вернется? И скорее гвоздей бы наелась, чем вернула библиотечную книгу с задержкой. Как-то раз я случайно не туда свернула на улице с односторонним движением, так она разревелась, испугавшись, что меня арестуют и посадят в тюрьму.

– Ну, тогда скажи детям, что это змея с ручками, – предложила я. – Мутант. Им понравится.

Перси, невозмутимо отвечающая на вопросы явившегося к нам в дом полицейского, – это было подозрительно. Крайне подозрительно. Словно она заранее знала, что так будет. Словно она к этому подготовилась. В противном случае она бы места себе не находила от волнения.

– Змея с ручками, – кивнула она. – По-моему, здорово.

Шеп сказал, что поскольку вокруг дела Флоры разгорелась такая шумиха, результаты экспресс-теста придут максимум через семьдесят два часа. Оставалось лишь надеяться, что образцы ДНК не совпадут и полиция убедится, что Перси в этой истории не замешана. В конце концов, если бы не тот телефонный звонок, им бы в голову не пришло ее подозревать.

Анонимный звонок.

Интересно, от кого же он был?

Подозрения и теории кружились у меня в голове, спутываясь в узлы. Но ничего, кроме головной боли, не приносили.

Во двор вышла Марло с тарелкой в руках. Вокруг нее, словно вспугнутые бабочки, роились бледно-золотистые всполохи. Поставив завтрак на стол перед Мо, она опустила руки ему на плечи.

Я в смятении наблюдала за ними. Мо то и дело стряхивал ее руки, но она терпеливо возвращала их на место. Так продолжалось несколько минут, пока Мо наконец не отвлекся и не забыл, что хотел сделать. Вскоре золотистые всполохи померкли, Марло отступила назад и рухнула на стул. Мо же улыбнулся и развернул газету правильно.

С минуту я разглядывала Марло. От меня не укрылось, что она совсем вымоталась. Луна была уже на исходе, целительной силы в ее руках оставалось все меньше – и чтобы помочь Мо, ей приходилось выкладываться без остатка. Слава богу, приближалось новолуние, а это значило, что Марло придется отдохнуть от лунных танцев. Ей нужно было подзарядиться, не то вскоре нам бы пришлось лечить уже ее саму.

Я поцеловала Флору в макушку, уложила ее и качнула колыбельку. Нужно было переодеться, съесть хоть что-нибудь и отправляться на фестиваль.

Я поспешила вверх по лестнице, удирая от зазвучавшего в голове голоса Мо.

Чего она понять не может, так это того, что сама себе причиняет боль, когда вот так от всех закрывается. Ей бы открыться, тогда она и счастье свое найдет.

Я твердо решила, что ради Флоры постараюсь на сегодняшнем фестивале быть собой. Открыться. Пообщаюсь с людьми. Схожу вместе с миссис Тиллман познакомиться с Клубом мамочек Баттонвуда. Выйду из зоны комфорта.

И от души надеялась, что мне не придется пожалеть о своем решении.

* * *

– У змей не бывает рук! – несколько часов спустя крикнул Перси маленький мальчик, когда она попыталась всучить ему шарик.

Подняв брови, она обернулась ко мне, я же лишь развела руками и продолжила рисовать на лбу маленькой девочки рог единорога.

В последнюю минуту я все же решила не брать с собой Флору, испугавшись, что на празднике будет слишком жарко и шумно. Позвонила Марло, чтобы предупредить, что не приду на фестиваль, но, к моему удивлению, она велела мне непременно быть там и вызвалась сама присмотреть за Флорой.

– А ты что же, не придешь? – спросила я.

– Не-а. Нужно, чтобы город не меня, а Генри увидел в деле. Я попозже забегу, передам тебе Флору и почитаю детишкам напоследок. Сегодня к нам сиделка пришла, благослови ее Господь. Она за Мо приглядит, а я уж займусь малышкой.

Фестиваль шел уже три часа. И пускай мне тут очень нравилось, я все же скучала по Флоре и не могла дождаться встречи с ней.

Перси держалась прекрасно, на любопытные взгляды соседей не обращала внимания. А те вели себя вовсе не так назойливо, как я боялась. По большей части потому, что были слишком заняты обсуждением скандала, разразившегося накануне вечером между Сарой Грейс и ее мужем Флетчем.

Услышав об этом, я немедленно позвонила ей, но она не сняла трубку. Я же, не придумав, что наговорить на автоответчик, дала отбой. Кибби тоже ситуацию не прояснила. Она вообще на праздник не пришла – позвонила и сообщила, что ее недавняя аллергия все же оказалась простудой.

– Ну вот, готово, – сказала я, отложив палетку с гримом и протягивая девочке зеркало. – В жизни не видала такого милого единорога.

– Спасибо, мисс Блу! – отозвалась она и спрыгнула со стула.

Девочка выбежала из-под навеса и устремилась к матери, а на освободившийся стул тут же плюхнулся Генри.

– А ты вообще много единорогов повидала?

– А в чем дело? Ты разве никогда их не встречал? Придется нам поработать над твоим воображением.

– Начнем с грима. – Он указал на свое лицо. – Кем мне стать?

– Ты что, шутишь?

– Вовсе нет.

– Ну ладно, – улыбнулась я. – Раз мы решили заняться развитием твоего воображения, ты мне и скажи, кем хочешь стать.

– Хмм… Дай-ка подумать. Змеей с ручками?

– Эй! – одернула его Перси. – Я все слышу.

– Думаю, не стоит обезьянничать с Перси, – рассмеялась я.

Она поднялась со стула.

– Схожу-ка я за сахарной ватой, пока у нас затишье. Вам прихватить что-нибудь? – Мы оба помотали головами, а Перси бросила: – Ладно, сейчас вернусь.

– Ну хорошо. А может, клоун? – предложил Генри.

Я передернула плечами.

– Нет? А маску? Как у Зорро?

Я покачала головой.

– Зайчушка-Попрыгушка?

Я закатила глаза.

– А при чем тут мое воображение? Генри, ты не стараешься.

– Что ж, ладно. Тогда как насчет кролика с синими глазами и ямочками на щеках, приглашающего Зайчушку-Попрыгушку на свидание?

Сердце пропустило удар.

– Это уже лучше, – ответила я, потупившись.

– Строгий вы судья, мисс Блу.

Ей бы открыться, тогда она и счастье свое найдет. Я взяла Генри пальцами за подбородок и развернула лицом к себе. Погрузила кончик кисточки в коричневую краску, затем – в белую. Пара мазков от подбородка ко лбу – и силуэт высокого кролика с торчком стоящими длинными ушами был готов.

– И куда же этот синеглазый кролик ее пригласит? Подумай хорошенько.

Генри улыбнулся, поиграв ямочками.

– Может, на пикник в каком-нибудь тихом месте? В парке? В лесу? Или на берегу озера? Поговорим о книгах, о фильмах и о наших семьях. Ведь нам захочется получше узнать друг друга, а наше прошлое, со всем, что в нем было хорошего и плохого, во многом повлияло на то, какими людьми мы выросли. Так если бы кролик пригласил ее… как думаешь, что бы она ответила?

– Генри, я…

С языка так и рвалось слово «нет». Мы ведь совсем недавно познакомились. И мне нужно было думать о Флоре. К тому же мы друг друга почти не знали. Но потом я представила, как мы под ярким солнцем сидим рядышком на пледе, и раздумала говорить «нет». Мне и правда хотелось узнать Генри. И не просто получше. Я хотела знать о нем все.

Быстро закончив рисунок, я подала ему зеркало.

– Она бы ответила: «Не забудь захватить воздушного змея».

Нарисованный на его лице кролик держал за веревку воздушного змея, рвавшегося в клубившиеся у линии роста волос облака.

Генри, увидев себя в зеркале, улыбнулся, щека его дернулась, и показалось, что у нарисованного кролика надулось круглое пузо.

– Блу! Привет! – под навес в сопровождении двух пожилых женщин вплыла миссис Тиллман. – О боже, Блу! Это ты нарисовала? Какой потрясающий кролик!

Я встала со стула.

– Спасибо, миссис Тиллман. Вы знакомы с Генри Далтоном? Он новый хозяин «Кроличьей норы.

Миссис Тиллман с улыбкой пожала Генри руку.

– Добро пожаловать в Баттонвуд, Генри! Нам, конечно, будет не хватать Марло и Мо. Но приятно знать, что наш любимый магазин в надежных руках.

– Спасибо, мэм.

Развернувшись к своим спутницам, она добавила:

– Генри, это миссис Джуди Рудольф и миссис Клем Уиз. Они члены жюри на нашем конкурсе десертов. Джуди еще играет на органе в Баттонвудской баптистской церкви, а Клем – президент нашего Клуба мамочек.

– Хотя сама давно уже стала бабулей, – усмехнулась та и протянула Генри руку. – Очень приятно с тобой познакомиться.

Заговорщицки подмигнув мне, миссис Тиллман продолжила:

– К несчастью, третий член жюри, миссис Джанет Огилви, свалилась с простудой и попросила передать кому-нибудь ее полномочия. И мы все надеемся, что ты, Блу, согласишься занять ее место.

– Я? – я прижала руки к груди.

– Ты девушка честная, – улыбнулась миссис Тиллман. – Мы верим, что ты будешь судить справедливо и беспристрастно. К тому же всем известно, что ты печешь. Марло нам про твое печенье все уши прожужжала. На все про все уйдет не больше получаса. Ты как, Генри, сможешь ее отпустить?

– Мы-то, конечно, как-нибудь справимся, – Генри покосился на меня. – Но решать Блу.

От мысли, что я стану членом жюри, мне сделалось дурно. Ведь придется сидеть на виду у всех соседей. А они будут следить за каждым моим движением и прислушиваться к каждому слову.

Все это больше походило на кошмар, чем на почетную привилегию. Но тут мне вспомнился серьезный взгляд Сэма Мантиллы и его слова о том, как важны для Флоры мои социальные связи. И я решила, что полчаса неловкости – невысокая цена за то, чтобы горожане наконец увидели, что я за человек.

Пока я раздумывала, что ответить, в разговор вклинилась мисс Джуди.

– Генри, мне отчего-то знакома твоя фамилия. Мы раньше встречаться не могли?

– Могли, – кивнул Генри. – Когда я был маленьким, мы с родителями иногда приезжали в Баттонвуд. Я даже провел пару воскресений, сидя на скамье в местной церкви. Вернее, если быть честным, не сидя, а ерзая.

– Далтон, Далтон… – Миссис Джуди покачала головой.

Внезапно мне показалось, что солнечный свет под навесом померк, а воздух зазвенел от напряжения. К нам, решительно приминая черными лодочками увядавшую от одного ее приближения траву, двигалась Олета Блэксток.

Если когда и существовало на земле живое воплощение южной готики[12], это, без сомнения, была Олета. Костлявая, скуластая, с коротко остриженными седыми волосами и черными глазами, острая на язык и до нелепости самоуверенная, одетая в одно из своих жестких от крахмала старомодных платьев с короткими рукавами и шляпку-таблетку ему в тон, она казалась жутким порождением кошмарного сна.

Я с трудом подавила порыв спрятаться под стол.

– Значит, слухи не лгут, – заявила Олета, окидывая тяжелым взглядом меня и Генри.

– Черт, – прошептал тот и закашлялся.

Я покосилась на него, удивленная такой реакцией.

– Здравствуйте, миссис Олета! – защебетала миссис Тиллман. – Какой чудный день, не правда ли?

Олета приподняла густо намазанные темным брови.

– Ничего подобного.

Миссис Тиллман приоткрыла рот и принялась озираться, не зная, что ответить.

Олета ткнула пальцем в мою сторону.

– К твоему сведению, Блу Бишоп, я ни минуты не сомневаюсь, что ребенок, которого ты нашла, – незаконное дитя твоей сестры. И вы все это разыграли, чтобы скрыть правду. И не я одна так думаю. Весь город с утра только об этом и говорит.

Ненависть, тлевшая в ее черных глазах-угольках, с каждым ее яростным выдохом разгоралась все ярче.

– Господи, – прошептала миссис Тиллман, прикрыв рот рукой.

Я могла вынести злобу Олеты, но трогать Перси она не имела никакого права. Внутри вскипел гнев и жаркой волной прокатился от кончиков пальцев к ушам.

– Лолли, прекрати, – резко бросил Генри.

Лолли?

Теперь она наставила палец на него.

– Подожди, скоро доберусь и до тебя.

– Нет. – Он загородил меня собой. – Ты прекратишь сию же секунду.

Олета выпрямилась и расправила плечи.

– Придется напомнить тебе о хороших манерах, внук. Старших нужно уважать.

Все, кто стоял под навесом, разом ахнули.

Я отшатнулась, переводя взгляд с Олеты на Генри. Дыхание сбилось, я молча прокляла набежавшие на глаза слезы, придя в ужас от того, что не могу скрыть своих чувств. Не могу скрыть боли, которая, стоило мне осознать правду, затопила все мое существо.

– Так ты Блэксток?

– Господь всемогущий! Да ведь ты сын Обри, – вскрикнула мисс Клем. – А я и не знала, что ты из баттонвудских. Почему же ты сразу не сказал?

– Да. Почему? – спросила я. Казалось, сердце сейчас просто разорвется на части.

– Блу, я могу объяснить, – начал он. – Давай пройдемся.

Все обернулись ко мне, и я вдруг осознала, что не желаю его слушать. Хотелось лишь, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком. Голова кружилась, накатывала дурнота. Схватив рюкзак, я выпалила:

– Мне нужно домой. Передай Перси, что я ушла.

– Блу, подожди, – попытался удержать меня Генри. – Останься. Пожалуйста!

Но Олета, растянув губы в усмешке, вцепилась ему в руку.

– Пусти ее.

Со слезами на глазах и пылающими от стыда щеками я пробиралась сквозь толпу. Мне вспомнилось, как Мо спросил у Генри, не причинит ли тот мне боли.

Ни за что. Она мне нравится.

Что ж, Генри поступил так, как поступил, не для того, чтобы причинить мне боль. И все же мне сейчас было невыносимо больно.

13

Бывший член городского совета Эзра Атертон бочком подобрался к судье в баре загородного клуба и уставился на него остекленевшими глазами.

– Дурацкую игру вы затеяли, Квимби. У нас выборы через пять месяцев. Ваши избиратели – включая меня с моим банковским счетом – не простят вам, если вы примете неверное решение по делу этого ребенка, которого Блу Бишоп нашла. Лишили б вы ее статуса опекунши, пока не поздно.

Может, Эзра и рассчитывал напугать судью своим суровым взглядом, но в результате лишь напомнил ему, как давно тот не был на рыбалке. Стоило судье увидеть его зеленоватого оттенка лицо, глаза навыкате и отвисшие губы, как ему страстно захотелось поскорее выудить из реки окуня.

Заказав бокал виски, он ответил:

– Ценю ваше участие, Эзра. Но решение я буду принимать исходя из интересов ребенка.

– Я помню, Квимби, что мы с вами не по всем статьям сходимся. Но неужто вы всерьез вознамерились отдать эту девчонку Блу? Забыли разве, как она школу чуть не сожгла? До сих пор в толк не возьму, как ей тогда удалось выйти сухой из воды. Эти Бишопы насквозь гнилые людишки. До мозга костей испорченные. У нас тут полно хороших семей, так что вы уж лучше рассмотрите другие кандидатуры.

Конечно же, судья Квимби не забыл про пожар. Это был единственный раз, когда Блу оказалась в зале суда. А еще он знал, что не Эзре, известному взяточнику и хапуге, кидать в нее камень.

В этом городе звучные фамилии частенько закрывали людям глаза на грехи их обладателей. Но зала суда это не касалось.

Сара Грейс

Воскресным утром небо над городом затянули темные тучи, и во влажном воздухе запахло приближающимся дождем. Мы с Хэйзи вышли на прогулку в парк. Я шагала по дорожке, а она со скоростью улитки тащилась за мной, обнюхивая по пути каждую скамейку, каждый камешек и каждое дерево.

Вчера утром доктор Хеннеси выписал Хэйзи из лечебницы, и мы с ней весь день провели дома. Играли в мячик, смотрели кино, запихивали вещи Флетча в мусорные мешки, которые я затем оттащила в гараж. Телефон я выключила, а дверь никому не открывала. Очень уж хотелось побыть наедине со своей собакой и новообретенной свободой.

Еще не было и семи. В парке в такое время всегда тихо и безлюдно. Мне встретились только несколько рабочих, наводивших порядок после вчерашнего фестиваля. Они разбирали навесы, павильоны и колесо обозрения, уже к вечеру парк станет прежним.

Вот бы и в жизни расставить все по местам было так же легко! Но я знала, что это невозможно. Горожане вскоре проснутся, начнут собираться в церковь, нальют себе кофе, поджарят бекон и поднимут с крыльца «Вестник Баттонвуда».

А в нем, на первой полосе, увидят статью о нашей с Флетчем ссоре. Под заголовком:

Скандал в семье дочери мэра Баттонвуда.

Я готова была убить того, кто это написал, за то, что он впутал в ситуацию моего отца. Утром, включив телефон, я обнаружила на автоответчике десятки предложений об интервью от репортеров со всех концов штата. И все мои надежды сохранить то, что произошло между мной и Флетчем в тайне, мигом рассыпались в прах. За пару дней журналисты раскопают все подробности нашей жизни, которые мы так долго скрывали.

Увидев заголовок, я сразу же позвонила отцу и вовсе не удивилась, узнав, что он уже на ногах. Через несколько часов в предвыборном штабе должно было состояться экстренное заседание. Необходимо было оценить нанесенный публикацией ущерб.

Одно сообщение на автоответчике было и от Флетча. Он ставил меня в известность, что вечером зайдет собрать свои вещи. К счастью, я уже успела сделать это за него и надеялась, что встреча получится короткой.

Вспомнив, сколько еще мне сегодня предстоит сделать, я тяжко вздохнула. В частности, нужно было обязательно позвонить Блу. Я очень надеялась, что нам сегодня удастся пересечься и подписать контракт. Вчера, когда на ферму неожиданно нагрянул Шеп, у нас это совсем вылетело из головы. Зато сейчас я понимала, что покупка дома Бишопов – это единственное приятное дело из всех, что мне предстоят на этой неделе.

Ну, не считая возни с Хэйзи.

Просто поразительно, как наш с Флетчем дом обрадовался тому, что по коридорам теперь носилась собака. Мне даже неловко стало, что до сих пор мы не заводили домашних животных. Довольный доктор Хеннеси сообщил мне, что антибиотик, который он назначил Хэйзи, победил инфекцию, и она уже набрала целый фунт. Прошлой ночью она спала в одной постели со мной, устроив голову у меня на бедре, и мне внезапно пришло в голову, что это вовсе не я ее спасла, а она меня. Не реши я оставить ее себе, мы с Флетчем не повздорили бы. Моя семья по-прежнему бы ни о чем не догадывалась, а мои тайны, как и раньше, душили бы меня изнутри.

Хэйзи залилась лаем, и я заметила, что навстречу нам движется какой-то бегун. Я покрепче схватилась за поводок, чтобы она не бросилась на него и не зализала до смерти. Она, завиляв хвостом, обернулась на меня. Я погладила ее по голове, и собака снова потрусила вперед, обнюхивая росший вдоль дорожки клевер.

До сих пор мне еще не встретился никто из знакомых, но я знала, что это лишь вопрос времени. Очень скоро я услышу любопытные шепотки за спиной. Я уже решила, что не пойду сегодня в церковь. Наверное, не стоило так поступать, но от одной мысли, что все будут на меня пялиться… Нет уж, спасибо. К следующей неделе пересуды улягутся, а папина команда как раз придумает, как мне пространно ответить на все вопросы.

Вдали снова показался бегун, Хэйзи залаяла. А я едва не пропахала носом землю, узнав в нем Шепа.

Судя по тому, как вспыхнули его глаза, он тоже меня заметил. Я мысленно взмолилась, чтобы он, не останавливаясь, пробежал мимо. Однако он уже замедлил бег и снял наушники.

– Привет, Сара Грейс.

– Привет, Шеп. А я думала, ты бросил бегать.

– Ну что сказать? Ты меня вдохновила.

– И то верно. Что может быть более вдохновляющим, чем взмокшее от пота тело.

– Тебе шло. А это кто? – спросил он, присев на корточки, и Хэйзи тут же принялась вылизывать его лицо.

Одет Шеп был в черные спортивные шорты и изумрудного цвета футболку, от которой глаза его делались похожими на обкатанные морем стеклышки. Он сильно вспотел: волосы на лбу и за ушами потемнели, а покрытая татуировками кожа на руках поблескивала.

Казалось, только вчера я стояла перед мировым судьей и клялась, что буду любить этого человека вечно. С того дня прошло десять лет, но для меня они пролетели, как один миг. Теперь мы стали другими. И я не должна была испытывать к нему ничего, кроме симпатии. И все же…

– Хэйзел. Я зову ее Хэйзи. Мы с ней пару дней назад повстречались в лесу и… В общем, теперь она моя.

– Наконец-то у тебя появилась собака. Здорово!

Шеп прекрасно знал, что в детстве мне не позволяли завести собаку из-за маминой аллергии. И мы с ним частенько представляли себе, как заживем своим домом и непременно купим щенка. Дружелюбный и смелый, он будет подрастать вместе с нашим малышом… К глазам неожиданно подступили слезы, и я крепко зажмурилась, сердясь на саму себя за то, как легко я расклеивалась от воспоминаний о былом.

– Она красавица, – сказал Шеп. Даже с закрытыми глазами я чувствовала, что он смотрит на меня. Так было всегда.

Поморгав, чтобы отогнать картины прошлого, я открыла глаза и обнаружила, что Хэйзи с Шепом уже нашли общий язык. Она повалилась на спину и доверчиво подставила ему живот.

Почесав ее, Шеп сказал:

– Я слышал на работе о том, что произошло у вас с мужем. Пытался тебе позвонить, но все время попадал на автоответчик. Тогда я решил заехать, но тебя не оказалось дома. – Он окинул меня взглядом и грозно нахмурился, заметив повязку на руке. – Это ты во время ссоры поранилась?

Я опустила глаза на забинтованную ладонь.

– Нет. Я разбила бокалы и порезалась, когда собирала осколки. Все не так страшно. Это я про порез.

– Бокалы? Во множественном числе?

– Да просто случайно выскользнули из рук, – пожала плечами я.

Шеп поднял брови.

– Ты в порядке? Я имею в виду… после всего, что случилось в пятницу.

Полиция постановила, что между мной и Флетчем произошел «бытовой конфликт». Но поскольку всерьез никто не пострадал, обвинений никому не предъявили. Флетч лишь слегка поранился. Из больницы его отпустили сразу же, как только он протрезвел.

Я не знала, куда он подался после. Хотя и догадывалась. Не считая того сообщения на автоответчике, я ничего о нем не слышала. Мне было известно только, что отец не выпускал его из виду и в недвусмысленных выражениях дал понять, чтобы на работу он больше не являлся.

– Со мной все хорошо, – ответила я. – Честное слово. Но ты должен знать кое-что: моей семье теперь известно о нас. Все открылось как раз в тот вечер, за ужином. Ну и поскольку обо всем сразу же пронюхали репортеры, скоро весь штат будет в курсе.

Шеп выслушал меня с открытым от удивления ртом, а затем присвистнул.

– Должен признаться, я рад, что так вышло. Мне нелегко было держать все в секрете, ведь в отличие от тебя я никогда не стыдился того, что между нами произошло. День, когда я женился на тебе, был лучшим в моей жизни.

Господи помоги, я осознала, что сейчас заплачу.

– Я никогда не стыдилась того, что вышла за тебя, Шеп. Мне было стыдно лишь за то, что я скрыла это от родителей, не решилась прямо им заявить, что люблю тебя. Не нужно нам было сбегать и тайно жениться. Надо было сыграть свадьбу здесь, позвать гостей, а потом уже уехать, как ты хотел. Если бы только мы так и поступили… – Я встряхнулась, чтобы окончательно не увязнуть в сожалениях. И махнула рукой.

– Если бы только мы так поступили… что тогда?

Я с трудом перевела дух.

– Извини. Я не могу сейчас об этом говорить. Все еще слишком свежо.

– Согласен, – кивнул он, прижав руку к своей широкой груди, – тут не время и не место. Сам не знаю, почему вдруг речь об этом зашла. Я только хотел убедиться, что с тобой все хорошо.

– Все в порядке.

– Что ж, по крайней мере, тебе больше не нужно убегать от своего прошлого.

– Именно, – мягко произнесла я. – Теперь я могу бегать просто потому, что хочу. Слышала, мое потное тело некоторых очень вдохновляет.

Я ждала, что Шеп рассмеется, но взгляд его неожиданно подернулся поволокой.

– Ты останешься с ним, Сара Грейс?

Голос его дрогнул, и мне стало не по себе.

– Нет. Он сегодня заберет свои вещи – мой отец тоже будет в доме, так что не волнуйся, мне не придется оставаться с ним наедине. А на неделе я встречаюсь с адвокатом.

Шеп опустил голову и несколько секунд смотрел в землю, а затем поднял глаза на меня. Взгляд его затуманился, а губы медленно, очень медленно растянулись в улыбке.

– Тогда, думаю, мы скоро увидимся. Может, встретимся тут во время утренней пробежки?

Сердце заколотилось в груди.

– Может быть.

Кивнув мне на прощание, он снова надел наушники и побежал прочь.

Я, улыбнувшись, перевела дух. Но стоило мне пройти лишь пару шагов, как за спиной раздалось:

– Эй, Сара Грейс?

Спрятав улыбку, я обернулась.

– Да?

Шеп, высоко поднимая колени, бежал на месте.

– Не против, если я заскочу к тебе вечером?

Пульс подскочил, ладони взмокли от пота.

– Сегодня вечером? Но зачем?

– По работе. Надеюсь, ты, как и Блу, согласишься сдать ДНК на анализ. Ведь ты тоже бывала на ферме. Чем больше найденных там образцов мы сможем идентифицировать, тем проще нам будет двигаться дальше, если результаты Перси и Флоры не совпадут. Я захвачу пробирку. На все про все уйдет не больше минуты.

– Может, проще будет дождаться результата анализа Перси? Он ведь уже скоро должен быть готов.

– Я мог бы и подождать, – согласился он. Глаза его весело блеснули в хмуром утреннем полумраке. – Но тогда под каким предлогом мне к тебе сегодня заехать?

В сердце затрепетала надежда.

– Что ж, не могу же ставить следствию палки в колеса. Так что, конечно, заезжай. Я весь вечер буду дома.

– Я позвоню, когда соберусь. Увидимся.

Он развернулся и побежал прочь, но на этот раз уже я окликнула его:

– Шеп?

– Да, Сара Грейс? – обернулся он.

– К тому времени я, наверное, проголодаюсь, – улыбнулась я. – Может, захватишь пиццу и пробудешь у меня чуть дольше минуты?

Мне страстно хотелось сидеть с ним рядом и говорить, говорить, говорить, пока никаких недосказанностей между нами больше не останется.

Помедлив пару секунд, он кивнул.

– Экстра пепперони?

– Конечно. А что, бывают и другие?

Он рассмеялся, и меня захлестнуло волной тепла. Боже, как же мне не хватало его смеха!

– Некоторые вещи никогда не меняются, – сказал он, махнул мне рукой и пустился бежать.

Я несколько секунд смотрела ему вслед, ожидая, когда мое сердце осознает, что мы с Шепом больше не двое влюбленных.

Но он был прав: некоторые вещи никогда не меняются.

* * *

– Если бы взглядом можно было убить, – сказал Флетч, заметив, как отец, прогуливаясь с Хэйзи по заднему двору, испепеляет его взглядом, – мне, наверное, можно было бы не присылать открытку к Рождеству.

Мы сидели на крыльце друг напротив друга – меня от него отделяло добрых три фута.

– Скорее всего. Не сомневаюсь, мама вычеркнула тебя из списка адресатов еще в тот момент, когда ты испортил ее фамильную скатерть.

Флетч сидел, упершись руками в колени и сложив ладони вместе. В середине лба у него налилась жуткая черно-синяя шишка, под глазами темнели фингалы.

– Серьезно, я ее испортил?

– Ты что, не помнишь, как пролил вино?

– Если честно, Сара Грейс, я вообще почти ничего из того вечера не помню. Очень страшно все было?

– Можно и так сказать, – отозвалась я, стискивая руки.

– Все началось из-за этой собаки?

Этой собаки.

– Ее зовут Хэйзи, – сказала я, стараясь не терять терпения. Я уже говорила Флетчу, как ее зовут, когда он только явился. – И да, отчасти все началось из-за нее.

Флетч пошевелил пальцами.

– Поверить не могу, что ты завела собаку, не сказав мне.

Я изогнула бровь.

– Учитывая, сколько всего ты от меня скрывал, вспоминается пословица о том, что не стоит кидаться камнями, если живешь в стеклянном доме.

Дом за моей спиной захихикал.

Глаза Флетча сердито вспыхнули.

– Я тут не единственный, кто что-то скрывал, Сара Грейс.

Очевидно, кое-что из того вечера он все же помнил.

– Не начинай, – предупредила я. – Я не стану снова с тобой препираться. Ни сейчас, ни в будущем.

Отец обернулся на нас, и я улыбнулась ему, давая понять, что со мной все в порядке.

Флетч вытянул вперед ногу.

– У меня во Флориде живет бывший однокурсник, выпускает не слишком раскрученную футбольную программу на телевидении. Давно уже пытался уломать меня занять у него должность ассистента. Вчера я ему позвонил и принял предложение. А еще нашел там дом и в конце недели перееду.

Мне едва удалось сдержать вздох облегчения. Он уезжает. Спасибо, Господи.

– Хорошо.

– Я переезжаю не один.

– Я так и думала, – кивнула я.

– Послушай, Сара Грейс…

Я жестом остановила его. Мне не хотелось слушать его оправдания и неискренние извинения.

– Что сделано, то сделано.

– Я просто хотел сказать, что нам не обязательно разводиться со скандалом. Даю тебе слово, что не стану ничего у тебя отбирать по суду. Могут возникнуть некоторые проблемы с моим трастовым фондом, но мы все уладим.

Я решила умолчать о том, что не слишком доверяла его слову и что скандал уже состоялся.

– Мне не нужен твой трастовый фонд, Флетч. Честно говоря, мне вообще… – я осеклась. Поначалу я хотела сказать, что мне вообще ничего от него не нужно. У меня были собственные деньги. И собственный бизнес. Я просто хотела поскорее покончить со всем, чтобы нас ничего больше не связывало. Но сидя на парадном крыльце и осознавая, что дом нас подслушивает, я внезапно поняла, что есть кое-что, чего я все-таки хочу. – Единственное, что мне нужно, – это дом. Вот и все.

Дом за моей спиной вздохнул с облегчением, и я поняла, что приняла правильное решение. Конечно, навсегда я тут не останусь. С этим домом связано слишком много дурных воспоминаний. Но можно будет пожить тут, пока все не уляжется, а потом найти для него новых жильцов. Какую-нибудь милую счастливую семью. С собакой. Нет, с двумя собаками.

Выгнать из дома тоску и впустить в него счастье. Забавно, что я собиралась поступить так с домом Бишопов, но оказалось, что моему собственному это тоже было нужно. Может, даже в большей степени.

– Ты серьезно? – спросил он. – И все?

Я отлично понимала, почему Флетч так ошарашен. Дом был лишь каплей в море его капитала. А учитывая, что это он мне изменял, к тому же у меня было видео с доказательствами его пьянства и агрессивного поведения, я при разводе могла бы получить половину его имущества. А может, и больше.

– Ты оставляешь мне дом, и мы расходимся в разные стороны.

– Отлично. Меня все устраивает. – Он поднялся на ноги и обернулся на дом. – Я только хотел бы забрать кое-что из мебели, но это все равно сейчас не получится. Устроюсь на новом месте и пришлю за вещами. И кстати, я не смог найти дедушкины бокалы – ты их уже упаковала?

– Нет, – покачала я головой, стараясь не выдать себя.

– Куда же они запропастились?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Если найду, напишу тебе.

Флетч, упершись языком в щеку, уставился на меня. Повисла неловкая пауза, а затем он сказал:

– Мой адвокат свяжется с твоим. Раз у нас друг к другу претензий нет, много времени на развод не уйдет. Месяц-два от силы. Но ты ведь уже в курсе, как быстро можно развестись, верно?

Я встала и прислонилась к колонне крыльца. С меня было довольно этих игр.

– Ага. А еще знаю, каково это – быть безумно влюбленной. К несчастью, узнала я это не с тобой.

Сердито раздув ноздри, Флетч развернулся и зашагал прочь по дорожке. Он распахнул дверцу машины и оглянулся на меня. Пару секунд просто молча смотрел, а затем сел в автомобиль и захлопнул дверь.

Меня это вполне устраивало. Говорить нам больше было не о чем.

Глядя вслед уезжающей машине, я от души надеялась, что Флетч – хотя бы ради будущего ребенка – сумеет оставить здесь, в Баттонвуде, мрачное наследие своей семьи и собственных демонов, разбитых вместе с хрустальными бокалами.

Некоторые фамильные реликвии хранить определенно не стоило.

14

Блу

Воскресенье выдалось пасмурным и серым, что вполне соответствовало моему настроению. Я взглянула на часы. Был уже почти полдень – именно в это время по воскресеньям открывался книжный. Я пыталась убедить себя, что меня не волнуют ни Генри, ни ямочки на его щеках, но ничего не вышло. Они меня еще как волновали. Волновали против моей собственной воли. И все равно я и подумать не могла о том, чтобы встретиться с ним сегодня. Или в любой другой день.

Взгляд мой скользнул по стоявшей на углу стола корзинке, полной чернильных орешков. Я обнаружила ее сегодня утром на крыльце вместе с потрепанной книжкой «Зайчушка-Попрыгушка находит друга» и запиской от Генри. Записку я перечитала уже раз двадцать.

«Блу, извини! Я не сказал сразу, потому что боялся тебя отпугнуть. Ведь ты Олету считаешь монстром хуже Джека-потрошителя. И я уж точно не хотел причинить тебе боль. Прости меня, пожалуйста».

Смешав дробленые чернильные орешки с сульфатом железа, можно получить насыщенный темно-фиолетовый цвет – этим рецептом люди пользовались еще со времен Средневековья. У меня и так уже был неплохой запас, но я знала, что чернильных орешков много не бывает. Судя по тексту записки, Генри явно постарался включить воображение.

К тому же приходилось признать – пусть даже и только мысленно, – что Олета не была хуже Джека-потрошителя. Она хотя бы никого не убивала. По крайней мере, насколько мне было известно. И все же она была самым жутким человеком из всех, кого я знала.

Прости меня, пожалуйста.

Я устало вздохнула. Я не знала, как его простить. Тем более сейчас, когда обида еще так свежа. Но, откровенно говоря, я вообще не была уверена, что умею прощать. Многие годы я пыталась простить своих близких, но у меня так ничего и не вышло.

Этим утром мы с Флорой не пошли в лес, и ветер отчаянно завывал за окном, не желая с этим смириться. Однако никакого смысла отправляться искать потерянные вещи, когда у меня было стойкое ощущение, что я и сама окончательно потерялась, не было.

Мне обязательно нужно было найти то безымянное нечто, и тогда я смогла бы уехать из города. Избавиться от вечного чувства неловкости и стыда. Выбраться из густой тени моей семьи, перестать прятать свой внутренний свет, засиять ярко и начать все с чистого листа где-нибудь в другом месте. Там, где люди вроде Олеты Блэксток не станут с раннего детства демонстрировать Флоре, что она им не ровня.

Поборов порыв немедленно обратиться в бегство, я перевела взгляд на Флору. В очередной раз я подивилась случившемуся со мной чуду и ощутила, как любовь к ней, затопляя меня, унимает душевную боль.

Закончив застегивать кнопки на ее костюмчике, я наклонилась и осыпала малышку поцелуями. Затем подхватила ее на руки, и она засучила ножками в воздухе. Чуть раньше я выкупала ее, подстригла ей ногти – до смерти боясь, что в процессе пораню пальчик, – и пригладила расческой пушок на ее голове.

– Генри пытался тебя предупредить, – заметила сидевшая за обеденным столом Перси. Зажав в руке ручку, она смотрела в разложенные перед ней учебники и тетради.

Однако до сих пор она не сделала еще ни одной заметки, слишком занята была тем, что пыталась уговорить меня дать Генри еще один шанс.

– Верно-верно, – поддержала Марло из кухни. – Пытался. Он хотел тебе сказать – просто не успел.

На Марло был ее воскресный наряд. Они с Мо недавно вернулись из церкви, и теперь он дремал на диване.

С собой они принесли жареного мяса из моего любимого кафе, и я сразу поняла, чего они добиваются: пытаются меня умаслить.

К несчастью, я не была голодна – мне даже утешаться печеньками не хотелось. И умасливаться я тоже не желала. И все же была благодарна им за заботу.

– Ей-богу, Блу, – не унималась Перси, – тебе не кажется, что так злиться на него с твоей стороны немного лицемерно?

– Это еще почему? – стиснув зубы, я обернулась к ней.

Она постучала ручкой по тетрадке.

– Ты ведь не хочешь, чтобы о тебе судили по твоей родне, а сама о нем именно так и судишь.

Марло хмыкнула в знак согласия.

– Это разные вещи, – возразила я, внезапно задумавшись, действительно ли они были настолько разными… И тут же решила, что определенно были.

– Ладно, – закатила глаза Перси. – Как скажешь.

– Он скрывал от меня правду. А я такого никогда не делала. И кстати, ты тоже ее от меня скрывала, – бросила я Марло, заворачивая Флору в одеяльце.

Она с самого начала знала, кто такой Генри. Но мне и словом не обмолвилась.

– Блу, детка, а если бы ты сразу узнала, что он – внук Олеты, что бы ты сделала?

Подумав с минуту, я ответила:

– Наверное, выразила бы ему свои соболезнования.

Перси прыснула.

– Ничего подобного, – покачала головой Марло. – Ты бы даже знакомиться с ним не стала. Сразу бы решила, что он недалеко ушел от своей бабули, и постаралась держаться подальше.

– Может быть. А может, и нет. Я ведь дружу с Сарой Грейс, а она Кэбот.

– Это потому, что Сару Грейс ты всю жизнь знаешь. Не малюй всех одной кисточкой, лапушка. И вспомни, что я всегда тебе говорила. Дай людям узнать себя, и увидишь – они станут судить о тебе по твоим поступкам. Или скажешь, стоило тебе узнать, что Генри – Блэксток, как он сразу же тебе разонравился? Мм?

Сделав глубокий вдох, я обратилась к небесам, моля послать мне терпения. Меня сегодня будто с самого утра испытывали на прочность. Еще и полдень не наступил, а я уже была выжата, как лимон.

Флора смотрела на меня, стараясь сфокусировать взгляд на моем лице. Я прочла множество книг о младенцах, и все они сходились в том, что зрение у новорожденных слабое. Однако всего за неделю взгляд у Флоры стал куда более осмысленным. Я знала, зрение ее будет развиваться постепенно, и месяцам к трем-четырем она уже начнет видеть все четко. Я с нетерпением ждала того дня, когда она посмотрит на меня и улыбнется. От одной мысли об этом становилось радостно на душе.

– Не слышу ответа, Блу, – посмеиваясь, сказала Марло.

– Разговор окончен, – буркнула я, взяла Флору на руки и устроила ее в стоявшем на террасе кресле-качалке. Утром звонил Шеп Уиллер и сообщил, что полиция закончила осматривать ферму. А значит, пора было перевозить туда мою студию. Еще Шеп сказал, что они выяснили, откуда был сделан анонимный звонок. Оказалось, звонили из баптистской церкви. Однако свидетелей найти не удалось, и отпечатков пальцев на аппарате не осталось. Тупик.

– О, да брось, Блу! Поговори с Генри, – не отставала Перси. – Дай ему еще один шанс. Вы так мило смотритесь вместе.

В этот момент раздался стук в дверь, избавив меня от необходимости и дальше обсуждать Генри. Как раз вовремя. Я открыла, увидела на пороге улыбающуюся Сару Грейс, и настроение у меня сразу улучшилось. На плече у нее висела кожаная сумка, а в руке она сжимала поводок.

– Надеюсь, ты не против, что я взяла с собой Хэйзи, – начала она. – Теперь я официально ее хозяйка. И не могла заставить себя бросить ее дома одну.

Я протянула руку. Хэйзи обнюхала ее, лизнула и, вздымая пыль, завозила хвостом по крыльцу.

– Я так рада за вас обеих. Заходите же.

– Святые угодники! – Марло кинулась к Саре Грейс, раскинув руки в стороны. – Иди скорее, обними меня, детка. Как же давно я тебя не видела! Даже и не знала, что ты сегодня придешь. Может, ты голодная? У нас куча еды.

Хэйзи потрусила к спавшему на диване Мо и принялась обнюхивать его ноги. А Сара Грейс, прижавшись к Марло, отозвалась:

– Ох, я и забыла, каким все на свете кажется правильным, когда ты меня обнимаешь. Только я не голодная, прости. Но все равно спасибо.

– Слыхала о том, что с тобой случилось. И статью прочла тоже. – Марло отстранила Сару Грейс и вгляделась в ее лицо. – Ты как, нормально?

– Да, все в порядке, – слабо улыбнулась та.

Марло же снова притянула ее к себе.

– Ну и славно. Но ты знай, если захочешь, чтоб тебя обняли, я всегда тут как тут.

– Обязательно. Спасибо, Марло, – отозвалась Сара Грейс, а затем, взглянув поверх ее плеча, поздоровалась. – Привет, Перси. Рада встрече. Давно не виделись.

Щеки Перси ярко вспыхнули.

– Да уж, целую вечность. Хэйзи просто прелесть, мы в лечебнице все в нее влюбились.

Я так и не поняла, почему она покраснела. Сара Грейс же подхватила:

– О да, она очаровательна.

Перси захлопнула учебник.

– Отнесу наверх, вернусь и накрою на стол.

– Ой, я не хотела вам мешать, – вскинулась Сара Грейс. – Лучше зайду после обеда.

– Мы еще не начинали, я пока собирала вещи, – возразила я. – К тому же мы к воскресному обеду не слишком трепетно относимся. Лучше останься и помоги мне паковаться. Может, и аппетит в процессе нагуляешь. Марло правду сказала, еды у нас куча.

– А Шеп на ферме уже закончил? – спросила она.

Кивнув, я огляделась по сторонам.

– Надо сообразить, как все это туда перевезти.

Мо пробормотал что-то спросонья, уселся на диване, потер глаза и уставился на сидевшую у его ног Хэйзи.

– Скиттер?

– Ее зовут Хэйзи, – поправила Сара Грейс, целуя его в щеку. – Это новый член моей семьи.

Но будь я проклята, если Хэйзи не начала вдруг радостно вилять хвостом и укладывать голову на колени к Мо, словно они были знакомы уже тысячу лет. Мо со слезами на глазах принялся гладить ее.

Сара Грейс смутилась и спросила обеспокоенно:

– Марло, может, это ваша с Мо собака? Она что, убежала от вас?

Марло, приобняв ее, объяснила:

– Не было у нас никакой собаки. Но, сдается мне, Мо принял эту красавицу за своего старого друга. За друга, с которым не виделся лет пятьдесят пять – шестьдесят. С ним такое случается спросонья.

Взгляд Сары Грейс потеплел.

– Она хорошая девочка, – кивнула она Мо.

– Мой лучший друг, – отозвался тот, продолжая гладить собаку из какого-то иного места и времени. – Сбежала от меня. Я уж думал, никогда ее больше не увижу.

– Пожалуй, и вправду побуду у вас немного, – решила Сара Грейс. – Пускай старые друзья пообщаются. Кстати, Блу, если хочешь, давай перевезем вещи на ферму на моем пикапе.

– О, ты не против? – обрадовалась я.

– Абсолютно.

У Сары Грейс зазвонил мобильный. Взглянув на экран, она нахмурилась и сбросила звонок.

– Очередной репортер, не желающий понимать, что значит «без комментариев».

О нет. Она ведь так боялась испортить отцу предвыборную кампанию. А теперь весь штат был в курсе ее истории. Легко было представить, насколько ее все это тяготит.

– Скоро все уляжется, – заверила Марло. – Нужно лишь переждать бурю, и твой внутренний свет снова засияет.

Сара Грейс со вздохом кивнула:

– Переждать бурю. Это я могу, но отчего-то мне кажется, что ненастье будет долгим. И худшее еще впереди.

– Понимаю. – Марло снова обняла ее. – Что ж, крольчонок мой, может, пока тучи не развеялись, тебе стоит сменить номер телефона?

Сара Грейс

– Я не могу здесь работать. Это исключено, – сказала Блу, стоя у стола и вынимая из сумки разноцветные баночки с краской, пузырьки, склянки, тюбики и кисти. – Не знаю, о чем я думала.

Поставив на пол последнюю коробку из всех, что мы привезли, я отозвалась:

– О свободных проходах и о том, что одно помещение нельзя использовать для нескольких целей.

– Точно. Припоминаю, – улыбнулась она. – Но переместить студию на ферму было плохой идеей. Не могу я приходить сюда каждый день.

– Что именно тебя пугает, дурной запах или воспоминания?

– Если честно, то сейчас больше запах. Я теперь вспомнила, после дождя тут всегда воняло сильнее. Не могу допустить, чтобы Флора по несколько часов в день дышала плесенью и застарелым табачным духом. Если уж следователю моя терраса не понравилась, то что говорить…

– Но если не здесь, то где же? Снимешь помещение в городе?

Она снова огляделась, озабоченно сдвинув брови.

– Знаешь, пока я собирала вещи, мне стало ясно, что основная проблема у меня с логистикой. Рисовать я могу и с минимумом принадлежностей, которые легко будет куда-нибудь спрятать. Конечно, не идеальный вариант, но на какое-то время сойдет. А там и пристройка на заднем дворе будет готова. Самая важная задача сейчас – организовать где-то хранилище, и на эту роль дом вполне сгодится. Я могу иногда заходить сюда, брать все необходимое, а после относить обратно. Тогда мне не придется сидеть тут часами. – С этими словами она начала расставлять на столе все, что мы привезли. Маленькие плошки, баночки, кисточки и жестянки.

– А следователя такой вариант устроит?

– Ну а почему бы и нет? Работать я могу дома, за обеденным столом, а после прятать краски и кисточки в шкаф под замок. Конечно, на постоянной основе это неудобно, но на пару месяцев сойдет.

Кивнув, я окинула взглядом помещение.

– Можем закрыть все брезентом, чтобы меньше пылилось. И, если хочешь, я могу помочь тебе построить студию на заднем дворе. Раз план уже есть, много времени это не отнимет. В месяц уложимся.

– Правда? Было бы здорово. Спасибо, Сара Грейс. И еще раз спасибо, что помогла мне перевезти вещи. Мы буквально в последний момент успели.

Глаза ее так радостно сияли, что у меня стало тепло на душе.

– Ну а тебе спасибо за то, что продала мне дом. Не терпится пустить в ход кувалду. – Контракт мы уже подписали, но я понимала, что начать ремонт смогу еще не скоро. – Знаешь, я удивилась, что ты решила разместить студию в спальне. Мне казалось, в гостиной свет лучше.

Рассмеявшись, она отозвалась:

– Несложно было выбрать, ведь в этой комнате чище всего. А гостиную пришлось бы драить дня два. С чего ты думаешь начать ремонт?

Я задрала голову и оглядела сырые пятна на потолке.

– С крыши, конечно. Если сразу ее не починить, первый же сильный дождь испортит все, что сделано внутри.

Блу уперла руки в бедра.

– Думаю, нужно разобрать тут все до конца недели. После смерти Твайлы у меня сил не хватило заняться вещами. – Она дернула на себя дверцу шкафа. Та, скрипнув, отворилась, и нас окатило волной вони. – Кто бы тут ни убирался, он явно делал это спустя рукава. Шкаф точно сто лет не открывали.

На дне шкафа валялся драный рюкзак и какие-то ветхие простыни. И, судя по запаху, где-то под ними гнездились мыши – а может, и крысы.

Блу встала на цыпочки и достала с верхней полки пластиковую коробку, на которой черным маркером было выведено «Блу».

– Памятные вещи из детства, – объяснила она, поставив коробку на стол. Сняла крышку, и та тут же треснула у нее в руках.

Из коробки пахнуло пылью и уксусом, она была заполнена едва наполовину.

– Когда мы с Перси переехали, Твайла приготовила для нас эти коробки, но не разрешила нам их забрать. Ей нравилось перебирать вещицы из прошлого. Как видишь, их совсем немного. Что и понятно, ведь мы были ужасно бедны. После похорон Твайлы Перси свою коробку забрала, а я… – Она покачала головой. – Наверное, пришла пора наконец отнести ее к себе.

– И снова предлагаю тебе перевезти вещи в моем пикапе. Кстати, я заказала мусорный контейнер, так что если захочешь что-то выбросить…

В глазах ее вспыхнули искорки.

– Надеюсь, он гигантский, потому что я хочу избавиться от большей части мебели. Сохранять тут особо нечего. – Она вытащила из коробки несколько расписанных камешков. – О, это же мои первые попытки рисовать. Даже не верится, что Твайла их сохранила.

– Какие милые. В этаком народном стиле.

Блу с улыбкой повертела в руках косоглазую свинью и нелепого цыпленка. Затем отложила их, снова сунула руку в коробку и, переменившись в лице, достала оттуда деревянную пуговицу.

Отправь девочек в «Кроличью нору».

– Ты знала об этом? – ахнула я.

Не отрывая взгляда от пуговицы, Блу сдавленно выговорила:

– Нет.

Видно, пуговицу часто брали в руки – она блестела, как полированная.

– Сколько тебе было, когда ты впервые пришла в книжный?

– Одиннадцать. Это случилось через несколько месяцев после ограбления банка.

После ограбления банка, не после гибели братьев. Мне захотелось обнять Блу и не отпускать, пока болезненные воспоминания не померкнут.

– Вау. Интересно, о чем Твайла спрашивала Пуговичное дерево?

Я представила, как она, согбенная горем, плетется к Платану, не представляя, как ей теперь в одиночку растить двух маленьких дочек.

Но Пуговичное дерево знало ответ.

– Не знаю, но это было лучшее, что она сделала для нас с Перси за всю жизнь. – Блу сжала пуговицу в руке, затем положила ее обратно в коробку и накрыла ее крышкой, не взглянув на остальные вещицы. Нужные рисовальные принадлежности она побросала в портфель на молнии, повесила его на плечо, а коробку с памятными вещами взяла в руки. – Нам с Флорой пора домой. С остальным разберусь завтра.

Я не поняла, что именно она имела в виду – коробку или весь дом. А может, и то и другое.

Пока мы спускались по лестнице на первый этаж, на мой телефон пришло сообщение.

– Это Шеп. Он сегодня должен ко мне зайти. – Она приподняла брови, и я поскорее объяснила: – Возьмет у меня образец ДНК на анализ, я ведь тоже бывала в этом доме. Но… – я приложила все усилия, чтобы не покраснеть, – еще он обещал принести пиццу.

Блу расплылась в улыбке.

– Ты следуешь зову сердца, Сара Грейс?

– Может быть. – Я распахнула входную дверь. – Мое сердце сейчас слегка в растерянности. Само точно не знает, чего хочет. Шеп – это самый простой ответ. Так всегда было, нет смысла отрицать. Но он лишь часть чего-то большего.

– Чего же?

Мы вышли на крыльцо, и я заперла дверь. А затем, чувствуя себя немного глупо, призналась:

– Я хочу стать другой. Уверенной в себе. Смелой. Открытой. Спонтанной. Хочу принимать решения, основываясь на том, чего хочу я, а не другие, – слишком долго я все это в себе подавляла. Я хочу стать собой. По-моему, именно это и имела в виду моя пуговица.

Блу поставила коробку на сиденье пикапа и обернулась ко мне.

– Судя по тому, что случилось на прошлой неделе, мне кажется, ты на верном пути. Ну и как, ты стала счастливее?

На несколько секунд я задумалась над ответом. Грудь мою по-прежнему распирал надувшийся внутри воздушный шарик. Я улыбнулась. Улыбнулась так широко, что заболели щеки, а на глазах выступили слезы.

– Конечно, совершенству нет предела, но да. Я счастлива.

И произнеся эти слова, я мысленно поблагодарила Пуговичное дерево. Потому что вдруг осознала, что больше не чувствую себя проклятой.

15

Сунув судье в рот стальной шпатель, Адель Рэй Докери провозгласила:

– Говорят, судья Квимби, у вас там с этой малышкой, которую Блу в лесу нашла, дым коромыслом? – И, звонко прицокнув языком, добавила: – Ну и дела, а! Найти в лесу младенца!

– Арргррх, – прохрипел он. Не слишком удобно было отвечать с чужими пальцами во рту.

Судья никогда не понимал, зачем стоматологи во время приема пытаются завязать разговор с пациентом. Однако Адель Рэй – ту еще балаболку – кажется, вполне устраивал монолог. Ей было уже за пятьдесят, и в этой клинике она проработала всю жизнь. Начинала как Адель Рэй Уиттфорд, но потом – лет тридцать назад – вышла замуж за доктора Докери и сменила фамилию.

Судья Квимби думал, что после замужества она и место работы сменит, но Адель всем дала понять, что ей нравится трудиться бок о бок с супругом. Судья едва не захихикал, на мгновение представив, что бы сказала миссис Квимби, если бы им пришлось работать вместе. Без сомнения, она бы уже к концу первого дня подала на развод. Начальником он был требовательным и придирчивым.

– Я не слишком хорошо знаю Блу, – продолжила Адель Рэй. – Но как-то раз, лет десять назад, я пошла за покупками в «Пабликс», и тут… Я вам не рассказывала?

Судья покачал головой. Шпатель неприятно скреб по зубам и деснам.

– Ох, ну, в общем, дело было так. Брожу я по магазину, тележку перед собой толкаю и вдруг смотрю, а помолвочного кольца-то на пальце нет. Я чуть замертво не упала. Это ведь «Гарри Уинстон», вы понимаете? Стоит больше, чем мой родной дом. На работу я его не ношу, но тогда выходной был, и я весь день по городу носилась по своим делам. Один бог знает, где я могла его потерять. Честное слово, со мной настоящая истерика приключилась. И тут вдруг подходит Блу Бишоп, успокаивает меня и говорит, что пару минут назад нашла какое-то кольцо в ящике с картошкой и только что отнесла его на стойку. Клянусь вам могилой матери, я еще никому за всю жизнь не была так благодарна. Ну и дела, а?

– Арргрррх.

– Вот именно! До сих пор не верится. Все эти годы думаю: ведь Блу ничего не стоило забрать его себе. Положила бы в карман, и дело с концом. У нее ведь ни гроша не было – весь Баттонвуд об этом знал. А она все же взяла и вернула его. Я ей заплатить хотела, так она отказалась брать деньги. В общем, с тех пор каждый раз, как меня приглашают на очередной день детских подарков, я дарю будущей мамочке всю серию ее книг. Очень славные книжки, кстати. И женщина она очень милая. И мамочкой этой малышке станет отличной. Как вы считаете?

– Аррггхх, – отозвался судья, испугавшись, что если промолчит, Адель, пожалуй, ткнет его шпателем.

– Я знала, что вы тоже так думаете, – кивнула она. – Уверена была. Ну а теперь расскажите, как часто вы пользуетесь зубной нитью.

Блу

Дождь начался вскоре после того, как Сара Грейс подбросила меня домой, и с тех пор не прекращался. Несколько минут я наблюдала за тем, как капли стекают по окнам террасы, а затем заставила себя вернуться к работе. Недавно пробило десять, и во всем доме было темно. Но до меня доносился приглушенный голос Перси, разговаривавшей по телефону в своей комнате.

Я по-прежнему не знала, кто это ей все время названивает.

В неярком свете настольной лампы я обмакнула кисточку в голубую гуашь и поднесла ее к акварельной бумаге, на которой чуть раньше сделала набросок. Мелкими резкими мазками я стала вырисовывать мех Зайчушки-Попрыгушки. Уши у нее свисали до самой земли. А длинные черные усы топорщились в стороны, словно помогая ей лучше расслышать наставления учителя танцев. Глаза крольчонка, рыжевато-карие, как спелая хурма, светились решимостью. Друзья Попрыгушки, пушистая кошечка и толстяк-енот, отрабатывали балетные па рядом с ней. Я выкрасила трико и пачку Зайчушки сиреневым, а затем, смочив кисточку водой, добавила юбке воздушности. Иллюстрация к странице тридцать медленно обретала жизнь, становясь все красочнее, глубже и объемнее.

Рисовала я за обеденным столом, расставив перед собой все необходимые принадлежности. Стаканчик с водой, пузырек растворителя, кисточки, губки, бумажные полотенца, маленькие баночки с гуашью, палетку с акварелью и пузырьки с самодельными чернилами.

Внезапно кто-то поскребся в заднюю дверь, и я едва не подпрыгнула от неожиданности. Шагов на крыльце я не слышала, но когда подошла к двери, в окошечке маячило испуганное лицо Марло.

Я рывком распахнула дверь.

– Что-то с Мо? Он в порядке?

– Пропал он. Сама не знаю, как ему удалось улизнуть, – отозвалась она. И я заметила, что под глазами ее от усталости нависли морщинистые мешки. Ссутулившись и едва переставляя ноги, Марло вошла на террасу. – Ей-богу, этот парень просто змея настоящая, в дверную щель способен просочиться. Поможешь мне его отыскать?

Пропал? Эта новость застала меня врасплох. Обычно, когда Мо уходил из дома, ветер тут же принимался завывать, призывая меня на помощь. Но не в этот раз.

– Конечно, но нечего нам обеим бегать по округе в такую бурю. Сейчас, только попрошу Перси присмотреть за Флорой.

Марло, вздохнув с облегчением, возразила:

– Не надо. Я останусь тут, подожду тебя и пригляжу за нашим цветочком.

Кивнув, я открыла шкаф и сунула ноги в теннисные туфли. Затем стащила с крючка дождевик и схватила фонарь. Правда, где именно искать Мо, было неясно.

– Не знаешь, куда он мог отправиться?

Марло заломила руки.

– Я не знаю даже, давно ли он ушел. Он сегодня с Флорой пообщался и стал так похож на себя прежнего. Будто бы новая жизнь вдохнула силы в старую. Вечером мне показалось, что он в полном сознании, вот я и расслабилась. Прикорнула на диване, а когда проснулась, его и след простыл. Не разбуди меня дождь, я так до утра и спала бы.

– Тебе нужно было отдохнуть. – Я сунула фонарь в карман и взяла ее за руки, успокаивая. – Все мы знаем, что Мо не только от Флоры энергией подпитывается. И на тебе это сказывается, Марло. Ты выжата, как лимон. Я боюсь, что однажды утром у тебя совсем не останется сил. Ты убиваешь себя, чтобы жил он.

Сжав мои руки, она заглянула мне в глаза.

– Блу, детка моя родная, есть вещи, ради которых стоит умереть.

Повинуясь порыву, я крепко обняла ее.

– Но ведь есть и вещи, ради которых стоит жить, правда? Я не хочу терять ни одного из вас, но если потеряю обоих сразу, просто этого не вынесу.

Марло притянула меня к себе.

– Как ты в толк не возьмешь, Блу? Пока жива твоя любовь к нам, ты никого из нас не потеряешь. Мы всегда будем в тебе. Так же, как твои мама, папа и братья живут во всем, что ты говоришь, что делаешь, в том, как ты любишь.

– Нет, я на них совсем не похожа, – возразила я, стараясь не вспоминать, как всего несколько дней назад нашла в старом доме розовую ленточку и едва не сбежала оттуда без оглядки.

Отпрянув, Марло заглянула мне в глаза.

– Нельзя выбрать лишь те части себя, которые тебе нравятся, а остальное выбросить. Быть частью целого – благословенный дар.

Это была цитата из «Вечного Тука»[13], но сейчас у меня не было сил над ней размышлять. Меня душили эмоции, и мне оставалось лишь отчаянно мотать головой.

– А теперь ступай. – Марло легонько оттолкнула меня на расстояние вытянутой руки, и я едва не разрыдалась, заметив дрожащие в ее глазах золотистые искорки, слезы любви. – Приведи Мо домой.

Шмыгая носом, я пыталась придумать доводы, которые убедили бы ее передумать. Может, существовало волшебное слово, которое могло бы заставить ее остаться?

– Иди, – сказала она, подталкивая меня к двери. – Найди его. А я пригляжу за милой малюткой Флорой.

Не сказав больше ни слова, я натянула на голову капюшон и нырнула в темноту. В отдалении прогремел гром, я же поспешила по тротуару в сторону центра города. Мо и раньше случалось удирать ночами, и искать его можно было где угодно. Очевидно, он всегда выбирал привычные маршруты из прошлой жизни. Частенько я находила его в книжном, в церкви, у Платана, в парикмахерской или в парке. А иногда в библиотеке или в «Пабликс». И каждый раз стоило мне с ним заговорить, как становилось ясно: он даже не понял, что потерялся. Не знаю, проклятием для него это было или благословением.

Но раньше, когда он пропадал, ветер всегда помогал мне найти его, подталкивал в спину, подсказывая, куда бежать.

А сегодня ветра не было, и меня захлестнула паника – что, если я не смогу отыскать его и привести домой? Что, если мы больше никогда его не увидим?

Я не могла этого допустить.

Я носилась по городу до тех пор, пока у меня не начало жечь в легких. И только у перекрестка, где Тополиная аллея упиралась в окружную дорогу, остановилась перевести дух.

Я пристально вглядывалась в темноту, но Мо нигде не было видно – ни у подъездов домов, ни на скамейке, ни под деревом. Фонари светили слабо, кругом висела густая тьма. И вскоре на глаза навернулись слезы. Плащ не спасал от дождя, я уже вымокла до нитки. Над головой сверкнула молния, прогремел гром, и я заорала изо всех сил:

– Мо?

Вдалеке показались фары приближающейся машины. Небо снова озарила яркая вспышка, и от прорезавшего воздух электрического разряда волоски у меня на руках встали дыбом. И в ту же секунду мне удалось разглядеть какую-то тень у дорожного столба, очертаниями напоминающую человеческую фигуру.

– Мо! – с облегчением вскрикнула я, но голос мой заглушил очередной раскат грома.

Тень отделилась от столба, шагнула в залитый дождем водосточный желоб, я же бросилась через дорогу наперерез ей. Разглядеть чернокожего, облаченного в темную одежду Мо в темноте было непросто.

– Мо! – снова выкрикнула я, спеша к нему. – Уходи с дороги!

Огоньки фар становились все ярче, вскоре стали видны и очертания машины. Это был несущийся в южном направлении трактор с прицепом.

Он приближался, и паника нарастала внутри с каждым шагом. Мо, не замечая опасности, неспешно шлепал по щиколотку в воде в одному ему известном направлении, и трактор вот-вот должен был его сбить.

Меня от Мо отделяло еще футов пять, когда он вдруг начал забирать вправо – в сторону проезжей части. Еще пара шагов – и он окажется ровно на пути трактора. Водитель явно его не видел – не слышно было ни гудков, ни визга тормозов.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я бросилась к Мо, ухватила его за руку и изо всех сил рванула на себя. Мы навзничь повалились в желоб, и в ту же секунду мимо прогрохотал трактор. Водитель так и не узнал, какой беды ему удалось избежать.

Зато я слишком хорошо это знала.

Меня трясло. В голове мелькали бесконечные «что, если?». Что, если бы у меня не хватило сил столкнуть Мо с дороги? Что, если бы я сама попала под колеса? Моя жизнь могла оборваться в одну секунду. Времени на раздумья не было, но я знала, что поступила бы так же, даже если бы принимала решение спокойно.

ЛЮБОВЬ СТОИТ РИСКА.

Я приподнялась и помогла сесть Мо. В желобе, заливая наши колени, бурлила дождевая вода. Щеку Мо пересекала глубокая царапина, но в остальном он был цел и невредим.

Зарыдав, я обняла его, человека, который некогда, не задавая лишних вопросов, взял нас с Перси под крыло. Человека, который впервые прочел мне «Ветер в ивах» – притом для каждого персонажа у него был свой голос, и я до сих пор не могла слушать эту книгу в другом исполнении. Человека, который щедро и великодушно делился со мной своей жизнью, своей любовью и всем, что имел сам. Человека, который воспитывал меня, учил, наставлял, утешал. А теперь уходил от меня, сраженный жестокой бессердечной болезнью, с каждым днем уносящей его все дальше и дальше.

– А, Блу, – отозвался он, похлопав меня по спине. – Ну-ну, не реви.

Шмыгнув носом, я отстранилась и заглянула ему в глаза, пораженная тем, как разумно прозвучал его голос. Несмотря на дождь и темень, мне удалось разглядеть, что смотрит на меня он тоже ясно и осмысленно. Марло правду сказала – это был наш прежний Мо.

И тут у меня перехватило дыхание – я внезапно поняла, для чего он отправился в это ночное путешествие. Вовсе не болезнь толкнула Мо под колеса трактора. Сердце мое разбилось на куски – прямо тут, на обочине дороги.

Ветер не вел меня к нему, потому что… Мо не терялся.

Дождь смывал мои слезы в водосток, и мне было жаль, что он не может так же легко и просто вымыть боль из моей груди.

– Мо, но почему?

Он поднялся на ноги и протянул мне руку.

– Была у меня как-то собачка. Скиттер. Дворняжка обычная.

Прикоснувшись к его руке, я ощутила все ее тепло, всю убывающую с каждым днем силу, и вцепилась в нее так, словно от этого зависела моя жизнь. Нет. Его жизнь.

Он натянул мне на голову сползший капюшон и обхватил рукой за плечи. Гром заворчал в отдалении, дождь понемногу начал стихать. Разгар ненастья остался позади.

Мы побрели к дому, и по дороге Мо продолжил свой рассказ.

– Я ее до смерти любил, собачку свою. Но когда мне сравнялось пятнадцать, она вдруг начала удирать из дома. Понимаешь, захворала она. Всерьез захворала. Папаша мой объяснял мне, что у собак инстинкт такой – мол, всегда они прячутся, когда им нездоровится. Оставь ее, твердил он мне. Но я не мог допустить, чтобы моя псинка умерла в одиночестве. Все время находил ее и приводил домой.

– И правильно делал, – сказала я, сглотнув комок в горле.

– Правда? А мне вот теперь уже так не кажется. Я же не давал ей совершить то, чего она хотела больше всего на свете.

От этих его слов внутри у меня все заполыхало. Мы целый квартал прошли молча, прежде чем я наконец нашла в себе силы ответить спокойно:

– А у меня когда-то был папа. Тоже, честно признаться, обычная дворняжка. И я тоже любила его до смерти. А потом он захворал. Серьезно захворал. Мне всего одиннадцать было, когда он удрал, чтобы умереть в одиночестве, а не у нас на глазах. И с тех пор и дня не прошло, чтобы я не пожалела о том, что его нельзя разыскать и привести домой. – Я обернулась к Мо и взглянула ему прямо в глаза. – Так что учти, Мо, сколько бы раз ты ни убегал, я всегда буду находить тебя и приводить обратно. Всегда.

– Это разные вещи, Блу.

Не сдержавшись, я заорала:

– А как по мне, так абсолютно одинаковые. Ты захворал. Я понимаю. Это очень несправедливо. И ты хочешь уйти на своих условиях. Ладно. Годится. Но уходить в одиночестве? Это уже никуда не годится. С какой стороны ни посмотри. И не вздумай говорить, что хочешь избавить нас от боли, потому что это бесстыдное вранье. Когда придет твой час, мы все будем рядом. Мы до последнего будем повторять, как любим тебя, и проводим тебя как подобает. Не заставляй нас носиться по округе и разыскивать тебя. Или ездить по вызову шерифа опознавать неизвестное тело. Или отскребать тебя с чертова асфальта! И нечего смеяться. Я так на тебя злюсь, что своими руками придушила бы.

Я терпеть не могла сердиться, не помнила даже, когда в последний раз так орала, но это было сильнее меня. Мо должен был понять, что неправ. Очень, очень неправ.

– Не могу удержаться. Нечасто увидишь, как ты кипятишься. Я всегда считал, что тебе стоит почаще выпускать пар. Ты ведь Бишоп, в конце концов. Гляжу, как ярко твой свет сияет, – и душа радуется.

Я раздраженно фыркнула.

– Это все ко мне не имеет никакого отношения.

– Правда?

– Мо.

– Какую милую картинку ты мне тут нарисовала – ну, не про то, как вам придется отскребать меня с асфальта, а про то, как вы все соберетесь возле меня, когда придет мой час. – Он скорчил рожицу. – Должен признаться, я об этом как-то не думал.

– Да хватит паясничать. Ничего тут смешного нет.

И все же его тактика сработала. Злость моя рассеялась, уступив место глубокой боли.

Мо поцеловал меня в лоб.

– Дело не в том, что я хочу уйти на своих условиях или избавить кого-то от боли.

– Не в том? А в чем же тогда? Уж объясни, пожалуйста, а то я прямо теряюсь.

– А вот зачем ты потащила меня назад? Почему не дала броситься под трактор? Ты ведь и сама могла там погибнуть, а? Чего же ты так сглупила?

– В каком это смысле – почему? – снова вспылила я. – Потому что я люблю тебя. Это же инстинкт – защищать тех, кого ты любишь.

Мо медленно кивнул.

– Вот именно. Как же ты в толк не возьмешь? Дело вовсе не во мне, Блу.

Я не сразу поняла, о чем это он. А когда догадалась, злость со свистом вылетела из меня, как воздух из проткнутого иголкой шарика. Я должна была сразу понять. Сама ведь всего пару дней назад хотела пожертвовать собой ради того, кого любила.

– Марло.

– Она меня не отпустит – ни на моих условиях, ни на своих. И как мне иначе ее остановить? Как? Не хочу я, чтобы она из-за меня погибла.

Боль пронзала все мое существо.

– Не знаю, Мо, но я что-нибудь придумаю. Должен быть другой способ, потому что тот, которым ты сегодня пытался решить эту проблему, не годится. Никуда не годится. Обещай мне, Мо. Обещай, что не поступишь так снова. Дай срок, и я найду решение.

– Ладно, Блу. Ладно. Но ты уж лучше поторопись, потому что кое-чего нам явно недостает. Времени.

16

Сара Грейс

– Вы только поглядите! – воскликнул Шеп в понедельник утром, пройдясь по моему офису.

Если он и заметил, что стены в здании были того же оттенка, что и его глаза, вслух он этого не сказал. А я вроде как надеялась, что он заметит – и поймет, что за последние десять лет и дня не было, чтобы я о нем не думала.

Вчера он недолго у меня пробыл, от силы около часа. Но мне было так приятно повидаться с ним. Увидеть его улыбку. Услышать его смех. Мы поговорили о его матери, которой с каждым днем становилось все хуже и хуже. И я не могла не восхищаться тем, что Шеп нашел в себе силы вернуться и помириться с ней перед ее смертью. И вместе с тем больно было от мысли, что Мэри Элайза так никогда и не поймет, почему он приехал.

Уходя, он обнял меня. И мне казалось, я до сих пор ощущаю тяжесть и силу его рук.

Утром мы столкнулись в закусочной «У Китти». Слава богу, теперь мне не нужно было, завидев его, отворачиваться и убегать, пока он меня не заметил. Можно было просто подойти, открыто признавая, что Шеп – часть моей жизни, как прошлой, так и настоящей. Мы выпили кофе, а после он предложил проводить нас с Хэйзи до офиса. И всю дорогу у меня с губ не сходила улыбка.

– Сколько домов у тебя сейчас ремонтируется? – спросил он.

Я спустила Хэйзи с поводка, и она тут же кинулась обнюхивать каждый угол в помещении.

– Я как раз на той неделе закончила крупный проект. Так что пока только один, но вскоре я займусь домом Блу.

– Как ты все успеваешь? – улыбнулся он.

Очень хотелось не выдать, как меня волнует его восхищенный взгляд, но щеки мои невольно вспыхнули. Шеп был в своей рабочей одежде – классические брюки, рубашка на пуговицах, значок и пистолет на поясе. Мне ужасно интересно было, есть ли новости по делу Флоры, но я дала себе слово, что не стану спрашивать. Не хотелось, чтобы над нашими только недавно возобновившимися отношениями – к чему бы они ни вели – навис хоть какой-то намек на нечистоплотность.

Я подошла к раковине и наполнила собачью миску холодной водой.

– По моему поведению на прошлой неделе не скажешь, но вообще-то я немного трудоголик. К тому же у меня отличные субподрядчики, и если вдруг я почувствую, что не справляюсь, то всегда могу перепоручить проект им. Вот как сейчас, например. Теперь уже никто не боится давать мне в руки пневмопистолет для гвоздей. Но такое доверие пришлось заслужить.

– Видел я, как ты по тарелочкам стреляешь. Могу сказать, твоих рабочих можно понять.

– Это верно, – ухмыльнулась я. – Однако пневмопистолетом я пока еще никого не покалечила. Хотя… – Я подняла палец вверх. – Нет-нет, тот раз не считается. Подумаешь, небольшая ранка. Ничего серьезного.

Шеп рассмеялся. И от его низкого хрипловатого смеха внутри у меня всколыхнулись желания, осуществить которые я не могла. По крайней мере, пока. Я твердо решила, что между нами все будет развиваться постепенно.

У Шепа завибрировал мобильник. Он взглянул на экран – и брови его тут же сдвинулись, а лицо сделалось озабоченным.

– Все в порядке? – спросила я.

Написав кому-то ответное сообщение, он отозвался:

– Пришли результаты анализов Перси и Блу. Мне пора бежать.

– Что-то не так?

Он сдержанно улыбнулся, и я поняла, что подробностей он мне не сообщит. Наверное, он и так уже сказал слишком много. Хотя мне этого и было недостаточно. Очень любопытно было, почему результаты анализов так его озадачили. Впрочем, я решила пока не допытываться и при случае расспросить обо всем Блу.

– Что ж, спасибо, что проводил нас с Хэйзи до офиса, – сказала я, ставя на пол миску с водой.

– Пожалуйста. – Он хотел было что-то добавить, но потом передумал и направился к выходу. И уже у самой двери все же решился. – Пойдем вместе бегать завтра утром?

– Давай. Если, конечно, ты сможешь за мной угнаться.

Рассмеявшись и покачав головой, он вышел.

Я смотрела ему вслед, гадая, терзают ли его те же противоречивые ощущения, что и меня. Ноющая, нарастающая с каждым часом боль внутри. Боль, что всегда возникает, когда влюбляешься. Даже если влюбляешься заново.

Я прижала ледяные ладони к горящим щекам и заставила себя отойти от двери. Кибби должна была появиться где-то через час, около девяти, и я очень надеялась, что чувствует она себя лучше, чем в пятницу.

День я решила посвятить разбору накопившихся бумажек, а на вечер у меня была назначена встреча с адвокатом – по поводу развода. Я старалась не думать о том, сколько времени потеряла, пытаясь наладить отношения с Флетчем, и пообещала самой себе, что никогда больше не буду ставить имидж превыше чувств.

На этой мысли я погрузилась в работу. В четверг у меня была запланирована встреча с подрядчиком, а в пятницу – несколько встреч с потенциальными жильцами недавно законченного дома. На прошлой неделе он прошел последнюю проверку, и на меня сразу же свалилась куча заявок.

Я подняла голову от бумаг, когда Хэйзи потянулась и громко зевнула. Улыбнувшись, я напомнила себе, что нужно купить ей лежанку в офис. А взглянув на часы, с удивлением поняла, что уже перевалило за девять. Кибби давно должна была появиться. Я потянулась к сумке за телефоном, а Хэйзи лениво завозила хвостом по полу. Погладив ее по голове, я проверила, не приходило ли на мобильный сообщений, и действительно нашла одно – от Кибби. Должно быть, я не слышала, как оно пришло. «ОПАЗДЫВАЮ», – писала моя сестренка.

«Ладно, жду», – ответила я и откинулась на спинку стула.

Чтобы чем-то занять голову, я принялась просматривать местные сайты недвижимости. Вдруг в округе есть дома, продающиеся за долги или с аукциона? Свободных наличных у меня сейчас не было, но посмотреть варианты все равно не помешает.

Прошло с полчаса, и вдруг Хэйзи вскочила и, виляя хвостом как сумасшедшая, бросилась к двери. Должно быть, услышала стук шагов на крыльце. Я решила было, что это Кибби, но вместо нее в офис вошел отец, держа в руках картонный держатель с тремя стаканчиками айс-кофе из закусочной «У Китти».

– Хэйзи, сидеть, – скомандовала я, когда собака принялась выписывать восьмерки у ног отца.

Он приласкал ее, потрепал по шее и протянул мне стаканчик.

– А что, у Киб сегодня выходной? Я думал, она на работе.

– Спасибо, – я забрала у него кофе. – Кибби опаздывает. Но скоро должна прийти. Пока поставлю ее порцию в холодильник. Она вроде неважно себя чувствовала в последние дни. Не знаешь, получше ей?

– Она почти все выходные проспала, совсем без сил была от своей простуды. Но раз она обещала выйти на работу, наверное, уже пошла на поправку. Утром мы с ней не виделись. Я ни свет ни заря убежал в офис.

– Ах да, военный совет. – Команда отца по-прежнему жарко обсуждала, что им предпринять в связи с тем, что мой брак развалился. – Неужели он уже закончился? Я думала, эта бодяга на целый день.

Подтащив к моему столу стул Кибби, папа сел.

– Решили устроить небольшой перерыв.

Я с наслаждением пригубила ледяной кофе.

– Как там дела?

– Как сажа бела. – Он снял со своего стаканчика крышку, убрал соломинку и отпил напиток прямо через край. – Снова плохие новости. Репортер из «Мобайла» пронюхал про твой первый брак, а какой-то местный журналюга выяснил, что любовница Флетча беременна. Думаю, завтра нас ждут новые броские заголовки.

Я вздрогнула и потерла виски.

– И как мама отреагировала?

– Не очень хорошо. – Отец покачал головой.

– Прости, – в сотый раз сказала я, гадая, станет ли мама когда-нибудь со мной разговаривать.

– Прекрати извиняться, Сара Грейс. Ты не сделала ничего плохого.

– Только вышла замуж и развелась, не сказав вам.

Слабая улыбка приподняла уголки его губ.

– Это, конечно, сомнительные поступки, но плохими их не назовешь.

– Папа.

– Сара Грейс, – передразнил он мой раздраженный тон.

– Перестань меня утешать.

– Я и не утешаю. – Он закинул правую ступню на колено левой. – Ты не совершила никакого преступления. Не причинила никому вреда.

Насчет последнего я была не согласна, но спорить не стала.

– Мои консультанты предлагают выпустить пресс-релиз: рассказать о твоем разрыве с Флетчем и вскользь упомянуть первый развод. Бла-бла-бла, разводится со вторым мужем, бла-бла-бла, уважайте наше право на частную жизнь. Открытость – вот наш новый девиз.

– Это все сильно повредит твоей кампании?

Папа уставился в свой стаканчик.

– Рано пока судить. Нужно постараться быть предельно честными, не вдаваясь при этом в лишние детали, бла-бла-бла.

Воздушный шарик, распиравший мою грудную клетку, постепенно начинал сдуваться.

– Как много бла-бла-бла.

Он глянул на меня поверх края стаканчика.

– Это уж точно.

– И все же, мне кажется, твои консультанты правы. Это я насчет открытости. Все равно все наши тайны уже выплыли. Рано или поздно буря уляжется, – добавила я, повторяя слова Марло.

– Но где грань? Ведь если стремишься быть открытым, это не значит, что можно дать другим право лезть в твои личные дела? Разве мы больше не имеем права на частную жизнь? – Папа вцепился пальцами в волосы. Казалось, он произносил сейчас чужие слова, нарочно кем-то вложенные в его уста. И слова эти были на удивление похожи на речи моей матери. Если кто и ценил право семьи на частную жизнь, так это она. Скорее всего, именно она на отца и надавила. Ведь мама была единственным отцовским консультантом, способным навязать ему свою волю.

– Тайны ужасно выматывают, – возразила я. – Если бы я с самого начала вела себя открыто, ничего этого не случилось бы.

Скорее всего, я по-прежнему была бы замужем за Шепом. В доме нашем полно было бы карапузов, собак и веселой кутерьмы. Сердце сжалось от тоски, и я мысленно приказала ему успокоиться. Простить себя за однажды принятое неверное решение. Однако сказать это было проще, чем сделать.

Папа так долго разглядывал содержимое стаканчика, что я уже стала сомневаться, услышал ли он меня.

– Дело не в тебе, Сара Грейс. Дело в… – Он осекся и поднялся на ноги. – А впрочем, все это чепуха. Я побежал. Меня в офисе ждут.

Я тоже вскочила, встревоженная таким странным поведением.

– Уверен, что чепуха?

Вид у отца стал такой печальный, что у меня на глаза навернулись слезы.

– Папа?

– Я просто устал. Тайны и правда ужасно выматывают. – Наклонившись, он поцеловал меня в щеку, а затем направился к выходу. – Я забегу в конце дня, сообщу, что мы решили.

С этими словами он вышел за дверь, а я опустилась в кресло, гадая, отчего мне вдруг показалось, что он говорил не о моих тайнах, а о своих собственных.

Но нет, такого быть не могло. Ведь папа был открытой книгой.

Правда же?

Блу

Неделя начиналась странно. Флора вела себя непривычно беспокойно, а ветер, наоборот, не давал о себе знать.

Казалось, весь мой мир пошатнулся.

По утрам ветер всегда звал меня в лес, но сегодня он молчал. И было в этом молчании что-то настолько жуткое, что я места себе не находила. За всю мою жизнь еще и дня не прошло, чтобы меня не влекло в чащу. Почему именно сегодня эта тяга внезапно исчезла?

Я бродила взад-вперед по террасе, надеясь угомонить Флору и себя заодно. Трудно было поверить, что я нашла ее всего неделю назад. Казалось, она была в моей жизни всегда.

Совсем недавно от нас ушел Сэм Мантилла. Он одобрил мою преображенную террасу и продлил временную опеку над Флорой еще на тридцать дней. Ради одного этого стоило перевезти студию на ферму.

Хотя на террасе теперь стало больше места, я все равно скучала по тем временам, когда тут располагалась моя студия. Здесь столько света, к тому же из окон открывается чудесный вид на задний двор, на цветочные клумбы и украшавшие забор разноцветные гирлянды. И Марло с Мо были совсем рядом – а ведь именно они всегда меня вдохновляли.

Да, теперь тут стало просторно. Но пусто, словно терраса лишилась кусочка души.

Я тяжко вздохнула.

– Да что с тобой сегодня? Чего ты мечешься? – заметила Перси, проходя по кухне. Сунув в посудомойку тарелку из-под каши, она плеснула себе еще кофе.

– Ветер молчит.

Перси взглянула в окно на задний двор.

– И правда, тишь да гладь.

Я не стала говорить, что, как по мне, тишина эта нисколько не благостная.

– А я думала, ты места себе не находишь, потому что умираешь от желания сходить в книжный и повидаться с Генри.

Этого тоже нельзя было отрицать. Но признаваться я не собиралась, не то Перси тут же вставила бы: «Я же говорила». Стоило мне подумать о добрых глазах Генри и ямочках у него на щеках, как становилось понятно, что я успела привыкнуть к нашим утренним встречам. Очень хотелось снова выпить с ним кофе и поболтать о книгах, но я не готова была встречаться. По крайней мере, пока. Сначала мне нужно было разобраться в своих чувствах.

– Ммм, – неопределенно протянула я, заметив, что Перси смотрит на меня в ожидании ответа.

– Ну и упрямая же ты, – рассмеялась она.

Слишком много боли ей довелось вынести, вот она и отгородилась от всех. Чтоб себя защитить, понимаешь ли.

Голос Мо эхом разнесся в голове, и я застыла. Я не представляла, как снова открыться после того, как мне сделали больно. Не умела прощать и не знала, как заглушить боль.

Флора завозилась и пронзительно пискнула, и я перехватила ее иначе, пока она совсем не раскричалась.

– Дай-ка я ее немного покачаю, пока не ушла на учебу, – предложила Перси, и я осторожно передала Флору ей на руки.

Если врачи в больнице верно определили возраст, Флоре сегодня исполнялось одиннадцать дней. Она не слишком подросла, но кожа ее очистилась, пуповина отпала, и теперь она все чаще пыталась вытягивать ручки и ножки. Есть она стала больше, спать меньше и больше уже не была похожа на сморщенную старенькую леди. Теперь это была здоровая, красивая малышка.

– Я ее переодела, покормила и дала срыгнуть. Не понимаю, что ее беспокоит.

Флора жалобно мяукнула и выпятила нижнюю губку, скорчив очаровательную обиженную гримаску.

– Может, у нее просто плохое настроение, – предположила Перси. – Со всеми бывает, верно, Флора?

Я потянулась, покрутила головой, чтобы размять шею, и зацепилась взглядом за неподвижные ветки деревьев, росших на заднем дворе. Ни один листик на них не шевелился. На улице царил полный штиль. Однако белые облачка, за которыми пряталось утреннее солнце, быстро неслись по небу. И видеть это в такую безветренную погоду было странно. Тревога в груди разрасталась.

Затем я увидела Мо. Он, как обычно, сидел в соседнем дворе, уставившись в перевернутую газету. У меня так сдавило грудь, что трудно стало дышать. Вчера вечером, когда я привела Мо домой и объяснила Марло, что случилось, она совершенно замкнулась. Не пожелала это обсуждать. Просто обняла меня, поцеловала и повела Мо в дом.

Любовь не должна была причинять людям такую боль. Не имела права. И все же именно так она и поступала – вот и мне тоже было больно. Сегодня наступало полнолуние. Это означало, что Марло не сможет танцевать свои лунные танцы и после лечить Мо дарованной ей лунной силой. А значит, у меня было несколько дней, чтобы ее переубедить.

Перси проследила за моим взглядом.

– Почему Марло не отправит Мо в «Аромат магнолий»? Там так уютно.

Там и правда было уютно. И наверное, Мо не помешала бы паллиативная помощь.

– Она очень хочет, чтобы он остался дома. Даже говорить ни о каких медицинских учреждениях не желает.

– Как думаешь, это из-за денег? – спросила Перси, укачивая Флору. – Слышала, такие заведения бывают недешевыми.

Во двор вышла Марло с подносом в руках и начала расставлять на столике перед Мо тарелки с завтраком. Затем взяла у него газету и развернула ее правильной стороной. Он же с досадой нахмурился и снова перевернул ее вверх ногами. Расстроенная Марло села за стол рядом с ним.

– Не думаю, что дело в деньгах.

Просто она понимала, что не сможет его спасти.

Марло много лет спасала людей. Чаще всего хватало ее безусловной любви и понимания, но порой не обходилось и без толики лунного света. Вот почему она никак не могла смириться с тем, что в этот раз… ничем не может помочь. Ни своей любовью. Ни целительной лунной силой.

А раз уж она не могла спасти Мо, значит, и никто другой был не в силах ему помочь. Ни больницы, ни дома престарелых. И Марло твердо решила дать ему умереть дома. Дома, рядом с ней.

Жаль только, она не понимала, что смерть Мо не будет означать, что она потерпела поражение. Нужно было думать не о том, что он умирает, а о том, какую жизнь он прожил. Полную любви и счастья.

Мо обернулся и замер, словно только что заметил Марло. Затем улыбнулся, погладил ее по руке и, не взглянув на завтрак, снова уткнулся в газету.

Словно почувствовав мой взгляд, Марло обернулась на окна моего дома и разглядела меня за стеклом.

Облака разбежались. Выглянуло солнце. И лучи его, пробравшись сквозь реечный навес, окрасили одежду Марло и Мо темными полосами, сделав ее похожей на арестантские робы.

Я долго смотрела Марло в глаза, затем отвернулась.

Флора взвизгнула. Перси предложила ей соску, и та сердито вцепилась в нее деснами, сдвинув светлые бровки.

– Смотрю, Флора, ты сразу поняла, что понедельник – день тяжелый. Но тебе хотя бы математикой заниматься не нужно. Так что радуйся. Вот что, Блу, надо будет сохранить эту соску и, когда Флора вырастет, положить ее в коробочку с памятными вещами, как Твайла делала.

Мне идея понравилась. Оставалось надеяться, что полиция вернет мне пуговицу, где было написано, что Флору нужно отдать мне.

Вчера, доставив Мо домой, я решила пока сойти с тропы воспоминаний, не стала разбирать оставшиеся в коробке вещи, а просто легла спать. Но теперь… теперь у меня было на это время.

Коробка стояла возле камина. Я подняла ее, переставила на обеденный стол и сняла треснувшую крышку. Показала Перси камни и пуговицу и занялась остальным. Нашла белочку, которую папа вырезал мне из дерева, когда у нас во дворе ураганом повалило березу. Нам тогда на неделю отключили электричество, и он пытался как-то убить время. Еще в коробке нашлась тряпичная кукла Агата, моя любимая, совсем затрепанная и выгоревшая. В детстве я таскала ее за собой повсюду. Затем я достала из коробки папку с бумагами и отложила ее в сторону.

Ни фотографий, ни детских башмачков, ни отпечатков крошечных ступней в коробке не было. Зато я обнаружила в ней вязаную розовую шапочку с ленточкой. Где-то я такие уже видела. Рассмотрев шапочку получше, я вдруг вспомнила, что точно такие же на прошлой неделе вязала Мэри Элайза, сидя в своей палате в «Аромате магнолий». Когда я развернула шапочку, чтобы найти бирку, вдруг что-то выпало из нее, покатилось по полу и замерло под столом.

Наклонившись, я с удивлением разглядела еще одну платановую пуговицу. Очень старую, посеревшую от времени и грязи, с почти неразличимой надписью.

– Что там написано? – спросила Перси, внимательно следившая за разбором коробки.

Я показала ей пуговицу.

– Слишком грязная, невозможно разобрать. – Зажав пуговицу в руке, я прошла в кухню и достала все необходимое. Смочила тряпочку уксусом и принялась тереть деревянный кругляшок. – Сразу узнать не получится. Я не хочу полностью опускать ее в уксус, а то он разъест древесину, и мы точно ничего прочитать не сможем.

Перси покосилась на часы на микроволновке и поторопила:

– Давай быстрее, а то мне скоро уходить.

Я стала тереть сильнее.

– Эй, – Перси достала из папки листок бумаги. – А это ты читала? Это похоронка из армии.

– Нет, впервые вижу.

Если честно, мне не особенно хотелось сейчас ее разглядывать. Все мы знали, как погиб Мак, и читать официальное извещение о его смерти у меня не было желания. Перси уткнулась в бумагу, я же продолжила оттирать пуговицу.

– По-моему, вот это слово – «семья».

– Блу, тут написано, что Мак погиб как герой.

– Что? – Я застыла.

Перси подняла на меня глаза.

– Сама посмотри.

Я обошла стол, взяла у нее бумагу и пробежала глазами абзацы.

Какой-то мужчина напал на женщину в переулке за баром. Мак попытался защитить ее, и нападавший ударил его ножом. Женщина не пострадала, а вот Мак от полученных травм скончался.

– Почему Твайла нам не сказала? – спросила Перси.

– Сама не знаю. – Я пыталась переварить новую информацию, снова и снова перечитывала извещение, надеясь, что оно прольет свет на еще какие-нибудь тайны. – Может, для отца и Твайлы неважно было, как он умер? Их волновало только то, что его больше нет? К тому же они ведь с трудом читали. Может, даже и не поняли толком, что тут написано.

Я стала перебирать другие лежавшие в папке бумаги и среди своих рисунков и школьных табелей нашла уведомление о том, что после смерти Мака министерство обороны прислало моим родителям чек. Суммы хватило на оплату похорон, и даже еще немного осталось. Еще в папке нашлось свидетельство о смерти отца и руководство по выведению цыплят.

– Может, конечно, им было без разницы, – возразила Перси, – но мне важно было узнать, что он умер не зря. Погиб, защищая женщину.

Я была с ней согласна. Сложив бумаги обратно в папку, я потянулась к Флоре.

– Ты опоздаешь.

Взглянув на часы, Перси недовольно рыкнула.

Пока она носилась по дому, собирая рюкзак, я снова стала тереть пуговицу.

– Определенно, это слово «семья».

Перси подбежала ко мне и взглянула на пуговицу через мое плечо.

– Точно. А вот это – «обретешь».

– Да, а тут что? «Или…»? «Иди…»? В самом конце, кажется, сказано: «выбирай любовь».

– Да, мне тоже так показалось, – подтвердила она, кивнув.

Флора зевнула. Очевидно, наши попытки расшифровать послание Пуговичного дерева ее утомили. Из-под слоя грязи проглядывали и очертания других букв, но разобрать их пока не получалось. Сообразив, что на все это уйдет больше времени, чем я думала, я решила сменить тактику. Окунула уголок тряпки в уксус, выжала и завернула пуговицу в него.

– Пусть полежит немного. Так грязь растворится, а само дерево не пострадает.

Перси забросила рюкзак на плечо.

– Напишешь мне, что там сказано?

– Во время занятий нельзя переписываться.

– Вредина, – буркнула она и схватила ключи от машины.

Я рассмеялась, и в ту же минуту у меня зазвонил телефон.

– Это Шеп.

Перси замерла.

Внезапно осознав, что не хочу знать, для чего он звонит, я все же заставила себя ответить. Разговор получился короткий, и уже через минуту я дала отбой.

– Пришли результаты анализов.

– И Флора не моя дочь. Я и так это знала. Они только зря потратили время.

– Вообще-то он сказал, что результаты ему хотелось бы обсудить с нами лично. И что заедет к нам в десять.

Глаза цвета виски сердито вспыхнули.

– Это просто нелепо. Флора не моя дочь. Неужели мне из-за этой чепухи придется пропустить занятия? – Отшвырнув ключи, Перси бросилась к лестнице.

Сердце мое подскочило к самому горлу.

– Может, Флора и не твоя дочь, но это не значит, что ты не имеешь отношения к ее рождению.

Ухватившись одной рукой за перила, она обернулась.

– На что это ты намекаешь, Блу?

– По-моему, ты отлично понимаешь, на что я намекаю, Перси. В последнее время ты постоянно где-то бродила по ночам и бесконечно болтала с кем-то по телефону. Я-то думала, у тебя тайный бойфренд. Но теперь мне кажется, что общалась ты вовсе не с парнем, так ведь? Я волнуюсь. Волнуюсь за тебя.

Не в силах выдержать мой взгляд, она отвела глаза.

– Блу, не лезь в это. – С этими словами она бросилась вверх по лестнице.

Не лезь в это. Если бы это было так просто.

Я не могла не лезть. Тем более что с нее еще не сняли подозрения. Что, если полиция запросит ордер на распечатку ее телефонных звонков и все станет известно?

Флора зевнула, не выпуская соски изо рта, и я положила ее на диван, чтобы убрать со стола. Взяв в руки шапочку, я снова задумалась, могла ли ее связать Мэри Элайза.

По неизвестной причине эта мысль тревожила меня не меньше, чем предстоящий визит Шепа.

17

Судья Квимби точно знал: однажды эта возня с бумажками его доконает. Он сдвинул очередную папку на угол стола, и тут в дверь осторожно постучали и в кабинет вошла его ассистентка Уиллоу Икинс.

В руках у нее была еще одна проклятущая папка, которую она через секунду положила на стол перед ним.

Как бы ему хотелось, чтобы она сразу сунула ее в шредер. Однако судья нашел в себе силы поблагодарить женщину. Похоже, пора ему подумать об отпуске.

Подняв голову от бумаг, он вдруг обнаружил, что Уиллоу все еще стоит перед ним, нервно сжимая руки.

У судьи она работала уже семь лет, и до сих пор ему не доводилось видеть, чтобы она била баклуши.

– Вас что-то беспокоит, Уиллоу?

– Семья Бишоп.

Судья не удивился. Жестом предложив Уиллоу присесть, он спросил:

– И что с ними не так?

Она опустилась на краешек стула, готовая вскочить по первому требованию.

– Раз уж так вышло, что это вам придется решать, кому дать опеку над ребенком, которого нашла Блу, наверное, я должна поставить вас в известность, что в прошлом у меня были отношения с Уэйдом Бишопом.

– Серьезно? – Он сделал вид, будто впервые об этом слышит.

– Это было давным-давно. Почти тридцать лет прошло.

– И репутация Уэйда вас не смущала? – спросил судья.

А ведь репутация была та еще. К восемнадцати годам у Уэйда за плечами были уже десятки приводов – за незаконное употребление алкоголя, нарушение трудовой дисциплины, мелкие кражи, вандализм и хулиганство. И чем чаще Уэйд попадался, тем яснее судье становилось: парень так выкаблучивается только потому, что от него ничего другого и не ждут.

Уиллоу развела руками.

– Может, и смущала слегка, но встречаться мы все равно начали. К тому же он хотел изменить свою жизнь. Когда мы познакомились, я работала в «Пабликс» и училась в государственном колледже, а он как раз нанялся в помощники к электрику. С полгода мы с ним встречались, а потом он сделал мне предложение. Хотел остепениться и завести семью. – Она опустила взгляд на свои руки. – Нам тогда было всего лишь по восемнадцать, и я не была уверена, что готова к такому. Мне казалось, что все как-то слишком быстро, поспешно, не по-настоящему. Да и боялась я. Потому ему и отказала.

– Пожалуй, в таком юном возрасте и правда рано остепеняться, тем более если есть сомнения.

– Мы расстались, я уехала из города. Потом переехала еще раз. А в Баттонвуд вернулась только десять лет спустя. Поселилась в новом доме и позвонила в «Доддс электрикс», чтобы они прислали кого-нибудь провести мне свет на крыльцо. И, представляете, по вызову пришел Уэйд. Я была в шоке. А он, оказывается, за это время сам уже стал электриком.

Мало кто в городе считал, что Уэйд способен на что-то большее, чем мелкий криминал. Но тут в дело вмешался Рэй Додд.

– Мы с Уэйдом начали ровно с того места, на котором остановились, и я уверена была, что в этот раз мы все-таки дойдем до алтаря, но… тут они решили ограбить банк.

– Очень вам сочувствую.

Уиллоу кивнула, все так же разглядывая собственные руки.

– Я до сих пор не понимаю, зачем он это сделал. У него ведь все было. Ему удалось восстановить свою репутацию, он неплохо зарабатывал, мы строили планы на будущее… И в один прекрасный день все это просто сгорело в мгновение ока. Немного утешает только то, что, умирая, он знал, как сильно я его люблю. Жаль только, у меня так мало времени было, чтобы ему это показать. Ну да ладно, я просто хотела, чтобы вы знали, на всякий случай.

– Очень ценю вашу откровенность, Уиллоу.

Когда она вышла из кабинета, судья сложил папки и запер их в ящик стола. Все это могло подождать до завтра. А сейчас ему очень хотелось поскорее пойти домой и сказать миссис Квимби, как сильно он ее любит.

Блу

– Во сколько Шеп обещал приехать? – спросила Марло, доставая из холодильника кувшин холодного чая.

– В десять.

У меня относительно этого визита было дурное предчувствие. И все потому, что ветер молчал. Тишина вокруг стояла просто оглушительная.

Я перевела взгляд на Флору, клубочком свернувшуюся в своей колыбельке. Она наконец уснула, и личико ее стало безмятежным. Выложив на тарелку печенье, я подняла глаза. По заднему двору под руку с сиделкой расхаживал Мо. Он так рвался на поиски своей любимой Скиттер, что мы решили вывести его погулять.

За ночь царапина исчезла с его щеки, но взгляд был затуманен – очевидно, он снова находился в другом месте и времени. Я пыталась напоминать ему о вчерашнем вечере – и о его обещании, но он, похоже, даже не понял, о чем это я. Только сегодня я осознала, как много Марло для него делала. Неудивительно, что она так измучена.

В последние дни в руках ее почти не осталось целительной силы. И сразу стало заметно, как глубоко Мо провалился в кроличью нору деменции. Оставалось лишь надеяться, что он этого не осознает, точно знает, кто он сейчас и где, даже если для окружающих это остается загадкой.

Проследив за моим взглядом, Марло заметила:

– Мо сегодня совсем без сил. Подремать бы ему попозже с Флорой, может, это ему поможет.

Подремать с Флорой и напитаться ее энергией. Я так крепко стиснула в руке печенье, что оно треснуло и на кухонную стойку посыпались крошки.

Марло, всегда умевшая чувствовать мое настроение, обняла меня, словно стремясь впитать своим мягким телом мою злость. В черных глазах ее мерцали золотистые искорки. Сейчас она не могла лечить Мо, и ее организм всеми силами стремился восстановиться во время этого вынужденного перерыва.

– Я лучше уйду вместе с ним, Блу, чем останусь жить без него. Мы вместе больше пятидесяти лет прожили, я теперь даже и не пойму, где кончается он и начинаюсь я. Не нужно нам сейчас разделяться.

– Почему? – Я вытерла руки полотенцем.

Кажется, мой вопрос ее обескуражил.

– Потому что я люблю его. Неужели так трудно понять?

– Любовь – это поверхностный ответ, Марло, и ты сама это знаешь. Ты любишь Мо. Но ты любишь и меня. И Перси. Однако нас ты все же хочешь покинуть.

– А каков будет развернутый ответ? Уж объясни мне, милая.

– Ты боишься жить без него, вот и все. Но кое-кто однажды сказал мне, что люди, которых мы любим, остаются внутри нас навсегда. Мо хочет, чтобы ты осталась. Он хочет, чтобы ты жила, потому что знает, что все равно останется с тобой. И именно таким способом продолжит существовать. Чего бы ты хотела на месте Мо? Попробуй посмотреть на ситуацию его глазами. Неужели ты бы желала, чтобы он умер за тебя?

Марло открыла было рот, чтобы мне возразить, но в этот момент в дверь постучали. Это было даже к лучшему. Я не знала, найду ли другие слова, способные заставить ее передумать. Наверное, пора было привыкать к мысли, что вскоре я потеряю их обоих.

Перси, громко топая, сбежала по лестнице, я же пошла открывать.

Шагнув через порог, Шеп снял темные очки. В руках он держал папку с бумагами.

– Извините, что не предупредил заранее.

– Все нормально, – заверила я. – Я рада, что все это наконец закончится.

Подошла Марло, и Шеп крепко обнял ее. Он тоже был одним из ее крольчат.

– Хочешь холодного чая, Шеп? – спросила она. – Или печенья?

– Нет, спасибо, Марло.

Убедившись, что Флора спокойно спит в колыбельке, я махнула рукой в сторону гостиной.

– Давайте присядем.

Несмотря на свое настроение, Перси опустилась на диван рядом со мной, плечом к плечу. Марло села с другой стороны. Меня словно окружило любовью. Чувство было приятное, и я непременно посмаковала бы его, если бы меня так сильно не изводила тревога. Меня не покидало ощущение, что Шеп явился к нам, чтобы изменить мою жизнь навсегда. Это ясно следовало из молчания ветра. И из выражения лица самого Шепа.

– Вид у тебя такой, словно ты должен огласить нам смертный приговор, – начала я. – Видел бы ты свое лицо.

– Жутко мрачное, – поддержала Перси.

Шеп постучал папкой по ладони:

– Даже не знаю, как вам все это сказать.

– Выкладывай уже, – вмешалась Марло, – пока я не умерла от волнения. Анализ показал, что Флора дочь Перси?

– Нет, – отозвался он. – Они даже не родственницы.

– Я же говорила. – Перси скрестила руки на груди.

– Тогда из-за чего весь сыр-бор, Шеп? – спросила я.

Он набрал в грудь побольше воздуха, открыл папку и вытащил несколько листков бумаги.

– Аутосомная ДНК показывает родственные связи с обоими родителями. Такой анализ обычно делается, чтобы определить ДНК-профиль человека. В результатах твоих анализов, Блу, обнаружилось кое-что неожиданное, и в лаборатории решили также исследовать митохондриальную ДНК. Она передается из поколения в поколение по материнской линии, и такой анализ помогает установить, кто является матерью человека.

Матерью?

– Вы проверяли, не являюсь ли я матерью Флоры? – спросила я, пытаясь понять, к чему он ведет. – Но зачем? Уж наверное, будь я ее матерью, я бы помнила, как родила ее. А я этого не помню.

– И анализы это подтверждают. – Он встретился со мной взглядом. – Но, Блу, они подтверждают и то, что вы с Флорой – родственники.

Ветер неожиданно вздохнул с облегчением. Вздох этот со свистом пронесся по каминной трубе и разбередил мне душу, всколыхнув знакомую тягу к лесу. Он манил меня, умолял увидеться с ним поскорее. Но уйти я не могла. Пока не могла. Я обернулась к Флоре и повнимательнее вгляделась в такой знакомый разрез глаз. А я-то думала, что это просто совпадение.

– Но как?

– Флора – твоя родственница по материнской линии. – Шеп сдвинул брови, подался вперед, словно вся эта ситуация своей тяжестью прижимала его к земле, и уперся локтями в колени. – Но Перси – нет. Блу, у вас с Перси никак не может быть общей матери. Дальнейшие исследования взятых у вас образцов показали, что на самом деле Перси – твоя тетка, а отцом твоим был один из тех, кого ты считала братьями. Твайла и Кобб, приходящиеся тебе бабушкой и дедушкой, очевидно, удочерили тебя сразу после рождения. Такое случается во многих семьях. Иногда дети знают об этом, а иногда нет.

– Святые угодники! – едва слышно пробормотала Марло.

– И что теперь? – напряженно спросила Перси.

Я больше не могла усидеть на месте. Потрясенная словами Шепа, взвинченная неумолчными призывами ветра, я вскочила на ноги. Неужели мои мама с папой на самом деле не были моими родителями?

– Это чушь! Тест совершенно определенно врет. Наверное, образцы испортились.

Ветер ревел в моей голове, стремясь выгнать оттуда любую мысль, кроме тех, что вели к скорейшему побегу в лес. Я покрепче уперлась ступнями в пол, чтобы не броситься вон из дома.

– Нет, с образцами все в порядке. Мне жаль, Блу. – В глазах Шепа светилось искреннее сочувствие. – Знаю, такое трудно принять.

Перси, бледная как мел, открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова.

– Судя по анализам, степень родства у вас с Флорой примерно такая, как если бы она была твоей двоюродной племянницей, – продолжил Шеп. – Не знаешь, у кого-то из твоих братьев были незаконнорожденные дети?

– В смысле кроме меня? – голос у меня сорвался.

Шеп поморщился.

– Таю было только семь, когда я родилась, – сказала я. – А Уэйду восемнадцать. Вероятно, от него в то время мог кто-то забеременеть. О Маке я почти ничего не знаю. Он ушел в армию и погиб через несколько месяцев после моего рождения.

Марло кивнула.

– У Уэйда в то время были серьезные отношения. Он даже делал той девушке предложение. Ее зовут Уиллоу Икинс. Сейчас она работает у судьи Квимби.

Перси растерянно взглянула на меня.

– Твайла всегда говорила, что ты стала для нее настоящим сюрпризом.

Твайла и в самом деле не любила обсуждать мое появление на свет. И только сейчас мне вдруг пришло в голову, что, возможно, она просто не особенно много об этом знала. Мне трудно было поверить в то, что я только что услышала, однако абсолютно невероятным это не казалось. Но почему?

– К тому же, – добавила Перси, – разве не было каких-то проблем с твоим свидетельством о рождении?

Да, были. Я пошла в школу на год позже, потому что, когда Твайла попыталась записать меня туда, у меня не оказалось свидетельства о рождении. Она тогда объяснила, что я родилась дома, без свидетелей, и она просто не удосужилась сходить и официально меня зарегистрировать. Пришлось получать свидетельство «задним числом». И к тому времени как оно было готово, учебный год уже давно начался, и мне пришлось ждать до следующей осени.

Шеп сделал пометку в бумагах.

– Поговорю с Уиллоу.

Я металась по комнате. Два шага вперед. Поворот. Два шага назад. Ветер снова позвал меня за собой, и я замерла, прислушиваясь к нему.

Словно догадавшись, что я замыслила побег, Марло поднялась с дивана и встала рядом со мной.

– Шеп, это все как-то чудно звучит. Может, в анализах что-то напутали? Ты ведь и у Сары Грейс Фултон мазок брал, верно? Не могли два образца по ошибке перемешаться? Вдруг это она дитя любви Уэйда?

Я раскрыла рот от удивления. Разве такое возможно? Чтобы Сара Грейс была Бишоп?

Но в этот момент Перси вдруг резко вскочила с дивана.

– Сара Грейс сдавала ДНК на анализ? Но зачем? – От нее волнами исходила паника, и я на время забыла о ветре и сосредоточила все свое внимание на ней. Перси металась по гостиной, беспокойно дергая руками, и, казалось, готова была вот-вот разреветься.

Шеп медленно поднялся со стула.

– Затем же, зачем и Блу. Чтобы помочь следствию. – Он прищурился, явно усмотрев в ситуации нечто подозрительное. – Перси, почему тебя это так расстроило?

Прижав трясущуюся руку ко лбу, Перси что-то невнятно пробормотала. В глазах ее заблестели слезы, грудь бурно вздымалась. Она явно из последних сил старалась сохранять самообладание.

Наконец она выговорила:

– Блу, ваши с Сарой Грейс анализы точно перепутались. – Она постояла с минуту, выпятив подрагивающую нижнюю губу и поочередно обводя взглядом присутствующих, задержалась глазами на Флоре, а затем рванулась к двери – распахнула ее и в мгновение ока исчезла.

Обескураженная, я обернулась к Шепу. Тот сидел зажмурившись, словно погруженный в молитву. А когда открыл глаза, я увидела, что в этих зеленых омутах плещется искреннее сочувствие.

– Я буду на связи, – прошептал он едва слышно и тоже выбежал за дверь.

Сара Грейс

Я с головой погрузилась в водоворот счетов и накладных. И когда дверь офиса резко распахнулась, я аж подпрыгнула от неожиданности.

– Заехала к Китти за кексами, – объявила Кибби с порога и захлопнула дверь ногой. – Это чтобы тебя задобрить. Прости, что я так сильно опоздала.

Хэйзи, испуганная внезапным шумом, вскочила и залаяла. А затем, не обращая внимания на мои окрики, бросилась к Кибби и прыгнула на нее, едва не сбив с ног. Та выронила пакет с кексами и сумочку, все содержимое которой тут же разлетелось по полу.

– Хэйзи, сидеть! Сидеть! – Я схватила ее за ошейник, и собака наконец успокоилась, успев, правда, ухватить с пола черничный кекс и расправиться с ним в два укуса.

Кибби выпрямилась, одернула платье и дала Хэйзи обнюхать и лизнуть свою руку.

– Я не знала, что она тут, не то бы сначала постучала. Привет, Хэйзи, рада познакомиться. Какая же ты милашка! Хорошо, что я текстов купила с запасом.

– Текстов? – с улыбкой переспросила я.

Кибби вскинула голову.

– Что?

– Ты сказала текстов, а не кексов.

– О. Правда? – Она нахмурилась. – Как странно. Наверное, просто оговорилась.

Реакция ее удивила меня куда больше, чем оговорка. Люди в таких случаях обычно смеялись, но Кибби, кажется, вообще не поняла, что не так.

– Прости за то, что Хэйзи на тебя набросилась. Придется поучить ее хорошим манерам. – Я оглядела Кибби с ног до головы, и вид ее меня встревожил. – Ты нормально себя чувствуешь?

– Да, все отлично. Отделалась легким испугом. – Она перевела дух. – Хэйзи едва меня задела, ты сразу же ее придержала.

– Нет. – Я покачала головой. – Ты тяжело дышишь. И выглядишь… Кибби, может, уже пора сходить к врачу? У тебя точно что-то посерьезнее простуды.

Рассмеявшись, она тряхнула волосами.

– Ну, спасибо, Сара Грейс.

Она была тщательно причесана и накрашена, но даже под слоем макияжа заметно было, что кожа ее бледна как снег, а щеки лихорадочно пылают. К тому же лицо заметно отекло, и под глазами нависли мешки.

Нагнувшись, я стала помогать ей собрать высыпавшиеся из сумочки вещи.

– Сколько ты уже болеешь? Неделю?

– Со мной все в порядке. И я вполне в состоянии сама все собрать, – сказала она отдуваясь и, опускаясь на колени, поморщилась от боли.

– Да мне несложно.

С ней точно не все было в порядке. Выглядела она так, словно смерть сварила ее заживо, прожевала, выплюнула, переехала колесами, похоронила и воскресила.

– Тебе трудно дышать? Что-то болит? Я видела, как ты поморщилась, когда присела.

– Если что-то и причиняет мне боль, так только этот разговор. Отстань, Сара Грейс.

– Нет. – Я потянулась за улетевшим под стол мобильником, подала его ей и заметила, что рука у нее трясется. Придержав ее в своей, я сразу ощутила, какая она горячая. Кибби просто пылала. – У тебя температура? Почему ты дрожишь?

Она выдернула руку.

– Просто тут шоколадно.

– Шоколадно? – Я уставилась на нее.

Она же посмотрела на меня в недоумении.

– Сара Грейс, у тебя что, одни сласти на уме?

Кибби явно даже не замечала, что путает слова.

– Вот что. Сейчас мы соберем твои вещи, а потом поедем к доктору. – Я полезла под стол и подобрала там пузырек с лекарством, на который был наклеен выписанный врачом рецепт.

– Ничего подобного. – Она потянулась выхватить у меня пузырек. – Это мое, отдай!

Я отдернула руку и встала на ноги.

– Что все это значит, Кибби?

Я показала ей пузырек, развернув его этикеткой к себе. Парацетамол с кодеином, неделю назад выписанный на имя Перси Бишоп. Обезболивающее. Такое же мне выписывали несколько лет назад, когда удаляли зубы мудрости.

– Почему у тебя таблетки Перси?

Поднимаясь с пола, Кибби покачнулась и поспешно ухватилась за край стола. А затем, вздернув подбородок, заявила:

– Потому что она мне их дала.

– Зачем?

Лекарство выписал тот гинеколог, к которому я ездила за рецептом на противозачаточные. И сделано это было в тот день, когда я видела на парковке Перси, за пару часов до того, как в полицию поступил анонимный звонок с сообщением, что она – мать Флоры. Что, если это сделали специально, чтобы навлечь подозрения на Перси и отвести их от кого-то другого?

От Кибби, например?

Осознание обрушилось на меня, едва не сбив с ног.

– О, Кибби. О нет!

– Никто не должен знать, – прошептала она, и голос ее дрожал так же, как и тело.

Я кинулась к ней и подхватила, не давая упасть.

– Мы все исправим. Все на свете можно исправить.

Наконец дав волю эмоциям, она прижалась ко мне всем своим пылающим от жара телом и зарыдала, уткнувшись в плечо. Я обнимала ее, и слезы капали из моих глаз прямо ей на волосы. Нужно было разработать план. Устроить собственный военный совет и оценить нанесенный ущерб.

Сбежать. Мы можем сбежать. Хотя бы на время, пока не придумаем, что делать.

Я отмахнулась от маминого голоса, нашептывавшего мне в ухо: «Будь умницей. Подавай хороший пример». Мы ведь исчезнем не навсегда. Только на время.

– Помнишь, мы с тобой собирались съездить в отпуск? Давай уедем сейчас. Прямо сегодня. Даже вещи собирать не будем. Все необходимое купим на море и к врачу там же сходим. А сами за это время придумаем, как нам быть, и найдем хорошего адвоката.

– Нет. Никому нельзя говорить.

– О, Кибби. – Я обняла ее крепче. Я бы не смогла сохранить эту тайну, даже если бы захотела. Кибби пока не знала, что я сдала ДНК на анализ и что скоро он будет готов и укажет прямиком на нее. – Слишком поздно, Кибби.

Я рассказала ей о том, что сделала, чтобы помочь следствию, и она зарыдала еще громче, вся согнувшись под тяжестью своей тайны и осознания, что вскоре она раскроется.

Я схватила ее сумочку, запихнув туда все, что успела подобрать с пола, прицепила к ошейнику Хэйзи поводок и подхватила свой портфель. Хэйзи затанцевала, возбужденная неожиданным поворотом событий, а я потянула Кибби за руку.

– Пошли.

– Подожди… – Голос ее сорвался, тело обмякло, глаза закатились, и в следующую секунду она рухнула на пол.

Я в ужасе упала на колени и принялась трясти ее.

– Кибби!

Она не шевелилась, и я не могла понять, дышит ли она. Боже, пожалуйста, пожалуйста, помоги ей.

Я прижала пальцы к ее горлу. Пульс был слабый, но очень частый. Сраженная страхом, я схватила телефон и начала набирать номер «Скорой».

Пожалуйста.

18

Сара Грейс

Тоска.

Здесь, среди удрученных лиц и скорбных настроений, это слово возникало в голове само собой. Мы провели в больнице уже семь часов. Силы давно покинули нас, уступив место изнеможению. Недавно нас отправили из отделения неотложной помощи в уютно обставленный зал ожидания для посетителей, расположенный неподалеку от отделения интенсивной терапии, куда час назад перевели Кибби. Мне, правда, казалось, что это произошло несколько дней назад. Время тянулось так медленно, что в какой-то момент я даже засомневалась, не сломались ли у меня часы.

В зал ожидания отправляли родственников самых тяжелых пациентов. И все они то мерили шагами помещение, то включали телевизор, то принимались что-нибудь жевать. Мои родители, подавленные, притихшие, сидели рядышком в мягких креслах. Мама смотрела прямо перед собой, папа уставился в пол, словно надеялся найти ответы на мучившие его вопросы среди поблескивающих крупинками кварца керамических плиток.

Мы ждали, когда врачи и медсестры устроят Кибби в палате, подключат ее ко всем необходимым приборам и позовут нас. Весь день она то приходила в себя, то снова впадала в забытье. Сейчас ей начали внутривенно вводить антибиотики широкого спектра в надежде, что они помогут победить послеродовой сепсис, который вывел из строя ее организм.

Послеродовой.

В отделении неотложной помощи я от Кибби почти не отходила, и, ненадолго приходя в себя, она в бреду шептала мне признания. Теперь я знала, что Флора действительно была ее дочерью. Она родила ее на ферме Бишопов в позапрошлую пятницу. С ней была Перси, она и приняла роды.

От всех этих новостей у меня голова шла кругом.

В больницу пару раз заезжал Шеп. Но, насколько я знала, поговорить с Кибби ему пока не удалось – она почти не приходила в сознание. Ясно было, что в ближайшее время на нее обрушится множество вопросов. Вопросов, ответов на которые мы пока не знали. Почему? Зачем? И прочее.

Пока нам известно было только то, что вскоре после родов у Кибби началось воспаление. Лечиться она вовремя не начала, и вскоре инфекция распространилась на весь организм, вызвав то, что доктора в отделении неотложной помощи назвали «тяжелый сепсис». Слава богу, до худшего – септического шока – не дошло. Но стабилизировать давление врачам не удавалось, а значит, это могло произойти в любую минуту. После того как нам все это сообщили, я начала было гуглить информацию, но, наткнувшись на «вероятность летального исхода», сразу убрала телефон. Цифры были пугающими.

К горлу подкатила тошнота. Я смотрела в окно, на выступавшую вперед плоскую крышу нижнего этажа, а здание, в котором располагалась больница, тем временем взахлеб рассказывало мне обо всем, что видело и слышало за свою жизнь. Словно одинокий старик, подсевший на уши официантке в закусочной.

Усилием воли я выключила звук. В любой другой день я бы с радостью послушала его рассказы. Но не сегодня. И уж точно не раньше, чем стены прекратят нашептывать мне всякие ужасы и вспомнят истории о чудесных исцелениях.

Потому что Кибби оно было очень нужно.

Я покрутила головой, разминая шею, а затем добрых пять минут собирала с рубашки шерстинки, чтобы у мамы не начался приступ аллергии. Она и без того ни разу не взглянула на меня с тех пор, как приехала. Можно подумать, происхождение Флоры было еще одной тайной, которой я с ней не поделилась.

Оставалось только догадываться, что она скажет, узнав, где я оставила Хэйзи. Проводив машину «Скорой помощи» и позвонив родителям, я вдруг поняла, что не смогу взять Хэйзи с собой в больницу. Оставлять ее дома одну тоже не хотелось – еще подумает, что ее снова бросили. Поэтому я сделала единственное, что пришло мне в голову, – отвезла ее Блу. Я и постучать не успела, как она уже открыла, обняла меня и пообещала, что будет присматривать за Хэйзи столько, сколько потребуется.

Дверь зала ожидания распахнулась, вошла администратор отделения интенсивной терапии, и я поспешно отвернулась от окна.

– Родственники Кимберли Гастингс?

Мама соскочила с кресла, словно с трамплина. Папа же поднимался медленно, тяжело, будто тревога придавливала его к земле. Я тоже подошла поближе, взяла папу за руку, а затем все мы выжидательно уставились на вошедшую, опасаясь худшего. Но надеясь на лучшее.

– Теперь к ней можно. Пожалуйста, идите за мной.

По дороге администратор рассказала нам, как получить временный пропуск, когда в больнице тихий час, а когда пациентов можно навещать. Объяснила правила – никаких телефонов, резких запахов, цветов и гостинцев. И напомнила, что перед посещением и сразу после нужно непременно мыть руки. Мы показали ей документы, получили временные пропуска, прошли через двойные двери в отделение и направились к палате номер четыре. Мамины каблучки негромко цокали по полу.

В коридоре пахло болезнью, антисептиком и строгостью. Где-то жужжали медицинские приборы, звенели голоса сестер, за стенкой играла веселая джазовая мелодия.

Музыка немного подняла мне настроение, напомнив, что больница – это все-таки царство жизни, а не смерти, пускай некоторые пациенты сейчас и стоят на ее пороге. Все, лежавшие в этих палатах, жили, любили, заводили семьи, работали, увлекались чем-то. Пускай и тяжелобольные, но это были люди, а не только пациенты. В стенах отделения интенсивной терапии жила надежда. И оптимизм. И я намерена была держаться за них покрепче.

Перед входом в каждую палату находился столик с компьютером, раковина и окошко, через которое можно было наблюдать за больным. Мы подошли к палате номер четыре, и у двери нас приветливо встретила медсестра по имени Доминик. Она сказала, что будет ухаживать за Кибби до конца своей смены – то есть до девяти тридцати. Пока мы мыли руки, Доминик объяснила нам все про мониторы, аппараты и капельницы.

– Антибиотики помогают? – пронзительным голосом спросила мама, вытирая руки.

– Это станет понятно в ближайшие несколько часов, – ответила Доминик.

– Чего нам ждать? – Папа хотел было запустить только что вымытую руку в волосы, но вовремя спохватился. – К чему готовиться? Насколько тяжелое у нее состояние? Сколько она тут пробудет? Есть ли вероятность, что она… умрет?

Ясно было, что все эти вопросы зрели у него уже несколько часов и вот теперь потоком хлынули наружу. Я, затаив дыхание, ждала ответа медсестры.

Доминик смотрела на папу, и в ее темных глубоких глазах плескалось сочувствие.

– Состояние у Кибби довольно тяжелое, – начала она, назвав мою сестру домашним именем. – Важнее всего для нее сейчас знать, что вы рядом. Подержите ее за руки. Почитайте ей. Включите ее любимую музыку. Порой кажется, что она в забытьи, но на самом деле она многое слышит. Мы всегда просим друзей и родственников почаще навещать пациентов. Правда, в палате допускается не больше трех человек, но это только из-за тесноты. Приходите к ней почаще. Проводите с ней больше времени. Мы рады вам, потому что знаем, что она вам рада. Исследования показали, что пациенты, окруженные любящими людьми, поправляются гораздо быстрее.

Она знаком пригласила нас следовать за собой. Автоматические двери раздвинулись, и мы вошли в палату, освещенную заходящим солнцем.

– Мисс Кибби, милая, тут к вам родня пришла, – радостно объявила Доминик.

«Благослови Бог медсестер», – думала я, следуя за ней.

Увидев Кибби на больничной койке, такую маленькую и хрупкую среди окружавших ее приборов, я едва не расплакалась. У кровати стоял штатив капельницы, с которого свисали четыре пакета с раствором. Нос и рот Кибби прикрывала кислородная маска. Лицо ее было смертельно бледным, а веки и щеки отекли из-за отказываюших почек. Ее нарядили в синюю больничную сорочку с большим вырезом у горла, через который к телу тянулись проводки и трубки, и прикрыли до груди байковым одеялом. Кибби лежала с закрытыми глазами.

В последний раз я видела ее всего час назад, но мне показалось, что за это время она стала выглядеть хуже. И все же лицо ее смягчилось, казалось, она успокоилась, и я была этому рада. В отделении неотложной помощи она все время беспокойно металась, и я надеялась, что это внезапное умиротворение – свидетельство того, что лекарства начали действовать.

Я взяла ее за одну отекшую руку, а мама, обойдя кровать, – за другую. Папа встал рядом с мамой и произнес:

– Киб, дорогая, мы все тут.

А мама кивнула, словно Кибби могла ее видеть.

– И в ближайшее время никуда не уйдем. Пускай они тут не думают, понадобится, так я соседнюю койку займу.

– Персоналу лучше быть начеку, – выдавил из себя смешок папа. – Не то твоя тетя Джинни совсем раскомандуется.

– Все будет хорошо, – добавила мама. – Не успеешь оглянуться, как тебя выпишут.

Веки Кибби дрогнули и приподнялись, первым делом она нашла глазами меня. Я уже несколько дней не видела у нее такого ясного взгляда.

– Знаешь, если тебе не хотелось сегодня приходить на работу, могла бы так прямо и сказать.

– Сара Грейс, – одернула меня мама и демонстративно вздохнула.

Я улыбнулась Кибби и сквозь маску разглядела, что уголок ее рта тоже дернулся в улыбке и сразу же опустился. Повернув голову в сторону родителей, она прошептала:

– Простите.

Голос из-под маски звучал глухо, но слова вполне можно было разобрать.

Мама все кивала.

– Ничего, Кибби, все нормально. Все будет хорошо.

– Обещайте мне, – сказала Кибби.

– Клянусь тебе, что все будет хорошо, – принялась убеждать мама. – Даже не сомневайся, дорогая моя девочка.

– Нет, – возразила Кибби, зажмурилась и тут же снова открыла глаза. Затем сделала глубокий вдох. Один из приборов у кровати вдруг запищал. – Обещайте, что если со мной что-нибудь случится… если я умру…

– Ты не умрешь, Кимберли Кэбот Гастингс. Не умрешь, – решительно заявила мама, наставив на Кибби палец.

По щекам Кибби побежали слезы.

– Вы не станете забирать Флору у Блу. Обещайте мне.

– Сейчас не время принимать такие решения, – быстро сказала мама. – Ты слишком больна и не можешь мыслить здраво. Это твой ребенок. Твое совершенное дитя. Она принадлежит тебе. И всем нам.

– Джинни, – остановил ее отец.

Кибби обернулась ко мне. И из последних сил произнесла:

– Обещай, что Флора останется у Блу.

Встретившись с ней глазами, я поразилась тому, сколько решимости было в этих печальных голубых озерах. Набрав в грудь побольше воздуха, я ответила то, что подсказывало мне сердце:

– Обещаю, Кибби.

Мама, стоявшая по другую сторону кровати, бросила на меня уничтожающий взгляд, но я сделала вид, что ничего не заметила. Не стоило нам ругаться у постели Кибби. Однако я не сомневалась, что впереди нас ждет суровая битва. Мама хотела заполучить эту малышку, даже не зная, что она дочь Кибби. Теперь же, когда выяснилось, что девочка нам родня, не оставалось никаких сомнений, что она захочет выбить опеку над ней.

Однако Кибби явно была против. Это следовало из всех ее поступков. И я мысленно поклялась, что исполню ее желание, даже если не до конца понимаю его природу.

Кивнув, Кибби снова закрыла глаза. Больше она их не открывала, и я, попросив у Доминик ручку и листок бумаги, села у ее постели и стала рассказывать ей, какой музыкальный сборник хочу для нее записать.

Папа вышел, чтобы кому-то позвонить. Мама села на стул с другой стороны кровати и снова взяла Кибби за руку. Составляя плей-лист, я чувствовала, как она сверлит меня взглядом, но не поднимала головы.

Она не в силах была заставить меня передумать. Я твердо решила встать на защиту того, во что верила.

Блу

Взяв с собой жестянку, полную кофейно-шоколадного печенья, мы с Перси раскачивались на висевших над крыльцом качелях, надеясь таким способом развеять все наши печали.

Печенье я испекла уже после того, как Перси вернулась домой. Она бегала предупредить Кибби о том, что ее сестра сдавала ДНК на анализ, но только зря потратила время – найти Кибби ей не удалось. А позже мы узнали, что ее на «Скорой» увезли в больницу. Я успела съесть целых три печенья, прежде чем Перси наконец заговорила.

– Ты была права, нет у меня тайного дружка, – сказала она. – Зато у меня была тайная подружка. Мы с Кибби подружились еще год назад, когда она стала волонтером в ветеринарной клинике.

– Но зачем вы это скрывали?

– Из-за Джинни Ландрено.

– А, – понимающе кивнула я. – Но, знаешь, ты могла бы хотя бы мне сказать.

– Я думала об этом. Но получилось бы, что я нарушила обещание.

Флора, примотанная слингом к моей груди, сосредоточенно сосала пальцы. Я пригладила ей волосы и придержала рукой под спинку, когда Перси качнула качели. Те скрипнули, и Хэйзи вскинула голову, но тут же снова опустила ее на лапы. Она пристально следила за всем происходящим и каждый раз поводила ухом, когда по улице проезжала машина.

Ветер унялся, но я знала, что он еще вернется. Он звал меня за собой весь день, ворчал недовольно, и я упрашивала его потерпеть немного. Меня сегодня столько дергали, что я уже готова была расплакаться. Ясно было, что однажды мне все же придется разобраться с эмоциями, связанными с будущим Флоры. Но это могло подождать. Сейчас важнее была Перси.

– Давно ты узнала, что Кибби беременна? – спросила я.

– Довольно давно. Но я поклялась ей, что никому не скажу.

В окружавших крыльцо кустах щебетали птицы. Укрепленный под навесом вентилятор жужжал, ероша пушок на головке малышки.

– А кто отец Флоры?

– Кибби не знает. Как-то раз она пошла на вечеринку – не в кампусе, а где-то в городе. И там познакомилась с симпатичным парнем, не местным. Слово за слово – все и случилось. Она думала, это будет просто маленькое приключение. Даже фамилии его не спросила. А потом поняла, что беременна. Ей было ужасно стыдно и страшно.

Бедняжка Кибби. Весь Баттонвуд в ужас пришел бы, узнав что она беременна. И все же я не сомневалась, что в конце концов люди приняли бы это. Ведь она была из семьи Кэботов, отцов-основателей нашего городка.

Перси откусила кусок печенья.

– Скрывать беременность ей было нетрудно. Безразмерные рубашки, объемные свитера зимой, платья свободного кроя и шутки о том, что давно пора бы сесть на диету. Я дала ей телефон агентства по усыновлению, с которым ты связывалась. Она собиралась позвонить им за неделю до предварительной даты родов, надеялась, они подскажут ей, где рожать и все такое. Еще она знала, как сильно ты хочешь ребенка, и все время говорила, как здорово было бы, если б агентство отдало его тебе.

Я вдохнула исходивший от волос Флоры запах детского шампуня. Как прекрасно было бы, если бы все произошло именно так.

– Дяде и тете она говорить не хотела, ведь они стали бы убеждать ее оставить ребенка. Особенно Джинни. А Кибби понимала, что не готова брать на себя такую ответственность, и хотела для Флоры лучшей жизни.

Я заметила, что Марло смотрит на нас из окна гостиной, и кивнула, давая ей понять, что у нас все хорошо. Должно быть, она с ума сходила от любопытства.

– Как же вышло, что Кибби родила на ферме?

Перси раздраженно вздохнула.

– Все потому, что мы не знали, как происходят схватки. Мы частенько тусовались на ферме. Ты там почти не бывала, и мы считали дом своим тайным убежищем.

– Значит, сквоттерами были вы.

Признаться, я так и думала, но хотела услышать от нее подтверждение. Перси кивнула.

– Мы встречались там, смотрели кино, ели фастфуд. Пару месяцев назад купили в «Уоллмарте» надувной матрас, потому что от кровати воняло. Да и от всего остального тоже. Матрас мы оттащили в нашу старую комнату, а когда уходили, прятали его под кровать Твайлы. И вот как-то в пятницу вечером мы, как обычно, встретились в доме, и вдруг у Кибби заболел живот. Мы думали, что виной всему несвежая еда. Что у нее несварение или что-то в этом роде.

Я стряхнула с пальцев крошки от печенья.

– Понятно.

– Мне и в голову не пришло, что она рожает, – продолжала Перси. – До предварительной даты родов оставалась еще пара недель, и про схватки я даже не подумала. Мы посмотрели телевизор, уснули, а проснулась я от того, что Кибби меня трясла и кричала, что ее тужит.

– Но почему вы не позвонили в «Скорую»?

– Кибби умоляла меня этого не делать. Боялась, что кто-нибудь заметит сирены и огни. И правда выплывет наружу. К тому же все случилось так быстро, что врачи все равно не успели бы приехать до рождения Флоры. Я ведь работала в ветеринарной клинике, а потому знала, как действовать, и не растерялась. Флора сразу же закричала. – Она улыбнулась. – Но в комнате, конечно, царил бедлам. Всю субботу я там прибиралась, а потом съездила в Алабастер за детскими вещами – одеждой, подгузниками и всем прочим. Кибби решила, что не станет звонить в агентство, а лучше воспользуется законом о безопасном убежище[14]. В запасе у нее было три дня, и она сказала, что немного побудет с Флорой, а потом передаст ее в надежные руки. В понедельник я приехала, чтобы отвезти ее и Флору в больницу, но на ферме их уже не было. А вскоре мне позвонила ты и сказала, что нашла в лесу ребенка.

– Значит, Кибби не говорила, что решила подкинуть Флору мне? И пуговицу не показывала?

Перси покачала головой.

– Видимо, в понедельник утром она взяла Флору и пошла с ней к Платану спросить, что ей делать. Отдать ребенка незнакомым людям или… тебе. Ей с самого начала хотелось, чтобы Флору воспитывала ты. Во-первых, она считала, что ты станешь прекрасной матерью, а во-вторых, так Флора росла бы у нее на глазах. И тут она получает пуговицу, на которой черным по белому написано, что Флору нужно отдать тебе. И все же она не хотела, чтобы ты знала, чья Флора дочь.

Кибби пошла на все ради того, чтобы скрыть, что Флору родила она. И теперь, зная, что ее увезли в больницу, я не могла перестать думать о том, какую цену она заплатила за молчание.

– И она решила дождаться меня в лесу.

– Угу. Она знала твой распорядок дня. Тем утром она притаилась в кустах, убедилась, что ты забрала Флору – она ни за что не оставила бы ее там одну, и убежала домой. До сих пор не верится, что Сара Грейс именно эту неделю выбрала, чтобы заехать на ферму, и что снова явилась туда именно в тот день, когда я пообещала тебе разобраться со сквоттером. Я хотела там еще раз прибраться и выбросить надувную кровать, но увидела у дома пикап Сары Грейс и запаниковала. Решила, что она обо всем догадается. Но тут мне пришло в голову, что если полиция заподозрит меня, это будет не так уж плохо. Потом ведь станет понятно, что я тут ни при чем, и может, тогда они откажутся от дальнейших поисков. А в итоге я сделала только хуже, верно?

Осознав, о чем она, я удивленно раскрыла рот.

– Так это ты анонимно позвонила в полицию?

Неудивительно, что она так спокойно вела себя в тот вечер, когда Шеп ее допрашивал.

– Я надеялась, что у меня возьмут анализ, ДНК не совпадут и на том все кончится.

Перси была уверена, что наши с Сарой Грейс анализы перепутали в лаборатории. Но у меня были сомнения на этот счет. Зашелестевшая над головой листва напомнила мне, с каким облегчением вздохнул ветер, когда Шеп сообщил нам результаты.

Облегчение.

Какая странная реакция.

Настолько странная, что я решила попросить Шепа снова взять у нас ДНК на анализ, чтобы убедиться, что в лаборатории ничего не напутали.

– Все равно рано или поздно все открылось бы, – сказала я. – Болезнь Кибби выдала бы вас.

Со слезами на глазах Перси поведала мне, что через несколько дней после родов Кибби стала жаловаться на боли. Но они не знали, нормально это или нет. Вскоре ей стало хуже, начала подниматься температура, и тогда Перси поехала в Алабастер к гинекологу, пожаловалась на болезненные месячные и попросила выписать ей обезболивающее.

– Я умоляла ее пойти к врачу. Но она уверяла, что все в порядке, ей уже лучше и просто нужно немного отдохнуть. Надо было заставить ее обратиться за помощью. – По щеке Перси скатилась слеза. – Не знаю, смогу ли я себя простить, если она… – она с трудом сглотнула, – …умрет.

Я обняла ее за плечи. Больше всего мне хотелось заверить ее, что с Кибби все будет в порядке, но я не могла ей этого обещать.

– Должно быть, Кибби не говорила тебе, как ей плохо, потому что, приди она к врачу, тайное сразу стало бы явным.

– Ну и пускай бы все открылось. Зато жизни Кибби ничего бы не угрожало.

Я-то была согласна, но не уверена, что Кибби разделяла это мнение.

– Нужно было кому-нибудь рассказать, – продолжала Перси, плача все горше. Она совсем расклеилась, лицо ее покрылось красными пятнами. – Сразу выложить Шепу все, что я знала. Может, тогда Кибби не попала бы в больницу.

Можно было весь вечер по кругу обсуждать, что нужно, а чего не нужно было делать, но сложившуюся ситуацию это никак не изменило бы. Я обняла Перси покрепче и мысленно обратилась к небесам, прося послать Кибби выздоровление.

– Иногда, стараясь защитить тех, кто нам дорог, мы принимаем неверные решения.

– Как думаешь, серьезные у меня теперь буду проблемы?

Для нас, Бишопов, беспокойство о последствиях наших поступков было неизведанной территорией.

– Не знаю. То, что ты приняла у Кибби роды, – не преступление. И полиции ты не лгала. Они ведь не спрашивали тебя, знаешь ли ты, чья Флора дочь, потому что уверены были, что ее мать – ты. Ты просто не рассказала им всего, что знала, но по закону и не обязана была этого делать. Так что это мелкое правонарушение. Или, не знаю, преступление против нравственности? – Я развела руками.

Перси, желая защитить подругу, попала между молотом и наковальней, а ведь Твайла предупреждала нас. Объясняла, что случается с человеком в таких ситуациях. Нужно было запомнить ее слова.

Спустя пару минут Перси шмыгнула носом.

– Как думаешь, Ландрено позволят мне навестить Кибби?

В соседнем дворе застрекотала газонокосилка.

– За спрос денег не берут.

Качели замедляли ход, постепенно останавливаясь.

– Блу, что теперь будет? С Флорой?

– Я не знаю, – ответила я, надеясь, что по голосу незаметно, как тяжело у меня на душе. – Думаю, Ландрено захотят забрать ее. А поскольку они ей родня по крови, у них большие шансы получить опеку.

Ветер тихонько дунул мне в лицо, осушая слезы.

– Прости меня, Блу, пожалуйста, – заплакала Перси. – Натворила я дел.

Я обняла ее. И внезапно мне пришло в голову, что не только слово «беда» было синонимом к слову «Бишоп», но и «боль» тоже.

* * *

Было уже поздно, часы пробили половину двенадцатого. Я ждала Сару Грейс, она обещала, что придет до полуночи. Из комнаты Перси доносилось бормотание телевизора, Флора спала в колыбельке. Слава богу, мне приходилось ухаживать за ней, не то я окончательно погрязла бы в жалости к себе.

Устроившись за обеденным столом, я заканчивала очередную иллюстрацию к книге, работать над которой начала вчера. И бросая взгляд на кружащуюся в танце Попрыгушку, чьи уши крутились, как лопасти вертолетного винта, каждый раз невольно улыбалась. Я думала поработать, пока не придет Сара Грейс. Но, достав последний набросок для книги, поняла, что у меня нет сейчас сил начинать его раскрашивать. Я убрала рисунок обратно в папку, закрыла тюбики и пузырьки и пошла мыть кисти.

Лежавшая на диване Хэйзи следила за каждым моим движением и всякий раз, когда я проходила мимо, била хвостом. Остановившись у дивана, я погладила ее по холке, и она тут же перевернулась, едва не свалившись на пол, и подставила мне живот. Я рассмеялась, и она лизнула мне руку.

Сегодня ей, единственной, удалось заставить Мо улыбнуться. Он по-прежнему звал ее Скиттер, а мы не поправляли его и тоже так к ней обращались, когда он был рядом. Казалось, она и сама понимает, почему ее вдруг начинают называть иначе.

– Ты славная девочка, Хэйзи.

Она сильнее застучала хвостом.

Смывая с рук краску, я покосилась на лежавшую на раковине пуговицу. Проверила, не растворил ли уксус грязь, но дерево упорно не желало раскрывать свой секрет. Я снова смочила тряпку и решила оставить пуговицу так до утра.

Вспомнив о другой пуговице, которую нашла в коробке, я подошла к камину и достала ее с полки.

ОТПРАВЬ ДЕВОЧЕК В «КРОЛИЧЬЮ НОРУ».

Сжав пуговицу в руке, я вспомнила слова Марло. Иногда быть хорошей мамой – это значит уметь попросить о помощи и принять ее, когда предложат.

Я не так давно стала матерью и все же понимала, чего Твайле стоило признать, что ей нужна помощь, обратиться к единственному, кому доверяла, – Пуговичному дереву, а затем отослать нас с Перси.

Она так любила нас, что готова была отпустить.

Горе ее, надо думать, было бездонно. Бедная, необразованная, не желающая просить помощи у соседей, она ничем не могла себе помочь. И воспользовалась единственным известным ей способом.

Все они так поступали. И мои братья, и отец тоже.

Мак дрался в знак протеста против мировой несправедливости. Уэйд и Тай ограбили «Блэксток банк», не представляя, каким еще способом можно раздобыть денег, чтобы оплатить счета за лечение отца. Папа обманывал, воровал и жульничал в карты, чтобы прокормить семью, ведь ничего другого он не умел.

Сегодня, слушая, как Перси рассказывает о том, какое решение Кибби приняла под гнетом стыда и страха, я наконец поняла, почему мои родные даже не пытались искать иных способов уладить свои проблемы. Ни один из них не умел просить о помощи, и, вместо того чтобы обратиться к людям за поддержкой, они лишь сторонились их.

И я не была исключением. Ведь только вчера я хотела сбежать. Нужно было разорвать этот порочный круг. И начать с себя.

Всегда будут люди вроде Олеты, которые станут смотреть на меня сверху вниз. Пора с этим смириться. Наверняка у нее были какие-то свои причины, по которым она так и не смогла пережить то, что случилось много лет назад. Однако рядом всегда будут и люди вроде Марло, Мо, миссис Тиллман и даже Генри. Люди, дающие надежду, что я могу стать ниточкой в плотной ткани общества. Нет. Люди, доказывающие, что я уже ею стала.

Наконец осознав, почему мои близкие поступали так, а не иначе, я ощутила умиротворение. Я все же нашла то, что так долго искала: умение прощать. Я столько усилий прикладывала, чтобы выбраться из тени своей семьи, что даже не замечала, какая она была любящая. Большая, не сказать чтобы образцовая, бедовая, но все же любящая. И такой, какая есть, я стала именно благодаря ей.

Оглянувшись через плечо на фотографии, стоявшие на книжных полках, я почувствовала, как меня переполняет любовь. Наконец-то я поняла: для того чтобы внутренний свет сиял ярко, необязательно избегать тени, которую отбрасывают на тебя другие. Нет, нужно разделить ее с ними. Признать, что вы едины.

Затем я взглянула на стоявшую у камина корзинку с чернильными орешками, и мысли о прощении плавно привели меня к Генри. Я скучала по нему.

Пару дней назад я думала, что никогда не смогу его простить. Но теперь, взглянув на ситуацию под другим углом, я поняла, что не могу его винить за попытку скрыть свое происхождение. Потому что, окажись на его месте, я поступила бы точно так же.

Мне просто не представилось такой возможности, потому что Генри с самого начала знал, кто я и какая у моей семьи репутация. И это его не отпугнуло. Справедливо было бы как минимум отплатить ему тем же.

Услышав, как на улице хлопнула дверь машины, я вскинула голову и поспешила к окну. У обочины стоял пикап Сары Грейс, а сама она взбегала по ступеням крыльца. Я распахнула дверь. Хэйзи соскочила с дивана и кинулась к хозяйке, скользя лапами по дубовым доскам пола. Та рассмеялась. Потом наклонилась обнять Хэйзи, и собака завизжала от радости.

– Как она себя вела?

– Отлично. Мы все ее полюбили. Заходи, я соберу ее игрушки. Хочешь чего-нибудь выпить?

– Богом клянусь, я бы тебя расцеловала за бокал вина.

– Сара Грейс! – в притворном шоке отозвалась я и пошла на кухню, достать вино из холодильника. – Что бы на это сказала твоя мама?

– Наверное, ничего. – Сара Грейс прошла вслед за мной к кухонной стойке, Хэйзи следовала за ней по пятам. – Она со мной не разговаривает.

– Что? Почему? Из-за Кибби? – Я плеснула вина в бокал и протянула его ей.

Пригубив напиток, она перевела дух.

– Частично. Долгая история.

Она явно не хотела рассказывать о конфликте, и я не стала давить.

– Как Кибби?

– Стало хуже, проблемы с почками и с дыханием. Начались разговоры о питании через зонд, интубации и диализе. Я не хотела уходить, но как только заканчиваются часы посещений, всех выгоняют, если только ситуация не критическая. Нам обещали позвонить, если до этого дойдет.

Должно быть, у нее сердце рвалось на части. Наблюдать, как всего лишь за сутки здоровый человек оказывается при смерти, и не иметь возможности ему помочь – все это мучительно.

– Боже мой. Я очень сочувствую, Сара Грейс.

– Да, спасибо, – негромко отозвалась она, снова плеснув себе в бокал. – Флора спит?

Я кивнула на колыбель, стоявшую по другую сторону обеденного стола.

– Скоро проголодается и проснется. Но если хочешь ее подержать, я могу разбудить ее пораньше.

Она подошла к колыбели и наклонилась над ней. Можно было только догадываться, что сейчас творится у нее в голове. Флора была частью Кибби, и я бы поняла Сару Грейс, если бы она не захотела с ней расставаться. И все же мне трудно было дышать и внутри все ныло от боли, словно кто-то сел мне на грудь. Зная, что вылечить меня не в силах ни один врач, я старалась не обращать на боль внимания. Все дело в том, что я знала – если Сара Грейс захочет, она сможет забрать у меня Флору навсегда.

– Нет-нет, пускай спит. У нее такой безмятежный вид. – Выпрямляясь, она резко ухватилась за край стола, чтобы не потерять равновесие. – Ух ты! Повело. Вино ударило в голову.

– Присядь скорее. – Я подвела ее к дивану. – Ты вообще ела сегодня?

– Завтракала.

Утро, казалось, было вечность назад. Неудивительно, что у нее закружилась голова.

– Давай я приготовлю что-нибудь. Будешь яичницу? Тосты? Еще тушеная свинина осталась с ужина.

Поморщившись, она покачала головой.

– Нет, спасибо… Нет аппетита. Я только минутку посижу, и все пройдет.

– Закинь ноги повыше и отдыхай, сколько будет нужно. Но тебе правда надо поесть. Вот, возьми печенье. Конечно, не слишком питательная пища, но хоть пусто в животе не будет.

Сара Грейс подняла брови, отставила стакан на журнальный столик, сбросила туфли и легла на диван.

– Съем одно. Спасибо, Блу.

Хэйзи тоже прыгнула на диван и каким-то образом смогла примоститься у ее ног.

– Люблю твой дом. Такой теплый и гостеприимный. Он словно радушная хозяйка, которой всегда мало гостей.

Мне понравилось ее определение. Хотелось надеяться, что однажды в доме и правда яблоку будет негде упасть.

Вернувшись в кухню, я достала из шкафчика жестянку с печеньем. Выложила несколько штук на тарелку на случай, если у Сары Грейс проснется аппетит, взяла салфетку и спросила:

– Хочешь молоком запить? Или водой?

Она не ответила. Я обернулась и увидела, что она спит, положив голову на диванную подушку. Лицо ее стало спокойным, тревожные морщинки разгладились. Я знала, что сон даст ей сейчас самое важное – возможность ненадолго отключиться от реальности. Наверное, правильно было бы разбудить ее, чтобы она смогла добраться до собственной постели. Но мне не хотелось ей мешать, ведь ей так нужен был отдых.

Я убрала печенье обратно в жестянку и, приоткрыв заднюю дверь, выпустила Хэйзи на улицу, чтобы она сделала свои дела, пока я не заперла дом на ночь. Вернувшись, она сразу же забралась обратно на диван. Я наклонилась прикрыть Сару Грейс пледом и на секунду задержала взгляд на ее лице. При ближайшем рассмотрении становилось заметно, что у нас одинаковая форма рта и скул. Но она так была похожа на свою мать, что я, как ни старалась, видела в ней Джинни.

Оставив гореть настольную лампу на случай, если Сара Грейс проснется ночью, я осторожно вынула Флору из колыбельки. И у подножия лестницы я снова обернулась. Сара Грейс спала безмятежно, сон унес все ее тревоги, ее разум и тело отдыхали – заряжались новой энергией. Шагнув на ступеньку, я крепче прижала Флору к себе, надеясь, что после сегодняшнего ужаса завтрашний день будет добрее ко всем нам. Но особенно к Кибби.

19

В парикмахерской Буна Харди стояла тишина – редкий случай. Судья Квимби разглядывал в зеркале залысины, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем он облысеет окончательно. Год, от силы два…

– Как обычно, – сказал он Буну.

Бун был типом общительным, но сплетни не любил, что судье всегда импонировало. По радио заиграла песня из давно ушедших времен. И судье вспомнилось раннее детство, те годы, когда родители его еще были живы и он жил с ними, а не в приюте для мальчиков. На мгновение он позволил себе погрузиться в воспоминания о маминых бифштексах, о ее смехе, о стоявшем в отцовском кабинете запахе трубочного табака. От всего этого на душе стало так тепло и уютно, что судье захотелось, чтобы старая мелодия играла вечно.

– У меня в парикмахерской народ частенько болтает о Блу Бишоп, – заговорил Бун, брызгая на волосы судьи из пульверизатора.

– Правда? Я думал, вы не любитель пересудов.

– Порой я их все же не пресекаю. – Он расчесал редкие волосы судьи и принялся ловко подстригать отросшие кончики. – Особенно когда дело касается Бишопов. Мне эта семья по душе.

– А я и не знал.

– Кобб был моим добрым приятелем. Он тут мало с кем дружил, так что, считаю, мне повезло. Как вспомню о нем, так всякий раз думаю: не будь он таким чертовым гордецом, может, вся жизнь у него сложилась бы по-другому.

– Гордецом? Это как?

Судье нечасто доводилось слушать рассказы о Коббе от тех, кому он нравился.

– В жизни не видел человека, который бы так ненавидел просить о помощи. Все хотел доказать, что у него все под контролем, что он сам со всем справится. Оно-то и хорошо бы, если бы только он не шулерством да мошенничеством пытался поправить свои дела.

Это судье было известно. Даже слишком хорошо.

Бун огляделся по сторонам, будто боялся, что кто-то может подслушать его в пустой парикмахерской.

– Штука в том, что Кобб не мог прочесть ни единого слова. Потому его и из школы в свое время выперли. Потому он и работы нормальной найти не мог. И сразу ершился, если его кто просил заполнить бумаги.

Кобб не умел читать? Судья этого не знал, но, если подумать, это многое объясняло.

– Пару раз он пытался научиться. Рассказывал, что когда Блу пошла в школу, начал учиться вместе с ней. Всегда садился рядом, когда она писала буквы, предлагал вместе порешать ребусы из газеты – правда, там в основном ей приходилось трудиться. Но так у него ничего и не вышло. А просить помощи у кого-то повзрослее шестилетней девочки ему гордость не позволяла.

– Блу была в курсе?

– Не то чтобы. Я сам-то знал лишь потому, что в начальной школе сидел с ним за одной партой и обо всем догадался. Потому мы и подружились – я был единственным, кто над ним не потешался. – Бун расчесал волосы у судьи на затылке и добавил: – Я к чему про Блу-то заговорил. Не стоит вешать грехи отцов на их детей, только потому что они носят одну фамилию.

Сара Грейс

Следующим утром я поставила варить кофе и глянула на часы. Было около семи, а часы посещений в больнице начинались только с восьми тридцати. Трудно было поверить, что только вчера мы с Шепом договорились пойти вместе бегать этим утром. Из-за всего случившегося наше свидание пришлось отменить.

В дверь постучали, и я удивилась, кто это мог прийти так рано. Но потом обрадовалась, решив, что это Шеп. Он мог бы меня успокоить, рассказав в подробностях, что именно грозит Кибби. Да и, если быть честной, мне просто хотелось его увидеть. Побыть рядом. Ощутить исходящую от него спокойную силу.

С бьющимся сердцем я кинулась к двери, но обнаружила на крыльце маму. Одетая в платье с цветочным узором – голубое, под цвет глаз – и телесного цвета туфли с открытыми пятками, она выглядела безупречно.

Постаравшись забыть о том, на кого я сама похожа – непричесанная, не успевшая принять душ, с остатками вчерашнего макияжа на лице, – я распахнула дверь.

– Привет, мам. Будешь кофе?

Я знала, зачем она пришла, и понимала, что без солидной порции кофеина мне с этим не справиться.

– Да, пожалуйста. – Она проследовала за мной в кухню. Каблучки ее звонко стучали по полу, как бы предупреждая: мама настроена крайне решительно.

Приготовившись к грядущему бою, я достала из шкафчика две кружки.

Мама присела на стул у стойки.

– Я заезжала к тебе вчера вечером, но тебя не оказалось дома.

– Да, я уснула у Блу, а до дома добралась только полчаса назад.

До сих пор не верилось, что я отрубилась у нее на диване. Однако нужно было признать, что мне давно не спалось так сладко, как в эту ночь. К тому же утром мы с Блу поболтали за кофе с тостами, и я на время отвлеклась от тревожных мыслей о том, что готовит мне наступающий день. А еще мне удалось понянчиться с Флорой.

Милой, милой Флорой.

– В ее доме, – пробормотала мама.

– Да, я зашла забрать Хэйзи и просто отключилась. Сегодня Блу тоже за ней присмотрит, так что я смогу весь день провести в больнице.

– Хэйзи, эта твоя новая собака.

Я налила кофе и пошла за сахарницей.

– Да, мама.

– Понятно. – Она обхватила ладонями кружку. – А Флору ты видела?

Я кивнула.

– Она просто прелесть.

– У тебя нет фотографии?

В голосе ее звучала мольба, и я слегка ослабила оборону. Пускай мы не сходились во мнении относительно будущего Флоры, все же она была частью Кибби. Я достала из кармана мобильный.

– Нет. Но я сейчас попрошу Блу, она пришлет.

– Это вовсе не обязательно…

– Поздно.

Через секунду телефон тренькнул. Пришла фотография от Блу с подписью «МОЯ ЛЮБИМАЯ». На снимке Флора спала в деревянной колыбельке, повернув головку на бок и прижав к щекам стиснутые кулачки. Губки у нее были надутые, а щечки розовые. Я дала мобильный матери, и она долго вглядывалась в фото, словно старалась сохранить образ Флоры в памяти.

– Она прекрасна. Волосы точно как у тебя в детстве. Белокурый одуванчик. А Кибби родилась темненькой, но с годами посветлела. Какого цвета у нее глаза?

– Сейчас серо-голубые, но, думаю, цвет еще может измениться.

– Спорить готова, они будут бледно-голубые. Как у Кибби. – Она отдала мне телефон. – Сара Грейс, мы с тобой должны договориться, прежде чем пойдем в больницу. Я не хочу никаких конфликтов у Кибби в палате. Это не пойдет ей на пользу.

Начинается.

– Полагаю, ни мое, ни твое мнение за это время не изменилось. Так что давай просто оставим все разногласия за порогом больницы.

– Почему ты упрямишься?

– Почему ты не желаешь прислушаться к тому, чего хочет Кибби?

– Не будь такой наивной, Сара Грейс. Кибби всего двадцать. Она сама не знает, чего хочет.

– Серьезно? Видишь ли, я и в более юном возрасте точно знала, чего хочу. И ты тоже. Признайся себе честно: это ты хочешь, чтобы Флора росла в нашей семье. Это ты хочешь рассылать идеальные рождественские открытки с нашими фотографиями. Чтобы все твердили, какая ты молодец, что приняла Флору в дом. А еще не желаешь объяснять, почему она живет у Бишопов. Но, мама, в этой ситуации нет плохих и хороших решений. Пускай люди болтают, что хотят. Это всего лишь слова. О нас в последнее время много судачили, и никто от этого не умер.

– Нет, но вред нам это причинило. По последним опросам, рейтинг твоего отца снизился. И это еще до того, как стало известно о твоем тайном браке и внебрачном ребенке Флетча.

– Сильно? – В груди неприятно заныло.

Мама сжала губы.

Сердце у меня упало, нахлынуло чувство вины, захотелось броситься к отцу и в который раз извиниться. Натворили мы с Флетчем дел.

– Сейчас не время отворачиваться от семьи, – продолжила мама. – А Флора – тоже ее часть. Она внучка Кэролин. И должна расти у нас. Все проблемы семьи должны решаться внутри семьи.

Я вспомнила, как Кибби умоляюще смотрела на меня своими голубыми глазами. Обещай мне.

– Блу – хорошая мать. И ее выбрала Кибби.

Мама вспыхнула.

– Нет, ее выбрал этот проклятый Платан. Не понимаю, с чего ты внезапно так сдружилась с Блу. Ты ведь отлично знаешь, что мне это не нравится. Тебя не должны ассоциировать с Бишопами. Почему ты пренебрегаешь моими пожеланиями? И так открыто! Ночуешь у нее! Право слово, как так можно?

Я стиснула зубы.

– Блу мне нравится. И я не понимаю, почему ты ее не любишь. Вы же едва знакомы. Кроме того, мама, мне почти тридцать, и я сама могу решать, с кем мне дружить.

Мама крепче сжала кружку. И помедлив с минуту, сказала:

– Дело не в самой Блу. А в Бишопах в целом.

– Мама, нельзя же быть такой предвзятой. Будь умницей. Подавай хороший пример.

Она прищурилась.

– Мы отклонились от темы. Я пришла не о Блу разговаривать. А о Флоре.

– Мы должны поддержать желание Кибби. Это не наше решение. А ее.

– Это было неверное решение.

Я окончательно вскипела:

– Она определенно заранее знала, что ты так отреагируешь. С этим твоим бесконечным стремлением к совершенству. Может, задумаешься хоть на минуту, почему Кибби не решилась никому из нас рассказать о беременности?

Мама подавилась воздухом.

– Как ты смеешь, Сара Грейс, обвинять меня в том, что я имею какое-то отношение к поступкам Кибби? Она сама так решила.

– Правда? А у меня вот другое мнение. Жить с тобой и соответствовать твоим высочайшим стандартам было – и есть – просто невыносимо. Мне пришлось сбежать, потому что я не решалась признаться, что люблю парня, который тебе не нравится, да к тому же еще и забеременела от него. Я боялась, что ты разочаруешься во мне, когда поймешь, что я не вписалась в твой идеальный мир. Будешь считать, что я тебя опозорила. Уверена, Кибби в последние девять месяцев чувствовала себя точно так же. Она столько сил потратила, чтобы Флора досталась Блу. Умереть была готова, лишь бы воплотить свое решение в жизнь – вот насколько она была в нем уверена.

– Ни ты, ни она не знаете, как бы я отреагировала, потому что вы не дали мне возможности это показать.

Я невесело усмехнулась.

– О, нет, мы отлично знали, как ты отреагируешь. И ты это лишний раз подтвердила, когда я объявила, что мы с Флетчем разводимся. Вряд ли бойкот можно считать поддержкой и проявлением сочувствия.

Отодвинув в сторону кружку, мама встала.

– С меня хватит.

– Мы не идеальная семья, мама. И, даже отняв Флору у Блу, ты этого не изменишь. Если мы можем ее отобрать, это не значит, что мы должны так поступить.

Мама заносчиво вздернула подбородок.

– Я звонила адвокату. Через пару дней судья Квимби проведет экстренное слушание. Опека над Флорой будет передана нашей семье еще до наступления выходных.

– Мама.

Она наставила на меня палец.

– Ни слова больше. Это наш ребенок. И Бишопы ее растить не будут, пока я могу этому помешать.

– Мы должны поддерживать Кибби, а не ставить ей палки в колеса, – выкрикнула я. – Я буду отстаивать ее решение, пока она не поправится и не сможет выступать сама за себя.

– Что ж, значит, так тому и быть. А теперь я ухожу.

Она направилась к двери, и я сказала ей вслед:

– Мама, ты разве не понимаешь?

Каблучки продолжали звонко выстукивать неодобрение. Я вышла за ней в коридор.

– Когда Кибби поправится и узнает, что ты натворила, ты потеряешь их обеих. И ее, и Флору. Ты к этому готова?

Мама на секунду замедлила шаг, а затем открыла дверь и вышла, так и не оглянувшись.

* * *

Через час после ухода мамы я с раскалывающейся от боли головой вышла из дому и едва не упала, увидев, что возле моего пикапа стоит Шеп. Он был в служебной одежде и, казалось, за всю ночь не сомкнул глаз. Волосы его, влажные после душа, были зачесаны назад, открывая осунувшееся лицо. Под глазами залегли темные круги.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

– Пытаюсь заставить себя уйти. Не нужно мне было приходить.

Я направилась к нему, с трудом удерживаясь, чтобы не пуститься бегом.

– Тогда зачем же ты пришел?

Он сунул руки в карманы.

– Хотел узнать, как ты.

Как бы мне ни хотелось прижаться к нему, я остановилась на безопасном расстоянии.

– Бывало и получше.

– Как сейчас Кибби?

– Со вчерашнего вечера состояние стабильное. Для таких тяжелых пациентов это уже много.

Мне постоянно вспоминалось, какой грустной и потерянной была Кибби, когда только поселилась у нас после гибели родителей. Много времени прошло, прежде чем желание жить победило горе и она позволила себе быть счастливой. У меня сердце разрывалось от мысли, каково ей было все эти месяцы хранить свою тайну. Тайну, которая едва ее не убила. И все еще могла убить.

– Я жутко за нее боюсь. Ей еще долго предстоит сражаться с болезнью. А когда она поправится, ее настигнут юридические последствия ее поступка. Да и общественное осуждение тоже. – Я вздохнула. – Конечно, нужно решать проблемы по мере их поступления. Но я не могу не думать о том, сколько испытаний у нее впереди.

– Если тебя это утешит, подобные прецеденты уже случались. Даже у нас в Алабаме. Я имею в виду случаи, когда мать оставляла ребенка, но не причиняла ему физического вреда. Когда Флору нашли, она была здоровенькой и ухоженной, – все это сыграет в пользу Кибби. Конечно, нужен хороший адвокат, но я почти уверен, что в тюрьму ее не посадят. Скорее всего, дело кончится условным сроком.

Его слова должны были бы меня подбодрить, но перед глазами у меня по-прежнему стояли окружавшие Кибби трубки и датчики. Сможет ли она побороть болезнь? Захочет ли? Она ведь готова была умереть. Еще как готова. Запретив себе думать об этом, я сказала:

– Моя мама уже связывалась с юристом, правда, полагаю, это был наш семейный адвокат. Она хочет добиться опеки над Флорой.

– Судя по выражению твоего лица, ты с этим решением не согласна.

– Я считаю, что мы должны уважать выбор Кибби. А мама полагает, что Флора должна расти в семье, вне зависимости от того, чего это всем нам будет стоить.

Его зеленые глаза блеснули, словно капли росы на свежей траве.

– Семья не всегда лучший вариант. Уж мне ли не знать.

Не в силах сдержаться, я шагнула вперед и положила ладонь ему на щеку. Мне хотелось вытянуть из него всю боль, залечить его сердечные шрамы, исцелить душу. Мэри Элайза была жестокой, бессердечной матерью.

Он накрыл мою руку своей, сжал ее, и через секунду я уже была в его объятиях. Губы Шепа прижались к моим губам, и я словно провалилась в прошлое. Меня снесло потоком таких волшебных чувств, что возвращаться назад решительно не хотелось.

Он оторвался от меня – слишком скоро! – и отступил на два шага назад, словно не доверял себе. Лицо его стало таким угрюмым, что мне на мгновение показалось, будто я снова его потеряла.

– Я не могу вернуться к тебе, пока дело не будет закрыто, – прерывисто дыша, выговорил он.

– Сколько же времени на это уйдет?

– Не знаю.

На глаза навернулись слезы, но я справилась с собой. Ведь Шеп уходил не навсегда. Он вернется. К тому же мы регулярно будем видеться – встречаться в городе и в лесу во время пробежек.

И все же из-за вынужденной разлуки с ним внутри вздымалась острая тоска. Слова не шли с языка, и я просто понимающе кивнула. Шеп угодил между молотом и наковальней. Как и я.

– Но Сара Грейс, если тебе понадобится помощь, я всегда рядом. Несмотря ни на что. Только позвони.

– А как же работа?..

– Несмотря ни на что.

С этими словами он развернулся и пошел прочь. От меня. От нас. Я смотрела ему вслед, пока он не исчез за поворотом, затем залезла в пикап и завела мотор. Было только восемь утра, а мне уже хотелось, чтобы день поскорей закончился и я оказалась у Блу, вместе с Хэйзи и Флорой. В кругу друзей, которых мысленно уже начинала считать семьей.

20

Блу

Около половины девятого утра мы с Флорой и Хэйзи гуляли по лесу. Мыслей в голове было столько, что они так и норовили спутаться в узел. Я пыталась думать обо всем сразу – о Флоре, о Перси, о Мо, о Кибби и… о Генри.

В конце концов я решила, что по дороге домой заскочу в книжный и разом покончу со всеми недомолвками. Прощать мне было в новинку, я не знала, к чему это нас приведет, но определенно хотела это выяснить. Генри того стоил.

Флора, прижавшись щекой к моей груди, периодически попискивала, словно тестировала силу своего голоса. У куста боярышника я остановилась полюбоваться на цветы, и меня тут же настиг ветер. Принялся подталкивать. Торопить. Упрашивать поскорее отправляться искать безымянное нечто.

С самого пробуждения меня одолевало необъяснимое беспокойство. Да и ветер разбушевался до того, что уже невозможно было не обращать на него внимания. В общем, стоило Перси уйти на занятия, как я, откликнувшись на зов, направилась в лес, ожидая, что сегодня ветер поведет меня каким-нибудь новым путем. Однако в итоге я оказалась на той же тропинке, по которой гуляла годами.

По пути я внимательно вглядывалась в чащу, рассматривала папоротники, грибы и островки мха, ветер же, не желая успокаиваться, все подталкивал меня в спину. Поравнявшись с узкой тропкой, ведущей на ферму, я с минуту помедлила, а затем все же направилась к своему старому дому, перешагивая через узловатые корни и камни. Хэйзи потрусила за мной. Мы обошли стороной разросшийся ядовитый плющ и вскоре выбрались из леса и очутились на заднем дворе.

Беспокойство внутри все росло, я всерьез разнервничалась. Ветер упрямо завывал. Однако ничего нового возле дома я не нашла.

– Пойдем, девочка! – крикнула я Хэйзи, устремившейся было к заброшенному курятнику. Мы повернули назад и через несколько минут снова вышли на главную тропу. У Платана я задержалась и по привычке сунула руку в дупло, но там было пусто. Я дала Хэйзи напиться, заглянула в пустую кроличью нору и двинулась дальше, в направлении северной части города.

Когда впереди показалась мощеная дорожка, ведущая к Баптистской церкви, ветер разочарованно стих. В этом месте мой ежедневный маршрут заканчивался. Я оглянулась на оставшийся за спиной лес. Чего же я день за днем не замечала?

Хэйзи внезапно стала рваться вперед, натягивая поводок. Видимо, ей не терпелось поприветствовать человека, сидевшего на железной скамье у дорожки.

Генри.

Стоило мне увидеть его, и грудь сдавило, словно я после долгой разлуки встретилась с возлюбленным. Как ему удалось за такой срок пробраться ко мне в сердце?

Генри дал Хэйзи обнюхать свою руку, почесал ей шею и поднял глаза на меня.

– Привет, Блу. Я и не знал, что у тебя есть собака.

Хэйзи радостно виляла хвостом, рыжая шерсть ее ярко блестела в солнечных лучах.

– Я за ней просто присматриваю. Это собака… моей подруги Сары Грейс. Кузины Кибби.

Мне нелегко было выговорить слово «подруга». Но Сара Грейс и в самом деле стала первым близким мне человеком, не считая родственников, к которым я, разумеется, относила и Марло с Мо.

Генри поднялся на ноги и пригладил рукой волосы.

– Весь город говорит о том, что случилось. Даже не верится. Кибби выкарабкается?

Я поправила слинг, чтобы солнце не светило Флоре в лицо.

– Пока рано судить.

– Может, пошлем ей цветы? Или еще что-нибудь?

Я всмотрелась в его лицо. Честные голубые глаза. Легкая щетина на щеках. Пресловутые ямочки. Генри в самом деле был отличным парнем, а я хотела отвернуться от него только потому, что Олета приходилась ему бабушкой.

– В отделение интенсивной терапии нельзя приносить цветы. Но я уверена, мы что-нибудь придумаем. – Я огляделась по сторонам. – А ты сегодня ранняя пташка.

Хэйзи отправилась обнюхивать урну, а Генри кивнул.

– Я ждал тебя. Хотел поговорить с глазу на глаз. Надеюсь, ты не против.

В груди у меня снова все сжалось.

– Откуда ты узнал, что я сюда приду?

Он улыбнулся, на щеках глубже обозначились ямочки.

– Такое ощущение, что в этом городе все знают, по какой дороге ты обычно гуляешь, и жаждут поделиться со мной этой информацией. Теперь и я в курсе, что ты и в дождь, и в зной ходишь по одному и тому же маршруту – от своего дома до церкви.

Что-то в его словах меня озадачило, зацепилось внутри, словно репейник, но я сама не поняла, что именно меня обеспокоило. Решив пока забыть об этом, я спросила:

– Неужели все? Но почему?

– Может, и не все, конечно, но именно так мне показалось. В книжный вчера весь день заходили люди и заводили со мной разговоры о тебе. Каких только историй я не наслушался…

Я раздраженно нахмурилась.

– И что это были за истории? Ты уже и так все знаешь о выходках моих родственников. Зачем людям понадобилось все это ворошить?

– Они рассказывали не о родственниках, а о тебе. Ну, по большей части. Супруги Кехоэ, например, устроили мне десятиминутную презентацию фотографий своей кошки Веры, которую ты однажды нашла. Они, кстати, очень тебе благодарны. Еще я теперь в курсе, что ты отлично играешь в шарики, регулярно угощаешь печеньем миссис Виддикомб, а в детстве расписывала красками камни.

Флора снова пискнула, и я погладила ее по спинке.

– Но ради всего святого, зачем они тебе все это рассказывали?

– Давали мне советы, как себя вести, чтобы ты меня простила.

Такого ответа я не ожидала. Меня бросило в жар.

– Генри, я как раз…

– Нет, Блу. – Он жестом остановил меня. – Дай сначала мне сказать. Думаю, я это заслужил хотя бы тем, что целых десять минут рассматривал фото соседской кошки.

Я вообще-то хотела сказать, что как раз собиралась зайти к нему и все обсудить, но вместо этого невольно рассмеялась.

– Вера же не виновата, что она так фотогенична. Настоящая красавица.

– Да, она просто прелестна. А еще у нее от старости началось недержание. А я согласился на следующей неделе прийти к Кехоэ на ужин. Пожалуйста, скажи, что у них нет диапроектора!

Я расхохоталась, откинув голову. Хэйзи изучила урну и, утратив к ней интерес, потрусила обратно ко мне. Я погладила ее по голове.

– Нет, диапроектора у них нет.

– Слава богу, – охнул Генри.

– Зато все старые слайды они оцифровали и записали на ДВД-диски. Там тысячи фотографий Веры. Так что ты надолго у них задержишься. Может, стоит пижаму и зубную щетку на всякий случай прихватить.

Наши глаза встретились, и мне вдруг показалось, что мне снова двенадцать и я задаюсь вопросом: если мне одновременно дурно, хочется плакать и броситься в пляс от радости, значит ли это, что я влюбилась?

– Прости меня, Блу.

Я опустила взгляд на свои пыльные теннисные туфли, затем снова посмотрела на него.

– Мне не стоило убегать. Нужно было дать тебе объясниться. Так что и ты прости меня тоже, – кивнула я. – Ты по-прежнему хочешь посмотреть на Пуговичное дерево?

Солнце зажгло в его голубых глазах радостные искорки.

– Ага, хочу. Очень хочу. Давай я собаку поведу, если хочешь.

Я передала ему поводок Хэйзи, и мы направились к Платану. Тропинка была довольно широкая, поэтому мы шагали рядом, плечом к плечу, а Хэйзи бежала впереди.

– Семьи – сложная штука, верно? – спросила я, когда мы вошли в лесную тень, где сразу стало прохладнее на пару градусов.

– Особенно некоторые. Передать не могу, сколько раз я хотел порвать со своей и уйти не оглядываясь. Наша фамильная черта – притом отвратительная черта – слепое честолюбие. Деньги – это успех. И плевать, если к вершине придется карабкаться по головам. Значение имеют только деньги.

Флора зажмурилась, затем снова открыла глазки, словно боялась, что, уснув, пропустит самое интересное.

– Так почему же ты в итоге не разорвал отношения с родней?

Лицо его исказилось от боли.

– Я люблю их. Часто мне неловко за то, как они поступают, порой даже стыдно, но это не отменяет того, что я их люблю. Они – часть меня, а сам я – часть своей семьи. Все просто – и одновременно очень запутанно.

Я не могла с этим не согласиться.

Хэйзи остановилась обнюхать ствол какого-то дерева. Взглянув на Флору, я обнаружила, что она все же сдалась и уснула. Я поцеловала ее в макушку.

– Нельзя выбрать лишь те части себя, которые тебе нравятся, а остальное выбросить. Быть частью целого – благословенный дар.

– Это откуда?

– «Вечный Тук». Мне недавно Марло напомнила эти строки. Мы с ней говорили о том, что наши близкие, те, кого мы любим, остаются с нами даже после смерти. Конечно, я не желала ее слушать и не хотела верить этим словам, но они запали мне в душу. Она оказалась права – впрочем, как и всегда. Кажется, за столько лет можно было к этому привыкнуть.

– Знать что-то и соглашаться с этим – разные вещи.

Это мне было известно. Даже слишком хорошо.

– Ты сказал, что ваша фамильная черта – слепое честолюбие. Так почему же ты ею не обладаешь?

– Я довольно рано осознал, что не такой, как остальная моя родня. Но какое-то время просто плыл по течению, не представляя, как избежать будущего, которое для меня заранее придумали. Однако как-то раз, когда мне было пятнадцать, мы летом приехали в Баттонвуд. И я увидел, как местные дети дразнят одну девочку. Меня поразило, какой потерянный был у нее взгляд. Я разогнал задир, но за это время она уже успела куда-то исчезнуть. Внезапно налетел ветер и погнал меня прямо в «Кроличью нору». И там я нашел ее, девочку с самыми прекрасными глазами из всех, что мне доводилось видеть, и провел с ней чудесный день. После я стал расспрашивать людей и узнал все – о ней самой и о ее семье. И понял, что если после всех потрясений она нашла в себе силы не повторять путь своих родичей и жить своим умом, то мне это уж точно по плечу. Тогда я наплевал на амбиции своей семьи, развернулся и пошел своей дорогой. Надеюсь, в будущем мои племянники последуют моему примеру. Понимаешь, Блу, всем нам иногда бывает нужна помощь, чтобы найти свой путь. Мне помогла ты, а им, надеюсь, смогу помочь я.

Своими словами он точно обнял меня. Я искоса глянула на него. Губы его медленно-медленно растянулись в улыбке, и я улыбнулась тоже. Радость тонкой нитью обвила нас, связывая друг с другом, и окружающий мир на мгновение перестал существовать. О какой чудный, какой невероятный это был момент!

– Тебя в самом деле ветер привел в «Кроличью нору»? – спросила я, гадая, тот ли это ветер, что каждый день гнал меня в лес на поиски.

Он кивнул:

– Ничего более странного мне в жизни испытывать не доводилось.

Хэйзи выписывала зигзаги на тропинке, стремясь обнюхать все, что попадалось ей на глаза.

– А мне это странным не кажется. Для меня такое вполне нормально. Мы ведь на Юге, тут волшебство витает в воздухе.

Мы зашагали дальше, держась еще ближе друг к другу, так что плечи наши соприкасались. Несколько минут мы молчали, и в повисшей тишине ощущались надежда, обещание, прощение и понимание.

Наконец мы добрались до окружавшей Платан поляны. Генри задрал голову и всмотрелся в крону дерева.

– С тех пор как я в раннем детстве впервые приехал в Баттонвуд, мне не давала покоя эта легенда. Может быть, из-за того что Олета запрещала мне слушать подобную чушь.

– Значит, она не верит в магию Пуговичного дерева? И почему меня это не удивляет?

Он улыбнулся.

– Как там у Даля? «Тот, кто не верит в чудеса, никогда не встретится с ними»?[15] Однако мне, наверное, стоит ее поблагодарить – чем строже она запрещала мне об этом думать, тем сильнее меня будоражила эта легенда. Каждая новая история о Пуговичном дереве сильнее разжигала мой интерес. Я по всему городу их собирал. Мне даже приходила идея написать книгу о легендах Юга и Пуговичном дереве. Я набросал историю о том, как горе женщины превратило ее тело в дерево, решимость – в ворону, а ее жажду помогать людям – в ветер. Но дальше первой главы так и не продвинулся.

По моим рукам побежали мурашки.

– Жажду помогать людям? Это правда? Я об этом никогда не слышала.

Ветер. Возможно ли такое, что ветер, каждый день гнавший меня в лес, был вызван жаждой Дельфины помочь мне? Но почему? Что же это было за утраченное нечто, которое она годами пыталась мне вернуть?

– Не помню точно, кто мне об этом рассказал. Это было давным-давно. А ты знала, что у Дельфины была дочка? Об этом редко упоминают.

Я изумленно переспросила:

– Правда? В легенде говорится только о муже и сыне.

– Да, у Дельфины была дочь Селена. Рассказывают, что в то время, когда случилась трагедия, она была совсем юной. – Генри переступил через массивный корень и прижал руку к стволу Платана, словно надеялся прощупать его пульс. – Бедная девушка так отчаянно скучала по матери, что даже вырыла нору у корней дерева, чтобы спать с ней рядом.

Мои глаза округлились.

– Нашу кроличью нору? А что с Селеной стало потом?

– Никто не знает.

От всех этих новых деталей у меня голова шла кругом.

– Ты по-прежнему хочешь написать книгу о местном фольклоре?

– Порой приходят такие мысли. Но другие южные легенды не зацепили меня так, как история Пуговичного дерева, и, боюсь, на целую книгу у меня материала не хватит.

– А может, тебе взглянуть на это с другой точки зрения? Написать о том, какие советы давал людям Платан, прислушивались они к ним или нет и чем все это для них обернулось? С нашими пуговицами связано множество интереснейших историй.

Генри снова взглянул на дерево.

– Слушай, это отличная идея. Но ты не боишься, что, если книгу напечатают, к Платану за советом хлынут люди со всего света?

Я тоже приложила ладонь к стволу – рядом с его рукой.

– Меня это не слишком пугает. К тому же ты верно сказал словами Даля – к Пуговичному дереву поедут лишь те, кто верит в волшебство. Да и Дельфина, думаю, рада будет, что к ней за помощью обращается больше людей.

Он покачал головой и улыбнулся.

– Тогда, может, я дам книге еще один шанс. И посмотрим, что из этого выйдет.

Я хотела было предложить помочь ему в работе, но тут у меня зазвонил телефон, и я выудила его из кармана, надеясь услышать хорошие новости о Кибби. Однако увидев имя на экране, нахмурилась.

– Это Шеп Уиллер, следователь, ведущий дело Флоры.

Ветер снова принялся увиваться вокруг меня.

– Блу, мы можем встретиться в больнице в полдень? – спросил в трубке Шеп. – Возле отделения интенсивной терапии, слева от зала ожидания, есть комната для переговоров. Сможешь туда подойти?

По его тону я поняла, что это в каком-то смысле приказ, и возразить не решилась.

– Мне одной прийти? Без Перси?

– Да, мне нужна только ты.

– Я постараюсь, только нужно найти кого-нибудь, кто присмотрит за Флорой. Не могу же я взять ее с собой в больницу.

– Давай я с ней посижу, – предложил Генри. – Мы отлично ладим.

Я нахмурилась. Генри и правда замечательно справлялся с Флорой, но я не была уверена, что просить его о такой услуге удобно. Оставалось надеяться, что к тому времени, как мне нужно будет идти в больницу, Марло с Мо уже вернутся.

– А зачем нам встречаться, Шеп?

– Чтобы выяснить правду. Мне понадобится твоя помощь.

Хэйзи, словно ощутив мою нервозность, боднула меня в ногу.

– Шеп, я, конечно, часто нахожу пропавшие вещи, но правды среди них еще никогда не было. – Стоило мне произнести эти слова, как меня внезапно осенило. По спине побежали мурашки, а беспокойство, мучившее меня с раннего утра, слегка улеглось.

Правда?

Ветер кружил вокруг меня, словно подбадривая. Что, если все эти годы я искала в лесу именно правду? Я обернулась к Пуговичному дереву, тому, что всегда встречалось мне на пути от дома – прежнего и нынешнего – к церкви. Я не понимала, как все эти объекты связаны друг с другом, но какая-то связь между ними была, это я знала точно.

– Все бывает в первый раз, Блу, – сказал Шеп. – Скоро увидимся.

И все же какую именно правду нам предстояло выяснить? Дело Флоры было практически закрыто. Мы уже знали, кто ее мать и почему она оставила ее в лесу.

– Шеп звонил насчет Кибби? – спросил Генри, на лбу у него залегли тревожные морщины.

Я убрала телефон обратно в карман.

– Нет. Если честно, я не поняла, что ему нужно, но очевидно, скоро это узнаю. Мне пора домой.

Что же это за правда? Этот вопрос грыз меня, торопя поскорее все выяснить, и я быстрым шагом двинулась в обратном направлении. Флора, будто ощутив мое нетерпение, пискнула, нахмурилась во сне, и нежная кожица между ее бровками образовала складку. Я осторожно потерла это место большим пальцем, прогоняя прочь все тревоги, и она, не просыпаясь, удовлетворенно надула губки.

Генри кивнул на Флору.

– Я правда могу за ней присмотреть. Мне несложно. Я буду рад помочь.

– Генри, я это очень ценю. И если Марло в ближайшее время не вернется, возможно, воспользуюсь твоим предложением. Может, ты мог бы дойти со мной до больницы и подождать с Флорой во дворе – туда микробы не долетают. Я даже могу обмотать тебя слингом, чтобы руки были свободны.

Он криво усмехнулся.

– Лучше я просто на руках ее подержу.

– Что, по-прежнему не доверяешь слингам? Это правда надежная штука.

Поняв по выражению лица Генри, что мои слова его не убедили, я рассмеялась.

У дома я бросила взгляд на двор Марло и убедилась, что ее машина там – значит, она уже вернулась. Как ни удивительно, облегчения мне это не принесло – хотелось побыть сегодня с Генри подольше. Оборачиваясь к нему, я краем глаза заметила у своего крыльца что-то блестящее. Это были воздушные шарики. Привязанные к колоннам, они танцевали на ветру.

Шарики с надписью «ЭТО ДЕВОЧКА!».

А еще на крыльце лежала куча перетянутых розовыми ленточками подарков. Хэйзи тут же бросилась изучать их, я же медленно поднялась по ступеням, пытаясь все это осмыслить. Тут была корзинка с яйцами от Виддикомбов. Плюшевый кот от Кехоэ. Бумага для рисования от миссис Тиллман. Мешочек шариков от Грэнби. Детские башмачки от миссис Додд.

– Нельзя, Хэйзи, нельзя. Сидеть, – сдавленным голосом приказала я, оттаскивая собаку от коробки с продуктами, присланной Докери. На крыльце стояла еще дюжина подарочных пакетов с одеждой и игрушками. А также прогулочная коляска от Клуба мамочек Баттонвуда, деревянный щит с надписью «Любим тебя до луны и обратно» от Марло и Мо и коробка с разноцветным воздушным змеем от Генри.

Со слезами на глазах я обернулась к нему:

– Что все это значит?

– Что-то вроде дня детских подарков. Таким способом горожане хотели сказать, что поддерживают тебя и малютку Флору. Ходят даже разговоры о том, чтобы открыть сбор, если у тебя не будет хватать денег на адвоката.

– Это ты все придумал?

– Не я. Марло. – Генри шагнул на ступеньку и, улыбнувшись, взял мое лицо в свои теплые ладони. – Но я хочу, чтоб ты знала, Блу: я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе помочь. Не знаю, что готовит нам будущее, но я очень хочу, чтобы в моем будущем присутствовала ты. И могу только надеяться, что ты захочешь видеть меня в своем.

Я с трудом сглотнула.

– Олета…

Знаю, нельзя было позволять ей вмешиваться в мою жизнь. Но ее ненависть пугала меня до смерти.

– Блу, я поговорю с ней. Она, конечно, упертая и ядовитая, но я все же надеюсь, что где-то глубоко внутри у нее осталось сердце. Дай мне шанс. Пожалуйста. Дай нам шанс.

Я отвела взгляд, затем снова посмотрела на него. Я стояла на ступеньку выше, и наши с Генри глаза, нос и губы находились на одном уровне, а разделял нас только крошечный спящий младенец.

Любовь стоит риска.

Да, она его стоила. Определенно стоила.

– Ты ведь умеешь менять подгузники? – прошептала я.

Он рассмеялся и подался вперед, чтобы поцеловать меня.

– Я научусь.

Любовь вихрем закружилась вокруг нас, сверкая лунной пылью, и сердце мое забилось как сумасшедшее.

21

– Как-то раз, вскоре после того как мальчики Бишоп ограбили банк, а Кобб неожиданно исчез, я проснулась от адского шума на заднем дворе. Куры верещали как бешеные. Я уж подумала, что в курятник лисица забралась. И каково же было мое удивление, когда я вбежала туда и увидела Твайлу Бишоп с двумя моими лучшими несушками в руках. Божечки мои, до сих пор не понимаю, как ей удалось поймать обеих сразу.

– И что вы сделали? – спросил судья, сидевший на трибуне в районе третьей базы. Пятилетний внук поджидал на скамейке, когда подойдет его очередь взяться за биту. Бейсбольный матч все не кончался, и судья уже начинал клевать носом, когда к нему подсела Кэри Виддикомб.

– Разумеется, я пригрозила, что позвоню в полицию. У меня и раньше яйца пропадали, и я подозревала, что кто-то их ворует. Видно, в тот день Твайле надоело таскать их по десятку, и она решила попросту украсть их источник.

– Так вы позвонили в полицию?

– Нет, сэр. У меня духу не хватило. Она глянула на меня остановившимся взглядом и сказала, что всего лишь хотела накормить своих девочек. В городе многие приносили ей еду и предлагали помощь, но Твайла всегда гнала всех прочь и твердила, что сама справится. А в тот раз, признавшись мне, что просто хотела накормить дочек, она ближе всего была к тому, чтобы попросить о помощи. И мне почудилось, что это едва ее не убило. В то утро я отправила ее домой и дала с собой десяток яиц. А днем мы с мужем нагрянули к ним на ферму и принесли с собой четырех курочек, птичий корм и брошюру с советами по выведению цыплят. Мы не стали спрашивать, нужно ли все это Твайле, просто принесли, и все. А назавтра я нашла у себя на заднем крыльце перемотанный бечевкой сверток – в нем лежало печенье с патокой. И появляться оно там стало каждую неделю. Наконец я снова отправилась на ферму и сказала Твайле, что она не обязана снова и снова меня благодарить – ничего она мне не должна. Но оказалось, что печенье приносила не она. А Блу. Одиннадцатилетняя малышка Блу. У меня чуть сердце не разорвалось.

У судьи тоже заныло в груди.

– Я стала регулярно заходить к Твайле – проведать курочек да корм занести на случай, если ей не на что его купить. И в конце концов мы подружились. Кажется, я была единственной ее подругой. Она оказалась интересной, сложной натурой, не без недостатков, конечно. Но я очень по ней скучаю. – Она покачала головой. – В общем, Блу и по сей день иногда приносит мне печенье. Твайла очень гордилась бы тем, каким человеком выросла ее дочка. Я и сама ею горжусь. Ой, глядите-ка, там мой внучок с битой.

Судье вспомнилось, как Бун Харди рассказывал о том, что и Кобб не любил просить о помощи. Видимо, это была фамильная черта Бишопов. Оставалось лишь надеяться, что Блу ее не унаследовала.

Сара Грейс

В отделении интенсивной терапии было два тихих часа: с двенадцати до часу и с пяти до шести. Свет в коридорах на это время приглушали, двери закрывали, все разговоры в отделении стихали, а родственников просили перейти в зал ожидания. Медсестры утверждали, что все это делается ради блага пациентов, но я считала, что и посетителям тоже не помешает передохнуть. За время тихого часа можно было перекусить, вздремнуть немного, позвонить друзьям, а в моем случае – ненадолго скрыться от исполненного печали и разочарования взгляда матери.

Ее разочарование я еще могла вынести. Но печаль разъедала меня изнутри, словно кислота. Все дело было в том, что я могла понять, почему она хочет добиться опеки над Флорой. Правда, могла. И если бы Кибби попросила нас забрать ее дочь, я бы первая приняла ее с распростертыми объятиями. Но Кибби этого не хотела. И желание поддержать ее выбор перевешивало все остальное. Она заслуживала того, чтобы ее услышали, даже если ее слова нам были не по вкусу.

Папа сегодня все больше молчал и вообще казался замкнутым и подавленным. Я догадывалась, что мамины планы устроить бой за опеку ему тоже не по душе, но перечить ей он не хотел – это было все равно что пытаться остановить вышедшую из берегов реку. К тому же его, понятное дело, по-прежнему терзали мысли о предвыборной кампании и упавших рейтингах. Я попыталась было поднять эту тему и в который раз извиниться, но он лишь мотнул головой, отказываясь продолжать разговор.

Мы с папой и мамой миновали двойные двери, вышли к посту медсестер, и я с удивлением увидела возле двери в конференц-зал Шепа. Вид у него был строгий, а в руках он держал пухлую черную папку.

Он подошел к отцу и пожал ему руку. А затем, быстро глянув в мою сторону, объявил:

– Мне нужно поговорить со всеми вами. Нам предоставили конференц-зал.

– Сейчас? – спросила мама. – Шеп, у нас было трудное утро. Разве это не может подождать? Кибби никуда не убежит.

Он выдержал ее взгляд.

– Речь пойдет не о Кибби, мэм.

Отец пригладил рукой волосы.

– А о чем же тогда?

– Скоро я все вам объясню. – Он кивнул на дверь в переговорную, и мама с папой, обменявшись встревоженными взглядами, направились к ней.

Когда я проходила мимо Шепа, он тронул меня за руку и прошептал:

– Помни, что я сказал тебе утром.

Сара Грейс, если тебе потребуется помощь, я всегда буду рядом. Несмотря ни на что.

Я накрыла его руку своей. Никак не могла заставить себя перестать к нему прикасаться.

– Мне стоит волноваться?

Тут позади меня раздался звук шагов, я обернулась и увидела спешившую к нам Блу. Волосы ее были собраны в узел, а выбившиеся пряди подпрыгивали возле раскрасневшегося лица. Она была не накрашена, и глаза ее припухли, словно она недавно плакала.

– Я приехала, как только смогла, – сбивчиво выпалила она. – Даже по лестнице поднялась, чтобы не ждать лифта. Я ничего не пропустила? Извините, что опоздала. Ненавижу опаздывать.

– Не волнуйся. Ты не опоздала, – сказал Шеп. – Мы еще не начали. Пойдемте и вместе во всем разберемся.

Он слегка подтолкнул меня в спину, но ладонь убирать не спешил, задержал чуть дольше необходимого. Стоило нам с Блу войти в небольшое помещение, как глаза моей мамы потемнели, предвещая бурю. Блу села напротив отца, а я – рядом с ней, готовая встретить мамин, исполненный печали и разочарования, взгляд во всеоружии.

Шеп закрыл за нами дверь и занял место во главе стола. Затем открыл папку и зашелестел бумагами.

– Привет, Блу, – прервал натянутое молчание папа, при любых обстоятельствах старавшийся вести себя вежливо. – Не ожидал тебя здесь увидеть.

– Я сама не ожидала, мэр Джад, – отозвалась она. А затем обернулась к маме. – Здравствуйте, мисс Джинни.

– Здравствуй, – холодно ответила мама. А затем устремила грозный взгляд на Шепа. – Мы здесь по поводу Флоры? Сара Грейс уломала тебя выступить посредником? Предупреждаю, я не изменю своего решения и буду бороться за опеку. Я уже была в суде и попросила назначить экстренное слушание. – Она с вызовом вздернула подбородок.

Блу негромко ахнула, но, взглянув на нее, я с радостью отметила, что ее янтарные глаза горят решимостью. Она расправила плечи и произнесла, звонко и отчетливо:

– Жаль это слышать, мисс Джинни. Но вам стоит знать, что я не сдамся без боя.

– Иного я и не ожидала, – с напускным смирением провозгласила мама. – Ты ведь Бишоп.

– Джинни, – одернул ее папа. Тон у него вышел такой натянутый, что, казалось, голос вот-вот сорвется.

А Блу улыбнулась. Улыбнулась. Я было подумала, что она лишилась рассудка, но она ответила четко и решительно:

– Все верно. Я Бишоп. И пускай моя семья была не идеальной, все мы очень любили друг друга. И стыдиться мне нечего.

Шеп прервал завязавшийся между ними поединок взглядов, объявив:

– Во время следствия по делу Флоры всплыли некоторые до сих пор неизвестные факты. И я обязан разобраться с ними, чтобы понять, нужно ли возбуждать по этому поводу отдельное уголовное дело. – Он вытащил из папки несколько листков, разложил их на столе и уставился на меня так, словно хотел заглянуть прямо в душу. – Как тебе известно, Сара Грейс, в интересах следствия я взял на анализ образцы ДНК – у тебя и у Блу.

– Что? – мама вскочила со стула. – Ради всего святого, Сара Грейс, что заставило тебя дать полиции образец ДНК?

Я хотела было ответить: «пицца экстра пепперони», – просто чтобы слегка разрядить повисшую в конференц-зале удушливую атмосферу. Но, разглядев страх в маминых глазах, не стала этого делать.

– А почему я не должна была его сдавать?

Папа усадил маму обратно на стул. Я поклясться была готова, что при этом он прошептал: «Ящик Пандоры». И мне вдруг вспомнилось то, что он сказал мне на ферме Бишопов в тот день, когда я решила купить их дом.

По правде говоря, Сара Грейс, тебе этот дом нужен больше, чем ты ему. Пока будешь с ним возиться, многому научишься. И эти уроки тебе в жизни пригодятся. И в то же время он может оказаться ящиком Пандоры, и ты еще десять раз пожалеешь, что решила его открыть. Уверена, что готова рискнуть?

Отчего-то мне вдруг подумалось, что говорил он тогда вовсе не о доме.

Шеп продолжил, обращаясь ко мне:

– Вчера, когда я обсуждал с Блу результаты анализов, возникло подозрение, что ваши образцы могли перепутать, так как результаты получились весьма странные.

Блу накрыла мою руку своей, я обернулась и тут же заметила, какой смущенный у нее вид.

Мама снова вскочила.

– Мы обязаны здесь оставаться?

– Нет, мэм, – ответил Шеп. – Но предмет нашего обсуждения никуда не денется. Рано или поздно полиции нужно будет получить ответы на вопросы. К тому же есть еще много такого, о чем стоит поговорить.

– Джад, пошли. – Мама дернула папу за локоть.

Но тот вцепился в край стола и покачал головой.

– Нет. Мы знали, что однажды это может произойти. Я с самого начала не хотел ничего скрывать. Нужно было быть более откры…

– Скажешь «открытыми» – берегись! – Мама наставила на него палец.

Сердце заколотилось у меня в груди.

– Мама, сядь, пожалуйста, и объясни мне, что происходит.

Она и правда села, но не произнесла ни слова. По щекам ее покатились крупные слезы.

Сделав глубокий вдох, папа начал:

– Сара Грейс, правда в том – и наверняка именно это анализ и показал, – что я не являюсь твоим биологическим отцом. Им был Мак Бишоп. В юности они с твоей мамой тайно встречались, потому что ее родители ни за что бы не одобрили такой выбор. Они собирались пожениться, но не успели – Мак погиб. Я обещал ему, что позабочусь о твоей маме, если с ним в армии что-нибудь случится… И потому попросил ее выйти за меня. Я растил тебя с рождения и постарался воспитать так, как это сделал бы Мак. И хотя я люблю тебя не меньше, чем он, Господь свидетель, я всем сердцем желал бы, чтобы вы могли встретиться. Он был замечательным парнем.

Мамино лицо ожесточилось.

– Будь он таким замечательным, он бы не полез в драку, рискуя жизнью. Он обещал мне, что больше не будет драться, обещал, что постарается изменить свою жизнь. Но удержаться, конечно, не смог. Одно слово – Бишоп, – выплюнула она, и плечи ее затряслись от беззвучных рыданий.

По мере того как слова ее эхом отражались от стен, постепенно стихая, сердце у меня в ушах, наоборот, начинало колотиться все громче и громче. Тело сделалось тяжелым, неповоротливым, словно все онемело от макушки до кончиков пальцев. Я не знала, что думать. Что чувствовать.

Блу, задержав дыхание, чтобы не разрыдаться, возразила:

– Мак не затевал драку. Он защищал женщину, на которую напали. Так написано в извещении о смерти, которое прислали из армии после его гибели. Я только вчера нашла его в папке с документами. Он погиб как герой.

Услышав об этом, мама крепко зажмурилась и вся сжалась, словно пытаясь не впустить в душу боль. По щекам ее побежали черные дорожки туши.

Сколько раз она наказывала мне держаться от Бишопов подальше? Быть умницей. Подавать хороший пример. Теперь многое становилось понятно. Она пыталась защитить меня… от меня же самой.

Бишопы не могут не угодить в беду. Это у них в крови.

Я уставилась на нее, как будто видела в первый раз. Когда выплыли наружу все мои тайны, она так разозлилась, отказывалась со мной разговаривать, а сама, как выясняется, скрывала нечто куда более серьезное. Как же это лицемерно. И как чертовски обидно мне стало теперь, когда я узнала правду.

– Я знал, что в этой истории не все так просто, – кивнул отец. – Мак никогда не дрался просто так, только защищался или защищал других. И терпеть не мог хулиганов, которые задирали тех, кто меньше и слабее. Он был воплощением поговорки о том, что сильный может постоять за себя, а сильнейший – за других. Но почему же Твайла и Кобб никому не рассказали, что на самом деле произошло?

Блу дернула плечом.

– Этого мы, наверное, никогда не узнаем.

Комната закружилась у меня перед глазами. К горлу подступила тошнота, я задержала дыхание и подавила порыв броситься бежать.

Папа обернулся к Шепу.

– Однако в том, что произошло между Джинни и Маком, никакого криминала нет. Я удочерил Сару Грейс официально. Не понимаю, что за необходимость была так спешно нас тут собирать. У нас в семье сейчас и так кризис, а вы только подливаете масла в огонь.

Шеп изогнул брови.

– Джад, я понимаю, что вы расстроены, но не забывайте, на ком лежит ответственность за то, что Сара Грейс жила в неведении. Если бы вы сказали ей правду, мы бы тут сейчас не сидели. Но факты таковы, что ждать я не мог. Как я и говорил, это еще не вся история, и следующая ее часть касается Блу.

– Меня? – всхлипнула Блу. – Но каким образом?

– Это связано с твоим анализом ДНК, – мягче объяснил Шеп.

– Мне придется снова его сдать, потому что с нашими с Сарой Грейс образцами вышла путаница?

– Нет, Блу. В лаборатории ничего не путали.

– Как ты теперь можешь быть в этом уверен? – она обвела рукой стол.

– Могу, потому что точно знаю, что отправил анализ Сары Грейс в лабораторию только в воскресенье вечером, – объяснил Шеп. – И готов он был вчера утром. Тут мы и переходим к тому самому сомнительному с точки зрения закона моменту, о котором я говорил с самого начала. Потому что те результаты, которые я показал тебе в гостиной, точно были твоими.

Блу

– Это невозможно, – я покачала головой. – Тут какая-то ошибка.

– Все результаты сейчас лежат передо мной. Твой, Сары Грейс – его прислали утром, – Перси, Кибби и Флоры.

Я продолжала мотать головой. И все же слышала, как ветер, через дверную щель просочившийся в больницу, вздыхает с облегчением. Точно как и вчера, когда он пробрался в дом через дымоход и закружил вокруг меня. И вздыхает он так потому, что правда наконец раскрыта.

Правда о том, кто я такая.

– Ваши с Сарой Грейс анализы практически идентичны. Твайла и Кобб приходятся вам обеим бабушкой и дедушкой. Перси – твоя тетка. А Флора – двоюродная племянница.

Все уставились на меня так, словно видели в первый раз – даже Джинни. И кажется, впервые во взгляде ее не было презрения.

– Как такое возможно? – спросила я.

В мягком взгляде Шепа, в изгибе его губ читалось сострадание.

– Блу, ваши с Сарой Грейс результаты анализов так похожи, потому что вы родные сестры. Ваши родители – Мак и Джинни.

В комнате повисла мертвая тишина. Она зевала и потягивалась, высасывая из помещения весь воздух.

Силясь вдохнуть, я закрыла лицо руками. Ветер вился вокруг меня, пытаясь утешить.

– Нет. Это не… невозможно, – пробормотала Джинни. – Шеп, что за злую шутку ты решил с нами сыграть?

– ДНК-тесты не лгут, – ответил тот. – У Сары Грейс и Блу одни и те же родители. Они родные сестры. В личном деле Блу нет сведений об удочерении или оформлении опеки. У нее до пяти лет даже свидетельства о рождении не было. И мне нужно знать, как так вышло, что ее растили Бишопы? Вы ее им отдали? Или Мак?

Джинни побелела как мел. А я вдруг заметила, что у нас с ней одинаковые подбородки. Боже, у меня ее подбородок. Мне нечем было дышать. Кто-то погладил меня по спине, успокаивая, как делала я сама, чтобы угомонить Флору. Сара Грейс. Моя сестра.

– Думаю, нам пора. – Джад отодвинул свой стул от стола. – Разговор явно затянулся.

Но Шеп, не обращая на него внимания, продолжал:

– Мисс Джинни, вы отрицаете, что в декабре тысяча девятьсот девяностого года родили ребенка? – Он сверился с бумагами. – Одиннадцатого декабря, если быть точным?

Джинни так и застыла с открытым ртом, затем медленно перевела округлившиеся глаза на меня. Что же такое в них светилось? Ужас? Неверие? И то и другое вместе?

– Я… Боже. Она сказала мне, что ты умерла. Что ты умерла, и она тебя похоронила. Зачем? Зачем она это сделала? Я выбрала любовь. И должна была обрести идеальную семью! Я не должна была навлечь на себя проклятье!

Она выбрала любовь. Я уцепилась за эту фразу, и ветер тут же взметнулся вокруг меня, словно я вдруг угодила в самый центр смерча. Все кружилось в бешеном вихре – слова, мысли, чувства, что я испытывала с тех пор, как нашла Флору. Она оказалась тем самым ключиком, что открыл эту тайну. Восстановил справедливость. Без нее я никогда бы не узнала правды. Правды о себе.

– Идеальную семью обретешь ты. Выбирай любовь, – произнесла я. – Так ведь было написано на пуговице, верно?

Лицо Джинни исказилось.

– Она у тебя? Она сказала мне, что похоронила ее вместе с тобой.

– У меня. – Я стиснула руки, чтобы не дрожали. – Я нашла ее вчера в той же коробке, что и свидетельство о смерти Мака. В коробке с памятными вещами, которую много лет назад собрала для меня Твайла. Пуговица была завернута в мою детскую шапочку.

Джинни согнулась пополам, словно правда надломила ее. Джад обнял ее и притянул к себе. Он все переводил взгляд с меня на свою жену и обратно, не в силах поверить собственным глазам.

– Кто это «она»? – спросил Шеп. – О ком вы говорите? Кто сказал вам, что Блу умерла? Твайла?

– Нет. – Мне трудно было говорить, потому что я понимала, как больно будет Шепу это услышать. – Это сделала Мэри Элайза.

Джинни подняла голову и, сраженная волной эмоций, обернулась к Шепу.

– Твоя мать украла у меня ребенка.

В голове у меня снова зазвучали причитания Мэри Элайзы.

Ветер, ветер! Ветер знает! От Блу жди беды. Беда, беда. Ветер, ветер! Ветер, ветер! Отняла ребенка. Беда! Отняла ребенка! Ветер знает! Ветер видел! Искупить зло, искупить!

Тем вечером в «Аромате магнолий» она не меня обвиняла в том, что я украла Флору, она признавалась в том, что отняла у матери меня саму. Ветер пытался заставить ее сказать правду, пока она не унесла ее с собой в могилу.

И теперь, когда этот последний кусочек пазла занял свое место, я вдруг осознала: вот оно, то, что я искала всю жизнь.

Этим безымянным нечто была я сама.

Но как мне было это понять? Ведь я даже не знала, что потерялась.

22

Блу

Когда я вышла из больницы и двинулась домой, ветер дул по-прежнему, но в звуках его больше не таилось никаких сообщений. Призывов. Или побуждений. Все, что в моем мире некогда было потеряно, теперь нашлось.

Открыв дверь, я вдохнула запах чеснока, лука и острых колбасок и тут же увидела на кухне Марло, которая ставила горшок в духовку. Генри лежал на диване и читал Флоре «Ветер в ивах». Когда я вошла, он поднял на меня глаза, улыбнулся и снова уткнулся в книгу, чтобы дочитать абзац до конца. Голос Барсука он изображал точно так же, как Мо когда-то, и в горле у меня застрял комок.

Я взглянула на Марло, думая о том, что Мо всегда будет жить в Генри. А после во Флоре. И в каждом ребенке, которому он читал книги в «Кроличьей норе». Неужели она этого не понимала? Не замечала, какое влияние он оказал на своих подопечных? Какое наследие оставил?

Марло посмотрела на меня так, словно догадалась, о чем я думаю, но ничего не сказала. Лишь покачала головой, и в глазах ее золотыми искорками зажглось сочувствие.

– Знаю, что ты не голодная, но хоть что-нибудь съесть нужно. Ну и денек у тебя выдался. Я готовлю красные бобы с рисом, твое любимое блюдо. Минут через пятнадцать поспеют.

«Ну и денек» – это еще мягко сказано, и все же по сравнению с тем, что переживала Кибби, это была мелочь. Желудок мой решительно отказывался от еды, но расстраивать Марло не хотелось.

– Спасибо. Попробую что-нибудь проглотить.

В окно видно было, как Перси и Мо играют с Хэйзи на заднем дворе. Чуть раньше я позвонила Перси, рассказала, что произошло, и она приехала ко мне в больницу для моральной поддержки. Пока я беседовала с новым следователем, который теперь занимался этим делом вместо Шепа, Перси навестила Кибби и пересказала ей всю эту невероятную историю, хотя девушка, казалось, была в забытьи и ничего не слышала. Когда стало ясно, что мне придется задержаться в больнице надолго, мы решили, что Перси лучше пойти домой и объяснить остальным, что случилось.

Я бросила сумку, быстро помыла руки и подошла к Генри. Он отложил книгу на журнальный столик и уже поднялся на ноги, чтобы передать Флору мне. Я взяла ее, осторожно придерживая головку, прижала к груди и, потершись щекой о ее макушку, вдохнула ее запах.

– Как она себя вела?

– Пошумела немного, но чтение ее успокоило. А ты как? – Он обеспокоенно оглядел меня, словно сегодняшние открытия могли нанести мне физический ущерб.

Чем дольше я раздумывала над тем, что произошло, тем больше убеждалась в том, что открывшаяся правда может стать началом исцеления. Для всех нас.

– Сама не знаю. Не могу облечь свои чувства в слова. Живу пока как будто на автопилоте.

Подошла Марло, обняла меня за плечи, и я прижалась к ней. Она столько лет была мне опорой, что сейчас я инстинктивно искала утешения у нее. Казалось, она всегда знала, что именно могло мне помочь.

Генри сунул руки в карманы.

– Похоже, тут есть кому о тебе позаботиться. Так что если я вам пока не нужен пойду займусь магазином. Но если нужен, вы только свистните.

Ему вообще не обязательно было тут оставаться – Марло все время была дома. Но то, что он ради меня на полдня закрыл книжный, очень много для меня значило.

– Может, зайдешь к нам после закрытия? Наверняка останется куча еды. К тому же я тоже не прочь послушать, как ты читаешь «Ветер в ивах».

– Отличный план, – улыбнулся Генри, затем он поцеловал в щеку Марло, потом меня и, наконец, Флору – в макушку.

Когда дверь за ним захлопнулась, Марло, вопросительно изогнув брови, обернулась ко мне.

Я же, вспыхнув, бросила:

– В других обстоятельствах я была бы уверена, что ты все это спланировала. Я про нас с Генри.

Ухмыльнувшись, она округлила глаза и драматическим жестом прижала руки к груди.

– Я? Как ты могла такое подумать?

Покачав головой, я с Флорой на руках села на диван и стала наблюдать, как она высовывает изо рта язык. Я в ужас приходила от перспективы отдать ее Ландрено. Но от одной мысли, что ее могли украсть, у меня внутри все переворачивалось.

– Приезжал офицер полиции, забрал пуговицу, что лежала на раковине, – рассказала Марло, опускаясь на диван рядом со мной. Рукой она обхватила меня за плечи.

– Теперь это улика, но я очень сомневаюсь, что ее когда-нибудь представят в суде. Мэри Элайза и так-то едва разговаривает, о какой даче показаний может идти речь?

К тому же, мне казалось, в тот вечер она сказала все, что хотела. Искупление.

– Надеюсь, в итоге пуговицу вернут Джинни, – сказала я. – Она ведь ей принадлежит. Я бы на ее месте хотела получить ее обратно.

Покрепче прижав к себе Флору, я пересказала Марло всю историю. Как Мак отбыл в армию, а Джинни пару месяцев спустя обнаружила, что беременна. Летом они с Маком собирались пожениться и уехать из Баттонвуда, но теперь его не было рядом, и ей нужно было самой решать, что делать. В смятении она побежала за советом к Пуговичному дереву. И то ответило ей: «Идеальную семью обретешь ты. Выбирай любовь». Так Джинни и поступила. А еще решила скрывать беременность до последнего, ведь Мак был Бишопом.

– Оно и понятно, Кэботы с Бишопами никогда не ладили, – кивнула Марло. – Поразительно, что Джинни осмелилась выбрать любовь с Маком. Должна была понимать, какой переполох наделает ее свадьба, ведь Кобб обманом отнял у Кэботов дом.

Выбрав любовь, она рисковала навлечь на себя гнев всей семьи, но не побоялась рискнуть всем, и это вызывало восхищение. Непросто ей было защищать то, во что она верила. Сиять ярко, несмотря ни на что.

– Я должна была родиться в начале февраля, и Джинни с Маком решили пожениться в январе, когда он приедет на побывку, чтобы ребенок не был незаконнорожденным. Джинни надеялась, что однажды родители простят ее и полюбят Мака, как и она сама.

– В феврале? Но ты родилась в декабре.

Флора крепко ухватилась за мой палец.

– В какой-то момент Джинни почувствовала себя плохо. Недомогание длилось пару дней, но она не понимала, что с ней такое. Воды отошли, когда она была в церкви. Она бросилась в туалет, и там ее, рыдающую, нашла Мэри Элайза. Все открылось. Джинни стала умолять Мэри Элайзу никому ничего не говорить и показала ей пуговицу. Тогда она увела ее в дом пастора, чтобы помочь переодеться и уговорить обратиться к врачу. Но к их общему удивлению, оказалось, что до моего появления на свет остались считаные минуты.

– Значит, ты с самого рождения была ранней пташкой, – заметила Марло. – Наверное, Флора в этом пошла в тебя.

– Может быть.

Там, в доме пастора, я и родилась. Я была совсем крохотной, но Мэри Элайза заверила Джинни, что со мной все будет в порядке. Она завернула меня в розовое одеяльце, достала из стоявшей у кровати корзинки с рукоделием вязаную шапочку, надела ее мне на голову и вручила меня Джинни. А затем стала уговаривать ее поспать – она пока все уберет, а после, когда Джинни проснется, они вместе придумают, как рассказать все Кэботам. Джинни доверилась ей и уснула. И проспала час или два – точно она не знала.

– Когда Джинни проснулась, руки ее были пусты. Мэри Элайза сказала ей, что я умерла – видно, все же оказалась слишком маленькой. Сказала, что она уже похоронила меня на церковном кладбище и как раз собиралась идти за родителями Джинни. Мол, не нужно бояться открыться им. Они, конечно, будут просто убиты, узнав, какая их дочь грешница. Но рано или поздно все же простят ее и помогут зажить более праведной жизнью.

Марло, поцокав языком, покачала головой.

– Ясно, решила сыграть на ее страхах. Точно знала, что Джинни не позволит ей ничего рассказать своим родителям.

– Именно. Она и не позволила. Мэри Элайза проводила ее домой, там они сказали, что Джинни свалил кишечный грипп. Бедняжка держалась из последних сил, стараясь скрыть от всех свое горе.

– Получается, Мэри Элайза отнесла тебя на ферму, пока Джинни спала?

Флора зевнула и потянулась, закинув ручки за голову.

– Не знаю. Думаю, некоторые детали этой истории навсегда останутся тайной. Я не знаю, рассказала ли Мэри Элайза Твайле, что я тоже Бишоп, или просто оставила на крыльце в надежде, что кто-нибудь на меня наткнется. Мне известно лишь то, что говорила мне сама Твайла. Что когда она впервые увидела меня, я была крошечной и посиневшей от холода.

– Это чудо господне, что ты осталась жива.

– И я так считаю. Джинни говорит, Мак, узнав о том, что случилось, был раздавлен так же, как и она сама. Он приехал на побывку в конце января, и они решили вернуться к первоначальному плану и пожениться летом, чтобы дать себе время оплакать дочь. Им и невдомек было, что до его отъезда в Форт Джексон они уже успели зачать Сару Грейс. А спустя пару месяцев случилось непредвиденное, и Мак погиб.

– Господь милосердный. Даже не верится во все это.

– И мне тоже. – Флора недовольно пискнула, я прижала ее к плечу и погладила по спинке. – Такая трагедия.

– Просто неслыханная. Как Перси приняла новости?

Перси за окном носилась за Хэйзи по двору, пытаясь отобрать у нее палку.

– Думаю, ее они потрясли не так сильно, как остальных. Ей вчера уже довелось испытать шок, когда Шеп принес нам результаты анализов. Теперь ей нужно только примириться со всем этим.

– Вам обеим это нужно.

Я вспомнила, какое опрокинутое лицо было у Сары Грейс. И у Джинни. И у Джада. И даже у Шепа. В конце концов, все это произошло по вине его матери.

– И не только нам.

– Чем все это обернется для тебя и нашего цветочка?

– Не знаю. Джинни говорила, что будет добиваться опеки, так что мне надо поскорее найти адвоката, потому что без боя я Флору не отдам.

– Блу, тебе многие хотят помочь. Ты не должна бороться одна.

Закрыв глаза, я подумала о том, что мои родные в трудных ситуациях никогда не обращались за помощью к окружающим. А затем открыла их и оглядела пестревшие по всей комнате подарки, которые горожане сегодня оставили для меня и Флоры на крыльце.

– Марло, я приму – и с радостью – любую помощь, которую мне предложат. И кстати, я ведь еще не поблагодарила тебя за все это. – Я указала на подарки и сглотнула застрявший в горле комок.

Она только отмахнулась.

– Да я ничего не сделала. Это все ты, Блу, лапушка моя. Люди хотят показать, что поддерживают тебя. Все мы считаем, что Кибби выбрала для Флоры самую лучшую маму. Ты, кстати, видела ее? Кибби? Там, в больнице? Перси, когда вернулась, почти ничего мне не рассказала, а я не хотела допытываться.

Во рту у меня пересохло.

– Я заходила к ней ненадолго. Она кажется… совсем обессилевшей. Такая крохотная и потерянная, а кругом провода и трубки.

– Бедняжка. – Марло сочувственно поцокала языком. – Помню, как она впервые пришла в книжный после того, как ее родители погибли в авиакатастрофе. Я ее обняла, и она целый час, наверное, не желала от меня отходить. А потом еще месяц приходила в магазин каждый день, я усаживала ее рядом с собой, обнимала – вот как тебя сейчас – и читала ей книжки. Мы и глазом не успели моргнуть, как уже всего «Гарри Поттера» одолели. Книга – лучший способ отвлечься от суровой реальности.

– А твои объятия – лучшее утешение. – Безмерное горе Кибби всегда нависало над ней черной тучей, кроме тех моментов, когда рядом оказывалась Марло. – Как сказала Сара Грейс, все на свете кажется правильным, когда ты нас обнимаешь. Это твой особый дар, которым ты щедро делишься со всеми нами. И я очень тебе за это благодарна. Думаю, и Кибби тоже. Ты всем нам помогаешь. Всем своим крольчатам, – улыбаясь, сказала я.

– Всем моим крольчатам, – повторила она и обняла меня покрепче.

Тут в дверь постучали, и мы обе вскинули головы. Я передала Флору Марло, встала и выглянула в окно.

– Это Шеп.

Я открыла. Шеп успел сменить форму на джинсы и футболку, но в зеленых глазах его застыло все то же затравленное выражение.

– Шеп? Что случилось? Что-то с Кибби?

Его ответа я ждала затаив дыхание.

– Нет-нет. Она в стабильном состоянии. – Он провел рукой по лицу и спросил: – Полагаю, Сару Грейс ты не видела?

– С тех пор как ушла из больницы, нет. А что?

– Я повсюду ее ищу. Джад сказал, она вышла прогуляться, чтобы в голове прояснилось, но с тех пор не возвращалась. Я уже был у нее дома, в офисе, в парке и на тропе. Но ее нигде нет. Хочу убедиться, что с ней все в порядке. Подумал, может, она у вас.

Тебе никогда не доводилось ощущать с каким-то местом связь, природы которой ты сама до конца не понимаешь? Просто где-то глубоко внутри знаешь, что должна быть здесь?

Я не знала, стоит ли рассказывать Шепу про ферму. Может, Саре Грейс хотелось немного побыть одной. И все же я решила рискнуть.

– У нас ее нет, но, по-моему, я знаю, где ее искать. Хочешь, возьми с собой Хэйзи. Хэйзи-терапия еще никому не повредила.

Через пару минут его уже не было. Мне оставалось лишь надеяться, что я правильно поступила, отправив его на ферму. Почему-то мне казалось, что именно он сейчас Саре Грейс и нужен.

Сара Грейс

Добро пожаловать домой!

Так приветствовал меня дом, когда я впервые в нем оказалась. То же самое он повторил и сегодня. Он с самого начала знал правду, но я уже убедилась, что дома лучше всех умеют хранить тайны. Надежно прячут скелеты в шкафах до тех пор, пока их кто-нибудь не найдет.

Солнце светило мне в спину. Я всем весом навалилась на отвертку и повернула ее. Инструмент прокрутился, но винт не сдвинулся с места. Резьбу сорвало.

Отлично. Просто превосходно.

Мимо моего уха, жужжа, пролетела оса и скрылась под кухонным подоконником.

– Особо там не располагайся, – предупредила я. – Скоро я тебя выгоню.

Отступив на пару шагов, я окинула взглядом косо висевшую в проеме решетчатую дверь. Я-то полагала, что, чтобы выправить ее, достаточно будет подкрутить болт, но оказалось, проблема серьезнее. Потрогав крепление петли, я обнаружила, что оно ходит ходуном под моими пальцами. Дернуть посильнее – и петля останется у меня в руке.

Вытерев пот со лба, я обогнула дом и направилась к припаркованному у парадного входа пикапу, мысленно составляя последовательность ремонтных работ. Раньше я хотела вернуть дому первоначальный облик, перестроить его, но чем больше времени проводила здесь, тем крепче убеждалась, что лучше будет просто отремонтировать, а может, еще и добавить что-нибудь. Я уже решила, что не стану сносить одноэтажную пристройку, устрою в ней ванную и прорублю еще несколько окон. Двор я тоже уже мысленно обустроила. Вот тут будет патио, там я посажу цветы и овощи, а в курятник снова запущу курочек. Свежие яйца всегда пригодятся.

Я сама не понимала, как это дом распознал во мне Бишопа, но теперь, когда правда выплыла наружу, он разговорился и принялся жаловаться мне на каждое свое повреждение. Я внимательно слушала, стараясь запомнить истории, которые должна была знать с самого рождения. Истории, которых меня лишили.

Взяв ящик с инструментами, я снова направилась к задней двери. С помощью отломанного от парадного крыльца куска перил выровняла ее, отвинтила крепление петли от косяка, но от самой двери откручивать его не стала.

Вооружившись дрелью, я как раз начала расширять отверстие в косяке, когда где-то поблизости раздался собачий лай. Я опустила дрель и прислушалась.

– Сара Грейс?

– Я за домом, – отозвалась я и спрыгнула с шатких ступенек. Завернув за угол, я тут же заметила направлявшихся ко мне Шепа и Хэйзи. Собака, увидев меня, завизжала от радости и рванулась вперед, до предела натягивая поводок. Я вся подобралась, и она тут же прыгнула на меня и принялась вылизывать мне лицо. Стоило бы отругать ее за такое поведение, но я решила, что еще успею поучить ее хорошим манерам. Приласкав Хэйзи, я обернулась к Шепу.

– Не стреляй, – усмехнулся он, вскидывая руки вверх.

А я и забыла, что у меня в руках дрель.

– Не волнуйся. Я не очень меткая, помнишь?

– Я искал тебя у Блу, и она предположила, что ты можешь быть здесь. Сказала, тебе не помешает немного Хэйзи-терапии.

Блу. Моя сестра.

Мы направились к заднему крыльцу, Хэйзи же принялась носиться по двору, обнюхивая каждую травинку. Дом с любопытством разглядывал нового гостя. До сих пор, сообщил он мне, из животных ему доводилось видеть лишь мышей в подвале и енотов на чердаке.

От новости о енотах я поморщилась.

– А тебе можно быть тут? – спросила я, поднимаясь по ступенькам, чтобы продолжить работу. – Со мной? – Вставив сверло во второе отверстие, я включила дрель.

Дождавшись, пока я закончу, Шеп ответил:

– Меня отстранили от дела из-за конфликта интересов. Собственно, это еще мягко сказано.

Я отложила дрель и взялась за молоток. Вставила в отверстие дюбель и с силой заколотила его. Наверное, стоило для начала смазать его клеем, но его у меня с собой не было.

– Как ты? – спросил Шеп. – На тебя сегодня такой удар обрушился.

Это тоже было мягко сказано. Я вставила второй дюбель в нижнее отверстие и треснула по нему молотком с такой яростью, что заболело плечо.

Шеп, рассмеявшись, присел на нижнюю ступеньку.

– Полагаю, ты ответила на мой вопрос. Помочь тебе?

– Не-а.

Хэйзи залаяла, заметив что-то в высокой траве. Выяснять, что там лежит, мне совершенно не хотелось. Шеп ослабил поводок, я же стала прилаживать дверь на место. Вкрутила новый винт в верхний дюбель, затем повторила то же самое с нижним.

На фоне прогнившего дерева и ржавого металла блестящие болты смотрелись странно. Но я знала: со временем они потемнеют, и уже никто не сможет определить, что они тут недавно.

Если Шепа и удивило, что я трачу время на дверь, которая через пару недель, без сомнения, окажется на помойке, он ничего не сказал. Рама все равно сгнила, нужно было менять всю конструкцию, но я ничего не могла с собой поделать: косо висящая дверь меня нервировала.

Я спустилась по ступенькам. Дверь захлопнулась. Между ней и косяком все равно оставалась заметная щель, но теперь она хотя бы не болталась в проеме.

– Думала, я в два счета с ней справлюсь. Подкручу пару болтов – и дело с концом. Но все пошло не по плану.

– Порой то, что с виду кажется нам простым, на деле оказывается жутко сложным.

Я догадывалась, что Шеп говорит не о дверных петлях.

– Например?

Он пожал плечами.

– Да многое. Дело о подкинутом ребенке. Влюбленность. Прощение.

Отложив молоток, я опустилась на ступеньку рядом с ним. Рубашка пристала к спине, волосы взмокли и облепили голову. Перед тем как ехать в больницу, я хотела еще успеть забежать домой и принять душ.

– Мне постоянно пишет и названивает мама. И папа тоже. Знаю, я должна им ответить, но у меня просто нет сил. Ты сам-то как? На тебя сегодня тоже страшный удар обрушился, – сказала я, толкнув его плечом.

Хэйзи подбежала к нам, счастливо виляя хвостом. Я погладила ее по холке, и она тут же умчалась исследовать заросли клевера. Шеп рассматривал свои руки.

– Если честно, это не стало для меня таким уж ударом. Скорее, легким толчком. Я стоял там, слушал, что они рассказывали, и мог думать лишь об одном – все это меня совершенно не удивляет. Я прекрасно знал, что моя мать в самом деле способна на такой отвратительный, бессердечный поступок.

Я взяла его руки в свои. Наши пальцы переплелись. В какой-то момент я успела сломать ноготь, и Шеп теперь водил по нему подушечкой большого пальца, словно пытался починить. Солнце палило нещадно, и я мысленно пометила себе не забыть пристроить к дому террасу.

– Как по-твоему, она считала, что поступает правильно? Что так будет лучше для Блу? И для моей матери?

– Без сомнения. У нее очень своеобразная мораль. Спутаться с прощелыгой и забеременеть вне брака – страшный грех для девушки из хорошей семьи. А украсть ребенка и сказать матери, что он умер, – это так, пустяки.

– Прощелыга? – Мне почему-то стало смешно, наверное, солнцем голову напекло.

Шеп глянул на меня, и я рассмеялась.

Он уронил голову и тоже расхохотался. А затем обхватил меня за плечи и притянул к себе.

– Как-то ты сказала мне, что рядом с Блу можешь быть собой, хотя и сама не понимаешь почему. Как думаешь, ты ощущала какую-то внутреннюю связь с ней? Как и с этим домом?

Шеп один из немногих знал о моих особых взаимоотношениях со зданиями. Как и о том, что прозвище «заклинатель домов» я получила не просто так. Когда я рассказала ему, что умею слышать их голоса, он ответил, что с первой встречи понял – я экстраординарный человек.

Я, бывало, в шутку припоминала это ему, когда он принимался спорить со мной по какому-нибудь бытовому вопросу. Например, нужно ли поливать хот-дог кетчупом. «А ну цыц! Я экстраординарный человек».

– Может, и так. – Я глубоко вздохнула. – В каком-то смысле я понимаю, почему мама не рассказала мне о моем настоящем отце. Она хотела защитить себя. И меня. И в то же время я ужасно на нее злюсь. Такое ощущение, будто какую-то часть меня украли – притом сделала это не твоя мать, а моя собственная.

– Понимаю. Но неужели ты думаешь, что выросла бы другим человеком, если бы знала, кто твой настоящий отец?

Я заглянула внутрь себя, пытаясь определить, кто же я такая. Женщина, которая любит бегать, работать руками и рассматривать изящные бабушкины кружева. Потом я подумала о том, какое влияние оказал на меня папа – об унаследованной от него любви к природе и страсти к недвижимости.

– Наверное, нет, но мне жаль, что я почти не знала Бишопов. Твайла Бишоп приходилась мне бабушкой! А мне так и не удалось поучиться у нее печь печенье. Я никогда не решала ребусы с Коббом. Не играла в шарики с Таем и не ходила на рыбалку с Уэйдом. А Мак… Хотя благодаря папе я кое-что и слышала о нем, у меня даже нет его фотографии. Знаю, у Бишопов были свои недостатки – я не пытаюсь переписать историю. Но я должна была стать частью этой истории со всеми ее плюсами и минусами. Понятно, что случившееся изменить нельзя, и нужно просто как-то принять все это. Но у меня не получается, и я от этого ужасно бешусь. И не могу притворяться, что не испытываю злости. Не могу и не хочу.

Он поцеловал меня в висок.

– Дай себе время, Сара Грейс. Никто не ждет, что ты нацепишь счастливую улыбку и станешь делать вид, будто в твоей жизни ничего не изменилось. И ты права – изменить ничего нельзя, но зато теперь у тебя есть Блу. Она – твой мостик ко всем этим людям, а ты – ее мостик к Кэботам. И вы можете стать друг другу поддержкой и опорой.

– Я всегда хотела иметь родную сестру или брата, – помолчав, заметила я.

Когда в старших классах Блу взяла вину за пожар на себя, я и не представляла, что меня выгораживала моя старшая сестра. Мне вдруг подумалось: вдруг где-то глубоко внутри она чувствовала наше родство. И эта идея так мне понравилась, что я решила в нее поверить.

Отогнав рукой комара, я добавила:

– Мне пора. Нужно вернуться в больницу, хотя мне и не особо хочется пересекаться с мамой.

Шеп как-то говорил о прощении. Я знала, что способность прощать мне в ближайшее время очень понадобится, но прямо сейчас не была к этому готова.

– Хочешь, я заберу Хэйзи к себе? Или отвезти ее обратно к Блу?

Всем сердцем я желала, чтобы она могла поехать в больницу вместе со мной.

– Лучше забери с собой, если можешь. Блу и так уже много для меня сделала, думаю, нужно дать ей спокойно поспать хоть одну ночь.

– Я с радостью. Мне и самому будет веселее в компании.

Мне тоже не хотелось сегодня вечером оставаться одной.

– Хочешь, захвачу с собой пиццу, когда приеду ее забирать?

Лицо Шепа осветилось.

– Ага. Буду рад. Экстра пепперони, конечно.

Я позволила себе прижаться к нему на минуту, а затем поднялась на ноги.

– Я напишу, когда буду уезжать из больницы.

Он кликнул Хэйзи, я собрала инструменты, и вскоре мы уже шагали к парадному крыльцу, возле которого были припаркованы наши автомобили. Убрав инструменты в пикап, я обернулась на дом.

– В чем дело? – спросил Шеп, проследив за моим взглядом. – Что ты там увидела?

– Пожалуй, предложу Блу разорвать наш контракт.

– Серьезно? Ты больше не хочешь покупать этот дом?

– О, я хочу его даже больше, чем прежде. Но ты спросил, что я там увидела… И вижу я беленые стены с черной отделкой. Вижу мощеную дорожку, ведущую на задний двор. Вижу качели, домик на дереве и курятник. И еще одну собаку, чтобы Хэйзи было с кем играть. Вижу малыша. Даже двух. Или трех. Вижу любовь и счастье. Я вижу дом. – Я взглянула на него и последовала за зовом сердца. – Я заключила контракт с Блу от имени «Милого дома». А теперь хочу заключить другой, на свое имя. На наши с тобой имена. Хочу, чтобы в этом доме поселились мы с тобой. Потому что если дом там, где сердце, то без тебя для меня тут дома не будет.

Я замолчала, ожидая его ответа. Все мои надежды и мечты реяли над нами, сверкая серебром, словно звезды в ночном небе.

И когда он прижал меня к своей груди – сердцем к сердцу, я тотчас поняла, что отныне в моем мире все будет хорошо. А когда Шеп поцеловал меня, я краем уха услышала, что дом у меня за спиной ликует.

23

– Отличный выбор, судья Квимби, – негромко сказала Джозефин Пиз, входя вслед за ним в отдел публицистики Баттонвудской библиотеки.

Под мышкой судья удерживал последнюю книгу Рика Брэгга, листая тем временем биографию Александра Гамильтона в суперобложке.

Мисс Джо заведовала библиотекой уже много лет и проводила в ней столько времени, что, казалось, насквозь пропиталась запахом старых книг – от нее ими пахло даже в выходные.

– Могу я предложить вам взять еще одну? – Она наклонилась за книгой, и бейджик, висевший на шнурке у нее на шее, заплясал в воздухе.

Подняв бровь, судья взял у нее книгу.

– Вам не кажется, что я для нее немного староват?

– Детские книги пишут не только для детей. Нам всем есть чему у них поучиться.

– И чему же… – он поправил очки для чтения, – может научить меня «Зайчушка-Попрыгушка находит друга»?

Текст и рисунки Блу Бишоп. Судья с минуту разглядывал обложку, чувствуя, как его переполняет гордость.

– Вам не довелось посмотреть, как Блу читала деткам на Баттонвудском фестивале?

– Нет, не довелось, – буркнул он, даже не стараясь скрыть раздражения. И почему все в этом городе считают своим долгом высказать ему свое мнение относительно Блу Бишоп?

Мисс Джо взглянула на него, прищурившись, словно на озорника, только что у нее на глазах вырвавшего из книги страницу. И судья, смущенный этим суровым наказанием, спросил со вздохом:

– И что я пропустил?

– Должна признать, я не была уверена, что девушка из семейства Бишоп – лучшая кандидатура для того, чтобы представлять на празднике «Кроличью нору». Особенно учитывая, какие в тот момент ходили слухи. Но мне всего минута потребовалась, чтобы изменить свое мнение. Стоило мне увидеть, какие лица сделались у малышей, когда она начала им читать. Поначалу детки сидели на газоне – далековато от нее, но постепенно все они подобрались прямо к ее ногам.

Покосившись на восьмисотстраничный том биографии Гамильтона, судья подумал, что к тому моменту, как мисс Джо закончит свой рассказ, он успеет его дочитать.

– Последней книгой, которую Блу успела прочесть до явления Олеты, была эта. – Мисс Джо кивнула на обложку. – История о том, как Зайчушка-Попрыгушка, одинокий застенчивый крольчонок, хочет найти друга, с которым они вместе могли бы играть. Но общаться с окружающими ей нелегко – во-первых, из-за стеснительности, а во-вторых, потому что она другая. Непохожа на остальных кроликов.

– Это как? – Судье неожиданно стало любопытно.

– Во-первых, у нее голубая шерсть, – объяснила мисс Джо, указывая на картинку с обложки. – И у всех ее близких тоже. Поэтому в обществе они держатся особняком – и не в хорошем смысле. А во-вторых, у нее, единственной из всей родни, еще и очень длинные уши. И потому ей кажется, что она чужая – и в собственной семье, и во всем лесу.

Мудрая Блу, подумал судья.

– И как же ей все-таки удается найти друга?

– Узнаете, если прочтете книгу, – улыбнулась мисс Джо. – И картинкам тоже уделите время. Блу просто поразительно удается передать эмоции своих персонажей. Никогда ничего подобного не видела.

Подавив вздох, судья пристроил книгу поверх тех, что сам собирался взять.

Мисс Джо дернула бейджик, и он закачался из стороны в сторону.

– В тот день я получила горький урок: никогда не стоит судить других.

– Горькие уроки иногда бывают самыми ценными.

– Вот именно. И мне немного стыдно за то, что я годами не могла разглядеть в Блу того, что дети увидели сразу. Ничего не имею против вашей профессии, но вам не кажется, что точнее всего о людях судят дети?

Судья посмотрел на изображенного на обложке книги голубого крольчонка. Глаза у зверюшки были такие грустные, что у него больно кольнуло внутри.

– Вне всяких сомнений.

Сара Грейс

Следующим утром я встала пораньше, чтобы успеть побегать. Во мне накопилось слишком много нерастраченной энергии и подавленных эмоций, и я хотела выплеснуть их, прежде чем попаду в больницу.

Восходящее солнце разрисовало небо розовыми полосами. Хэйзи вприпрыжку трусила рядом со мной, так непринужденно, словно делала это всю жизнь. О лучшем партнере по бегу и мечтать было нельзя – не считая Шепа, конечно.

Шеп.

Просто удивительно, как легко для меня оказалось вернуться к нему. Я уже успела забыть, как комфортно бывает с человеком, которого искренне и глубоко любишь. Наши сердца словно узнали друг в друге давно потерянных друзей и тут же забились в унисон, словно мы никогда и не расставались. Мы решили, что оставим прошлое покоиться с миром, а сами займемся будущим. Мне трудно было вчера распрощаться с Шепом и вернуться в свой большой пустой дом. Но я знала, что если останусь, то не уйду уже никогда. Что, как мне начинало казаться, было бы не так уж и плохо. И пускай в городе болтают, что хотят. Я любила его – всегда любила, и мне неважно было, кто что об этом думает.

Я была примерно в центре парка, когда вдруг заметила в отдалении маму. Она решительно направлялась ко мне. Свои дизайнерские туфельки она сменила на спортивную обувь – нечто среднее между кедами и мокасинами. Еще на ней были синие шорты до колен и футболка без рукавов.

Внутри всколыхнулась злость, и я уже хотела повернуть назад, понимая, что у меня сейчас нет сил с ней сражаться. Ведь я только-только нашла хоть какую-то точку опоры в расшатавшемся мире. Но она окликнула меня, и у меня просто духу не хватило повернуться к ней спиной.

Я сбавила темп и вскоре совсем остановилась. Хэйзи в замешательстве оглянулась на меня. Я погладила ее по спине и скомандовала:

– Сидеть!

Поравнявшись со мной, мама подняла на лоб темные очки, и я поняла, что она плакала. Глаза ее покраснели и припухли, и легкий макияж не мог этого скрыть.

– Я вечером заходила к тебе, но тебя не оказалось дома. И я подумала, что утром смогу перехватить тебя здесь. Мы можем поговорить, Сара Грейс?

Наверное, стоило ожидать, что она тут появится. Вчера она несколько раз пыталась заговорить со мной в больнице, но я всякий раз сворачивала разговор. Мне нужно – просто необходимо! – было время, чтобы разобраться со своими чувствами.

Я по-прежнему не была уверена, что готова обсуждать случившееся, но, похоже, это было неизбежно.

– Я допоздна задержалась у Шепа. Мама, я не уверена, что мы сможем поговорить спокойно. А мне совершенно не хочется с тобой ругаться.

Хэйзи лизнула ей руку. Мама удивленно уставилась на нее, а затем опасливо погладила по голове.

– Ты злишься, я понимаю…

Я отвернулась и стала разглядывать лужайку. Трава все еще была примята аттракционами, стоявшими тут в прошлые выходные. Но я знала, что со временем она расправится, и уже никто не сможет определить, что совсем недавно с ней что-то было не так. Время могло излечить почти все. И я полагала, что лучше бы нам с мамой подождать, пока все уляжется. А потом уж можно будет разрушать выстроенные вокруг себя стены и демонстрировать повреждения.

– Когда Мак умер, я ужасно на него разозлилась – за то, что полез в драку, за то, что подставил себя под удар и погиб. Я винила его в том, что он разрушил нашу идеальную семью, – это был мой способ справиться с горем. И я приложила все усилия, чтобы разрушить проклятие, чтобы доказать, что семья у меня все равно идеальная. А в результате перестаралась. Я так зла на себя. Я подвела Мака. Подвела тебя. Подвела Кибби. Боже праведный, как я подвела Кибби, – сдавленно проговорила она. – Я очень жалею об этом. Пожалуйста, прости меня, Сара Грейс.

Идеальную семью обретешь ты. Мама из кожи вон лезла, чтобы построить идеальную семью со мной и папой. Но ничего не вышло, потому что совет с пуговицы относился не к нам. А к маме, Маку и Блу.

Утром мне вдруг пришло в голову: а действительно ли мама была проклята, как всегда считала? Ведь технически она последовала совету Пуговичного дерева. В свете всего случившегося мне представлялось, что скорее она сама себя прокляла, так и не простив Мака за то, что он разбил ей сердце. И все решения, которые она принимала с тех пор, последовательно привели нас – меня, Кибби и ее саму – туда, где мы были сегодня.

– Ты когда-нибудь сможешь простить меня? – спросила она.

Мама стояла передо мной, и в глазах ее плескались боль и раскаяние. Воздух вокруг нас, казалось, сгустился. И в нем висели осколки наших разбитых сердец. Мы могли попытаться склеить их или оставить на волю ветра, который вскоре унесет их вместе с опавшей листвой.

Я тяжело вздохнула.

– Конечно, я прощу тебя, мама. Просто мне нужно время, чтобы разобраться в чувствах.

– Время, – кивнула она. – Хорошо. Сколько времени?

– Мама.

Она примирительно вскинула руки.

– Прости! Но меня гложет мысль о том, как сильно ты меня ненавидишь.

– Я тебя не ненавижу. Я просто расстроена. И в каком-то смысле даже рада, что мы оказались настолько похожи. Раньше между нами такого связующего звена не было.

Хэйзи боднула маму в руку, прося приласкать ее, и та, несмотря на аллергию, откликнулась.

– Большее сходство и представить сложно.

Мы обе влюбились в мужчин, которых не одобрили бы наши родители, забеременели и приняли поспешные решения, обернувшиеся для нас трагедией. Мы хранили тайны, полагая, что защищаем тех, кого любим, хотя на самом деле защищали лишь себя. От неловкости, смущения, унижения и стыда.

Какими же дурочками мы были. Ведь подобным поведением мы лишь заточали самих себя в тюрьмы, выстроенные из лжи, боли и разочарования.

– Вместо того чтобы притворяться, что наши жизни идеальны, мы должны были признать свои ошибки. Усвоить уроки. Повзрослеть. Так мы показали бы, что принятые нами неверные решения не определяют того, кто мы есть, и возможно, подали бы другим хороший пример. Скажем, Кибби. Не скрывай мы так тщательно свое прошлое, и с Флорой все могло бы сложиться иначе.

Мама вздернула подбородок.

– Знаю. Но мы ведь можем начать все сначала, правда? Как говорится: одни уроки мы преподаем, а другие усваиваем. Теперь мы знаем, что должны делать.

Хэйзи заметила белку, и я покрепче стиснула поводок, чтобы она не бросилась за ней в погоню.

– Ты уверена, что спокойно воспримешь сплетни?

– Это ведь всего лишь слова. Кое-кто недавно сказал мне, что от них еще никто не умирал.

– Но навредить они могут.

Из уголка ее глаза выкатилась слезинка.

– Думаю, мне от них вряд ли станет больнее, чем сейчас. Если я переживу эту неделю, я все смогу пережить.

И мне вдруг самой стало больно за маму. Страшно было представить, что она почувствовала, узнав, что ребенок, которого она оплакивала почти тридцать лет, был очень даже жив – и находился всего лишь в миле от нее. Не говоря уж о том, как она все эти годы относилась к Блу и как несправедливо злилась на Мака, не зная всех обстоятельств его гибели. И что ее погоня за идеальным имиджем сотворила с Кибби.

Я обняла ее.

– Мама, тебе не придется справляться со всем этим в одиночку. У тебя есть я, и папа, и Хэйзи. Кстати Хэйзи-терапия – вообще великая вещь! Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы тебе помочь. Все можно исправить. Нужно только немного времени и прощения.

Она кивнула, уткнувшись мне в плечо.

– Я люблю тебя, Сара Грейс.

– И я тебя, мам.

Несколько минут мы стояли обнявшись, потом она отстранилась и вытерла слезы. Одернула футболку, опустила на глаза солнечные очки и сказала:

– Мне еще нужно кое-куда сходить, но сначала я хочу чуть больше узнать о Шепе. Ты ведь по-прежнему его любишь?

– Я никогда и не переставала. Ни на секунду. Ты же не собираешься меня отчитывать?

Она слабо улыбнулась.

– Отчитывать не буду. Но дам совет. Такая любовь – большая редкость. Нечто совершенно особенное. И встречается она раз в жизни. Вы двое получили второй шанс и теперь просто обязаны выяснить, получится ли у вас. Потому что ради настоящей любви можно пережить все трудности. Она – главное в жизни.

– Я уже и сама это поняла. – Тут я заметила в отдалении бегуна, прищурилась и ахнула. – Это что, папа?

Мама обернулась:

– Он рехнулся, что ли?

На папе были спортивные шорты до колен, футболка и кроссовки – похоже, совершенно новые.

– Папа? – окликнула я его, когда он приблизился к нам. Хэйзи тут же рванула к нему здороваться. – Чем это ты занят?

– Бегаю. Кажется. Я все правильно делаю, да?

Он с нежностью взглянул на маму, и та, закатив глаза, чмокнула его в щеку. Может, изначально они поженились и не по любви, но с годами точно полюбили друг друга. Наверное, брак у них был не идеальный, но определенно очень счастливый.

– Не уверена, что можно бегать неправильно, – улыбнулась я. – Давно ты начал?

– Сегодня. Подумал, может, иногда мы могли бы с тобой бегать вместе.

Сердце мое растаяло и лужицей растеклось у ног.

– Звучит заманчиво.

– Мне пора, – сказала мама. – Увидимся позже в больнице. – А затем, обернувшись к папе, добавила: – Не убейся, пожалуйста.

– Постараюсь.

Мама пошла прочь. Папа погладил Хэйзи, а когда я тронулась с места и побежала, пристроился рядом со мной. Я нарочно взяла медленный темп, но он все равно едва за мной поспевал. Дыхание со свистом вырывалось у него из груди. Примерно на середине огибающей парк дорожки я сжалилась.

– Это у тебя новые кроссовки?

– Купил – уф! уф! – вчера вечером.

– Как бы с ними проблем не вышло. Думаю, закончим круг и хватит, не то мозоли натрешь.

На самом деле насчет мозолей можно было не опасаться – носки на папе были толстые. Что меня на самом деле беспокоило, так это его сердце. Не хватало, чтобы он заработал инфаркт, доказывая, что всегда готов меня поддержать.

Папа вскинул брови и вздохнул с явным облегчением.

– А я… об этом… как-то не подумал.

– Давай лучше выпьем кофе?

Отец кивнул, по его пухлым щекам струился пот. Когда мы обежали парк кругом, он согнулся пополам, с трудом переводя дыхание.

– Со временем станет легче, – сказала я, похлопав его по спине.

– Обманщица.

Я рассмеялась.

– Нет, правда. И для меня очень много значит, что ты пришел со мной побегать.

Он выпрямился и утер пот со лба.

– Ну а для меня много значишь ты.

Я поцеловала его во влажную щеку.

– Знаю. – Мы направились к закусочной. – Окажешь мне услугу?

– Любую, Сара Грейс. Только скажи.

– Расскажи Блу о Маке. Она почти ничего не знает о нем, а это как-то несправедливо.

Он обернулся ко мне.

– Совершенно несправедливо. Для меня это будет честью.

– Спасибо.

Остаток пути до закусочной мы проделали молча. У входа я привязала Хэйзи к столбу, пообещав, что скоро вернусь.

Папа распахнул передо мной дверь, и стоило нам войти, как все разговоры в кафе тут же смолкли. В груди у меня похолодело, папа же принялся здороваться с людьми, которых мы знали всю жизнь. Затем мы направились к стойке, и в спину нам полетели приглушенные шепотки.

Китти Мэлоун приняла у нас заказ, пряча глаза. Не знаю, что именно ее смущало – слухи о моем разводе или о Кибби, но мне это было не важно. Пусть болтают. Рано или поздно сплетни утихнут.

У папы же, очевидно, было другое мнение. Он вдруг вскарабкался на стул и громко объявил:

– У кого есть ко мне вопросы? Задавайте! Смелее, спрашивайте все, что хотите!

– Это правда, что того подкидыша родила Кибби? – спросил кто-то в задних рядах.

Я прислонилась к стойке, чтобы устоять на ногах. Боже, смилуйся над нами! Окажись тут мама, ей бы стало дурно. Сколько бы она ни уверяла, что не боится сплетен, я уверена была, она и представить себе не могла, что папа в таком виде влезет на стул в закусочной и станет рассказывать о наших семейных делах.

– Да, мэм. Ей было стыдно, и она думала, что так будет лучше для нее и для ребенка. Страх не лучший советчик, ведь она должна была понимать, что мы любим ее и поддержим в любой ситуации. Верно я говорю?

Пару секунд все молчали, но вскоре над столами разнесся рев: «Верно, сэр!»

А давить авторитетом не такая уж плохая штука, думала я, с благоговением наблюдая, как отец увлекал за собой наших друзей и соседей.

– Все мы порой, – добавил папа, – принимаем сомнительные решения. Еще вопросы?

– Сара Грейс, – спросил кто-то, – а правда, что Флетч обрюхатил официантку из «Посудомойки»?

– Что ж, – ответила я, – кем она работала, я не знаю, но да, Флетч сейчас живет с женщиной, которая ждет от него ребенка, во Флориде.

По залу пронесся ропот. Папа обернулся ко мне, в глазах у него плясали озорные огоньки.

– И раз уж мы заговорили о сомнительных решениях, – ободренная, продолжала я, – все вы, наверное, уже слышали, что в восемнадцать я тайком вышла за Шепа Уиллера и вскоре развелась с ним. Но я ни на минуту не переставала его любить. Так что если увидите нас вместе в городе, знайте, что мы прилагаем все усилия, чтобы не упустить второй шанс, который дала нам судьба.

Все изумленно разинули рты, и даже папа не стал исключением. А я едва не рассмеялась. Богом клянусь, мне вдруг и правда стало смешно.

– Теперь к более серьезным новостям, – негромко начал папа, и все подались вперед. – Вскоре вы все равно об этом услышите, но я хочу быть первым, кто вам расскажет. Пришло время признаться, что я не являюсь биологическим отцом Сары Грейс. Моя жена Джинни когда-то встречалась с Маком Бишопом. Сара Грейс – их дитя. И Блу Бишоп, как нам недавно стало известно, тоже.

После того как изумленный гул стих, папа рассказал о том, что случилось, так спокойно, будто расписывал, как они с мамой собираются обустроить веранду перед домом. Затем он слез со стула и закончил:

– К счастью для всех нас, людям дарована способность прощать. Мы любим, мы учимся, мы взрослеем. И сейчас, когда наша семья идет на поправку, нам очень понадобится ваша помощь. Особенно Саре Грейс и Блу. Они пережили сильнейший шок, и я уверен, все вы поддержите их и поможете как можно скорее прийти в себя.

Когда мы, взяв свои стаканы, двинулись к выходу, навстречу нам поднялась из-за столика миссис Уиз. Она обняла меня и тем самым запустила цепную реакцию: все стали подходить, пожимать руку отцу и подбадривать меня. Выйти нам удалось только через пять минут.

– Открытость. Мне нравится, – сказал папа, когда мы наконец выбрались из закусочной.

Я отвязала Хэйзи, и мы пошли вниз по улице.

– Мама с тебя семь шкур сдерет.

– Оно того стоило. Зато мы разом положили конец всем слухам.

– А ты заодно попрактиковался перед предвыборными дебатами.

Папа отвел глаза, затем снова взглянул на меня.

– Я выхожу из предвыборной гонки, Сара Грейс.

– Что? – остолбенела я. – Папа, но почему? Пожалуйста, не надо.

Он грустно улыбнулся.

– Может быть, когда-нибудь я снова решу баллотироваться. Я много думал о случившемся и понял, что у всех на свете есть свои тайны. Ни одна семья не идеальна. И ни один человек не идеален. У всех нас есть свои плюсы и минусы. Порой во имя любви мы творим такое, чем не стоит гордиться, но творим от чистого сердца. А стремление к совершенству в итоге до добра не доводит. Возможно, то, что случилось с нами, покажет людям, что у любых, даже самых любящих, семей бывают проблемы, и поможет им справиться с их собственными. Стать более открытыми. Исцелиться. Но сейчас я должен помочь пойти на поправку своей собственной семье. Сара Грейс, прости, что скрывал от тебя правду. Даже не представляешь, как сильно я тебя люблю.

– И я тебя люблю. – Я крепко обняла его и долго не размыкала рук. – Ты навсегда останешься моим папой.

24

Блу

– Она похожа на один из лунных цветочков, что растут у Марло в садике, – сказал Мо. Он сидел на диване с Флорой на руках и разглядывал ее, словно самый прекрасный цветок из всех, что ему доводилось видеть. И малышка отвечала ему тем же. – Как ее зовут?

– Флора, – ответила я и поцеловала его в мягкую щеку.

Он спрашивал об этом уже в третий раз за последние двадцать минут. Было около восьми утра. Я хотела было разобрать подарки, которые вчера нашла на крыльце, – теперь ими была усыпана вся гостиная – и разослать открытки с благодарностями. Но потом подумала, что побыть с Мо сейчас важнее, и подсела к нему на диван.

У Марло с утра были какие-то дела, и она попросила меня приглядеть за ним. Мне любопытно было, куда это она отправилась. Я попыталась расспросить ее перед уходом, но она лишь улыбнулась и заверила, что скоро вернется.

Уже второе утро подряд они с Мо не выходили завтракать во двор, но кажется, эти нововведения совсем его не огорчали. Сияние, еще недавно исходившее от него, погасло, а взгляд стал такой отстраненный, что у меня разрывалось сердце. Кажется, и магия Флоры перестала ему помогать. Я понимала: рано или поздно он уйдет от нас так далеко, что вернуть его мы уже не сможем. Сколько нам еще осталось быть с ним? Неделю? Две?

Я положила голову ему на плечо.

– Я люблю тебя, Мо.

Он потер то место на щеке, куда я его поцеловала, и улыбнулся.

– Ты славная девочка. Как тебя зовут?

У меня задрожали губы.

– Блу Бишоп.

Он потер подбородок.

– Бишоп. Я знаю эту фамилию. Славные люди.

Кивнув, я посидела с ним еще немного, стараясь справиться с чувствами. Но тут Флора принялась жаловаться на жизнь, Мо разнервничался, я подхватила ее на руки и начала укачивать.

– Мо, ты голодный? Завтрак почти готов.

Он кивнул и погладил себя по животу.

– Как волк.

– Сейчас-сейчас, еще пара минут, – крикнула из кухни хлопотавшая у плиты Перси. Она жарила яичницу с сосисками.

Попозже она собиралась навестить Кибби, а я – выпить в книжном кофе с Генри, а остаток дня провести с Флорой. Сару Грейс я в последний раз видела вчера в больнице, но мы обменивались сообщениями, и казалось, в наших отношениях ничего не изменилось.

Я была рада этому. За последние пару недель мы очень сдружились, и я всем сердцем надеялась, что открывшаяся правда нашу дружбу только укрепит.

Ясно было, что в больнице Перси, скорее всего, столкнется с Джинни. И я очень надеялась, что та будет держаться вежливо. Она у меня сегодня из головы не выходила, но, несмотря на грядущую битву за опеку, мне никак не удавалось увидеть в ней врага. Ведь мы хотели одного и того же – чтобы Флора росла благополучной, счастливой и любимой. Как здорово было бы, если бы все сложилось иначе. И мне удалось бы узнать Джинни получше не в зале суда.

Она все же была моей матерью.

Мне трудно было свыкнуться с этим. Она так ужасно обходилась со мной все эти годы, что новость о нашем родстве не вызвала у меня никаких теплых чувств. И все же отчасти я понимала, почему она так себя вела. Она ведь считала, что Мак подвел ее и что все Бишопы испорчены до мозга костей.

О Твайле я тоже много думала. Задавалась вопросами, на которые не было ответов. Мне сложно было представить, что однажды я перестану считать ее матерью, и я решила, что даже пытаться не стану. Она навсегда останется моей мамой. Моей Твайлой.

Ветер не тревожил меня все утро. Я попыталась представить себе, какой была бы моя жизнь, если бы я не умела находить пропавшие вещи. Если бы не бегала каждое утро в лес на поиски. Если бы не знала семьи, в которой выросла. Если бы не столкнулась с трудностями, которые многому меня научили. Если бы не слышала зова ветра. Если бы не встретила Марло и Мо, заменивших мне бабушку и дедушку.

Это было… непостижимо.

Подобно ветру, медленно и верно придающему форму прибрежной скале, все случившееся со мной сделало меня такой, какой я была сейчас. И мое прошлое сквозило в каждой моей черте. В том, что я ничего не принимала как должное. В том, что любила печь. В том, что своими рисунками старалась убеждать, а не принуждать. В том, что всегда мечтала о большой семье. В том, как любила.

Я мечтала стать нормальной – но лишь потому, что слишком переживала, что обо мне и о моей семье думают другие. А на самом деле это было неважно. Значение имело лишь то, что думаю я. Я гордилась тем, какой стала, любила свою семью. И знала, что никому больше не позволю убедить меня, будто я не имею права быть частью общества. Я была таким же полноправным его членом, как и все остальные.

Я вдруг осознала, что больше не хочу уехать из Баттонвуда. Мне не нужно было переезжать, чтобы начать с чистого листа. Все дело было в правильном внутреннем настрое. И пускай мне не сразу удалось его обрести, но теперь мне ужасно любопытно было, куда он меня заведет.

Поцеловав Флору в лоб, я прижала ее к себе и стала медленно кружиться по комнате, а Мо с улыбкой наблюдал за нами. Малышка постепенно засыпала, тяжелела у меня в руках. У стола я остановилась и критическим взглядом окинула последнюю иллюстрацию к книге. Я закончила ее сегодня утром и, пожалуй, была довольна тем, что получилось. Я с улыбкой разглядывала Зайчушку-Попрыгушку, изображенную на уроке в балетной студии. Руки ее были раскинуты в стороны, а ноги исполняли нечто среднее между классическим балетным па и элементом тай-чи. Сканер я уже перевезла на ферму, так что нужно было вечером зайти туда, отсканировать все рисунки и отослать их редактору.

Пролистав свой альбом, я остановила взгляд на птице, смотревшей на меня с одной из страниц. Недавно у меня родилась идея написать книгу о мудрой вороне, чьи советы люди не всегда понимали верно. Я даже уже сделала пару набросков – нарисовала одну черную птицу и одну золотую. Пока я склонялась к тому, чтобы героиней книги сделать золотую. Мне не терпелось воплотить свою идею в жизнь, но, к сожалению, времени на новые рисунки сейчас не оставалось. У меня этим утром было еще слишком много дел.

– Блу, – негромко окликнула меня Перси и подбородком указала на диван.

Обернувшись, я увидела, что Мо начал клевать носом. Я вернулась к дивану, наклонилась и накинула на него плед и долго еще не распрямлялась – вглядывалась в его лицо, стараясь навсегда сохранить в памяти его черты. Меня не оставляло ощущение, что нам недолго осталось быть вместе.

С Флорой на руках я вышла на террасу и стала разглядывать пестревшие во дворе цветы – это всегда меня успокаивало. Я ждала, что меня привычно потянет в лес, но этого не происходило – теперь, когда правда открылась, мне больше нечего было там искать. Однако я вдруг поняла, что скучаю по лесным прогулкам, и пообещала себе, что вскоре вновь отправлюсь по знакомому маршруту. Быть может, с Генри. Или с Марло. Или с Сарой Грейс. Но в любом случае обязательно остановлюсь у Пуговичного дерева, чтобы сказать ему спасибо.

– Может, накрыть завтрак во дворе, чтобы Мо было привычней? – спросила Перси, выкладывая яичницу на тарелку.

– Хорошая идея.

От звука моего голоса Мо заморгал, открыл глаза и растерянно огляделся по сторонам, явно не понимая, где он.

– Мо, ты голодный? – громко спросила я. Наверняка он не помнил, что я уже задавала ему этот вопрос. Флора так крепко уснула, что даже не вздрогнула от звука моего голоса.

– Да, мэм. – Он силился подняться с дивана. – Очень.

Перси бросилась к нему, помогла встать и вывела во двор. Вскоре мы уже накрыли стол в патио. Я как раз собиралась положить Флору в колыбельку, когда кто-то негромко постучал в дверь. Выглянув в окно, я опешила – на крыльце стояла Джинни. В руках у нее был небольшой подарочный пакетик. Набрав в грудь побольше воздуха, я распахнула дверь.

– Здравствуй, Блу, – сказала она, перевела взгляд на Флору, а затем снова на меня. – Надеюсь, я не помешала. Мне хотелось поговорить с тобой.

– Мы как раз собирались завтракать.

Сердечко Флоры тихонько трепетало рядом с моим, напоминая, что необязательно становиться черствым, если на твою долю выпали боль и горе. В душе всегда должно оставаться место для прощения. И исцеления.

– Заходите.

Джинни сделала шаг назад.

– Уверена? Я могу прийти в другой раз.

Уже одно то, что она все же решилась здесь появиться, меня поразило. Твайла после таких новостей несколько недель не вставала бы с постели. Таков уж был ее способ справляться с горем: отползти в нору и зализывать свои раны в одиночестве. Я мысленно запретила себе сравнивать их. У них обеих были свои сильные… и слабые стороны.

– Конечно, уверена. Оставайтесь. Я все равно не голодная. Налить вам что-нибудь?

– Нет-нет, спасибо.

Она быстро огляделась, словно хотела за один раз запомнить все детали обстановки. О разбросанных по всей комнате подарках не сказала ничего, но, увидев на столе рисунки, подошла поближе и склонила голову набок, разглядывая их.

– Они прекрасны.

– Спасибо.

– Это Дельфина? – спросила она, указав на ворону.

– Не совсем. Но в каком-то смысле она станет прототипом героини моей новой книги.

– Я однажды видела ее вблизи. Она была очень красива. Вот эта ворона, черная, получилась очень на нее похожей.

– Правда? – До сих пор я слышала, что ворона не любит приближаться к людям, предпочитает смотреть на них с верхушки дерева.

– Это случилось… – она с трудом сглотнула, – вскоре после твоего рождения. Я пошла к Пуговичному дереву. Села на холодную землю и заплакала, а она опустилась рядом со мной. Я посмотрела на нее и увидела, что она тоже плачет. Глаза у нее были золотые, и плакала она золотыми слезами. Раньше я никому об этом не рассказывала.

Золотыми слезами. У меня по плечам побежали мурашки, и я растерла их – аккуратно, чтобы не потревожить Флору.

Джинни с тоской взглянула на нее, и я не смогла сделать вид, будто не замечаю безмолвной мольбы в ее глазах.

– Хотите ее подержать?

– А можно?

– Она иногда пускает слюнки во сне. Давайте я вас пеленкой прикрою.

– Все нормально, – отозвалась она и поставила подарочный пакетик на стол. – От капельки слюны еще никто не умер.

Эти слова так напомнили мне Твайлу, что я невольно улыбнулась. Интересно, смогли бы они подружиться? Я этого не знала. И понимала, что никогда уже не узнаю.

Я передала Флору Джинни. Она взяла ее на руки, затем подняла глаза на меня, и я заметила, что в них сверкнули слезы.

– Она так похожа на тебя и Сару Грейс, когда вы были новорожденными. Эти волосы точно от Кэботов.

– У меня были такие же светлые волосы? – Я-то себя помнила только русой.

Она кивнула.

– А сейчас они у тебя того же цвета, что были у Мака. Ты так на него похожа, что порой мне было больно на тебя смотреть. Сразу всплывали тяжелые воспоминания.

Мне вспомнились все те случаи, когда она демонстративно от меня отворачивалась. Я-то думала: она так себя ведет из-за того, что я Бишоп. Но все оказалось куда сложнее. Я напоминала ей человека, которого она когда-то любила и потеряла.

– А теперь?

– Мне по-прежнему больно, но уже по другой причине. – Всхлипнув, она крепче прижала Флору к себе. – Этот пакетик для тебя. Ты говорила, что нашла в коробке с памятными вещами мою пуговицу и свою детскую шапочку. И мне захотелось тоже добавить в нее кое-что, если ты не против.

Охваченная любопытством, я открыла пакетик и вытащила из него плюшевого кролика, расшитого серебряными нитями, и вырезанную из дерева птичку – тело ее представляло собой три плоских колечка.

– Это прорезыватель, Мак сделал его для тебя вскоре после того, как узнал, что я беременна. А кролика примерно тогда же купила я сама – для твоей будущей детской.

В горле у меня застрял комок.

– И вы все это время их хранили?

– Конечно. Может, я и потеряла тебя, но уж точно не забыла. Блу, я хочу, чтоб ты знала: если бы я хоть на минуту могла представить, что ты моя, я бы забрала тебя. И ничто бы меня не остановило. Я знаю, у тебя было трудное детство, и мне горько думать о том, как ты мучилась, в то время как я была совсем рядом и… ни о чем не догадывалась.

Я жестом остановила ее.

– Единственное, о чем я жалею, – это о том, что мне так рано пришлось потерять своих близких. Пускай они были не идеальными. Зато они меня любили.

– Жаль, что мне не довелось узнать Бишопов получше, но нам с Маком приходилось скрывать наши отношения. Он тепло отзывался о родных, но для себя хотел лучшего будущего. И для своей собственной семьи тоже. В школе он не слишком хорошо учился – зато у него были другие таланты. Он умел резать по дереву, мог перебрать двигатель, разобрать тостер, починить его и собрать снова. И когда судья дал ему возможность избежать тюрьмы, он ухватился за этот шанс. Считал, что в армии многому сможет научиться и это после поможет ему устроиться в жизни. – Она покачала головой. – Если бы только он остался в Баттонвуде…

– Я по опыту знаю, что играть в игру «что, если…» не имеет смысла. Останься он тут, и мог бы оказаться в одной машине с Таем и Уэйдом в момент аварии.

Я подумала, что однажды, может, и расскажу ей, почему мои братья решили ограбить банк, но не сейчас. Пока я не готова была так откровенничать. Вместо этого я кивнула на диван.

– Садитесь, пожалуйста. Тяжело долго стоять с ребенком на руках.

Она села и вгляделась в разгладившееся во сне личико Флоры.

– Она хорошая девчушка?

– Лучше и быть не может. – Мне вдруг захотелось поскорее отобрать девочку, но я сдержалась.

– У нас с Сарой Грейс этим утром состоялся долгий разговор, – сказала Джинни.

– И как она?

– Злится.

Я кивнула.

– Думаю, у всех нас есть причины для злости.

– Да, это верно. Признаю, я совершала ошибки. Никто не идеален, хотя, Господь свидетель, я очень старалась стать такой. Думала, что я проклята, обречена до конца жизни быть несчастной, и все силы бросила на то, чтобы доказать, что это неправда. Что у Платана нет надо мной власти, и у меня все равно может быть идеальная семья.

Я хотела возразить, что идеальных семей не бывает, но потом вспомнила, что именно такой Пуговичное дерево видело нашу с Джинни и Маком семью. Я попыталась вообразить, как бы это могло быть, и не смогла.

– В погоне за совершенством я многим причинила боль. Из страха старалась заглушить в Саре Грейс фамильные черты Бишопов. А в итоге она лишь чувствовала себя неудачницей, разочарованием для меня, что совершенно не соответствует действительности. – Джинни нахмурилась. – И принимала решения, о которых впоследствии пожалела… – Она покачала головой. – Наверное, и Кибби поступила бы иначе, если бы так не боялась моего осуждения… Я не смогла убедить ее, что мне можно доверять, и наверное, никогда не прощу себя за это. Но, надеюсь, она когда-нибудь сможет меня простить. И тут мы переходим к Флоре.

Я оцепенела.

– Мэри Элайза не спросила моего мнения, когда забирала тебя. Для меня ты просто… исчезла. Но у Кибби был – и есть – выбор. Она вправе сама решать, как поступить с Флорой. Я пыталась отобрать у нее это право, потому что считала, что знаю, как будет лучше. Точно, как Мэри Элайза, полагавшая, что знает, как будет лучше для меня. – Губы у нее задрожали, и она пригладила Флоре волосы. – Я бы с радостью растила эту малышку, но она не моя, и решать тут не мне. Она твоя. Я приму решение Кибби. И поддержу тебя. Но очень надеюсь, что ты все же не вычеркнешь меня из ее жизни. И своей тоже.

Я стерла слезинку со щеки. Мне и представить было трудно, каково это – быть частью семейства Кэбот. Но я была не прочь это выяснить. Засиять ярко, объединив внутренний свет Кэботов и Бишопов.

– Не знаю, что вам ответить, кроме того, что, конечно, мы с радостью будем с вами общаться.

И Джинни улыбнулась мне дрожащими губами.

Улыбки у нас тоже оказались одинаковыми. Я задумалась, сколько же еще в нас похожего, и поняла, что с нетерпением жду возможности это выяснить.

В сумочке у Джинни зазвонил телефон. Она осторожно перехватила Флору, достала его и нахмурилась, взглянув на экран.

– Это из больницы. Алло?

Внутренности мои завязались в узел. Джинни отвечала односложно, а вопросов, которые ей задавали, я не слышала. Наконец она дала отбой, встала, поцеловала Флору в макушку и отдала ее мне.

– Нужно ехать. Зови и Перси тоже. Кибби захочет ее увидеть.

– Что случилось? – в панике спросила я.

Лицо Джинни словно озарилось изнутри.

– Кибби лучше. Она пришла в себя и зовет нас.

25

– О, судья Квимби, как приятно, что мы случайно с вами встретились, – сказала Олета Блэксток. Судья столкнулся с ней, когда спускался по ступеням здания суда к своей машине.

Может, конечно, у него разыгралось воображение, но он готов был биться об заклад, что она его тут караулила. Он видел из окна, как она прохаживалась по тротуару. Это голубое платье и шляпку-таблетку не узнать было трудно.

– Добрый вечер, мисс Олета, – отозвался он и, изогнув бровь, покосился на ее прочные черные туфли.

– Надеюсь, вы сможете уделить мне одну минуту? Я бы хотела поговорить о Блу Бишоп.

– Мне казалось, вы уже высказались на этот счет.

– Порой у меня путаются мысли, – отмахнулась Олета. – Годы берут свое. Старость никого не щадит. Скажем, я пересмотрела свое мнение относительно Блу Бишоп и Флоры и хотела бы поставить вас об этом в известность.

Олета могла говорить что угодно, все знали, что более острого ума, чем у нее, не найдется во всем Баттонвуде. Интересно, что же она так жаждала ему сказать? Судья окинул взглядом ее победившую гравитацию шляпку и яростные глаза-угольки.

– Слушаю вас.

Олета стиснула кулаки, казалось, кто-то невидимый тянет из нее каждое слово клещами.

– Возможно, я неверно судила о Блу Бишоп. И я бы хотела взять свои слова обратно, чтобы они никак не повлияли на ваше решение. Прошу вас не учитывать их во время предстоящего слушания.

– Что же заставило вас так резко изменить мнение?

В остывших угольках на мгновение затеплилось пламя.

– Бывают моменты, когда семья становится важнее гордости.

И судья сразу понял, что к этому разговору приложил руку ее внук Генри. Вот и молодец, подумал он.

– Лично я считаю, что семья вообще важнее всего на свете.

– Это все сантименты, меня на подобную сладенькую чушь не купишь.

Оно и видно, подумал судья, но вслух этого сказать не осмелился.

– Немного подсластить жизнь не помешает, это весь мир может изменить к лучшему.

Олета помолчала, обдумывая его слова, затем кивнула.

– Что ж, если у меня разболятся зубы, я буду знать, кого за это благодарить, – провозгласила она, затем развернулась и гордо прошествовала прочь.

Глядя ей вслед, судья вспомнил: он ведь так и не сказал ей, что слушание не состоится. Хотя в каком-то смысле он рад был, что так вышло. Жаль, Блу не видела, как Олета – пускай и не по своей воле – выступала тут в ее защиту. Зрелище было потрясающее. Не думал он, что когда-нибудь до этого доживет.

Направляясь к машине, судья размышлял о том, что хорошо бы малышка Флора узнала однажды, как ее появление на свет изменило этот город и его жителей.

Изменило к лучшему.

Блу

– Блу, – сказала Перси, – сжалься надо мной и сядь. У меня от тебя головокружение.

Мы ждали своей очереди повидаться с Кибби. Сейчас с ней были Сара Грейс, Джинни и Джад. Выглянув в окно зала ожидания, я увидела во дворе Генри с Флорой и Мо и улыбнулась с нежностью, вспомнив, как легко он согласился поехать с нами в больницу. Нужно будет в качестве благодарности испечь его любимое печенье – с ирисками.

На подоконник, громко каркая, сели четыре вороны. Но золотых глаз не было ни у одной из них.

– Так странно, правда? – сказала Перси.

Я опустилась на стул.

– Ты про ворон?

Она удивленно покосилась на меня.

– Нет. Не про ворон.

– Прости, – рассмеялась я. – У меня в последнее время одни вороны на уме. Вон те за мной наблюдают, точно тебе говорю. Так что, по-твоему, странно?

– Ты как минимум, – в шутку бросила она.

Как же приятно было видеть, что она снова смеется.

– Я много думала обо всем этом, – наконец заговорила Перси. – Если бы не Флора, мы бы так никогда и не узнали, кто ты на самом деле. Кстати, надеюсь, отныне ты будешь называть меня тетушка Перси?

Она впервые завела речь о результатах анализов и о том, как изменились после них наши родственные связи. Только на бумаге, конечно.

– Да ни за что в жизни.

– Что? Это возмутительно! По-моему, «тетушка Перси» звучит прекрасно.

– Пускай Флора тебя так называет. А для меня, Перси, ты навсегда останешься младшей сестрой. То, что мы узнали, никак на это не влияет.

– Ты Кэбот. До сих пор поверить не могу!

– Во мне течет кровь Кэботов, но я все равно была и остаюсь Бишоп. – Открывшаяся правда не могла этого изменить. Ни на йоту. – Ты же знаешь, я всегда хотела большую семью. Но никогда и подумать не могла, что найду вторую половину генеалогического древа.

– Это все потому, что у тебя дар находить потерянные вещи, – улыбнулась она.

Я всем сердцем надеялась, что он меня не покинул. Мне нравилось помогать людям таким необычным способом.

– Но я правда много думала о нашей семье и всех этих родственных связях. Тетка, сестра, кузина – это ведь имеет значение только в биологии.

– Тетка – сестра отца или матери, – отчеканила она, словно зачитывая статью из словаря.

Раз уж Перси взялась цитировать словарь, значит, она и правда много думала о родственных связях. Я не представляла, к чему она клонит, и не была уверена, что она сама это понимает. Но решила: пускай говорит, ее эта тема явно зацепила.

– По-настоящему делает людей родными любовь. По крайней мере, я так считаю. Потому и друзья иногда становятся для нас почти членами семьи. А со временем ты понимаешь, что они твоя семья и есть. Но, Блу, сказать по правде, я никогда не относилась к тебе как к сестре.

Я раскрыла рот от удивления.

– Как ты можешь так говорить?

– Ты меня не поняла. Я всегда знала, что однажды ты станешь прекрасной матерью. Потому что именно такой мамой ты была для меня. Я знала это без всяких анализов, а сейчас они мне и подавно не нужны.

Со слезами на глазах я обняла ее. Она положила мне голову на плечо, как делала в детстве, когда я укачивала ее перед сном. Я ни минуты не жалела о том, что мне пришлось ее растить. Жаль было только, что Твайла, с головой уйдя в свое горе, так много пропустила.

Дверь зала ожидания распахнулась, и вошла Сара Грейс.

– О! Мне вернуться в палату?

– Нет! – хором вскрикнули мы с Перси, вскакивая на ноги.

Сара Грейс улыбнулась.

– Теперь вам к ней можно.

– Перси, иди вперед, – сказала я. – Я догоню.

Перси выбежала за дверь.

– Как она? – спросила Сара Грейс.

– По-моему, неплохо. А ты как?

– Все познается в сравнении. Слышала, у вас с мамой утром состоялся разговор. Кибби ужасно рада, что мама передумала добиваться опеки над Флорой. Но новости об анализах ДНК ее потрясли. Я даже подумала: хорошо, что она уже в больнице, а то как бы ее реанимировать не пришлось.

– Ей правда стало лучше? – спросила я.

Сара Грейс кивнула.

– Как по мне, это прямо чудо. Анализы почти в норме. И из отделения интенсивной терапии ее переведут или сегодня вечером, или завтра утром. Конечно, ей еще многое предстоит вынести – разобраться с полицией и так далее, но врачи говорят, что в медицинском плане она скоро будет в полном порядке. А ты-то как, Блу?

Дав новостям о Кибби улечься в голове, я отозвалась:

– Мне еще со многим предстоит свыкнуться, но, думаю, все будет хорошо.

Администратор открыла перед нами двойные двери, ведущие в отделение интенсивной терапии.

– Да уж, со многим придется свыкнуться, – улыбнувшись, согласилась со мной Сара Грейс. – Но я очень рада, что мы оказались сестрами. Правда.

– И я рада, Сара Грейс.

Сестры.

Мы вошли в палату. Перси сидела на краю кровати и стрекотала без умолку. Меня же настолько поразила перемена, произошедшая с Кибби, что я едва не споткнулась на ходу. И даже не потому, что она уже сидела в постели и могла поддержать разговор. А потому что ее окутывало теплое сияние, и я поклясться была готова, что разглядела в ее глазах золотистые искорки.

Искорки лунного света.

* * *

В городке Баттонвуд, штат Алабама, стоял один из тех дней, когда свежий ветерок, принося с собой запах надвигающегося теплого весеннего ливня, обещает скорое облегчение от дневной жары. Мы с Марло и Флорой прогуливались по тропинке, вековые дубы и устремленные ввысь орехи шелестели листьями, здороваясь с нами, словно с давно потерянными родственниками. Мы направлялись к Пуговичному дереву.

Марло шла быстро, что не могло не радовать, учитывая, сколько целительной силы она истратила утром. Кибби стояла на пороге смерти, и вытащить ее оттуда наверняка было непросто. В палате было столько лунного света, что я догадалась: Марло копила его несколько дней, не могла она получить такое количество от растущей луны всего за одну ночь. У нее явно образовался запас целительной силы, а это означало, что в последнее время она ее не тратила.

– Долго еще мне ждать? – спросила Марло.

Я так погрузилась в свои мысли, что даже вздрогнула от неожиданности. До сих пор мы шли молча. И молчание это было не неловкое, а уютное. Так можно молчать лишь с человеком, которого ты знаешь настолько хорошо, что слова вам не нужны.

– Ждать чего?

– Когда ты объяснишь, зачем сегодня позвала меня в лес. Попробуй только сказать, что у тебя не было на то причины. Я это по глазам твоим видела – они сияли, точно солнце на небе.

Я мысленно напомнила себе почаще надевать темные очки.

– Просто подумала, что прошло уже восемнадцать лет с того дня, как я, пристроив Перси на своем тощем бедре, впервые вошла в «Кроличью нору». Ты приняла нас, кормила, одевала, заботилась о нас, учила, поддерживала, любила, лечила, спасала. И стала частью нашей семьи. Драгоценной, горячо любимой семьи.

Прямо перед нами тропу перебежала белка с орехом в зубах. Флора шмыгнула во сне носиком, и мне на футболку капнула слюна.

От капельки слюны еще никто не умирал.

Обе мои матери были правы на этот счет.

– Ты что, деточка, надгробную речь готовишь? – спросила Марло, озорно блеснув глазами.

– Это вряд ли. Тем более что мне еще не скоро ее произносить, правда?

– Наверное. – На глаза Марло навернулись слезы. – В эти выходные Мо переедет в «Аромат магнолий».

Я остановилась, взяла ее за руки и крепко их сжала. Это было самое трудное, самое горькое решение за всю ее жизнь.

– Что тебя заставило использовать свою целительную силу, чтобы спасти Кибби?

Она грустно улыбнулась.

– Все вы мои крольчата.

Поначалу я не поняла ее, но потом вспомнила наш недавний разговор.

Все на свете кажется правильным, когда ты нас обнимаешь. Это твой особый дар, которым ты щедро делишься со всеми нами. И я очень тебе за это благодарна. Думаю, и Кибби тоже. Ты всем нам помогаешь. Всем своим крольчатам.

Марло взяла меня под руку, и мы двинулись дальше по исхоженной тропе, а ветерок легко подталкивал нас в спины.

– Я не могла вынести мысли, что Кибби так больна, а я ничего для нее не делаю. К тому же я знала, что Мо с радостью отдал бы за нее жизнь. Все последние ночи я копила лунный свет, чтобы излечить Мо одним мощным ударом. Но болезнь Кибби оказалась последней каплей, и я поняла, что должна отпустить его, раз он сам решил уйти. Уйти без меня. Он с самого начала знал, что я нужна другим, но я упрямилась и не желала ничего слышать.

– Это было не упрямство. А любовь. Инстинкт приказывал нам защищать тех, кого мы любим. Помогать им. А иногда и исцелять их.

– Наверное, всего понемногу.

– Знай он, что ты спасла Кибби, он бы очень тобой гордился.

– Надеюсь.

– Так и есть, я точно знаю.

– Не представляю, как смогу с ним проститься.

Мне от одной мысли об этом стало больно, и я невольно зажмурилась.

– Я тоже не представляю, но точно могу сказать, что вся наша большая семья тебя поддержит. Все крольчата – твои и Мо.

– Все наши крольчата. Ему бы это понравилось.

Мы вышли на окружавшую Платан поляну. Флора завозилась в слинге, пытаясь потянуться. Я вытащила ее, и она замахала ручками в воздухе. В солнечном свете, пробивавшемся сквозь густую крону, видно было, что глаза ее из серых постепенно становятся голубыми. Я прижала ее к плечу и погладила по спинке.

– Эй, Марло?

– Да?

– А как тебе удалось попасть к Кибби до начала приемных часов?

– Я знакома с людьми, которые иногда не прочь нарушить правила, – усмехнулась она.

– А как так вышло, что никто, кроме меня, не заметил свечения в палате?

– Потому что видеть его могут лишь избранные. Доверенные лица. Придет время, и я обучу кого-нибудь лечить людей с помощью магии лунного света. Скорее всего, Кибби, ведь она уже не понаслышке знакома с его силой.

Я прикоснулась рукой к стволу дерева и прислушалась к ветру, шелестевшему листвой над моей головой.

– Знаешь, мы вчера с Генри гуляли по лесу, и у нас состоялся интереснейший разговор.

– Правда? Значит, вы тут не только ворковали и миловались?

– Нет, – щеки у меня вспыхнули.

Марло рассмеялась.

– Неудивительно, что он в тебя влюбился. Ну как тебя не любить?

– Ты ко мне необъективно относишься.

– Чепуха.

– Ну да ладно, – продолжила я, пытаясь успокоить расхныкавшуюся Флору. – Генри рассказал, что когда-то хотел написать книгу о Пуговичном дереве.

– Да что ты?

– И поведал мне любопытный факт о семье Дельфины, которого я до сих пор не знала.

– Ну так просвети меня.

Обернувшись к Марло, я заметила, что она лукаво усмехается. Казалось, она заранее знала, о чем я собираюсь рассказать.

– Ты в курсе, что у Дельфины была дочь? Селена? И когда ее мать превратилась в Пуговичное дерево, она вырыла под ним яму, чтобы быть к ней поближе. – Я заглянула в кроличью нору у корней платана. Казалось бы, в ней должно быть темно, как ночью, но мне почудилось, что там, в глубине, что-то мягко светится. – Я посмотрела в интернете значение имени Селена. И знаешь, что оно означает? Луна!

– Ммм… Ну ладно, буду знать теперь. – Марло потянулась к Флоре, и я передала ее ей. Она переступила с ноги на ногу, и я вдруг поняла, что она танцует. Танцует свой лунный танец, только руками не водит в воздухе. Вскоре Флора затихла.

– Полагаю, что стало с Селеной дальше, ты не знаешь? Были ли у нее дети? Внуки, правнуки?

– Мне-то откуда знать? А ты сама случайно не знаешь?

Я наблюдала за ее танцем, и сердце мое переполнялось любовью.

– Почему-то мне кажется, что знаю.

Марло улыбнулась, и в глазах ее замерцали яркие искорки.

– Может, ты и права. Но пускай все это останется между тобой, мной и нашим маленьким цветочком, хорошо? А теперь давай потанцуем. – Она протянула мне руку, я шагнула ближе и стала повторять ее грациозные движения.

Так мы втроем и танцевали на полянке чуть южнее Платана, и ветер кружил в танце вместе с нами. Вскоре над нашими головами закаркала ворона. Я подняла глаза и увидела ее. Черная, изящная, она сидела на ветке Пуговичного дерева и с гордостью смотрела на нас своими блестящими золотыми глазами.

26

В День благодарения судья Квимби сидел в кабинете у себя дома. В комнате пахло запеченной индейкой, пирогом с пеканом и трубочным табаком с ванильной отдушкой. По телевизору показывали, как в Нью-Йорке над Шестой авеню плывут надувные фигуры, но звук судья выключил. Он отпер ящик стола и достал оттуда папку, помеченную буквой Б.

Б означало «Бишоп».

Судья вложил в нее свою фотографию с Флорой Кэбот-Бишоп на руках, которую Блу прислала ему в качестве благодарности. Процесс удочерения Флоры завершился на прошлой неделе. Поскольку отец ребенка был неизвестен, дело затянулось. Пришлось четыре месяца публиковать во всех газетах штата Алабама объявления, прежде чем можно было с уверенностью сказать, что парень о своих отцовских правах не заявит. На объявления никто и не откликнулся. Судья отчасти даже сочувствовал молодому человеку, которому не суждено было узнать, что он стал отцом.

Он пролистал хранившиеся в папке бумаги – старые рапорты о задержаниях, отчет о вскрытии Кобба, недавние газетные статьи, рассказывавшие о том, как Блу Бишоп была похищена в младенчестве. На ум невольно пришла поговорка о том, что правда иногда бывает причудливее вымысла. Судья был с ней абсолютно согласен. Это надо же, Блу похитили. Он так до сих пор и не оправился от этой новости. Мэри Элайза умерла через неделю после того, как открылась правда. Официально допросить ее так и не успели, и свой взгляд на эту историю она унесла с собой в могилу.

Судья вынул из папки сделанное в участке фото Мака Бишопа и принялся внимательно его изучать. Он увидел то же, что и три десятка лет назад, когда Мак предстал перед ним в зале суда: глаза парня молили о помощи. Кто-то должен был помочь ему выкарабкаться из преследовавших семью неурядиц. Мальчишка сам был в отчаянии от того, что не знал, как изменить свою жизнь.

И судья понял его, потому что сам когда-то был таким же потерянным пацаном. Не возьми его на воспитание добрые люди, он бы сейчас в этом зале не сидел.

У Мака Бишопа был другой случай, семья у него была. И все же ему нужна была помощь. И судья решил, что не станет отправлять парня в тюрьму, а даст ему второй шанс.

Он просмотрел свидетельство о смерти Мака, потер глаза и в миллионный раз задался вопросом, правильно ли поступил. Может, можно было придумать другой выход? И мальчишка остался бы жив?

Чувство вины вгрызлось в него, как и в тот день, когда он услышал, что Мак погиб. Он тогда поклялся, что сделает все от него зависящее, чтобы младшие мальчики Бишоп не повторили судьбу брата. Уэйду нелегко приходилось, пока судья не надавил на Рэя Додда, убедив его дать парню шанс и взять к себе в ученики. Тай подворовывал по мелочи, и судья попросил миссис Квимби навести миссис Грэнби на кое-какую мысль. А та, в свою очередь, убедила мужа предложить мальчишке работу у них на ферме, когда он в следующий раз попадается на горячем в магазине.

Только это ребятам и нужно было: чтобы им дали шанс.

По крайней мере, так он считал до тех пор, пока они не решили ограбить банк. Тут-то судья задался вопросом, что же пошло не так. Как он мог так ошибиться?

Правду он узнал, только получив на руки свидетельство о смерти Кобба. Ну и горькая же это оказалась пилюля. Судья так был занят помощью мальчикам, что смертельную болезнь Кобба как-то упустил из виду. Справедливости ради нужно сказать, что Кобб тщательно скрывал свой диагноз. Даже сейчас в городе немногие знали, от чего он умер.

Но судья-то знал. Он попытался разобраться в случившемся и вскоре наткнулся на счета за лечение. Счета, которые должно было погасить государство. Но Кобб не смог должным образом заполнить бумаги и получил отказ.

А заполнить он их не смог, потому что был почти неграмотным. Какая вопиющая несправедливость! Один случайный отказ всколыхнул целую волну опрометчивых решений. Судья тогда твердо решил, что смерть Кобба должна положить этой волне конец.

Он пристроил трубку на пепельницу, убрал фотографию обратно в папку и глянул на собственноручно написанное прошение принять Твайлу на работу в Городской ботанический сад. Пока Блу и Перси росли, он не спускал с них глаз и очень радовался, что девочки хорошо учатся в школе и ни разу еще не попадали в беду.

Так было, пока Блу не перешла в выпускной класс. Он сразу понял, что не все было так просто в истории с пожаром. Блу не отрицала вины, но и признательных показаний не дала. Наверное, подробностей ему уже никогда не узнать, ну это неважно. Блу хорошо училась, никогда ни в чем предосудительном замечена не была, и у него не было никаких причин подозревать, что она могла поджечь школу умышленно. Но у директора, трусливой тупоголовой жабы, был зуб на Бишопов. К тому же на него давили родители, возмущенные отменой выпускного. В общем, этот урод задался целью заставить Блу компенсировать школе ущерб и засадить ее в тюрьму. Просто нелепость. Пришлось судье прижать кое-кого – все в рамках закона, конечно, чтобы дело закрыли по соглашению сторон. Правда, Блу все же обязали выплатить школе две тысячи долларов.

Он вытащил из папки чек – копию того, что был представлен в суде. Некто, пожелавший остаться неизвестным, погасил долг Блу Бишоп.

Вспомнив состоявшуюся, уверенную в себе, счастливую женщину, что неделю назад стояла перед ним в зале суда с очаровательной белокурой малышкой на руках, судья подумал, что в жизни еще не делал такого удачного денежного вложения.

Услышав, что Перси замешана в деле о подкидыше, он очень удивился. И готов был уже снова кое-кого прижать – и к черту профессиональную этику, лишь бы девочке назначили лучшего государственного адвоката в округе. Но к счастью, до этого не дошло. Побеседовав в коридоре суда с окружным прокурором, сообщившим ему, что, учитывая обстоятельства, он не станет выдвигать против Перси обвинение за то, что она отдала другой выписанные ей обезболивающие, судья совсем успокоился.

Он очень надеялся, что все глупости на своем веку Блу и Перси уже совершили. Но решил, что просто на всякий случай будет и дальше за ними приглядывать. С этой мыслью он закрыл папку, убрал ее обратно в ящик стола и запер его на ключ. Затем взял трубку, выключил телевизор и отправился на кухню в надежде, что миссис Квимби позволит ему до обеда стащить кусочек пирога с пеканом.

Блу

– Если ты не прекратишь таскать куски индейки, я запру тебя в курятнике, – заявила Сара Грейс, наставив на Шепа палец. – И не думай, что я тебя пожалею только из-за того, что мы молодожены.

В эту минуту она так была похожа на свою мать, что я невольно улыбнулась. На нашу мать.

Прошло уже полгода с тех пор, как я об этом узнала, но до сих пор так и не свыклась с этой мыслью. Шеп притянул Сару Грейс к себе и поцеловал.

– Ну попробуй.

Она угрожающие заворчала, но потом все же рассмеялась.

– Иди уже отсюда, негодник! Футбол сам себя не посмотрит. Генри! – окликнула она. – Забери Шепа. Обед будет через пять минут. Ничего, не умрешь.

Генри вышел на кухню с Флорой на руках. Голову он склонил набок, потому что Флора изо всех сил вцепилась ему в волосы. Она как раз недавно научилась хватать предметы. В свои шесть месяцев Флора была самым очаровательным ребенком из всех, что мне доводилось видеть, и никто не смог бы убедить меня в обратном. Пухленькое личико обрамляли белокурые кудряшки, а голубые глаза с любопытством взирали на мир, стараясь осмыслить все, что видели. Какой же она была любознательной!

– Ого, поглядите-ка, индейка! – воскликнул Генри и потянулся отщипнуть кусочек, но Сара Грейс треснула его лопаткой.

Я рассмеялась, и Флора, услышав мой смех, рассмеялась тоже. И у меня тут же кольнуло в груди, а на глаза навернулись слезы.

Я вымыла руки, прислушиваясь к доносящимся из гостиной звукам футбольного матча. В окне над кухонной раковиной виднелся поросший травой задний двор. Бурьян исчез, сменившись дерном и выложенным брусчаткой патио. В углу был выстроен небольшой курятник и загон для птиц. Сара Грейс с Шепом держали четырех несушек, вдохновивших меня на новую книгу, над которой я сейчас работала в новой студии у себя на заднем дворе. «Зайчушка-Попрыгушка находит курятник». О книге про золотую ворону я тоже не забыла – но решила пока обдумать сюжет как следует и предложить его своему агенту чуть позже.

У загона, взявшись за руки, стояли Кибби с Марло и подзывали курочек. Я внимательно оглядела Марло – с тех пор как Мо умер, это вошло у меня в привычку. Он ушел легко. Все мы собрались у его постели – включая Хэйзи, выступавшую в роли его любимой Скиттер. Каждый раз, вспоминая его, я понимала, как сильно по нему скучаю.

Марло стала каждый день ходить со мной на прогулки и по-прежнему на полставки работала в книжном. Ночами ей приходилось тяжело, но она все так же выбиралась потанцевать при луне, и с каждым днем окружавшее ее сияние становилось все ярче. Ведь свет этот подпитывала ее любовь к Мо, а не только тоска по нему.

Кибби еще не до конца оправилась от последствий болезни, но врачи обещали, что вскоре все пройдет. После выписки из больницы ее арестовали и обвинили в совершении правонарушения класса А. Она признала себя виновной и получила условный срок. Пока власти искали биологического отца Флоры, Кибби передала мне опеку над ней. А после того как в положенный срок он так и не объявился, отказалась от родительских прав в мою пользу. Процесс удочерения завершился судебным слушанием, которое состоялось на прошлой неделе. Зал суда был забит битком, люди то плакали, то принимались аплодировать. А по завершении слушания судья любезно согласился задержаться и сфотографироваться со всеми желающими.

Все мы сошлись во мнении, что Флоре нужно с самого начала рассказать историю ее появления на свет. Она будет расти, задавать вопросы, а мы постараемся отвечать на них со всей возможной честностью. И Кибби всегда будет присутствовать в ее жизни. Я была этому рада. Флоре повезло иметь большую любящую семью. О большем для нее я и мечтать не могла, честно.

Кибби ушла из института – хотя и утверждала, что однажды еще вернется к учебе, – и стала работать у Сары Грейс на полную ставку. Пару раз ее приглашал на свидание двадцатидвухлетний сын доктора Хеннеси, но она всякий раз ему отказывала. И все же я догадывалась, что он ей нравится, – она каждый раз вспыхивала, когда о нем заходила речь.

Сара Грейс и Шеп сотворили с фермой настоящее чудо, полностью отремонтировали дом за каких-то пять месяцев. И все же он по-прежнему был похож на то место, в котором я выросла. Можно было поменять полы и светильники, передвинуть стены и пробить новые окна, но любовь, которая всегда жила в этом доме, никуда не делась. Зато развеять окутывавшую дом тоскливую атмосферу им удалось, и я была этому очень рада.

Пока я перекладывала картофельное пюре из кастрюли в нарядную миску, в кухню вплыла Перси за следующим блюдом для праздничного стола – вазочкой с клюквенным печеньем, которое мы с Сарой Грейс испекли утром. За ней по пятам следовала Хэйзи, а за Хэйзи семенил маленький дворовый песик с курчавой шерстью и хвостом колечком. Пять месяцев назад ветер привел меня на блошиный рынок в Таскалусе, там мы с ним и познакомились. А после Сара Грейс решила взять его к себе и назвала Оби.

Песик был первым, кого я нашла с тех пор, как ветер перестал каждое утро гнать меня в лес, и я едва не расплакалась от радости, осознав, что не утратила свой дар. С тех пор я еще много чего отыскала.

Например, любовь.

Словно почувствовав мой взгляд, Генри обернулся и улыбнулся мне.

– Всё надеются, что я что-нибудь уроню, – сказала Перси, кивнув на собачек. – Я уже и сама начинаю об этом подумывать. Как можно отказать, когда они смотрят на тебя такими глазами, а, Сара Грейс?

Две недели назад Перси исполнилось девятнадцать. Она тоже не до конца оправилась от последствий болезни Кибби. Ее мучило жуткое чувство вины. Из-за того, что она никому ничего не рассказала. И, в отличие от Кибби, не получила наказания. Но Перси нашла способ с ним справиться – стала волонтером в университетском городке и при любой возможности приезжала в Баттонвуд, чтобы побыть с Кибби. Следующим летом они собирались поехать в Европу и постоянно трещали о том, какой из пунктов запланированного маршрута окажется самым классным. Они так сблизились, что со стороны их можно было принять за сестер.

– Никак, – рассмеялась Сара Грейс. – Они у меня страшно избалованные.

– Помочь чем-нибудь? – спросила Джинни, входя в кухню.

Сара Грейс огляделась по сторонам.

– Осталось только перенести все в комнату и открыть еще одну бутылку вина.

Джинни тронула ее за руку.

– Олете особо не наливай. Она уже выпила два коктейля и теперь подначивает папу проверить, кто из них сможет больше раз отжаться.

Я, не сдержавшись, рассмеялась.

– Ставлю на Олету.

Джинни с улыбкой шепнула:

– Полагаю, Джад не поддается на уговоры, потому что знает, что проиграет.

– Эй, – вмешалась Сара Грейс, – он уже способен две мили пробежать без остановки. Так что, может, он еще всех нас удивит.

– Вы там обо мне говорите? – крикнул Джад из гостиной.

– С чего ты взял, милый? – отозвалась Джинни, подхватила корзинку с булочками и вышла из кухни.

Я вынесла соусник с подливой, поставила его на буфет и задержалась у стола, чтобы полюбоваться его главным украшением – прекрасной композицией из олеандра, которую принесла Олета.

Генри бочком подобрался ко мне.

– Еще раз спасибо за то, что пригласила Олету.

Я заглянула в гостиную. Олета с бокалом вина в руке сидела на диване, прямая, будто шомпол проглотила, и неодобрительно поглядывала на экран телевизора, где шла трансляция футбольного матча.

– Мне невыносимо было думать, что она весь день просидит одна.

– Несмотря на цветы, которые она принесла, я все же надеюсь, что она будет вести себя наилучшим образом.

– Ой, перестань, – рассмеялась я. – Разве ядовитое растение не лучший подарок ко Дню благодарения? Пора за стол. Можешь пойти позвать ее?

Легонько обняв меня, он ответил:

– Она привыкнет. Но на это потребуется время.

Генри был прав. Олета уже несколько месяцев не смотрела на меня волком, хотя по-прежнему упорно называла полным именем. И все же она приняла мое приглашения прийти к нам сегодня. Это был первый шаг. Пускай маленький, но шаг.

Не то чтобы я так сильно жаждала с ней подружиться, но я любила Генри и готова была сделать все от меня зависящее, чтобы помочь Олете выбраться на протоптанную им тропу и пойти по ней с ним рука об руку.

Генри направился в гостиную, и тут рядом со мной возник Шеп с блюдом тушенной в сливках капусты. С тех пор как в мае умерла его мать, на него, кажется, снизошло умиротворение. Ее так и не успели официально допросить, впрочем, это ничего бы не изменило.

На секунду внутри всколыхнулись боль и гнев, но я подавила их. Не было смысла таить зло на семью Шепа. Как говаривала Сара Грейс: починить что-то можно, только если ты точно знаешь, где поломано.

– Мне нужно отдать тебе кое-что. – Он сунул руку в карман и вытащил оттуда пуговицу. – Дело закрыто, и я подумал, что тебе хотелось бы получить ее обратно.

ОТДАЙ РЕБЕНКА БЛУ БИШОП.

Я провела по буквам пальцами и сжала пуговицу в ладони. Я пока не решила, вложу ли ее в детский альбом Флоры или помещу в рамку, но точно знала, что буду хранить как драгоценное сокровище.

– Спасибо, Шеп. – Я обняла его.

Пока все садились за стол, я сунула пуговицу в карман, вышла в кухню, чтобы убедиться, что мы ничего не забыли, и вдруг услышала голос Сары Грейс.

– Знаю, знаю. Я тоже счастлива.

– Сара Грейс? С кем это ты тут разговариваешь?

– С одним твоим старым другом, – рассмеялась она. – Как-нибудь расскажу тебе о нем.

Я подхватила блюдо с запеканкой из зеленой фасоли.

– Ладно, я от тебя не отстану, пока все не выведаю. Не думай, что я забуду.

– Ой, я и не надеялась. Ты ужасно вредная старшая сестрица.

Улыбнувшись друг другу, мы вышли к гостям. Улучив момент, я оглядела всех сидящих за столом. Все они шутили и смеялись, собравшись в доме, где я выросла, в доме, знавшем столько горя и бед. Скажи мне кто-нибудь год назад, где и с кем я буду отмечать День благодарения, я бы подняла его на смех. Олета? Джинни? Джад? За одним столом со мной?

Марло поймала мой взгляд и улыбнулась, словно точно знала, о чем я думаю.

Я остановилась возле своего стула, в пятне света, и вдруг заметила, как красиво бликуют солнечные лучи, отражаясь в бокалах и столовых приборах. Казалось, сквозь всю комнату протянулись тонкие серебряные нити и сплелись в паутину, объединив всех нас в одну дружную счастливую семью.

Примечания

1

«Там, где живут чудовища» – детская книжка с картинками американского писателя и художника Мориса Сендака. Вышла в 1963 году в издательстве «Harper & Row», вскоре став классикой современной детской литературы США (здесь и далее – прим. пер.).

2

Blue – голубой (англ.).

3

Violet – фиолетовый (англ.).

4

НФЛ – национальная футбольная лига – профессиональная лига американского футбола в США.

5

Гритс – каша из вареной кукурузной муки, типичный завтрак Американского Юга.

6

Persimmon – хурма (англ.).

7

AARP – американская организация, занимающаяся проблемами пожилых людей.

8

Цитата из сказочной повести шотландского писателя Кеннета Грэма.

9

Доу – условная фамилия, то же, что «неизвестный».

10

Ди Би Купер – американский преступник, захвативший в 1971 г. самолет с заложниками. Получив выкуп, он скрылся и до сих пор не найден.

11

«Атланта Брэйвз» – профессиональный бейсбольный клуб, базируется в Атланте, штат Джорджия.

12

Южная готика – литературный жанр, развившийся в США в первой половине XX века. Наиболее известный представитель – Уильям Фолкнер.

13

«Вечный Тук» – фантастический роман для подростков авторства Натали Бэббит, изданный в 1975 году.

14

Закон о безопасном убежище – принятый в США закон, согласно которому женщина может в течение 72 часов после родов отказаться от ребенка, оставив его в безопасном убежище – в больнице, полиции или на пожарной станции.

15

Цитата из сборника рассказов Роальда Даля «Дорога в рай».

Content

Хэзер Уэббер
К югу от платана

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Примечания