Елена Саулите

Швейцарский счет

Глава первая

Ослепительное сияние девственно-белого снега и оглушительная, неземная тишина… Склоны альпийских ледников, похожие на гигантские пасхальные куличи, безмятежно покоились под куполом холодной голубой бесконечности. Желтые лучи зимнего солнца едва ощутимо грели оконное стекло, Алиса потрогала его кончиками пальцев и недоуменно покачала головой.

– Солнце в ледяной пустыне – обалдеть, – прошептала она.

Не в силах оторваться от завораживающей картины ледяной вечности, Алиса приникла лбом к прохладному окну и замерла в благоговейном восхищении.

Швейцария. Гриндельвальд. Бескрайние снежные просторы и полное безлюдье, будто Алису занесло на край света. А ведь в ста километрах от их уютного шале – Берн и международный аэропорт, откуда они с Марком добирались в умопомрачительном лимузине с диванами, баром и спутниковым телевидением.

– Можно было на поезде, – рассуждал Марк, развалившись на мягкой сливочной коже заднего сиденья. – Но мне хотелось тебя побаловать.

Последние полтора месяца Алисе с трудом верилось в происходящее. Она– обыкновенная девятнадцатилетняя девчонка, чьим главным жизненным достижением был титул «Мисс Тверь-1993», она и Венеция, она и Париж, она и элитный курорт Гриндельвальд, она и сын одного из богатейших людей мира Лейба Фридмана. Она – жена его сына! Чудесный сон. Рождественская сказка про Золушку. А вот, поди ж, ты… Алиса сильно ущипнула себя за ухо, чтобы проверить, не сон ли это в самом деле, зашипела от боли, но все осталось на своих местах – и худощавое тело Марка, разметавшееся на синих шелковых простынях, и далекие пестрые крыши Гриндельвальда, и приближающееся Рождество с подарками, которых Алиса ждала с замиранием сердца. Марк обещал подарить ей нечто, о чем она и мечтать не могла. Так и сказал:

– Ты в обморок упадешь, готовься.

Зеленые, как альпийские луга, глаза Алисы молили:

– Скажи. Не мучай.

Но он только тихо смеялся, нежно целуя ее прозрачные пальцы:

– Нет, нет, Лиса, – так он прозвал ее с первого дня знакомства, – не могу. Это сюрприз.

Сверкающий ореол далекой вершины Шильтхорн, самой высокой горы Гриндельвальда, притягивал взгляд. Марк, теша эго всезнайки, любил блеснуть эрудицией и рассказывал Алисе о Швейцарии много занимательного. К примеру, он знал, что здесь в Гриндельвальде проложена самая высокогорная железнодорожная ветка в мире, и ведет она к перевалу Юнгфрауйох.

– А на перевале расположена самая крупная в Европе звездная обсерватория, оснащенная мощнейшим телескопом, – с гордостью продолжал он. Он так расхвастался, что Алиса не удержалась и уколола:

– Ты говоришь так, будто сам ее построил.

– Какие мои годы! Еще и не такое построю. И знаешь, как назову?

– Ну?

– Лиса!

– Дурашка ты, – звонко хохотала Алиса.

Боже, вот она Швейцария! Страна банков, лучших в мире часов, вкуснейшего шоколада и чудес. И Алиса. Алиса в стране чудес! Невероятно! Дух захватывает!

Алиса лихо крутанулась на одной ноге и взвизгнула от восторга, опомнившись, испуганно прикрыла рот ладошкой и оглянулась на, мерно посапывающего Марка, он зашевелился было, но тут же затих. Алиса решила не будить новобрачного, они были женаты всего-то шесть дней, потихоньку оделась и на цыпочках вышла из комнаты. Шале было в два этажа, на первом – кухня и столовая, на втором – две небольшие спальни.

Снизу доносился звон тарелок, домовитое шкворчание масла на сковороде, и монотонное шарканье прислуги. В воздухе витал терпкий, ни с чем несравнимый аромат свежемолотого кофе. Ингрид, мужеподобная женщина неопределенного возраста с топорным лицом и большими жилистыми руками, приходила в восемь часов утра, готовила, убиралась в доме, подавала на стол, а в пять вечера с поистине швейцарской точностью удалялась. Жила она в соседней деревушке Лаутербрюннен, что раскинулась у подножия Шильтхорн в четырех километрах от их шале. Обыкновенно Ингрид перемещалась на мотосанях. Алису от души забавляло, когда крупная, похожая на гренадера, Ингрид в пуховой куртке, высоких теплых ботинках, замотанная в шерстяную шаль по самые глаза, седлала своего механического коня и включала зажигание. Два-три коротких чиха двигателя, и она срывалась с места, бешено несясь по ледяной пустыне и взметая за собой столб радужной снежной пыли. Деревенская крестьянка верхом на мотосанях была предметом их с Марком постоянных шуток.

Сбежав по узкой деревянной лестнице, Алиса заглянула в кухню. Возившаяся с тестом для круассанов, Ингрид обернулась и приветственно кивнула, ее выцветшие серо-голубые глаза неодобрительно уставились на полураздетую Алису. Громко чихнув, женщина утерлась тыльной стороной ладони и громко заговорила по-французски, тыча узловатым, испачканным мукой пальцем в окно. Алиса озадаченно уставилась на женщину, потом перевела взгляд на окно и радостно улыбнулась:

– Бонжур, Ингрид. Погода манифик. Шарман, – попыталась она выразить свою мысль на смеси русского и французского.

Швейцарка сердито кивнула, и ее длинные прямые, точно проволока, волосы упали на лицо. Большего она от Алисы и не ждала. Бернский кантон, один из двадцати шести кантонов Швейцарии разговаривал преимущественно по-немецки, Ингрид была одной из немногих в деревне, кто говорил на французском. А чего ждать от русских? Слава богу, хоть понимают!

В ожидании завтрака, Алиса решила прогуляться по окрестностям. Она проворно забралась в пухлый лыжный костюм, собрала длинные волосы в пучок, натянула вязаную шапку с помпоном и, махнув Ингрид рукой, отправилась на прогулку. Выйдя на улицу, невольно зажмурилась, солнце – яростное, неудержимое – слепило глаза. Алиса вспомнила прошлогоднюю телепередачу, где ученые объявили, что обнаружили трещину на солнце. «Оно, светило, – авторитетно вещал седой академик с экрана, – грозит взорваться в любой момент, и шансов спастись нет. Апокалипсис на пороге!». Тогда, сидя на шестиметровой кухне крохотной квартирки, девушка злорадно потирала руки: «Ага! Значит, судный день грядет, где все будут равны: и бедные и богатые! Так оно! Солнце не купишь. Значит, всем конец! И вам, господа олигархи, тоже! А то плавают, гады, в нефтяных бассейнах и думают, что сам черт им не брат!».То, что ей, Алисе Вересаевой, в этом случае тоже крышка, девушке тогда в голову не пришло. Уж очень устала от нищенской жизни на копеечную зарплату мамы – рядовой школьной учительницы. Жили они вдвоем, отец бросил семью, когда Алисе было два года, и больше в их жизни никак не проявлялся. Типичная российская ситуация. Росла она обыкновенной девчушкой, веселой, послушной, хорошо училась – у мамы учительницы не забалуешь, когда ей исполнилось четырнадцать и начался период полового созревания, она с удивлением обнаружила, что все окрестные мальчишки, парни и даже мужчины постарше не сводят с нее восторженных глаз и откровенно робеют в ее присутствии. К пятнадцати она уже прекрасно сознавала силу своей привлекательности, эту безграничную «мягкую власть» над противоположным полом. Всеобщее поклонение вскружило ей голову. Несмотря на то, что они с мамой продолжали экономить каждую копейку (даже колготки в морозилку клали, чтобы дольше носились), вообразившая себя Ким Бесинджер, Алиса сделалась нагловатой и высокомерной, частенько обижала мать, хотя видела, как та тянет из себя последние жилы, чтобы заработать. Но денег постоянно не хватало, за три дня до зарплаты они всегда ели «голые» макароны без масла. Тяжело было. Ох тяжело. Теперь, когда колесо фортуны совершило магический оборот, и она очутилась в клане олигархов, ее радикалистские взгляды съежились, полиняли и плавно трансформировались в широкие демократические, а если называть вещи своими именами, то попросту ханжески «мимикрировали». Алиса поежилась, в столь счастливый момент думать о социальной несправедливости, глобальных катастрофах и собственном меркантилизме и малодушии не хотелось. Она досадливо отмахнулась от непрошеных воспоминаний и поспешила в сторону темнеющих справа въездных ворот. Мерзлый снег обиженно визжал под ногами, солнце слепило, морозный воздух обжигал ноздри.

Выйдя за пределы усадьбы, Алиса осмотрелась – узкая, извилистая, уходящая вдаль дорога, и ни души вокруг. Только обглоданные ветрами заиндевелые деревья по обочинам. Холодно и стерильно как в операционной.

«Жутковато как-то», – подумала она и, немного потоптавшись, двинулась в сторону видневшейся впереди Шильтхорн.

– Туда. Там канатки, лыжи, люди, – вполголоса приговаривала она на ходу. – Там жизнь.

Добравшись до ближайшего дерева, девушка остановилась. Старый заледеневший вяз тянул скрюченные пальцы ветвей к равнодушному зимнему солнцу, будто моля о благодатном тепле. Алиса подошла к дереву, обняла покрытый изморозью ствол руками и пожалела старика:

– Потерпи, дедушка. Через пару месяцев оттаешь, согреешься и оживешь. Молодые листочки будут шептаться в твоей кроне под дуновение летнего ветерка. У тебя все будет хорошо. Как у меня. Не веришь? Правда-правда, – Алиса запрокинула голову и вгляделась в искореженные временем сучья. – Еще три месяца назад я думала, что пропадаю, а теперь… – и она зажмурилась от внезапно накатившего счастья.

Все началось три месяца назад. Хмурым октябрьским утром после очередного неудачного кастинга, на котором ей посоветовали не выщипывать брови, покрасить волосы и набрать два килограмма, Алиса понуро вышла из дверей модельного агентства «Евростиль» на Кузнецком мосту и медленно побрела в сторону метро. Два месяца бесплодных скитаний по московским агентствам и житья на съемной квартире в Перово у глуховатой старушки Аиды Степановны истощили ее как морально, так и материально. В беготне по бесчисленным модельным заведениям и ночным клубам сияющая мечта о головокружительной карьере модели потускнела и поистерлась, работа не находилась, а вместе с копившимися неудачами росла и неуверенность в себе. Неласковая московская жизнь спеси здорово поубавила, зато научила держать удар. Возвращаться домой к маме с ее оскорбительной учительской зарплатой и доисторическими взглядами на жизнь не улыбалось. И она не сдавалась. По утрам, разглядывая себя в зеркале, Алиса видела бледное худое лицо и огромные, полные щенячьей тоски глаза, обведенные фиолетовыми кругами.

– Зато экономия на косметике. Никакие тени не нужны, – вяло шутила она, собираясь в очередной поход.

– Избегалась совсем, – качала головой жалостливая хозяйка квартиры Аида Степановна. – Иди официанткой в «Колизей», хоть кормить будут бесплатно.

«Колизеем» называлось претенциозное кафе на углу их улицы, хозяин заведения Тофик давно заприметил красивую худышку и при каждой встрече предлагал ей работу на «взаимовыгодных условиях». Об истинной подоплеке «взаимовыгодных условий» Алиса догадывалась, потому вежливо, но твердо отклоняла предложения кавказца.

На улице сеял мерзкий холодный дождь, зонта у девушки не было, но расстроенная Алиса не чувствовала ни резких порывов октябрьского ветра, ни онемевших от ледяного дождя пальцев, она понуро плелась по мостовой, то и дело оступаясь в лужи. Уныние и обреченность, пустота и растерянность царили в неокрепшей душе девятнадцатилетней девочки. Неумолимый, жестокий город сдавил ее бетонными челюстями, грозя раздавить.

– Смотри не подавись! – с неожиданной силой пригрозила ему Алиса. – Выживу я. Все равно выживу.

– Здравствуйте, Алиса, – низкий с хрипотцой голос, прозвучавший за спиной, заставил ее вздрогнуть и обернуться.

За спиной никого не оказалось, а в метре от нее на проезжей части застыло длинное блестящее тело черного лимузина с тонированными стеклами. Алиса растерянно захлопала глазами, силясь сообразить, не послышалось ли ей.

– Подойдите, Алиса. Я здесь, в машине, – в голосе зазвучали нотки раздражения.

Похоже, обладатель голоса был человеком властным и привык к безоговорочному подчинению.

Алиса наконец сообразила, что голос доносится из крокодилоподобного авто, так как одно из окон оказалось приспущено, именно оттуда с ней и разговаривали. Она осторожно двинулась к машине, раскисшие от сырости сапоги предательски чавкали, отчего Алиса чувствовала себя еще более жалкой.

– Смелее, – скомандовал голос.

Остановившись напротив узкой щели мрачно поблескивающего стекла, она вопросительно уставилась в темное чрево автомобиля, что-то зажужжало, и стекло опустилось ниже, на нее в упор смотрел лысеющий холеный мужчина в очках без оправы. На вид ему было около шестидесяти.

– Вы Алиса Вересаева? – уточнил он, скептически глядя на съежившуюся под дождем девушку.

– Да, – пролепетала Алиса, от волнения глубже засовывая руки в карманы короткой куртки.

– Садитесь в машину, – приказал мужчина и распахнул перед ней, похожую на въездные ворота, дверь автомобиля.

Алиса попятилась, испуганно мотая мокрой головой.

– Садитесь, я сказал. У меня к вам деловое предложение,– приказал мужчина и повелительным жестом указал на диван напротив.

Трясясь от страха, абсолютно не сознавая, что делает, она послушно забралась в необъятный салон и буквально утонула в мягкой коже заднего сиденья.

– Домой, – бросил мужчина водителю и повернулся к Алисе.

– К кому домой? – затравленно озираясь, испуганно пролепетала Алиса.

Мужчина не ответил, с минуту он придирчиво оглядывал ее с ног до головы, его небольшие черные глаза прожигали насквозь. Алиса ежилась под его проницательным взглядом, все плотнее вжимаясь в мягкое кресло. Наконец, очевидно, удовлетворенный первоначальным осмотром, он улыбнулся и неожиданно подмигнул перепуганной девушке:

– Лейб Афроимович Фридман. Банковская сеть «Фридман групп». Если это вам о чем-нибудь говорит, – в маленьких жгучих глазках мелькнула откровенная насмешка.

– О-ч-чень приятно, – заикаясь, пробормотала Алиса.

Она естественно и представления не имела о «Фридман групп», но магическое слово «банк» произвело на нее необходимое впечатление.

– И ничего вам неприятно, – оборвал ее Фридман, доставая сигареты. – Скорее, страшно, так? Курите? – поинтересовался он, протягивая золотой портсигар.

Алиса коротко кивнула и, не сводя глаз с холеного господина напротив, взяла длинную коричневую сигарету.

– Зря. Табак и красота – вещи полярные, – не без сарказма заметил банкир и глубоко затянулся. Продольные морщины на его щеках прорезались еще глубже. – Вас, Алиса, интересует, куда я вас везу, а главное, зачем? – продолжал томить девушку банкир. – Что ж, извольте. Я изложу вам суть. Все дело в моем сыне. Его зовут Марк. Он видел вас в «Метелице» на прошлой неделе, вы ему понравились. Запали в душу, как говорится. Я разыскал вас по его настойчивой просьбе и теперь везу к нему. У него сегодня день рождения, – добавил банкир, нехорошо улыбаясь.

От растерянности Алиса выронила из рук сигарету, ее точно ледяной водой окатили, нижняя губа задрожала, глаза наполнились слезами, девушка резко выпрямилась и закричала тонким срывающимся голосом:

– Остановите машину! Я никуда с вами не поеду! Сейчас же остановите!

Видя, что Фридман на крик не реагирует, она соскочила с места и забарабанила кулаками в стекло, за которым виднелась широкая спина водителя. Тот даже не обернулся.

– А ты молодец, – выдержав паузу, снова заговорил мужчина. – Проверку прошла, с проституцией не дружишь. Во всяком случае, пока. Ну- ну, детка, успокойся, – сбавил тон финансист. – Не нужно так волноваться. Дослушай. Я еще не закончил, – в голосе вновь зазвучали властные нотки. – Паника, знаешь ли, советчик плохой. Марк серьезно болен. У него лимфосаркома. Доктора говорят, остался год, может чуть меньше. Его мать умерла год назад от обширного инфаркта, не смогла пережить известия о близкой смерти сына. Ему очень одиноко. Старых друзей он не выносит. Они напоминают ему о прошлом, когда он был здоров и беспечен. Завидует парень здоровым баловням судьбы. На профессиональных сиделок у него аллергия, мы поменяли не меньше трех десятков за последние полгода. Словом, моему сыну нужен друг, жилетка и медсестра в одном лице. Он увидел тебя неделю назад в клубе и с тех пор говорит только о тебе, Алиса. Говорит, ты классно танцуешь. На секс он не способен, можешь не опасаться. Словом, я работу тебе предлагаю. Не пыльную. Две с половиной штуки баксов в месяц и на всем готовом. Если приживешься, то через полгода поговорим о надбавке. Согласна?

Озадаченная услышанным Алиса притихла, по-ученически сложив руки на коленях и недоверчиво поглядывая на банкира. Фридман достал из портсигара следующую сигарету, щелкнул золотой зажигалкой, неторопливо открыл бар, густонаселенный разнокалиберными бутылками, вынул оттуда початый виски и два бокала, плеснул на донышко каждого по глотку, один протянул девушке. Алиса послушно взяла и, не глядя на Фридмана, еле слышно пролепетала:

– А вы не обманываете?

– Я работу тебе предлагаю. Хорошо оплачиваемую работу. Или ты завалена предложениями? – ядовито заметил финансист, делая вид, будто не слышал вопроса.

Алиса машинально кивнула и сжала в ладонях стакан с такой силой, что он чудом не треснул.

– Вот и прекрасно! Выпьем за успех нашего предприятия, госпожа Вересаева!

Фридман опрокинул виски в рот. Алиса последовала его примеру, рот обожгло, но уже через минуту взвинченные нервы размякли, точно масло на солнцепеке, исчезла противная дрожь в пальцах, и Алиса робко улыбнулась работодателю.

Автомобиль выехал из города, за заплаканным стеклом замелькали деревья, деревеньки, коттеджные поселки, под действием виски и дождя, чуть слышно шуршавшего по крыше машины, Алиса окончательно расслабилась и незаметно для себя задремала. Проснулась, когда автомобиль затормозил перед огромным двухэтажным особняком в викторианском стиле, украшенным многочисленными башенками, балкончиками и балюстрадами. Дом располагался на небольшом пригорке, отчего возникало ощущение, что он реет над ухоженным садом и громадным лиственным парком. С красно-коричневой крышей, островерхими башнями и стенами, окрашенными в теплый песочный цвет, он будто сошел с полотен Гейнсборо.

Алиса была подавлена. В просторном, отделанном каррарским мрамором и бронзой холле их встретила миловидная светловолосая женщина в белом крахмальном передничке, она почтительно поздоровалась и забрала у вошедших верхнюю одежду. Они поднялись по широкой кованой лестнице, по обеим сторонам которой на разной высоте парили объемные люстры муранского стекла. Вошли в просторную гостиную, декорированную в изысканных жемчужно-перламутровых тонах, где резная мебель из беленого дуба, инкрустированная все тем же перламутром, была такой изящной, что казалась игрушечной. Красивое сочетание полированного бежевого и коричневого мрамора на полу, картина украшенная камнями Сваровски, ниши с антикварными статуэтками и полупрозрачный матовый потолок с вензелями– все поражало утонченным вкусом и безумной роскошью.

На широком, обитом бледным кремовым шелком диване сидел большеглазый изможденный молодой человек в джинсовой футболке и черной бандане, он читал. Увидев вошедших, отложил книгу и пошел навстречу. Алиса стушевалась и, спрятавшись за спину банкира, продолжала исподволь разглядывать окружавшее ее великолепие. Справа в углу красовался большой камин, украшенный бронзой и пепельно-розовым в тонких коричневых прожилках натуральным ониксом. О! Дверные ручки литого серебра! Да, это же настоящий дворец! Неожиданно вспомнился ожидавший королевской аудиенции, очень храбрый и очень бедный д’Артаньян. Мысль о том, что она подобно знаменитому мушкетеру удостоилась чести быть представленной ко двору, рассмешила ее, не удержавшись, она прыснула в кулачок. Мужчины разом обернулись и вопросительно посмотрели на девушку.

– Извините, нервное – оправдалась Алиса, – чувствую себя как в Эрмитаже.

Молодой человек заразительно расхохотался. Возникшая было неловкость мгновенно улетучилась, и банкир, похлопав сына по плечу, сказал:

– В общем, подругу я тебе привез. Как обещал. С днем рождения, сынок. Ну, да некогда мне с вами хихикать. Через час встреча с членами правления. Извини. Дальше разбирайся сам, – с этими словами он вышел из зала.

Когда они остались одни, молодой человек осторожно приблизился к девушке и попытался взять ее за руку, но почувствовав, как Алиса вздрогнула, отшатнулся и с горечью сказал:

– Да не бойся ты. Я не опасен. Химическая кастрация, знаешь ли. Самый унизительный из всех медицинских терминов.

Так все и началось. Алиса поселилась в загородной резиденции Фридманов, следила за тем, чтобы Марк вовремя принимал лекарства, болтовней вытаскивала его из депрессий, сопровождала в частых медицинских и редких увеселительных мероприятиях. По большей части это были «Ленком», «Современник», реже Театр сатиры, читала ему на ночь Кафку и Пруста, совершенно не понимая ни того, ни другого и откровенно этим возмущаясь.

Девушку поселили в комнате рядом с Марком.

– Чтобы всегда под рукой была, мало ли что, – заявил Фридман-старший, распахивая перед ней дверь в просторную светлую комнату, стены которой были обиты палевым гобеленом с изображениями пасторальных сцен.

Мебель цвета слоновой кости в стиле Людовика XIV, удобный зеркальный шкаф во всю стену – дорого и очень по-девичьи.

Фридман позаботился и о гардеробе компаньонки сына, выделив на это пять тысяч долларов.

– Чтоб Марку было не стыдно с тобой куда-то выйти. Сапоги новые купи, твои больше похожи на калоши, – ворчал он, вынимая деньги из портмоне.

Теперь в шкафу Алисы красовались эффектные платья, костюмы, блузки, брючки, был даже купальник от Chanel, над ним Алиса даже дышать боялась. Шутка ли, настоящий Chanel!

А через полтора месяца молодые люди поняли, что полюбили друг друга. И – о чудо! У Марка наступил период стойкой ремиссии, значительное улучшение здоровья позволило ему вернуться к занятиям литературой и физическим упражнениям. Он мечтал стать известным драматургом и страстно любил верховую езду. В начале декабря он предложил Алисе отправиться в путешествие по Европе, всемогущий отец в два дня оформил шенгенскую визу и влюбленные уехали. Перед отъездом Фридман-старший внимательно посмотрел в глаза сыну и посоветовал не делать глупостей.

– Я много раз говорил тебе, что любовь есть не что иное как основанная на биохимических реакциях, уловка природы. Провокация с целью продолжения рода. Гормональный взрыв, толкающий людей на глупости. А брак – дело интеллектуальное, продуманное и только тогда удачное. Помни об этом и отделяй зерна от плевел.

Сын, однако, к словам отца не прислушался. Проведя две романтические недели в Италии, где влюбленные облазили достопримечательности Флоренции (именно там под впечатлением истории Данте и Беатриче Портинари они дали друг другу клятву никогда не расставаться), Венеции и Рима, они переехали в Париж и однажды вечером, смакуя божоле нуво в маленьком ресторанчике на улице Муфтар, Марк подарил Алисе потрясающее кольцо с четырехкаратным кабошоном от Van Cleef & Arpels и сделал ей предложение. Зеленоглазая невеста смешалась, резко побледнела, потом густо покраснела и после недолгих колебаний тихо произнесла очаровательное «да». Они поженились через три дня в муниципалитете одного из парижских предместий. Аристократизм и романтика старой Европы, пылкая влюбленность, приближение самого счастливого в их жизни Нового года кружило молодым головы крепче испанского хереса, который Марк так любил потягивать в баре по вечерам. Что касается Фридмана-старшего, то он не разделил восторгов сына по поводу женитьбы. Узнав о состоявшемся бракосочетании, отец процедил недовольное: «Поздравляю, еще одного идиота окольцевали» – и бросил трубку. Правда, утром следующего дня он перезвонил и поинтересовался, где молодые хотят провести медовый месяц. Марк ответил, что планирует переехать на виллу в Лугано. Отец недовольно фыркнул:

– Я ожидал этого. Не получится. В Лугано буду я, Фриц уже готовит дом к моему приезду.

– Но я хочу показать Алисе Швейцарию, – упрямо возразил Марк и беспомощно взглянул на сидящую рядом жену.

– Ну так и быть, – после небольшого раздумья отозвался отец. – Я сниму для вас небольшое шале в Гриндельвальде. На лыжах покатаетесь, свежим воздухом подышите. После загазованной Европы вам это не помешает. Идет?

– Еще как идет! Папа, ты просто гений, – радостно отозвался Марк.

– Я позвоню, когда все устрою. Удачи, молодожен, – сухо попрощался финансист, и из трубки послышались короткие резкие гудки.

Так они оказались здесь, в Гриндельвальде.

За спиной Алисы послышались шаги, и незнакомый баритон вернул ее к действительности:

– Hi, are you my neighbour, miss?

Обернувшись, она увидела невысокого плотного мужчину в спортивной куртке канареечного цвета и зимних кроссовках. Английский Алиса знала плохо, говорила коряво, понимала в рамках школьной программы. Сейчас она сообразила, что мужчина поздоровался и поинтересовался, является ли она его соседкой. Вежливо улыбаясь, она произнесла сакраментальное:

– Yes, of course, – и настороженно уставилась на незнакомца.

Тот заулыбался еще шире, обнажив широкий ряд ослепительно-белых зубов, и затараторил:

– I am Frank Lewis a lawer from USA. I am staying over there, – и он радостно ткнул коротким пальцем в сторону, видневшегося на соседнем холме небольшого крытого коричневой черепицей дома.

– Он адвокат из Штатов и наш сосед, – вслух перевела Алиса и сосредоточенно наморщила лоб. – Ага! I am Alice from Russia and your neigbour, – после минутной паузы выдала она и остановилась: «На этом мой словарный запас практически исчерпан, придется делать умное лицо и приветливо кивать болтливому янки».

– Fine! Nice to meet you. – не унимался американец, блестя близко посаженными голубыми глазками. – It is Christmas today. I am absolutely alone. It is boring. I’d like to invite you to dine with me tonight.

– Господи, как же ты меня достал, – вполголоса пробормотала Алиса, напряженно обдумывая ответ на приглашение радушного американца. – Скучно ему одному в Рождество, видите ли.—Merry Christmas, Frank, and thank you, – начала она – but I married. My husband in house now, – на ломаном английском пыталась объяснить она.

Вместо «хасбанд» произнесла «хусбанд», чем немало позабавила адвоката.

Разочарованно хмыкнув, тот снова ощерился в рекламном оскале и начал прощаться:

– O.k. Anyway you are welcome. I mean you and your husband. I’ll send you some presents. Merry Christmas, Alice. Remember me to your husband, please. See you.

– Ciao, Frank, – кивнула Алиса.

Глядя на удаляющуюся желтую спину адвоката, Алиса беззвучно шевелила губами, силясь перевести последнюю тираду американца.

«Что-то про подарки брякнул, – озадаченно пожала плечами она. – Может, у них так принято на Рождество соседям подарки дарить? Чудной народ эти иностранцы, в Европе скупердяй на скупердяе сидит и скупердяем погоняет. А тут подарки соседям по горнолыжному курорту! Бред какой-то. Надо рассказать Марку», – гулять Алисе почему-то расхотелось, и она повернула назад, к дому.

Глава вторая

За завтраком обыкновенно спокойный и выдержанный Марк веселился напропалую, завидев Ингрид в блузке фисташкового цвета, он прыснул и вполголоса обратился к жене:

– Ты заметила? Обожает фисташковое мороженое, пиво пьет исключительно с фисташками и даже одежду предпочитает фисташкового цвета. Ходячая реклама компании по производству фисташек! Может, она у них подрабатывает, а?

Поймав на себе настороженный взгляд прислуги, Алиса благоразумно промолчала. Белесые глаза Ингрид вызывали у нее смешанное чувство страха и благоговения. Несмотря на скромное положение прислуги, швейцарка держалась с видимым превосходством и завидной уверенностью, а ее прозрачные, почти бесцветные глаза, обращенные на суетливых русских, всегда смотрели сквозь них. Она держалась так холодно и высокомерно, будто это Алиса с Марком ее обслуга, а не наоборот.

– Наблюдая ее манеры, – заметил как-то Марк, – можно подумать, что она принцесса крови, вынужденная батрачить на нуворишей. Королева в изгнании не иначе.

Из-под длинной шерстяной юбки Ингрид торчали тощие лодыжки, а ступни мужеподобной мадам, широкие, растоптанные – настоящие крестьянские ножищи, уродливо выпирали из туфель последнего размера.

После завтрака, состоявшего из кофе, жареного бекона, настоящего овечьего сыра и горячих круассанов, они с Марком отправились кататься на лыжах. Крутые снежные склоны, поросшие редкими соснами, отбрасывали глубокие синие тени, ослепительное солнце и ни ветерка. Вечный покой, нарушаемый лишь мягким шорохом несущихся лыж и свистом рассекаемого на большой скорости воздуха.

Для Алисы и обыкновенные лыжи были диковиной, а горные и вовсе. На высоте тысячи метров над уровнем моря воздух не был разрежен, дышать было легко, но крутые горные склоны и стремительно несущиеся мимо люди пугали ее. Алиса, экипированная по последнему слову горнолыжного спорта, стояла на небольшом пригорке и с ужасом смотрела прямо перед собой.

– Надо было на инструктора согласиться, дура ты набитая, – бормотала она, затравленно озираясь вокруг. – Говорил тебе Марк, так нет же. Довыпендривалась вот.

Небольшой пологий спуск, по которому ей надлежало съехать, выглядел совершенно безобидно, но отчаянно трусившая Алиса не могла заставить себя сдвинуться с места. Глядя как, сверкая очками, вниз проносятся лихие мужчины и женщины, она мучительно потела, не решаясь спуститься с крохотного пригорка, отведенного для детей и начинающих. Марк то и дело пролетал мимо, залихватски крича и взметая столбы снежной пыли на виражах. Его синяя вязаная шапочка и платиновый костюм, блестевший в солнечных лучах как олимпийская медаль, с сумасшедшей скоростью мелькали между одиноко торчавшими на трассе соснами. У Алисы внезапно затряслись колени, от непрестанного мелькания лыжников перед глазами поплыли разноцветные пятна, закружилась голова, противная горькая тошнота подступила к горлу, и она с размаху села в сугроб.

– Вам помочь? – раздался рядом незнакомый голос.

Алиса скосила глаза и увидела симпатичного парня в лыжном костюме василькового цвета, на вид ровесника, он присел на корточки, поднял очки на лоб и участливо заглянул ей в лицо.

– Страшно? – понимающе улыбнулся молодой человек. – Первый раз, наверно?

Девушка удрученно кивнула и попыталась подняться, но непослушные ноги подкосились, и она неуклюже плюхнулась обратно в снег.

– Давайте-ка помогу, – бодро сказал шатен, крепко ухватил Алису подмышки, поставил на ноги и аккуратно отбуксировал в ближайшее кафе у подножия холма, помог снять лыжи, заказал глинтвейн, не слушая возражений, оплатил его и сунул ей в руку визитку:

– Невнимательный у вас, однако, друг, – с улыбкой констатировал парень, глядя, как Алиса торопливо глотает горячий напиток. – Новичков бросать нельзя. Отдыхайте. Если охота не пропала, то через полчаса жду вас на том же месте. Будем учиться, – скороговоркой выпалил он и, не дожидаясь ответа, умчался прочь.

Огорченная лыжным фиаско, Алиса благодарно улыбнулась вслед спасителю, блаженно вытянула усталые ноги, достала из кармана мобильник и набрала номер мужа:

– Я замерзла, домой хочу, – заканючила она, пыхтящему в трубку Марку.

– Лады, Попелюшка, – ответил Марк. – Я тоже подустал с непривычки. Да и погода портится.

– Я тебя сто раз просила не называть меня Попелюшкой, – нарочито капризно сказала Алиса, глядя в окно на неожиданно начавшийся снегопад.

– Хорошо. Лиса, а ты где?

– Внизу. В кафе. И соскучилась.

– Я тоже. Буду минут через десять. Целую, Попелюшка.

Из трубки понеслись короткие гудки. Не успев ответить на провокацию мужа, Алиса в сердцах бросила мобильник на стол. Попелюшка на украинском означает Золушка и когда Марк хотел поддразнить молодую жену, то пускал в ход это неуклюжее прозвище. Алиса непритворно возмущалась, Марк смеялся и ласково пояснял:

– Не злись, солнышко. Ты же и впрямь Золушка! Такая же добрая, красивая и удачливая. Или я не прав?

Допив глинтвейн, Алиса отодвинула бокал и от нечего делать начала изучать оставленную спасителем визитку. На серебристом кусочке картона черным шрифтом значилось: Британов Евгений Альфредович, Банк«Пирамида», юрисконсульт.

– Одни банкиры кругом! Складывается впечатление, что это самая востребованная профессия, – усмехнулась Алиса и запихнула визитку в салфетницу. – Может, кому и пригодится.

Через пятнадцать минут возле кафе притормозило взятое напрокат красное «вольво», из машины высунулся Марк, заметил в стеклянной витрине кафе светлую головку жены и призывно помахал рукой. Вернув лыжи Алисы, он сел за руль, чмокнул ее в теплую щеку, извиняясь за чрезмерное увлечение катанием, и заявил:

– Едем за вином и продуктами. Вечером устроим празднование католического Рождества. Кто против? Принято единогласно!

Алиса с удовольствием смотрела на худое подвижное лицо Марка, длинный хрящеватый нос с заметной горбинкой, чуть вздернутую белесым шрамом бровь, крупные чувственные губы, шапку черных вьющихся волос (они наконец отросли) и счастливо улыбалась.

– Ты – ангел, – шепнул Марк, ткнувшись губами в шею Алисы, и резко вывернул руль, выбираясь с местной дороги на шоссе.

– Нет, это ты мой ангел-хранитель. И прошу об этом помнить, – игриво оттолкнула она мужа. – Если ты сейчас не будешь осторожным, то мы вляпаемся во что-нибудь.

– Ни за что! Мы просто обязаны жить долго-долго и умереть в один день! Последние анализы пообещали мне еще лет пять, – Марк хитро подмигнул жене.

– Очень праздничная тема, – надула губы Алиса, достала из бардачка несессер и принялась подпиливать сломанный ноготь.

– Упала? – сочувственно покосился Марк. – Кстати, с каких это пор ты стала избегать разговоров о моем драгоценном здоровье?

– Я не избегаю. Просто, когда чувствуешь себя счастливой, упоминание о смерти бестактно.

– А ты счастлива? – Марк испытующе посмотрел на жену.

Она загадочно молчала, томно прикрыв глаза темными ресницами, и он понял. Съехал на обочину, остановился, повернулся к притихшей девушке, осторожно убрал тонкие светлые пряди с узенького лица, обхватил его ладонями и принялся осыпать поцелуями глаза, покорно закрывшиеся под любовным натиском, усыпанный крохотными рыжими веснушками нос, круглую родинку возле правого уха.

– Девочка моя, единственная. Радость моя, как я жил без тебя? – бормотал он, задыхаясь от нежности. – То был сон, похожий на смерть! – неожиданным басом взревел он, внезапно оторвавшись от теплых податливых губ жены.

– Ты опять за свое? – с напускной суровостью фыркнула Алиса. – Я не хочу, слышишь, не хочу больше слышать это омерзительное слово, – протестовала она, шутливо молотя кулачками по жесткому худому плечу Марка. – Обещаешь больше никогда не произносить эту гадость в моем присутствии? Обещаешь?

– Обещаю. Да будет так. Аминь, – сдался наконец Марк, ловко уворачиваясь от тумаков.

– То-то же. Вот теперь поехали, – примирительно сказала Алиса и вернулась к шлифовке покалеченного ногтя.

Вечер обещал быть чудесным. Снегопад неожиданно прекратился. Воздух, напоенный морозной свежестью, крупные, словно вырезанные из мягкой желтой жести, звезды и вселенская тишина. Как в храме. Алиса стояла на веранде, запрокинув голову к небу, курила и любовалась. Она так пристально вгляделась в мерцающую звездную россыпь, что от напряжения на глаза навернулись слезы. И вдруг тонкий серпик месяца дрогнул и кокетливо затанцевал. Точь-в-точь, как у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», когда пакостник-бес перебрасывал его с руки на руку, поминутно дуя на обожженные ладони. В детстве перед Новым годом они с мамой часто пересматривали этот фильм.

– Офигеть! – вполголоса сказала девушка и обернулась на звук распахнувшейся двери.

– Тет-а-тет со звездами? – спросил Марк, кутаясь в толстый шерстяной плед.

Слабое здоровье не позволяло ему гусарствовать, и он постоянно носил теплые шарфы и носки, а о том, чтобы выскочить зимой на улицу без шапки, не могло быть и речи.

– Помнишь, ты обещала мне поступить в университет? – неожиданно спросил он. Вероятно, слово «офигеть», которым Алиса по обыкновению выразила свой восторг, покоробило его утонченную натуру.

Алиса промолчала. Вопрос образования в рождественский вечер ее волновал мало.

– А на какой факультет ты бы хотела? – не отставал муж, обнимая ее за плечи.

– Ну, не знаю-ю, – нехотя протянула Алиса и ткнулась носом в шею мужа. – Куда угодно, только чтоб с литературой не связано. Терпеть не могу книги.

– Почему? – изумился Марк, отстраняясь от жены, чтобы лучше видеть ее глаза, загадочно блестевшие в лунном свете.

– Ну, потому что в книгах одна неправда. В жизни грязь и проблемы, подлец на подлеце, а в книгах благородные рыцари, любовь до гроба, верность, добро всегда побеждает и прочая чушь, – цинично пояснила Алиса, берясь за следующую сигарету.

– Ну, знаешь, книги разные бывают, – возразил Марк. – Если ты про бульварные романы, то пожалуй. Но есть ведь Достоевский, Набоков, Чехов, в конце-то концов.

– В конце концов, среди концов конец-то будет, наконец? – насмешливо пропела Алиса, затягиваясь сигаретой.

– Иногда ты бываешь вульгарна, – сухо заметил Марк и ушел, оставив жену одну. Это была их первая размолвка.

Алиса продолжала стоять на улице, возвращаться в дом почему-то не хотелось, впервые за последние месяцы она ощутила, что они с Марком люди разной породы. Он – образованный интеллигентный мальчик из богатой семьи, она – обычная девушка из народа. «Жалко мне его. Странный он, несовременный какой-то, – думала она. – Ему всего двадцать пять, а рассуждает как пенсионер».

За воротами послышался шум подъехавшей машины, и в калитку позвонили.

«Кто бы это мог быть?»– терялась в догадках Алиса, открывая.

При виде невысокого человека в белой куртке и поварском колпаке она удивилась еще больше. Человечек протянул ей открытку с традиционной надписью «FroheWeihnachten!» и большую нарядную коробку, сопроводив подношение длинной очередью по-немецки. Алиса уловила только четыре знакомых слова: «Herr Brutner» (название ближайшего ресторана), «сашими» и «пондзю». Наконец, она сообразила, что светловолосый швейцарец – ресторанный курьер, который привез заказ. Алиса замахала руками и затрясла головой, намереваясь объяснить посыльному, что он ошибся и никакого заказа в «Herr Brutner» они не делали. Но мужчина настойчиво совал ей коробку, беспрестанно лопоча по-немецки что-то вроде: «Es ist völlig kostenlos, Mädchen» и тыча ей в лицо, бланк заказа, в котором черным по белому был выведен их с Марком адрес. Алиса сдалась. Курьер, лица которого она не так и не разглядела, прыгнул в потрепанный «форд» с эмблемой ресторана, махнул рукой и умчался в темноту. Озадаченная Алиса повертела в руках поздравительную открытку, заперла калитку и побрела к дому: «Если это заказал Марк, то почему он меня не предупредил? И вообще, он прекрасно знает, что я японскую кухню терпеть не могу». И тут ее осенило: Господи, да это ж Льюис, американец, с которым она познакомилась сегодня утром. Ну конечно! Как она могла забыть! Верный своему слову сосед прислал им гастрономический подарок из дорогого ресторана. «Какая же он душка!» – умилилась Алиса, возвращаясь в дом.

«Мы говорим на разных языках, нас интересуют полярные вещи. Что нас тогда связывает? Неужели примитивная животная страсть? Та пресловутая химическая реакция, о которой говорил отец?» – размышлял тем временем Марк, задумчиво глядя на дрожащее пламя красных свечей. Он переоделся к ужину в черный велюровый пиджак, побрызгался душистой водой и коротал время, размышляя об их с Алисой отношениях.

Стеклянные салатники, креманки и блюда, наполненные разнообразной снедью, терпеливо ждали, когда их опустошат. Тонкая высокая бутылка красного французского вина гармонично венчала аппетитно пахнущий натюрморт.

«Ингрид потрудилась на славу», – подумал Марк, покосившись на блюдо с румяной индейкой.

–Алиса, давай скорее! Я просто умираю от голода, – громко позвал он, услышав, как хлопнула входная дверь.

Послышались торопливые шаги, и в столовую впорхнула Алиса. Ее тонкие пепельные волосы развевались от быстрой ходьбы, огромные нефритовые глаза и изящный с едва заметной горбинкой нос, гибкая шея с маленькой пикантной родинкой у основания и высокая тонкая фигурка приковывали взгляд. Марк невольно залюбовался женой:

«Она похожа на нежную русалку с картины Зацки. Одни глаза чего стоят! Огромные, зеленые, они постоянно меняют цвет, от легкого оттенка неспелого крыжовника до насыщенного темно-нефритового. Яркие волнующие. Умопомрачительно хороша! Такой женщине можно простить все. Даже временное отсутствие интеллекта. Именно временное, потому что я сделаю из нее леди. Она, несомненно, способнее Элизы Дулиттл»,– подумал он и поднялся навстречу.

– А я с небольшим сюрпризом, – весело прощебетала девушка.

– Ты с огромным капканом, я бы сказал, – пошутил Марк, но девушка не поняла иронии:

– Сумерничаешь? Давай включим свет, я не люблю торчать в темноте.

Алиса заметила, что Марк больше не дуется, и благодарно засуетилась вокруг мужа.

– Представляешь, утром познакомилась с нашим соседом, его вилла километрах в двух отсюда, на холме. Он американец, приглашал нас сегодня на рождественский обед, но я отказалась. Тогда он пообещал прислать нам праздничный подарок. И прислал! Сашими. Ты же это обожаешь, правда? – и Алиса звонко чмокнула Марка в нос.

Водрузив коробку на стол, она включила свет в комнате. Пляшущие языки пламени в уютно потрескивавшем камине сразу потеряли свое очарование, главная партия рождественского вечера теперь принадлежала изысканно накрытому столу. Толстые красные свечи, белая крахмальная скатерть и разноцветные льняные салфетки придавали ему особый европейский шик.

– Что ж, сюрприз за сюрприз! Получайте свой обещанный подарок, мэм, – Марк театральным жестом взлохматил буйную шевелюру и вытащил из внутреннего кармана пиджака большой конверт. – Вот, держи, Попелюшка.

– Ты опять?! – притворно насупившись, вскинулась Алиса. В глазах, однако, светилось веселое любопытство. – Что там?

– А ты не спрашивай. Достань и посмотри.

Прикусив губу, Алиса надорвала конверт, достала плотный лист бумаги и в очередной раз вопросительно взглянула на мужа.

– Это письмо. Читай вслух, – нетерпеливо заметил Марк.

– Но оно же на французском, – неуверенно протянула Алиса.

Было заметно, что подарок в виде письма ее слегка разочаровал.

– Смотри внимательно. Перевод прилагается.

Алиса нехотя повиновалась. Письмо, украшенное затейливым логотипом, гласило:

«Уважаемая госпожа Алиса Фридман, Вы приглашаетесь для подписания контракта о сотрудничестве с Домом Моды Givenchy. Условия работы будут оговорены при личной встрече. Наш адрес и контактные телефоны приведены ниже. Пожалуйста, сообщите нам о дате своего приезда, чтобы мы сделали все необходимые приготовления. Искренне ваш креативный директор дома моды, Джон Гальяно»

По мере чтения голос Алисы становился все звонче, закончив чтение, она подскочила к мужу, повисла у него на шее и радостно завопила во все горло. Он шутливо отталкивал разбушевавшуюся жену, приговаривая:

– Тише ты, ненормальная, задушишь же.

– Ты – гений, Маркес! (Марку безумно льстило, когда жена называла его именем великого писателя) Как тебе это удалось? – не унималась Алиса.

Лицо ее от возбуждения пошло красными пятнами, она визжала от восторга, то пускаясь в пляс, то снова бросаясь на шею мужу.

– О, это не моя заслуга. Отца благодари. Он сказал, что если уж в нашей семье появилась модель, то она непременно должна быть мирового масштаба, – отбивался от Алисы Марк. – Слушай, давай за стол, а? Есть хочу зверски.

– Давай! – Алиса в последний раз взвилась до потолка и плюхнулась на ближайший стул. – Нет, о таком я даже и мечтать не могла. Живанши! Гальяно! Офигеть!

– Только без жаргона, ладно? – поморщился Марк, усаживаясь напротив. Казалось, головокружительная карьера жены его совсем не радует.– Давай, обмоем твой молниеносный успех, – безрадостно предложил он, открывая бутылку вина.

– Класс!

Марк снова скривился, но от замечания воздержался. Молча наполнил тонкие высокие фужеры искрящимся вином и тихо сказал:

– За восходящую звезду мирового модельного бизнеса! За тебя, Лиса!

– А почему так печально, Маркес? – чтобы угодить мужу, Алиса продолжала льстить, называя его именем великого писателя.

– Просто я хорошо знаю отца. Он ничего не делает просто так. И сей широкий жест лишь часть его грандиозного плана. Он хочет развести нас, Попелюшка!

– Что-о-о? – от неожиданности Алиса поперхнулась вином.

– Ты не ослышалась. Подумай, что нас ожидает? Ты работаешь, вращаешься среди красивых и крепких знаменитостей, а я таскаюсь за тобой по пятам. Очередной рецидив саркомы и я зависаю в какой-нибудь немецкой клинике зализывать раны. А ты спешишь дальше, тебе не до меня, тебя влекут выгодные контракты, баснословные гонорары и бурлящая толпа здоровяков-поклонников. Я одной ногой в могиле, ты – в центре внимания. Мы по разные стороны баррикад, – в голосе Марка послышался тоскливый надрыв, казалось, еще секунда и он расплачется. – Развод и девичья фамилия. Вот чего хочет мой прозорливый папенька. Просто как все гениальное. Одним письмом он уничтожает неугодный ему мезальянс и ломает две судьбы. И я догадываюсь, кто надоумил его. Это Диана. Моя бывшая мачеха и завистливая дрянь, – молодой человек быстро отвернулся, чтобы незаметно смахнуть набежавшую слезу. – Так давай же выпьем, любимая, за наше короткое счастье.

Оторопевшая Алиса ошалело смотрела на расстроенное лицо мужа, понимала, что он любит ее, и что она, Алиса, должна развеять его сомнения, убедить его в безосновательности его опасений и не могла. Не могла, потому что Марк сказал правду, пусть жестокую, но правду. Она совсем забыла, что ее муж смертельно болен. Она смотрела, как Марк торопливо, жадными глотками пьет вино, и подбородок у нее дрожал, глаза, готовые пролиться слезами, подозрительно заблестели, Алиса едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, потом схватила свой бокал и залпом выпила. Вкуса она не почувствовала, поставив фужер обратно на стол, она ждала, когда алкоголь подействует и острый приступ жалости к несчастному отпустит. Марк тоже избегал смотреть на жену, с коротким нервным смешком он придвинул к себе коробку с сашими, вынул из нее плоское блюдо с прозрачными кусочками сырой рыбы, миниатюрную чашечку с соусом, пару палочек и с деланным весельем провозгласил:

– Начнем с презента! Банзай!

Алиса мрачно смотрела, как он ловко орудует деревянными спицами, поочередно обмакивая в темный соус то тонкие лепестки прозрачной рыбьей плоти, то ярко-розовый маринованный имбирь, и молчала. Тягостная церемония вручения рождественского подарка отбила у нее аппетит. Марк, казалось, не замечал траурного настроения жены, выпив два бокала вина подряд, он раскраснелся и, демонстрируя гастрономическое упоение изысканным блюдом, смаковал каждый кусочек.

– Восторг! Просто восторг, – бормотал он. – М-м-м, вкус необыкновенный, чуть жестковата, правда. Никогда не пробовал ничего подобного. Язык чуточку покалывает, будто от мороза. Интересно, что это за рыба? Надо будет спросить этого американца.

Алиса отодвинулась от стола и развернулась к задорно трещавшему камину, ее знобило, и она протянула к огню ладони, но заметив, что руки сильно дрожат, поспешно скрестила их на груди. Еще полгода назад Алиса готова была бы отдать за подобное приглашение полжизни, но судьба не любит, когда очень хотят, она дает тогда, когда это уже не столь важно. Совсем как сейчас. Взвинченные нервы никак не хотели утихомириваться, вино не помогало, затянувшаяся пауза давила, и Алиса не выдержала, схватив лежавшее на столе письмо, она скомкала его и швырнула в пылающую глотку камина, огонь с жадностью набросился на белый клочок и мгновенно превратил его в летучий прах. В ту же секунду за ее спиной раздался странный клокочущий хрип, глухой стук и звон бьющегося стекла, Алиса вздрогнула и резко обернулась.

Марк лежал, навалившись грудью на стол, шея неестественно вывернута, широко открытые застывшие глаза неподвижно смотрели на огонь, в них отражались дрожащие языки желтого пламени, из опрокинутого бокала на стол сочилось вино, белоснежная скатерть медленно набухала неряшливым бурым пятном. Алиса опрометью вскочила, подбежала к мужу, схватила его за плечи и потянула на себя:

– Маркес, что? Что с тобой, Маркес? – лепетала она, стараясь оторвать тяжелое тело от стола. Марк не отзывался. – Господи, да что же с тобой? – запричитала Алиса:– Тебе плохо, милый? Плохо, да? – продолжала она тормошить мужа.

Наконец, тело подалось, тяжело завалилось на спинку стула, от неожиданности Алиса не удержала его, и оно с грохотом опрокинулось на пол. Теперь Марк лежал на спине, уставившись в потолок невидящими глазами, широко разбросав руки в стороны.

– «Совсем как в старых фильмах про войну», – промелькнуло в голове Алисы. И только тут до нее дошло: Марк мертв!

– А-а-а! – закричала она и не узнала собственного голоса, резкий и сиплый, он больше походил на карканье кладбищенской вороны.

Бессильно опустившись рядом с телом, она подняла худую еще теплую кисть мужа и попыталась нащупать пульс. Безрезультатно. Тогда она в невыразимой тоске прижалась к остывающей ладони щекой и застонала:

– Мамочка, что делать? Что же мне делать? – китайским болванчиком раскачивалась она. – В чужой стране, ночью, наедине с трупом. Телефона скорой помощи не знаю. Боже мой, языка и то не знаю. Даже объяснить, что произошло не смогу, – слезы, застрявшие где-то в гортани, вырвались на волю, размочили тушь и полились по щекам, черные дорожки текли с подбородка на дорогую шелковую блузку, но Алиса и не пыталась их вытирать, она ошалело смотрела на мгновенно заострившееся лицо покойника и тихонько, по-бабьи выла:

– Это я… я тебя убила. Ты любил меня. А я, эгоистка чертова, думала только о себе. Ты не вынес этого. Марик, милый, прости. Прости меня. Господи, я – убийца. За что? – с отчаянной злостью выкрикнула она вверх, туда, где по ее разумению должен был находиться Всевышний.

В ответ раздался оглушительный треск взорвавшегося полена и из камина посыпался сноп оранжевых искр. Алиса испуганно втянула голову в плечи и затихла, беспомощно глядя на распростертое рядом тело Марка.

За окном глухо завывал ветер, прекратившаяся на пару часов метель снова разбушевалась. Сидела она долго, в голову лезли беспорядочные мысли о болезни Марка, об их разом рухнувшем счастье, о себе, сиротине. И вдруг ее осенило! Не может быть, чтобы отлично чувствовавший себя накануне Марк внезапно скончался! Раковые больные не умирают в одночасье. Как правило, их смерть – процесс медленный, мучительный, болезненный. Она вспомнила, как умирала ее тетка, тогда мама месяцами дежурила у постели иссохшего, корчащегося от непереносимой боли тщедушного тела, вкалывая страдающей все возрастающую дозу морфина. А тут такое…

Алиса снова вгляделась в застывшее лицо мужа, его распахнутые навстречу вечности глаза были пугающе неподвижны, превозмогая страх, она потянулась к его лицу и осторожно прикрыла остывающие веки. Немного успокоившись, она принялась соображать дальше. Похоже, причиной смерти Марка оказалась не лимфосаркома, а что тогда? Тогда – это убийство. Отравление! Ну конечно! Как она сразу не догадалась! Чертов американец прислал им рыбу, которая, очевидно, была напичкана ядом. Две минуты – и Марка не стало. Но зачем? Кто этот проклятый американец? Получается, что он хотел убить их обоих, ведь не мог же он знать, что Алиса терпеть не может японскую кухню. И что теперь делать? Заявить на него в полицию? Но кто ей поверит? Свидетелей нет. Никто не видел, как она разговаривала утром с этим типом. Никто не видел, как посыльный привез коробку из ресторана. Хотя, стоп. Рассыльный-то как раз и может подтвердить доставку заказа. Ну и что? Ведь он не покажет, что рыба была отравлена. Полиция может решить, что яд подсыпала Алиса. Именно так они и подумают. Арестуют, посадят в камеру, начнется следствие. И никто, никто ей не поможет. «Господи, кошмар какой! Такого не бывает! Я сплю. Сплю, и мне снится жуткий сон. Проснусь, и все будет хорошо».

Медленно поднявшись с колен, Алиса подошла к столу, машинально налила себе вина, выпила, покосилась на деревянную плошку с рыбой, в ней оставалась добрая половина.

– Может и мне за тобой, Маркес? Что мне теперь?– шепотом произнесла она и оглянулась на покойника. Он неподвижно лежал на ковре, лицо, тронутое дыханием смерти, приняло величественное выражение, точно ему открылась высокая тайна, непостижимая для еще живущих. Отрешенность и безмятежность. Покой. Будто под гипнозом, Алиса потянулась к маслянисто поблескивающим прозрачным кусочкам. И вдруг правый глаз мертвеца влажно блеснул в полумраке, Марк как будто наблюдал за женой из потустороннего мира. Лукавый прищур его глаза словно подначивал: «Давай-давай! Слабо, Лиса, а?»

Громоподобный звонок телефона разорвал оглушительную тишину, и Алиса испуганно отдернула руку. С трудом ориентируясь в пространстве, она вслепую нашарила, валявшуюся среди диванных подушек трубку телефона. Нелюбезный тон Фридмана-старшего заставил ее очнуться:

– С Рождеством тебя, дорогая. Подарок Марка понравился? – несмотря на ласковое обращение, нотки высокомерия в голосе свекра свидетельствовали о том, что ее наглое вторжение в клан Фридманов не вызывает у главы семейства ни малейшего энтузиазма.

– Да, спасибо, – выдавила Алиса, усилием воли подавляя рвущиеся наружу рыдания.

– Благодарить не стоит. Это идея Марка, – небрежно продолжал Лейб. – Он рядом? Передай ему трубку. Мне нужно сказать ему пару слов.

– Я…я… – Алиса никак не могла решиться сказать банкиру, о том, что Марк мертв. – Марка больше нет, – наконец осмелилась она.

– Нет? Он вышел? – не понял Фридман. – Тогда передай ему, что приехала Диана с дочерью. Это моя бывшая жена, мачеха Марка, – нехотя пояснил он невестке. – Она хочет увидеться с Марком и познакомиться с тобой. Проще говоря, я хотел пригласить вас завтра к обеду. Часам к двенадцати я пришлю за вами вертолет. Полчаса и вы у меня в Лугано. Надеюсь, ты передашь Марку мое приглашение, – закончил он уже более миролюбивым тоном.

– Нет, – безжизненным голосом пробормотала Алиса и больше не в силах сдерживаться громко всхлипнула.

– Что такое? – насмешливо отозвался Лейб. – Что там у вас? Поссорились?

– Ма-а-арк… – горько зарыдала Алиса.

– Что? Что Марк? Говори же, черт тебя возьми! – почуяв неладное, бешено заорал свекор.

– Он…умер… – сквозь сопливую икоту пролепетала Алиса.

– Что-о-о? – проревел Фридман. И через паузу: —Дря-я-я-янь!!!

Пытаясь хоть как-то оправдаться, Алиса залепетала было что-то про американца и рыбу, но свекор грубо оборвал ее, принявшись сыпать оскорблениями, и ее дрожащий голос потонул в этом потоке как щебет пичужки в реве урагана.

Наконец он устал, последовала напряженная пауза, и неожиданно спокойным ровным тоном, точно речь шла о прогулке в ближайшем парке, Фридман сказал:

– Быстро ты с ним управилась. Не уберег я парня. Не успел.

Потрясенная несправедливыми обвинениями Алиса остолбенела, трубка вывалилась у нее из рук, колени подогнулись, она упала на диван и заплакала в голос. Из валяющейся рядом трубки послышалось:

– Сиди, где сидишь. Ничего не предпринимай. Я буду ровно через час. Поняла?

Поскольку в ответ кроме приглушенных подвываний он ничего не услышал, то со словами:

– Кукла чертова! С бабами свяжешься… – швырнул трубку.

Алиса захлебывалась в рыданиях.

В Лугано потрясенный услышанным банкир с минуту молчал, затем, обернувшись к бывшей жене, с любопытством прислушивавшейся к разговору, Лейб отрезал:

– Умер Марк. Мне нужно в Гриндельвальд. Срочно. А там кроме этой эйфелевой башни с тараканьими мозгами никого.

Диана, тонконогая брюнетка средних лет с мраморной кожей чувственно охнула и картинно прижала бледную алебастровую руку к сердцу:

– Боже мой, Марк умер? Но ты говорил, что у него ремиссия. Как же это, Лейб?

– Как, как… Откуда я знаю как! – яростно огрызнулся Фридман, на ходу натягивая куртку. С трудом попав в рукава, он схватил мобильный и набрал номер телохранителя. – Тигран, бегом в аэропорт! Чтоб через полчаса геликоптер был на площадке. Летим в Гриндельвальд, – приказал он.

– Лейб Афроимович, погода нелетная. Метель, понимаете, – попытался возразить Тигран.

– Через полчаса, я сказал. Все! – рявкнул Фридман.

– Я с тобой? – вопросительно вскинула брови Диана и, услышав в ответ глухой рык, с облегчением вздохнула.

– Я вообще не знаю, зачем ты сюда приволоклась! Мне кажется содержание у тебя королевское, могла бы остановиться в «Плаза», – раздраженно продолжал Лейб, метавшийся по кабинету в поисках загранпаспорта. – Черт побери, в этой спешке ничего не найти! Или соскучилась по кому? – он обернулся на бывшую жену и его голос зазвучал угрожающе.

– Ну как же, Лейб, у нас ребенок… – попыталась сгладить ситуацию Диана, заламывая руки и заискивающе глядя в глаза бывшего мужа.

– Ребенок? Знать бы чей он, – рубанул тот и грохнул дверью.

Оставшись одна, женщина лениво растянулась на обитой шелком кушетке и тихо произнесла:

– Идиот.

Не уточняя имени пресловутого идиота, она добавила. – Этот скоропостижный брак не мог закончиться иначе…

В комнату, волоча за собой большого плюшевого динозавра, вошла темноволосая кареглазая девчушка лет пяти.

– Иди ко мне, кисуля, обними меня, – нежно проворковала мать и, прижав кудрявую головку к своей груди, глухо пробормотала:– Страшно мне, Маюша… Началось.

– Что началось, мамочка? – удивилась девочка, озабоченно глядя в расстроенное лицо матери.

– Ничего, детка. Это я так. Предчувствия нехорошие. Пойдем спать,– ласково поцеловав дочь в теплый, покрытый бархатистым пушком лобик, Диана встала и, подхватив девочку на руки, понесла в спальную.

Глава третья

Зареванная Алиса с трудом поднялась с дивана и подошла к окну. Глухая пугающая чернота блокировала дом, снова повалил снег, он яростно бился о стекло и, тая на теплом стекле, стекал вниз юркими струйками, жиденький свет одинокого фонаря над входом с трудом пробивался сквозь крутящуюся снежную пелену. Наблюдая за разгулявшейся стихией, Алиса пощупала распухший от слез нос и прерывисто вздохнула. Через час здесь будет Лейб Афроимович. Нужно встряхнуться и взвесить все обстоятельства. Марк мертв, его отец еще не знает, что он убит, но уже винит ее в смерти сына. Что же будет, когда он узнает, что Марк отравлен? Первой подозреваемой тут же станет она, Алиса. И ничего, ничегошеньки она не сможет доказать, ведь кроме нее и Марка в доме никого не было. Полиция. Арест. Камера. Бред. Что делать? Бежать? Одна, в чужой стране, ее тут же схватят. Марка отравил Льюис, в этом она не сомневалась ни секунды, имя конечно вымышленное. И никакой он не адвокат, да и не американец. Нужно попытаться выследить преступника, хотя его наверняка и след простыл. Будет он дожидаться, когда нагрянет полиция! Господи, что же делать? Но что-то делать надо. Собрав всю силу воли, она двинулась к лестнице, ведущей наверх, в спальню, откуда был виден дом лжеадвоката. Она боком протиснулась между столом и лежащим на полу телом Марка, в тусклом свете догорающих поленьев труп выглядел зловеще. Стараясь не глядеть на убитого, Алиса неслышно скользнула в темный коридор, до выключателя всего десять шагов, но девушка не могла найти в себе мужества, чтобы преодолеть столь ничтожное расстояние. Покрепче зажмурившись, она на ощупь поднялась по лестнице и толкнула дверь. Прямо с порога она увидела свет в окнах адвокатского коттеджа! Значит, американец там. Какая удача! Алиса подпрыгнула от радости, но тут же сникла, сообразив, что ее теория о том, что убийцей является Льюис, летит к чертям. Какой преступник станет дожидаться, когда его арестуют? Если Льюис не сбежал, значит, он ничего не боится. А раз не боится, значит, он ничего не совершал. Круг замкнулся.

За спиной послышался тоненький скрип паркетных досок, кто-то подошел к дверям спальни! Алиса оцепенела от ужаса, боясь оглянуться. Прошла минута, две, ничего не происходило, и девушка все еще отчаянно труся, осторожно обернулась. Никого. Треклятые нервы! Ее била дрожь, зубы плясали, в животе мерзкий мятный холод, будто туда килограмм валидола натолкали. Мысленно убеждая себя не паниковать, Алиса посмотрела на часы, они показывали четверть двенадцатого, свекор будет только через сорок минут. Нужно взять себя в руки и спуститься вниз. Убеждая себя не паниковать, девушка сдвинулась с места и на цыпочках прокралась к двери, прислушалась. Пронзительная, выворачивающая душу тишина. Осторожно высунулась наружу, в отблесках красноватого света, падающего из гостиной на нижние ступеньки, постепенно проступили очертания лестницы. Набрав в грудь побольше воздуха, Алиса решилась. Рывком распахнула дверь и что было духу, помчалась вниз, на последней ступеньке споткнулась и рыбкой шлепнулась на пороге. Скорчившись от боли, зашипела. В ту же секунду наверху раздался грохот, будто уронили что-то тяжелое. Не обращая внимания на боль в ушибленном колене, Алиса вскочила точно ошпаренная и оглянулась. На верхней площадке лестницы мелькнула большая черная тень. Обезумевшая от ужаса девушка, пронзительно закричала и не помня себя метнулась к выходу. Не обращая внимания на непогоду, Алиса выскочила на крыльцо и как была в шелковой блузке и замшевых туфлях бросилась бежать. Выскочила за ворота и что есть мочи понеслась по заснеженной дороге, ноги тонули в липком снегу, одну туфлю она потеряла сразу, на ходу стащила вторую и зашвырнула в сугроб. В лицо бил резкий ветер, залепляя снегом воспаленные глаза, голые ступни мгновенно окоченели, в глубокий вырез набивался снег и таял, стекая по животу ледяными струйками. Алиса тяжело дышала, но при мысли о скрывавшемся в доме убийце силы ее утраивались и она, стиснув зубы, неслась дальше. После пятнадцатиминутного марафона, во время которого беглянка несколько раз падала, вставала и снова падала, Алиса остановилась. Убедившись, что погони нет, перевела дух, добрела до ближайшего дерева, прислонилась к нему и принялась на весу растирать посиневшие ступни. Разбитые колени надсадно ныли, в горле стоял сухой горячий комок. К ней постепенно возвращалась способность соображать. Что делать? Мобильник остался в спальне. Вернуться? Теперь, когда страшный дом остался позади, ее одолели сомнения. А не привиделась ли ей мелькнувшая на верхней площадке лестницы тень? Но, поселившийся внутри, жуткий безотчетный страх выбора не оставлял. Нужно идти вперед. До коттеджа американца оставалось километра два. Небольшой домик на холме, расцвеченный праздничными огнями, был хорошо виден. И Алиса молила Бога, чтобы Фрэнк не ложился спать как можно дольше. Ведь если он погасит свет, то она потеряет последний ориентир в мелькающей снежной круговерти. И тогда ей конец.

Метель все усиливалась, казалось, ветер задался целью сбить дрожащую девушку с ног и завалить снегом. И Алиса в первый раз за последние три года пожалела, что весит всего пятьдесят два килограмма. Легкое поджарое тело без единой капли жира, способного сберечь спасительное тепло. Немного помогали кожаные джинсы, они не промокали и хорошо защищали нижнюю часть тела, однако Алиса чувствовала, как сильно застыла открытая навстречу ветру грудь и саднит осипшее горло, ноги совершенно потеряли чувствительность, ей казалось, что они покрылись толстой колючей коркой. Шелковая блуза, сначала намокшая от таявшего на теле снега, замерзла и теперь стояла колом. Она скрестила руки на груди, защищаясь от снега. Ничего, нужно только добраться до дома Льюиса. Оттуда она позвонит отцу Марка, предупредит его о том, что в доме кто-то прячется. Он явится с телохранителем, они вызовут полицию и поймают преступника, если он конечно не плод ее воспаленного воображения. И все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – уговаривала она себя, с трудом шевеля непослушными губами. – Я справлюсь. У меня все будет хорошо.

Сработал инстинкт самосохранения, и мысли о собственной безопасности вытеснили страдания по погибшему Марку. Сейчас Алиса думала только о том, как не упасть и не замерзнуть на занесенной снегом дороге. Захлебываясь рвущим ее ветром, она упрямо двигалась вперед, минут через двадцать добрела до поворота к коттеджу американца. Там ее ожидало новое испытание: оставшиеся двести метров дороги оказались занесены снегом. Вероятно, Льюис машиной на отдыхе не пользовался, и дорога выглядела так, будто ее не чистили с начала зимы, узенькая тропка, тоже основательно присыпанная снегом, петляла среди нетронутой мертвенно-белой целины. Алиса решительно шагнула вперед, но метров через пятьдесят оступилась и тут же провалилась по грудь. Вылезти из снежной ловушки оказалось невероятно трудно, обмороженные ноги отказывались повиноваться, обессиленная девушка вяло барахталась в сугробе, пытаясь выбраться на едва заметную под нападавшим снегом тропинку. Лиловые от холода руки не слушались, скрюченные, словно сведенные судорогой, застывшие пальцы скребли по снежному покрывалу, захватывая зябкие комки снега.

«Будто могилу себе рою», – равнодушно подумала она, медленно оседая на дно глубокой берлоги.

Совершенно отчаявшись, девушка затихла, холода она уже не чувствовала, ей смертельно захотелось спать, веки слипались, точно к ним подвесили по свинцовой гире. Снежный вихрь быстро соорудил на ее плечах пушистую белую горжетку.

– Спать нельзя, – бормотала она, как в бреду. – Я замерзну. Нельзя, – хриплое с подозрительным клокотанием дыхание становилось все слабее.

И тут до ее слуха донеслась музыка, сквозь сиплый вой ветра пробивались звуки знакомой мелодии. Напрягая слух, она жадно ловила обрывки музыкальных фраз. Это был Гершвин, «Американец в Париже»– любимая джазовая композиция мамы. Значит, дом американца был совсем рядом. Там люди! Мысли о матери, о близком спасении заставили Алису встрепенуться, и, собрав остатки сил, она рванулась вверх. Со второй попытки ей удалось подтянуться на руках и выдернуть тело из западни, Алиса тяжело перекатилась на спину и уставилась вверх. От яростно крутящейся снежной каши в глазах зарябило, к горлу подкатил приторный комок. Сил подняться не было, и она медленно поползла в том направлении, откуда неслась бравурная мелодия.

У чугунной решетчатой ограды, за которой беззаботно светился аккуратный двухэтажный дом, девушка с усилием поднялась на колени, вцепившись в толстые прутья и преодолевая противную дрожь в ногах, встала. Медленно перебирая руками, добралась до калитки, резко навалилась на нее грудью, но калитка не поддалась. К великой радости ошалевшей от холода Алисы, она оказалась заперта только на задвижку. Изловчившись, девушка просунула руку сквозь прутья решетки, и засов с протяжным скрежетом сдвинулся, калитка заскрипела и распахнулась.

На то чтобы преодолеть последние метры у Алисы ушло минут десять, она поминутно спотыкалась, падала, стонала от боли, вяло чертыхалась, вставала и плелась дальше. Дверь коттеджа оказалась приоткрыта, и изнемогшая девушка, игнорируя приличия, ввалилась в прихожую без стука.

В холле горел торшер, заливая комнату уютным персиковым светом, камин – неотъемлемая часть любого загородного жилища, чуть теплился. В комнате никого. Запах гари и режущие слух звуки джаза, исторгаемые допотопным музыкальным центром, насторожили Алису. Сил бояться у нее не было. Что бы ни случилось, оно уже не могло быть ни хуже смерти мужа, ни получасового марш-броска в десятиградусный мороз босиком. Она устало прислонилась к шершавой стене и позвала:

– Фрэнк!

Ее сиплый, жалобный оклик остался без ответа. Напрягая саднящие связки, Алиса возвысила голос до крика и натужно закашлялась, сотрясаясь худым озябшим телом. Никто не отозвался.

– Наверно, вышел ненадолго, – успокоила себя девушка и, заметив на журнальном столике початую бутылку виски, оживилась.

Ей просто необходимо сейчас выпить. Только теперь она заметила, как ее трясет, холодная оттаявшая ткань липла к телу, вызывая неудержимый озноб. «Сначала сменить одежду», – размышляла она, – потом виски, и я в порядке». Оглядевшись, она заметила валяющийся на диване мужской свитер бутылочного цвета, на полу – клетчатые тапки с оставленными в них теплыми носками. О большем она и мечтать не могла, рывком содрав с себя жалобно затрещавшую блузку, она отшвырнула ее прочь, напялила свитер, воткнула промерзшие ступни в широкие голенища носков, налила себе полстакана маслянистой жидкости из бутылки, поморщилась от резкого сивушного запаха и, зажав нос, залпом выпила. Ее едва не вывернуло на пол, шотландская микстура встала в горле колом и грозила низвергнуться обратно на ковер. Мужественно преодолев рвотный спазм, Алиса громко икнула и, пошатываясь, доплелась до камина. От тлеющих поленьев веяло благодатным теплом, прижав руки к еще горячей решетке, девушка опустилась на пол и почувствовала, как кровь тугими толчками ринулась к онемевшим от холода конечностям, кончики пальцев начали обретать чувствительность. Мешала визжащая музыка, она отзывалась в висках тупой болью, не давая расслабиться.

– Чертова музыка, – пробормотала она и раздраженно ткнула пальцем в кнопку на музыкальном центре.

Внезапно наступившая тишина оглушила Алису, будто ее опустили на дно океана или залили воском уши, она невольно втянула голову в плечи и поежилась.

– Где же Фрэнк? – размышляла она вслух.

Комната выглядела так, точно хозяин на минутку вышел. В пепельнице было полно окурков, разбросанные вещи и раскрытый журнал в низком кресле говорили о том, что американец отдыхал здесь совсем недавно.

– Ничего-ничего, – пытаясь ободрить себя звуком собственного голоса, уверенно произнесла Алиса.

Мужества, однако, не прибавилось. Скорее наоборот. Алиса принялась следить за минутной стрелкой каминных часов и ей показалось, что она слышит зловещий шорох ускользающих в небытие секунд. Прошло долгих пять минут, тишина в доме копилась и концентрировалась, постепенно превращаясь в напряженно вибрирующий сгусток страха. Под действием алкоголя и тепла мозг размяк и соображал туго.

«Будто холодец», – сердито потрясла головой девушка.

– Сейчас без десяти двенадцать, – сказала она себе, – значит, Фридман должен появиться с минуты на минуту. Нужно позвонить ему. Но как? Номера телефона коттеджа, где осталось лежать тело Марка, она не помнила.

– Фрэнк! – решительно крикнула она, поднимаясь с колен.

Тишина. И, вдруг, Алису пронзила отчаянная мысль: «Фрэнка здесь нет. Фрэнк – убийца! Маньяк. В Америке этого добра пруд пруди. Он остался в их коттедже! Как же она сразу не сообразила! Это он следил за ней, ходил за ней по пятам и напугал ее до полусмерти, когда она босиком бросилась бежать вон из дома. Ей повезло. Он не успел убить ее. А значит, он в любую минуту может вернуться сюда с какой-нибудь бензопилой и…»

Мгновенно протрезвевшая Алиса заметалась по комнате, натыкаясь на мебель, путаясь ногами в мохнатом ковре, голова разрывалась, сердце зашлось, ее охватила паника. Бежать больше было некуда. До Лаутербрюннен слишком далеко, пешком она не доберется, замерзнет в пути. Назад? Прямехонько в лапы маньяка? Ни за что. Ждать возвращения убийцы сюда? Что делать? Боже, надо срочно предупредить Фридмана. Как угодно. Иначе… В то, что произойдет в противном случае, Алиса решила не углубляться. Но как? Номер мобильного телефона свекра на память она конечно не помнила. Девушка беспомощно опустилась на диван и задумалась. Спустя минуту она соскочила и возбужденно пробормотала:

– Телефонный справочник! Если верить западным фильмам, то в каждом порядочном доме Европы и Америки должен быть телефонный справочник! Теперь я должна его отыскать. Где же он может быть?

Девушка внимательно огляделась. Напротив камина высился деревянный стеллаж, заставленный книгами.

– Разве что здесь? – сама себе сказала Алиса и решительно шагнула к внушительной конструкции, пестревшей разноцветными корешками.

Пересмотрев две или три полки, она устало опустилась на пол, крупные капли пота стекали по лицу, колени дрожали, перед глазами замелькали черно-золотые пятна, Алиса бессильно прислонилась лбом к дерматиновым корешкам и внезапно уперлась взглядом в серую толстую книгу с нарисованным на ней телефоном. Не помня себя от радости, она попыталась встать, ухватилась руками за край верхней полки, и тут произошло нечто невероятное: полка неожиданно подалась, с нее градом посыпались книги, больно ударяя Алису по голове, деревянный стеллаж плавно выдвинулся вперед и отъехал в сторону… В пыльной, тесной нише Алиса увидела скрюченную человеческую фигуру с залитым черной запекшейся кровью лицом и выпученными глазами. Фигура угрожающе качнулась и с размаху обрушилась на девушку.

– А-а-а! – дико завизжала она и потеряла сознание.

Глава четвертая

Несколько минут спустя она очнулась. Труп могильной плитой покоился на ее ногах, Алиса с отвращением оглядела темные от засохшей крови пряди на затылке мужчины, нестерпимая боль в распухших обмороженных ступнях, придавленных мертвецом, достигла апогея, и она яростно оттолкнула тело ногами. Труп нехотя сдвинулся, освободив голени и дав девушке возможность, вытащить из-под него ноющие ступни. Вымотанная непрерывным кошмаром, Алиса медленно отползла к креслу и вгляделась в распластанное на полу тело. Это был американец. Тот самый Фрэнк, правда, утром он выглядел намного привлекательнее. Оплывшее лицо, успевшее в духоте покрыться лиловыми пятнами, выглядело устрашающе. Левая сторона головы, развороченная выстрелом в упор, напоминала неряшливый кусок заветренной говядины с торчащими из него раздробленными костями, запекшимися кровью волосами и прочей гадостью.

«Н-да, – подумала Алиса, – выглядит он неаппетитно». Подумала и устыдилась собственных мыслей. «Кажется, я начинаю привыкать к покойникам. По логике я обязана трястись от страха. А я оцениваю их с точки зрения эстетики. Фу!»

Страха, как ни странно, уже не было. Стресс, сотрясавший психику в течение последних двух часов, прошел. Сработали защитные системы организма, и теперь Алиса чувствовала только равнодушие. Тупое, животное, граничащее с идиотизмом. Ей уже не было страшно. Бежать все равно было некуда, да и незачем. Если бы убийца хотел ее прихлопнуть, то у него была на это тысяча и одна возможность. Он же, по всей видимости, специализировался исключительно на мужчинах. А раз так, то…

«Надо позвонить Лейбу», – переключился невидимый тумблер в голове. Словно по команде Алиса поднялась с пола и направилась к рассыпанным по полу книгам, среди них валялась дивная новенькая винтовка с оптическим прицелом. Алиса бездумно подняла ее, повертела в руках, ствол был гладкий, прохладный, на боку название: “Benelly”.

– “Bеnelly”. Красиво. Из него-то тебя и уконтрапупили, – печально сыронизировала она, обращаясь к покойному гражданину Америки, и бросила оружие на тело Льюиса. И тут же спохватилась:

– Она мне еще пригодится, – и торопливо подняла винтовку.

Ей пришла в голову здравая мысль осмотреть дом Льюиса. На всякий случай. Судя по тому, что она провела здесь не меньше получаса и не слышала ни единого постороннего звука – дом пуст. Но наученная горьким опытом Алиса решительно сжала ствол винтовки и направилась на разведку. Первый этаж, состоявший из холла и небольшой, грязноватой кухни, выглядел необитаемым, в мойке – неряшливая гора немытых тарелок, на усыпанном засохшими крошками столе – кофеварка с остатками темной бурды. Похоже, Льюис обходился без прислуги. Неслышно ступая, девушка поднялась по узкой деревянной лестнице наверх, где размещались две небольших спальни. Одна, оклеенная мещанскими обоями в мелкий голубой цветочек, со скромной односпальной кроватью у окна, выглядела нежилой. Во второй, с французским окном во всю стену, гигантской кроватью под шелковым покрывалом пошлого розового цвета, царил хаос. Кругом валялись какие-то фотографии, журналы, на полу и тумбочках неряшливо торчали початые бутылки, по стенам развешены фотопортреты самого хозяина, на одном– в полный рост и совершенно голый, на другом – в плавках и на корточках. На фото Льюис выглядел отвратительно: большое круглое брюхо, нависающее над шлангообразным мужским достоинством, обрюзгшее лицо, заросшее синеватой щетиной, мерзко ухмылялось, буравя пространство маленькими похотливыми глазками. Прямо напротив окна Алиса углядела две странные металлические конструкции. Приблизившись, она внимательно осмотрела установленный на штативе мощный фотоаппарат с цейсовским объективом, потом инстинктивно глянула в торчащий рядом телескоп и резко отшатнулась. Судя по тому, что она буквально воткнулась носом в собственную гостиную, где у распростертого на полу, тела Марка двигались две неясные мужские фигуры, господин Льюис увлекался отнюдь не астрономией. И по ночам вместо далеких галактик предпочитал изучать чужие спальни.

– Гадость какая, – прошептала Алиса, и на ее лице появилось выражение брезгливости. – Старый извращенец, – бросила она гаденько улыбающемуся портрету Льюиса. – Забавлялся, подглядывая за нами, скотина! Тьфу!

Немного успокоившись, она вновь прильнула к окуляру телескопа, Лейб Фридман уже прибыл и теперь сидел в кресле, разговаривая по телефону. Слов Алиса слышать не могла, но судя по напряженному, красному лицу и энергичным жестам свекра, он был вне себя от гнева. Увидев Лейба, Алиса почувствовала, как улетучивается наступившее было спокойствие, и ее вновь охватила паника. Она оказалась в гнусном положении: ее молодой муж (и что самое неутешительное – сын миллиардера) умер от отравления в ее же присутствии, она бросила тело из опасения быть убитой и сбежала в соседний коттедж, где обнаружила застреленного из винтовки американца. И хотя Льюис оказался обычным мелким засранцем, но ведь и за мертвых засранцев заставляют отвечать перед законом по всей строгости. Два убийства и Алиса. Алиса и два убийства. И никакого алиби. И ни одного свидетеля. Что теперь будет? Если следовать логике, то будет полиция, допрос, тюрьма, суд и пожизненное заключение. Вот так карьера! В голове у Алисы помутилось, мысли лихорадочно заметались, ища выход из цейтнота. Бежать? Куда? Без денег, без документов в чужой стране, размером с Московскую область, где полиция с легкостью найдет иголку в стоге сена. Сдаться? Но ее точно посадят. Что же?

Соскочив с места, девушка беспокойно забегала по комнате, ей казалось, она слышит тихое шипение плавящихся в мозгу нейронов. Единственное, что она могла сейчас сделать – попытаться убедить свекра в собственной невиновности, рассказать ему все как на духу и если всемогущий Лейб ей поверит, то не даст в обиду. Он должен, должен ей поверить. Иначе она погибла. Решившись, она быстро спустилась вниз, с твердым намерением позвонить Фридману и объяснить всю нелепость чудовищной ситуации.

На сей раз справочник нашелся на удивление легко, он лежал поверх груды рассыпавшихся книг, и, будто напрашиваясь на похвалу, услужливо раскрылся на букве “G”.

«Grindevald, Lauterbrunnen, 77. Точно! Номер коттеджа 77. Марк еще говорил, что семерка счастливое число. Эх, если бы…», – Алиса сглотнула подступившие слезы.

– Телефон 53476073. Слава богу, нашла, – оживилась она, пробираясь к столу за телефоном. По пути она плеснула себе еще виски, для храбрости, и пляшущими от волнения пальцами набрала номер.

– Занято, – растерянно сказала она. – Наверно, в полицию звонит. Господи, да что за это кошмар? За что? Почему я?

Вспомнилось, как в десятом классе она изводила насмешками непомерно толстую Светку Пашкову, как стащила у матери из кошелька тысячу и прогуляла ее с девчонками на дискотеке, как издевалась над Сережкой Артемовым, имевшем несчастье влюбиться в нее в девятом, и как после победы в конкурсе красоты надменно прощалась с лучшей подругой Танькой Зонтиковой, уверенная, что только ей, Алисе Вересаевой, справедливо уготована необыкновенная, головокружительная судьба. И умница-то она (в аттестате только три четверки – по алгебре, геометрии и информатике), и красавица, и танцует как богиня, и в театре музкомедии играла горничную из «Летучей мыши». Провожая дочь в Москву, мама ласково погладила ее по голове и тихо сказала: «Боюсь я за тебя. Как бы крылышки не опалили».

Вот и съежились крылышки, судьба безжалостно рассеяла призрачный флер удачливой куколки и разодрала рубашку, в которой она, как говорили, родилась. Она оказалась лишь незваной гостьей, случайно заглянувшей за радужный занавес жизни богатых баловней судьбы. В тот момент, когда она вообразила себя полноправной участницей праздника жизни, дверь перед ее носом захлопнулась, обдав затхлым запахом уныния и тоски. В один вечер из беззаботной девчонки она превратилась в жертву. И поделом, ведь говоря откровенно, она понимала, отчего Лейб невзлюбил ее с первого взгляда: он сразу почуял в ней «охотницу за удачей». И был прав. Марка она не любила. Жалела, да. Испытывала благодарность – да. Привязалась к нему – да. Но любить смертника, когда тебе всего девятнадцать? Не чокнутая же она, в конце концов. Да, она решила не упускать свой шанс. Каждый разыгрывает в игре под названием «жизнь» свою карту, кто высокопоставленных родителей, кто пользуется искусством умело приспосабливаться, а ее бог наградил счастливой наружностью. Вот она и разыграла свой козырь. Продаваться, так дорого. И кто бы на ее месте отказался от плывущих в руки, сумасшедших денег? И когда она поняла, что романтичный Марк не на шутку влюблен, то нимало не колеблясь «повела молодого человека к браку». Что в этом зазорного? Так все девушки мира делают. Только возможности у всех разные, значит разнятся и ставки. Алиса старательно убеждала себя в собственной невиновности, и чем больше старалась, тем больше понимала, что совершила низость. Подлость, за которую сейчас приходится платить. Платить по-крупному. Правда, ей казалось, что плата за три месяца безоблачного счастья непомерно высока, но с небесными расценками она была не знакома и потому отчаянно роптала.

– Три месяца счастья. И вот Швейцария выставила тебе счет, – возбужденно бормотала она, не замечая, что разговаривает сама с собой. – Взяла то, что тебе не по зубам. Покайфовала, пора и честь знать. А теперь плати, дурында, по счету.

Она утерла не вовремя раскаявшиеся глаза, обругала себя «дурой» и «ведьмой киевской» (почему киевской она не знала, но так всегда ругалась ее мама, а маме она привыкла доверять) и снова набрала номер.

На этот раз трубку сняли, и рокочущий голоса свекра вызвал у Алисы озноб. Она еле слышно пролепетала:

– Это я, Лейб Афроимович.

– Та-ак, – тон Фридмана сделался угрожающим. – Потрудись объяснить, Алиса, что здесь произошло и где ты сейчас находишься?

– Марк ел рыбу, которую нам прислал в подарок один американец, наш сосед. То есть я так думала, что это он. А на самом деле я не знаю кто… Потом Марк упал и… и умер. Я сидела с ним, вас ждала…П-п-потом мне показалось, что в доме кто-то есть и я убежала, босиком, – Алиса говорила сбивчиво, задыхаясь и останавливаясь.

– Как убежала? Куда? Откуда ты звонишь? – нетерпеливо перебил ее Лейб.

– Сюда. К Льюису. То есть к нашему соседу… Ну, который рыбу… То есть я думала, что это он рыбу…

– Значит, действовала с сообщником. Бог мой, после того как ты ловко охомутала сына я знал, что ты дрянь. Но что ты решишься его убить, мне и в голову не приходило. Надоело возиться с инвалидом? Вольготной жизни за мой счет захотелось? Наследница хренова! Я тебя в порошок сотру. Пусть твой любовник везет тебя обратно, черт вас дери. Я все равно до вас доберусь, твари. Вся полиция уже на ногах, – негодовал Фридман.

– Он не может меня привезти, а пешком я не могу. Ноги обморозила. Распухли, болят очень, – упавшим голосом пробормотала Алиса и вздрогнула от резкого окрика свекра:

– Какого дьявола, он не может?

– Он…он тоже. В общем, его застрелили. Из винтовки.“Benelly”.

В трубке послышался сдавленный возглас и через паузу:

– Сиди на месте. Сейчас за тобой приедет Тигран, мой телохранитель. И не вздумай с ним шутить, поняла?

Алиса уронила трубку, тяжело упала на колени и взвыла. Все самые худшие опасения оправдывались, Фридман не верит ни одному ее слову, полиция с минуты на минуту будет в Гриндевальде, ее арестуют, закроют в камеру…

– Ма-а-мочка, спаси меня, м-а-ммочка, – отчаянно голосила она, вцепившись в волосы и царапая себе лицо.

Приступ истерики прошел так же внезапно как начался, на смену отчаянию пришло тупое безразличие. Она в тупике и ничего поделать уже нельзя. Все против нее. Нужно смириться. Потому, когда спустя пятнадцать минут на пороге появился здоровенный детина в летной куртке с плоховыбритыми синими щеками, Алиса покорно встала и, не говоря ни слова, поплелась к выходу.

Мужчина внимательно оглядел комнату, задержал взгляд на трупе, валявшемся среди разбросанных вокруг книг, заметил оружие, перевел взгляд на пустую бутылку из-под виски, удивленно присвистнул и вышел следом.

Бледное лицо девушки, уже сидевшей в машине, мягко светилось в темноте. По дороге к коттеджу Алиса молчала, напряженно уставившись на мерцающую приборную панель.

Охранник тоже помалкивал, искоса поглядывая на ссутулившуюся фигурку девушки, ее необычная скандинавская красота поразила его. Встрепанная, с обкусанными губами, в огромных мужских тапках и болтающемся на худеньких плечах свитере она все равно выглядела божественно. «Тоненькая какая. Аж прозрачная. На русалку похожа, – про себя решил он. – Неужели и впрямь двух мужиков завалила? Босс сказал: сначала мужа, а потом сообщника. Если так, то девка – кремень. Ишь, какая тихоня сидит. На жалость давит. Хотя мне какое дело? Сказали привезти, пожалуйста». Он фыркнул и на всякий случай проверил висящую на левом боку кобуру.

– Полиция уже там? – кротким голосом спросила Алиса, до боли сжав разбитые коленки.

– «Ишь, паиньку из себя строит», – решил про себя Тигран и отрицательно помотал головой.

Метрах в пятидесяти от дома имелась ровная, не засаженная деревьями площадка, где Алиса заметила пузатое тело вертолета с растопыренным, как огромный бант, винтом. Похожий на гигантского головастика геликоптер утопал в снегу по самое брюхо. Снегопад не унимался.

Когда они въехали во двор коттеджа, она беспокойно заерзала, выдавая снедавшее ее волнение. А когда охранник распахнул перед ней дверцу машины, поблагодарила нервным кивком и походкой обреченной поплелась к дому. На пороге остановилась, оглянулась, в глазах мелькнули отчаянный страх, мольба и неописуемая щенячья тоска. Тиграну стало жаль ее:

– Да нет там никакой полиции. И не будет. Старик решил сначала тихо, по-семейному разобраться, – подбодрил он скисшую прелестницу. – Идите, не съест он вас.

С рвущимся наружу сердцем полуживая Алиса шагнула в прихожую.

«Тихо. По-семейному, – стучали в мозгу слова телохранителя. – Самосуд устроят? Допрос, а потом прихлопнут, как бродячую собаку. Все правильно. Собака околела», – трагически усмехнулась она, – вспомнив знаменитый роман Моэма, который Марк прочел ей в первую неделю их знакомства.

В приглушенном свете зеленоватого бра она видела неподвижную спину, сидевшего в кресле свекра. Банкир съежился, выставив на обозрение коротко остриженный лысеющий затылок, угрюмо изучая дразнящие языки рыжего пламени в камине. Худое, плоское тело Марка лежало на том самом месте, где оно находилось полтора часа назад, когда очумевшая от страха Алиса бросилась вон из дома. Глаза покойника были чуть приоткрыты, точно он исподволь подглядывал за происходящим.

«Как это? – сердце у нее екнуло. –Я же закрыла ему глаза. Точно помню».

В комнате стоял странный кисловатый запах. В горле запершило.

«Могли бы на диван его перенести. На полу пыльно и нехорошо как-то. Не по-людски на полу», – укоризненно покачала она головой, боясь обнаружить свое присутствие. Прошло несколько минут, время ползло медленно-медленно, как нескончаемая струйка в песочных часах перед казнью. Фридман не двигался, и она рискнула:

– Я здесь, – робко произнесла девушка и не узнала собственный голос, так пискляво и приниженно он прозвучал.

Фридман не шевельнулся. Продолжая глубокомысленно вглядываться в раскаленную пасть камина, он не обернулся и не проронил ни звука.

«Сволочь, – с тоской подумала девушка, не решаясь приблизиться к грозной фигуре отца Марка. – Его величество меня презирает. Что мне теперь в ноги ему бухнуться? Пощады просить? Так за что? Я ж ни в чем не виновата!» – мысленно подзадоривала она себя, трусливо переминаясь с ноги на ногу.

– Лейб Афроимович, я тут! И я… и мне не в чем перед вами оправдываться, – с отчаянием в голосе начала она, осторожно приблизившись к грозно молчавшему финансисту.

Фридман продолжал упорно смотреть в жерло камина, не удостаивая невестку даже словом.

«Может, уснул?» – промелькнуло в голове Алисы.

Озадаченная девушка робко потрогала свекра за плечо, тот не шелохнулся. Пол вокруг мужчины был покрыт странными темно-коричневыми пятнами. Охваченная нехорошим подозрением, девушка обошла кресло и взглянула в лицо свекра. И очередной страшный вопль огласил окрестности Лаутербрюннена. Лицо, шея и грудь мужчины представляли собой вздувшуюся бурую массу, под расползшимися лохмотьями почерневшей кожи виднелись островки запекшихся кровью багровых мышц, на месте глаз зияли два темных слизистых провала, останки светлой рубашки, оплавленные по краям, обрамляли пятна голой мышечной ткани и выжженную кожу. Задыхаясь от ужаса и отвращения, Алиса схватила мужчину за руку и попыталась нащупать пульс. Безрезультатно. Пульса не было. Банкир был мертв. Убит. Похоже, его искупали в кислоте.

– Смерть, еще смерть. Господи, что же это делается? – в отчаянии крикнула она.

Ни звука в ответ. Неприятный едкий запах раздирал горло, Алиса закашлялась. Оглядевшись, увидела на столе льняную салфетку, схватила ее и закрыла ею нос и рот, чтобы защитить себя от ядовитых испарений. И замерла в нерешительности. Что же дальше? Кроме подглядывающего за ней Марка в комнате никого. Перекрестившись, она осторожно подошла к мужу и прикрыла покойному глаза во второй раз. Отошла, обернулась, убедилась, что Марк больше не следит за ней, и, точно охваченная безумием, прошептала:

– Не хулигань. Мне нужно позвать на помощь, – и выскочила на улицу за Тиграном.

О том что, охранник может заподозрить ее в убийстве босса и немедленно вызвать полицию, она не думала. Было жутко, да так, что кровь буквально стыла в жилах.

– К людям. К людям, – бормотала она, несясь по снегу к машине. – Только не одной. Только не одной, – твердила она одни и те же слова.

В машине никого не оказалось. Алиса ошалело повертела головой, не понимая, куда мог подеваться телохранитель. В дом он не входил. Это точно. Входная дверь напротив гостиной, и она не могла его не заметить.

– Может он в вертолете?

Внезапная догадка принесла некоторое облегчение, и девушка торопливо бросилась со двора, до вертолета минуты три не больше. Задыхаясь, она бегом припустила к механическому насекомому, чьи очертания с трудом различала в снежной мути. Метель не унималась, и она снова увязла в сугробах. Идти было тяжело, но она упорно продвигалась вперед. Страх подстегивал. Ей казалось, что маньяк где-то рядом, наблюдает за ней, выжидает и готовится.

– Ой, мамочка, помоги, – тоненько причитала она, пробиваясь сквозь ветер к спасительному вертолету.

С расстояния в десять метров, она заметила, что в салоне вертолета горит свет, и сил прибавилось.

– Слава богу, еще немного и я в безопасности, – уговаривала она себя.

Оказалось напрасно. Распахнув дверцу кабины первое, что она увидела – пустые глаза навалившегося на штурвал охранника, дырка во лбу и залитое черной кровью лицо.

– И тебя прихлопнули, дяденька. Значит теперь моя очередь, – прошептала Алиса и попятилась. – Ну нет. Я не сдамся.

Стараясь не смотреть на мертвеца, она перекрестилась и бросилась прочь.

Глава пятая

В половине четвертого утра Алиса остановилась у придорожного бистро. Вытерла зареванную физиономию рукавом, заглушила двигатель и подслеповато прищурилась.

– «Fur dich», – прочитала она желтую надпись на вывеске, тускло освещавшую вход в щедро застекленную, похожую на пустой аквариум забегаловку. Пить хотелось нестерпимо, шершавый распухший язык еле ворочался, неуклюже царапая выжженное небо. Она нащупала в кармане куртки мелочь, завалявшуюся после утреннего катания и с трудом вылезла из машины.

Еще вчера она беззаботно пробиралась по склону Шильтхорн на лыжах, и самым большим ее горем был синяк на коленке. Неужели это было только вчера? За последние двадцать часов вся ее прежняя жизнь перевернулась с ног на голову, и из сказочно счастливой Попелюшки она превратилась в смертельно несчастную Алису Вересаеву. Час назад, проезжая у подножия горы Монах и Девушка мимо «Grand Hotel Regina», она с завистью посмотрела на ярко освещенную респектабельную гостиницу, баюкающую на белых шелковых простынях благополучных постояльцев. Ей не верилось, что еще неделю назад Марк предлагал ей остановиться именно здесь, «в фешенебельном гнездышке европейских снобов».

– Пропади все пропадом! – придушенно взвыла она и с силой надавила на акселератор…

В баре было пусто, мелодичное бряцание дверного колокольчика разбудило дремавшего за стойкой хозяина, светловолосого мужчину лет сорока.

– Morgen, – поприветствовал он раннюю пташку, подслеповато щурясь на циферблат наручных часов. –Was wollen Sie?

– Cherry and cigarettes, – Алиса ткнула пальцем в пакет вишневого сока и высыпала на прилавок кучу мелочи.

Долговязый швейцарец с сальными патлами, не владевший английским, понял ее по-своему, он быстро протер высокий стакан, плеснул в него шерри и, молниеносно пересчитав мелочь, присовокупил к шерри пачку «Marlboro», зажигалку и чистую пепельницу, что-то прикинул в уме и добавил в стакан еще немного напитка. Все это делалось с поразительной скоростью, молча, с механической улыбкой андроида. Сообразив, что спорить бесполезно, Алиса поблагодарила, забрала отпущенный товар и потащилась к столику у окна.

Ее красный «вольво», сиротливо жавшийся к обочине, успел покрыться толстым слоем снега. Непогода и не думала униматься.

– Вот и славненько, – думала Алиса, жадно глотая спиртное. – Мне нужно это самое… следы замести.

Сто пятьдесят граммов шерри оказали благотворное влияние, на стенающие нервы, нечеловеческое напряжение отпустило, она чуточку успокоилась, зажгла сигарету и задумалась.

После обнаружения тела охранника в вертолете, Алиса решила бежать, но для выполнения задуманного нужно было вернуться в дом. Дом, где скрывался маньяк. Там были документы, телефон и нормальная одежда. Скрыться, когда на тебе парусом полощется свитер убитого Льюиса и в мужских шлепанцах, дело, мягко говоря, безнадежное. Возвращение в логово преступника было сродни самоубийству, но и перспектива замерзнуть на обочине зимней дороги наученной горьким опытом Алисе, не улыбалась. Взвесив все «за» и «против», она решилась. Осторожно приблизившись к дому, она принялась наблюдать: вглядывалась в окна, не мелькнет ли где случайная тень, не дрогнут ли плотно занавешенные портьеры второго этажа, изо всех сил вслушивалась в глухое завывание ветра, не донесет ли он, посторонних звуков. Минут через двадцать, удостоверившись, что преступник либо покинул дом, либо затаился, она решилась и тихо проскользнула внутрь, замерла, плотно прижавшись к стене, и снова прислушалась. Ни звука. Только мрачный гул ветра в каминной трубе. Вооружившись клюшкой для гольфа, очевидно, забытой прежними постояльцами, она поднялась в спальню. Резко ударила по выключателю и инстинктивно прикрыла глаза рукой, защищаясь от слепящего света. Комната, тщательно убранная Ингрид, выглядела безжизненной. Алиса метнулась к письменному столу, в котором хранились документы, рывком вытащила верхний ящик, но он оказался пуст. Ни документов, ни денег, ни телефона. Алиса судорожно вытащила второй ящик, третий. Пусто. Кто-то ее опередил. Она бросилась к шкафу, на ходу сдирая с себя чужую одежду, вывалила на пол груду теплых вещей, выбрала пушистую кофту с глухим воротом, черную куртку, сапожки, отороченные экзотическим мехом пони, лайковые перчатки и скромную вязаную шапку.

«Проще, скромнее, незаметнее», – твердила она про себя, запихивая ноги в мягкие внутренности сапог.

Одевшись, она быстро сбежала вниз и заглянула в холл. Тонкий сладковатый запах тлена ударил в нос, в тепле трупы начали быстро разлагаться. Худое горбоносое лицо Марка оплыло и приобрело характерную зеленовато-желтую окраску, на лбу и подбородке запестрели лиловые пятна. Банкир, сидевший непосредственно у источника тепла, выглядел еще хуже. До слуха Алисы неожиданно донеслось противное жужжание мухи, сонное насекомое неторопливо спикировало на обезображенное лицо Фридмана и деловито закопошилось в разлагающейся ране.

«Вот дрянь. И откуда ты взялась в середине зимы? – неприязненно подумала девушка. – Если они пролежат здесь несколько дней, то полицейским придется работать в респираторах», – предположила Алиса, и воображение услужливо нарисовало ей картинку с двумя полуразложившимися, смердящими трупами. Она брезгливо передернулась и решилась: « Нужно попытаться их сохранить».

Забыв об опасности, она занялась приготовлением смертного ложа для мужчин. Пыхтя и отдуваясь, она ухватилась за ноги и потащила тело Марка к широкому низкому дивану, стоявшему в центре холла. С неимоверным усилием, ломая ногти, взгромоздила его на кожаную поверхность, сложила руки покойника на груди и взялась за свекра. Тот оказался значительно тяжелее, Алиса чертыхалась, дергала его за рукава, с треском раздирая одежду. Стараясь не смотреть на бурое месиво из кожи и мышц, она остервенело толкала неподъемное тело банкира к дивану, Фридман нехотя подвигался вслед за невесткой, тормозя спиной о ковер и цепляясь за стулья. Совершенно вымотанная Алиса поняла, что взвалить внушительное тело Лейба на диван ей не удастся и смирилась, оставив лежать на полу. Бросилась к окнам и принялась распахивать их одно за другим. В комнату, хлопая шторами, ворвался холодный ветер, швырнул в лицо Алисе охапку колючих снежинок и беспокойно зашуршал краями крахмальной скатерти. Осмотревшись, Алиса наткнулась взглядом на вазу с лилиями, стоявшую в центре стола, решительно выдернула из нее цветы и торжественно осыпала ими тела мертвых мужчин. Немного отступила, оценивая произведенную работу, подошла к магнитофону, отыскала «Лунную сонату» Бетховена, и грустная лирическая мелодия мягко заструилась по выстуженному холлу. Алиса вернулась к дивану и тяжело опустилась у изголовья мужа.

– Это все, что я могла для вас сделать, – прошептала она и кротко поцеловала Марка в ледяной лоб. – Как говорится, последние почести. Прости меня, Маркес. За все прости. Прости и прощай, – и тихие светлые слезы полились по осунувшемуся лицу.

Одна из оконных створок с грохотом захлопнулась от сквозняка, лампочка в люстре нервно заморгала и погасла, Алису подбросило. Устраивая усыпальницу Фридманов, она совершенно забыла о грозящей опасности, опомнившись, рванулась на улицу, прыгнула за руль, трясущимися руками завела машину и нажала на газ. Машина с тяжелым стоном забуксовала в снегу и медленно стронулась с места. Выехав за ворота, Алиса в последний раз оглянулась на дом смерти: из темных распахнутых окон первого этажа торжественно плыли звуки бессмертной сонаты, в ярко освещенном проеме окна спальни на втором этаже четко вырисовывался высокий черный силуэт. Человек стоял неподвижно потом, вдруг, поднял руку и лениво махнул, как бы отпуская девушку в красном авто на волю.

– Господи, он! – задохнулась Алиса. – Он все время был здесь! – лицо моментально покрылось мельчайшими капельками пота, ватной ногой она нащупала педаль газа и утопила ее до отказа, машина натужно взревела и рванула в глухую ночь.

С трудом ориентируясь в темноте, Алиса выбралась на бернскую трассу только через полтора часа, ей приходилось притормаживать у каждого указателя и, подслеповато щурясь в тусклом свете фар, по слогам читать длинные неуклюжие немецкие названия, потом скрупулезно сверяться с потрепанной картой, оставленной в бардачке запасливым Марком. Позволить себе роскошь заблудиться она не могла, спрашивать дорогу в три часа утра было не у кого, да и зачем ей свидетели. Ее целью сейчас было добраться до Берна, бросить машину на окраине и затеряться в большом городе. Лучше всего найти работу и залечь на дно, как говорят в криминальных сериалах. Но как это сделать без денег а, главное, без документов, которые Алиса оставила в гриндельвальдской «могиле», она не представляла.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – вслух произнесла она и испуганно покосилась на хозяина бистро, настороженно следившего за ней из-за барной стойки.

Швейцарец навострил уши, теперь он смахивал на пса, принявшего боевую стойку. Исподволь разглядывая посетительницу, он делал вид, что занят уборкой.

«Следит, сволочь», – про себя решила Алиса, залпом выпила остаток шерри, затушила наполовину выкуренную сигарету и поднялась.

– Vielen dank, – как можно беззаботнее произнесла она и широко улыбнулась мужчине.

Тот ответил неестественно радушным оскалом. Однако, оглянувшись у выхода, Алиса заметила, как белобрысый любезник спешит к телефонному аппарату, заметив взгляд девушки, он притормозил у крайнего столика и принялся усиленно тереть его салфеткой.

«И чем я ему не приглянулась?», – рассуждала она, усаживаясь за руль и оглядывая себя в зеркало заднего вида. Оттуда угрюмо смотрела растрепанная изможденная девица неопределенного возраста с огромными синяками, остатки туши, размазанные вокруг глаз, вызвали в памяти рисунок на капюшоне очковой кобры.

–На завзятую наркоманку похожа, – усмехнулась Алиса, – недаром этот швейцарский чистоплюй трухнул.

Осторожно потрогав круглую родинку на правой щеке (мама всегда говорила, что это божья отметина), она достала из бардачка пачку влажных салфеток и принялась оттирать остатки баснословно дорогой туши Trish McEvoy.

– Прости-прощай, милая. С этого момента ты для меня – непозволительная роскошь, – извиняющимся тоном заметила она и невесело подмигнула отражению.

Лицо прояснилось, стало более выпуклым, воспаленные от бессонницы глаза, однако, сохранили покорное собачье выражение.

– Тьфу, ты, черт! – ругнулась Алиса. – Ехать надо, пока полиция не нагрянула. Хотя, этот козел, – покосилась она в сторону забегаловки, – уже и номер машины, наверняка, сообщил. – Ну, ничего, машину меня учил водить Ромка, и я была не последней ученицей.

Ромка – ее бывший воздыхатель и профессиональный автогонщик, а если верить его словам, то и дважды чемпион, где-то в Италии или Франции. Между редкими встречами с постоянно живущим на колесах Ромкой, Алиса флиртовала еще с несколькими парнями, причем каждый из кожи вон лез, стараясь заслужить ее расположение. Ее золотое правило: с паршивой овцы, хоть шерсти клок или, говоря проще, мужчинами нужно уметь пользоваться. И когда, Алиса окончила автошколу, то при очередной встрече с Ромкой потребовала дать ей несколько уроков водительского мастерства. Преданный Ромео взялся за дело, уже через неделю Алиса гоняла по городу, как заправский гонщик с десятилетним стажем, правда, под бдительным контролем своего учителя. Теперь предстояло проверить, насколько хорошо она усвоила Ромкин мастер-класс. Очередной шквал ветра предупреждающе взвыл за бортом автомобиля, швырнув в лобовое стекло охапку мокрого снега.

– А, вот шиш тебе! – задорно крикнула девушка разбушевавшейся непогоде, полиции и бдительному хозяину бистро, сорвала куртку, засучила рукава, взглянула на датчик топлива, удостоверившись, что бензина хватит километров на триста (Марк оказался предусмотрительным и на сей раз), удовлетворенно хмыкнула, решительно повернула ключ в замке зажигания и плавно надавила на акселератор.

Машина, словно почувствовала серьезность предстоящего испытания, едва заметно вздрогнула, как могучий зверь, готовящийся к решительной схватке, натужно загудела и ринулась с места, набирая скорость.

Видимость на пустынной по причине ночного времени трассе была не больше полутора метров, но Алиса все жала и жала на педаль акселератора, пока стрелка спидометра не задрожала на отметке сто двадцать километров в час. Металлическое тело машины билось в истерике, пытаясь преодолеть границу разумного, и перевалить за сотню. Корпус автомобиля вибрировал, колеса пронзительно визжали над обледеневшим покрытием дороги, Алиса ошалело всматривалась в безумную снежную круговерть, молясь, чтобы навстречу не вылетел какой-нибудь любитель острых ощущений.

– Камикадзе чертова, – ругнулась она, с трудом удержав машину на крутом вираже. – Господи, только бы не разбиться.

Если верить указателям, натыканным по всей трассе, до Берна еще около шестидесяти километров. Минут сорок – и она на месте. Бессонная ночь, наполненная безумием, трупами, давала о себе знать, воспаленные глаза слезились, руки отяжелели, в голове вертелись обрывки жутких воспоминаний – синеватое заострившееся лицо Марка, изъеденная кислотой голова свекра, скрюченный труп Льюиса и страшная черная тень в окне спальни.

При воспоминании о тени, ее передернуло. Почему маньяк дал ей уйти? Убить четверых мужчин, а ее спокойно отпустить на волю. Неужели он психопат, истребляющий только мужскую половину населения? Да, скорее всего. Иначе, это объяснить невозможно. В таком случае ей повезло. Сказочно. Немыслимо. Невероятно. Выбраться из такой мясорубки живой и невредимой…

– Боже, спасибо тебе! Очевидно, я и впрямь в рубашке родилась, – отвечая своим мыслям, прошептала она. – А Маркушу жалко… На Лейба наплевать. Одним крохобором меньше стало. Льюис тоже не святой, подонок и извращенец, охранника я знать не знаю. А вот Маркеса… Ему, конечно, так и так недолго оставалось, но все-таки. Добрый он был… Царствие тебе небесное, хороший мой, – всхлипнула Алиса, и непрошеные слезы брызнули из глаз.

В следующую секунду в метре от капота неожиданно вырос полосатый столбик ограждения, Алиса ударила по тормозам, сцепление с ледяным покрытием дороги практически отсутствовало, машину занесло и закрутило в дьявольской пляске, сделав пять или шесть головокружительных пируэтов, она остановилась поперек пустынного шоссе и заглохла.

Алиса перевела дух, стерла со лба липкую испарину, растерянно ощупала себя и со словами:

– Спасибо, Господи, еще раз. До Берна соплей не будет, обещаю, – осторожно развернула автомобиль и тронулась с места с законопослушной скоростью сорок миль в час.

Через сорок минут вдали показалось оранжевое зарево большого города. Остановившись на окраине, она припарковалась напротив аккуратного домика в голландском стиле. Прямоугольное белое строение с красной черепичной крышей выглядело необитаемым, очевидно, в пять утра хозяева еще крепко спали. Метель стихала, ослабевшие порывы ветра шаловливо подхватывали свежевыпавший снег и закручивали его тонкими белыми змейками. Алиса устало уронила голову на руль и отключилась.

Глава шестая

Проснулась она внезапно, будто кто-то невидимый толкнул ее в бок. Чужая безлюдная улица, засыпанная снегом, вокруг ни души, ряд красноголовых двухэтажных коттеджей взирал на нее равнодушными глазницами темных окон. С трудом соображая, где она и что с ней происходит, Алиса постепенно приходила в себя. Спустя полминуты память услужливо преподнесла ей события прошедшей ночи, и девушка инстинктивно поежилась. Тревожное состояние вернулось, и ее зазнобило. Нужно бежать, но куда? Без документов, не зная языка, города. Часы показывали двадцать минут шестого, значит, спала она не больше пятнадцати минут. Алиса медленно растерла затекшие ноги, они отозвались сильной болью в отмороженных пальцах, плотно застегнула курку, нашарила валявшуюся на соседнем сиденье шапку и натянула ее по самые брови.

– Черт, а перчатки-то я так и забыла! – посетовала она и, распахнув дверцу машины, нехотя выбралась наружу.

Оглядевшись, она растерянно покрутила головой и побрела наугад. Ей было совершенно все равно куда идти, лишь бы подальше от машины. Отойдя на приличное расстояние, она бросила прощальный взгляд на сиротливо жавшуюся к обочине, «вольво» и на прощание махнула ей рукой:

– Адье, старушка. Не поминай лихом, – подняла воротник куртки и шагнула в неизвестность.

Снегопад прекратился, в городе было теплее, но противный промозглый ветер вновь усилился, и голодная, истощенная кошмарной ночью, Алиса, чувствовала себя препаршиво. Она мгновенно промерзла до костей, ноги заплетались, кончики пальцев снова занемели. Нескончаемая вереница коттеджей сменилась многоэтажными домами, в витринах магазинов запестрели рекламы на немецком языке. Она долго стояла перед стеклянной витриной кондитерской, где высились аппетитные горки румяных булочек, маслянисто поблескивающих разноцветных пирожных и тортов. Реклама фастфуда с дымящейся коричневой сосиской подействовала на нее еще хуже, она остановилась, точно громом пораженная, чувствуя, как яростно взбунтовался и заныл пустой желудок, а рот наполнился кисловатой слюной.

«Надо поесть, иначе, я далеко не уйду», – поняла Алиса, и решительно направились к стоящим неподалеку мусорным бакам. «А что делать?, – убеждала она себя, приближаясь к груде черных пластиковых мешков, торчавших из металлического контейнера. – Бомжи же едят, и со мной от одного раза ничего не случится».

С этой мыслью она с треском разорвала крайний мешок и заглянула туда, в нос ударил мерзкий запах плесени и прокисших овощей. Среди вороха хлебных корок, очистков овощей и вонючей слизи, виднелась, завернутая в прозрачный целлофан, целая булка. Зажав нос пальцами, Алиса мужественно запустила туда руку и выдернула заветную добычу. Разодрав залитую помоями пленку, она извлекла сокровище наружу, булка выглядела вполне съедобной, из ее мягкой сердцевины торчал кусок желтого жирного сыра и бледный листик увядшего салата.

– Почти гамбургер, – съязвила Алиса и, зажмурившись, откусила большой кусок.

Булка и вправду оказалась сносной, стараясь не думать, где она нашла свой завтрак, Алиса торопливо откусывала кусок за куском, глотала не жуя, стараясь унять голодную, сосущую боль. Стало чуточку легче, но, когда она намеревалась отправить в рот последний кусок, желудок странно екнул, за сим последовал мощный рвотный спазм, и Алиса судорожно изогнулась, натужно отплевываясь от тягучей горьковатой массы.

– Ой, е-е-е-е, – выдохнула она и, пошатываясь, побрела к ближайшей скамейке. – Принцесса хренова, – корила она себя, жадно вдыхая морозный воздух, – сдохнешь ведь от голода.

Но при мысли о мусорном баке ее опять затошнило. Оглядев забрызганные рвотой сапоги, она брезгливо поморщилась и задумалась. Всего две недели назад, они с Марком бродили по старинным улочкам Флоренции, лежали в нише Святого Петра. Алиса тогда загадала для них с Марком счастье и любовь до конца дней.

«А ведь исполнилось, – усмехнулась она. – И любовь была, и счастье. Только до его, Марка, конца дней».

Потом обедали в «Траттория Анджолино», ели нежнейший салат из омаров, миксту, карпаччо и черепаховый суп. Она тогда недовольно кривилась, фыркала и капризничала, отставляла блюда недоеденными, то ей, видите ли, омары не очень свежие, то моцарелла в миксте зеленоватая.

– Не ценила, дура, своего счастья, – горестно заключила она.

В дальнем конце улицы замелькали дворники, армия из десятка человек в оранжевой униформе бодро копошилась, откапывая занесенный снегом тротуар. Одинокая эффектная блондинка, на пустой улице в шесть часов утра, она не могла не привлечь к себе внимания, нужно было уходить. Но куда?

«Куда глаза глядят», – решила Алиса, неохотно поднялась с нагретого места и поплелась вверх по улице.

– Шварцторштрассе 23, – прочитала она на синей табличке ближайшего дома. – Мне теперь, что Шварцторштрассе, что Пикадилли, – один черт.

Уныние и растерянность воцарились в душе, силы убывали, каждый шаг давался неимоверным усилием воли, ледяной ветер пробирал до костей, но подстегиваемая инстинктом самосохранения, она упрямо переставляла непослушные ноги. Навстречу стали попадаться прохожие, они удивленно поглядывали на пошатывающуюся от усталости длинноногую красавицу. Ее невидящий, полный отчаяния взгляд и неверная походка привлекали внимание, она почувствовала это и свернула в узкий мрачный проулок. Петляя между спящими домами, она пересекала пустые по причине раннего утра дворы и детские площадки, пару раз отдыхала на скамейках и снова тащилась дальше. Резко потеплело, и снег под ногами быстро таял, превращаясь в грязную рыхлую кашу.

Спустя полтора часа, она почувствовала, что идти больше не может, остановилась у пятиэтажного жилого дома и прислонилась к фонарному столбу. В этот момент дверь ближайшего подъезда открылась, оттуда показалась женская спина в потертом синем пальто. Женщина тянула за собой громадную коляску с близнецами. Воспользовавшись моментом, Алиса шмыгнула в теплый подъезд, одним махом взлетела наверх, на площадке между четвертым и пятым этажами протиснулась в узкую нишу за мусоропроводом и уселась прямо на пол, всем телом прижавшись к батарее. Ее знобило, застывшие руки ничего не чувствовали, она с трудом стащила с себя сапоги и принялась растирать посиневшие пальцы на ногах, они сильно распухли и потеряли чувствительность. Голова гудела как набат, непрерывный сухой кашель раздирал горло, болела каждая мышца. Есть уже не хотелось, напротив, она не могла избавиться от горького рвотного привкуса во рту.

«Похоже, я заболела. Только этого не хватало», – размышляла она, тупо разглядывая ноющие ступни. Вспомнила, как два года назад упросила маму купить на распродаже португальские сапоги на два размера меньше. Невероятным усилием втиснула в них ноги и форсила, чувствуя себя андерсоновской русалочкой, к вечеру от инквизиторской пытки сапогами, ступни ломило так, что в глазах темнело и от боли заходилось сердце. Она тогда плакала, проклинала их с мамой нищету и мечтала о шикарной жизни. Дура, дура наивная! Домечталась вот. Получила. Господи, как же она тогда была счастлива! Но что делать теперь? У кого просить помощи?

«Нужно хоть чуть-чуть поспать», – наконец, решила она, ощущая, как против воли слипаются опухшие веки, привалилась к горячему радиатору и мгновенно провалилась в тяжелый, тревожный сон.

Снилась ей погоня. Мощный, похожий на броневик, джип с огромным прожектором на крыше висел у нее на хвосте, разгоряченная гонкой Алиса лихорадочно вертела руль, поворачивая то, вправо, то влево. Одна кривая улочка сменялась другой, сноп света несущегося по ее следу автомобиля слепил, мотор выл, как двигатель сверхзвукового самолета, кузов угрожающе дребезжал, грозя развалиться на запчасти. И вдруг фары осветили высокий стрельчатый забор, за которым виднелась небольшая церквушка, Алиса ударила по тормозам, выскочила из автомобиля и бросилась в храм, навстречу выскочил громадный пес, похожий на волка. Злобно оскалил желтоватые клыки и глухо зарычал. Алиса замерла, глядя, как из пасти зверя капает слюна и над ощеренными клыками нервно подрагивает розоватая плоть. За спиной послышался дробный топот преследователей, пес внезапно сорвался с места, пулей пронесся мимо остолбеневшей Алисы и, захлебываясь лаем, бросился на ее обидчиков. Алиса открыла глаза, в мутной пелене уходящего сна, она разглядела большую белую собаку. Заметив, что незнакомка проснулась, пес громко, но дружелюбно гавкнул. За собакой стояла девочка лет десяти и с любопытством рассматривала изможденную, заспанную блондинку в дорогой куртке, сидящую на голом полу. Босая и растрепанная Алиса чувствовала себя беспомощной и жалкой, она просительно махнула рукой, отгоняя животное:

– Уйди, уйди, пожалуйста.

Девочка поняла и оттащила собаку подальше, поправив сползающий на нос берет, она что-то залопотала по-немецки, тыча в двери квартир и беспомощно разводя руками. Алиса догадалась, что девчушка спрашивает, кого она здесь ждет.

– Nicht, – с трудом выдавила она одно из немногих известных ей немецких слов, с трудом поднялась, обулась, поглубже надвинула шапку, улыбнулась подозрительно разглядывающей ее девочке, и нетвердой походкой двинулась к лестнице.

– Aufvidersein, – помахала Алиса, недоумевающей девчушке, и заспешила вниз к выходу.

На улице смеркалось. Сколько же она проспала? Взглянув на часы, Алиса ахнула:

– Половина шестого!

В подъезд она забрела часов в восемь утра. Это значит, что она продрыхла девять часов. Теперь она чувствовала себя посвежевшей, голова, правда, болела, но на ногах она держалась увереннее, обмороженные пальцы болели меньше. Снова захотелось есть.

«Надо добраться до оживленной улицы, – решила она. – Там проще смешаться с толпой и стянуть чего-нибудь съестное, а может, угостит какой-нибудь сердобольный».

Решение не бессмысленное, только вот она не представляла себе в какую сторону идти. Утром она была в столь плачевном состоянии, что брела наугад, куда глаза глядят, не запоминая ни направления, ни улиц и переулков. Она топталась на месте в полной растерянности, когда мимо пронеслась спортивного вида девушка с сумкой, из которой торчали ручки теннисных ракеток, она явно спешила.

«Была не была, – решилась Алиса. – Пойду за ней, куда-нибудь да выйду».

Она припустила вслед за спортсменкой, и не ошиблась. Девушка уверенно лавировала в каменном лабиринте, Алиса старалась не отставать, и вскоре они вышли на, ярко освещенную огнями реклам, улицу. Длинная вереница магазинов, кафе и ресторанов плавно уходила за горизонт, с огромных рекламных щитов улыбались белозубые модели в сногсшибательных бикини и загорелые мачо с мужественной щетиной на квадратных подбородках. Вся эта лощеная братия либо алчно впивалась зубами в соблазнительные плитки по-швейцарски стопроцентного шоколада, либо с вызовом демонстрировала оригинальные швейцарские часы, вальяжно развалясь у лазурных бассейнов загородных домов.

«Преснятина, – неодобрительно подумала Алиса, жмурясь от, светящегося со всех сторон, великолепия. – Никакого чувства юмора. То ли дело у нас: «Редкая собака добежит до середины квартиры!»,– улыбнулась она, вспомнив рекламу, строившегося в Твери, дома.

Улица, запруженная автомобилями и спокойно прогуливающимися людьми, взбиралась наверх. Воздух, пропахший выхлопными газами, тяжелый и удушливый, застревал в горле. После девственной чистоты Гриндельвальда город казался преддверием ада, смрадной и тесной клоакой, заполоненной сотнями тысяч несчастных, мечущихся в поисках наживы и сомнительных развлечений. Алиса добрела до какой-то площади, в центре которой сияла огнями большая рождественская елка, увешанная золотыми и красными шарами, рядом расположился новогодний рынок – длинная вереница деревянных палаток, украшенных моргающими гирляндами. На прилавках громоздились горы сувениров, керамические Санта-Клаусы, забавные оленята, искусственные елочки, подсвечники в виде уютных швейцарских домиков. Гомонящие стайки вездесущих туристов непрерывно кочевали от палатки к палатке. Все это напоминало кадры из учебного фильма про броуновское движение, который физичка Екатерина Константиновна, прозванная за чрезмерную полноту Массой, показывала им в седьмом классе.

«Рождество на дворе. Я и забыла», – безрадостно подумала Алиса и огляделась.

К вечеру заметно похолодало, и большинство праздношатающихся сворачивали в близлежащее кафе выпить чашку горячего шоколада или чего покрепче, чтобы согреться. Алиса почувствовала новый приступ боли в пустом желудке, казалось, что запавший живот царапается о позвонки.

«Попробовать стащить что-нибудь в кафе?, – задумалась она, потирая ноющий желудок. – А, была не была!»,– решилась она и быстро перешла через дорогу к зазывно светящейся куриной ножке.

Кафе «Bärenhöhle» оказалось полупустым, несколько посетителей скучали над ликерными рюмками. За ближайшим столиком сидела молодая женщина с двумя детьми, младший, лет шести, капризничал, отрицательно качая русой головой в ответ на терпеливые уговоры матери съесть кусочек отбивной. Малец негодующе размахивал руками и ногами, требуя малиновый десерт и пирожное со взбитыми сливками. Алиса жадно смотрела на тарелку мальчика, где красовался нетронутый кусок мяса, и молила Бога, чтобы мальчишка не притронулся к еде.

– «Оставь. Мне оставь», – беззвучно молила она, наблюдая за семейной сценой из-за растрепанного куста драцены.

Молоденький черноволосый официант, подскочивший принять заказ, вопросительно уставился на бледную девушку. Алиса знаками пояснила, что, мол, только погреться зашла, она вся сжалась, ожидая, что ей сразу укажут на дверь, и из последних сил растянула губы в жалком подобии улыбки. Паренек, решив, что перед ним нищая студентка, путешествующая по Европе автостопом, бросил не очень любезное:

–«Welcome», —и удалился.

Беспокойное семейство за соседним столиком тем временем покончило с десертом. Старшая девочка поднялась из-за стола и принялась натягивать куртку, мамаша заботливо вытерла испачканную физиономию сына и протянула ему шарф и шапку. Боязливо высунув нос из зеленой засады, Алиса убедилась, что ее вожделенная отбивная осталась целой и невредимой, кроме того, на тарелках красовались недоеденное шоколадное пирожное и здоровенная золотистая картофелина. Сердце радостно екнуло и забилось. Оставалось дождаться, когда балованные граждане сытой Европы удалятся, набраться нахальства и умыкнуть тарелки с недоеденными лакомствами до того, как их уберет официант. Наконец, они ушли. Превозмогая стыд, Алиса подошла к столику и, мучительно краснея, быстро собрала остатки еды, поколебавшись, она и кружку с недопитым пивом прихватила. Никто в зале не обратил на девушку внимания, люди неторопливо беседовали или сидели, уставившись в большой телевизор на стене. Затаив дыхание, Алиса крадучись вернулась на место и, наконец, позволила себе расслабиться. Самое страшное было позади, теперь можно было поесть, выпить глоток пива и почувствовать себя человеком. Она жадно набросилась на еду, и каким же восхитительным показался ей этот немудрящий кусок жареного мяса! А пирожное! Да, Алиса в жизни не пробовала ничего подобного. Амброзия. Пища богов. Минут через десять, она удовлетворенно откинулась на спинку стула, губы расплылись в блаженной улыбке, благодарный желудок сыто урчал, переваривая долгожданную еду.

– «Эх, щас бы покурить!

– но на столиках кафе пепельниц не наблюдалось, то есть надеяться на жирный бычок не стоило.

– Ладно, на улице стрельну»,– решила она, разомлев от сытости и глотка крепкого портера.

Громкий голос телерепортера заставил ее вздрогнуть, кто-то из посетителей резко прибавил громкость, и теперь стены кафе сотрясались от возбужденного голоса диктора. Алиса высунулась из укрытия. На жидкокристаллическом экране плыли кадры, отснятые в гриндельвальдском коттедже… Вот мертвое тело Марка, его лицо крупным планом, вот обезображенные останки Лейба с белой лилией на груди, вот домик Льюиса, а вот и он сам, почерневший, страшный, потом вертолет, охранник с простреленной головой. И пронзительный, разрывающий мозг голос диктора, без умолку строчившего по-немецки. Алиса не понимала ни слова, хотя чего уж тут понимать, репортер захлебывался от возбуждения, рассказывая о бойне в Гриндельвальде. Мелькнуло широкое длинноносое лицо Ингрид – их служанки, по обыкновению замотанная в шаль по самые глаза, она что-то поясняла маленькому тщедушному полисмену в каске с козырьком. Неожиданно на экране появилась красивая брюнетка в длинной меховой шубе, в унизанных кольцами пальцах она держала какую-то бумагу. Говорила по-русски, но громкий голос тележурналиста перекрывал ее речь, и Алиса ничего не смогла расслышать. И снова крупный план! Отпечатанный на компьютере русский текст:

«БУДЬТЕ ПРОКЛЯТЫ! Я ОТОМСТИЛА».

Следующий кадр, и Алиса почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Ее фотография во весь экран, лицо крупным планом и этот несносный истерический, ввинчивающийся в подкорку, голос диктора, повторявший ее имя:

– Алис Фридман,– он все повторял и повторял его, и с каждым повтором Алиса все сильнее втягивала голову в плечи, словно надеясь загнать ее глубоко внутрь.

«Трупы обнаружили. Непонятно откуда взявшаяся записка с текстом: «Я отомстила». Господи, да чертов маньяк меня подставляет! Ну, конечно! Теперь ищут именно меня! Бежать! Опять бежать! Куда? Где искать защиты?»,– мысли разъяренным роем пронеслись в голове. Тело загудело. Ее охватила паника. Не помня себя, Алиса напялила куртку, и с перекошенным от ужаса лицом, тенью скользнула в морозную ночь.

Официант проводил ее внимательным взглядом и, немного помедлив, взялся за телефонную трубку.

Не разбирая дороги, задыхаясь и наталкиваясь на прохожих, громко возмущавшихся ей вслед, она неслась вверх по улице мимо неистовствующих реклам, ночных клубов, из дверей которых неслось буханье дискотек, и вываливались толпы молодежи с шалыми от грохота и экстази глазами. Дико хохочущий, обалдевший от марихуаны подросток с закрепленной на лбу мордой дракона, из пасти которого бил сноп неонового света, схватил Алису за плечи и закружил в неистовом танце. Споткнувшись о стоящую на тротуаре скамью, она во весь рост растянулась на обледеневшей брусчатке и разревелась. Рыдая, поднялась, потерла расшибленное колено, плюхнулась на узкое холодное тело скамьи, обхватила голову руками и сдавленно всхлипнула:

– Господи, за что? За что, Господи? – громко причитала она, не обращая внимания на беснующихся вокруг людей. Напротив, прямо на бордюре сидела парочка молоденьких геев, они терли друг другу зубы беловатым порошком, и придурковато хихикая, целовались взасос. – За что? – еще громче взвыла Алиса, раскачиваясь из стороны в сторону, как китайский болванчик.

– А, ба! Русская чи шо? – раздался над головой хрипловатый женский голос.

Алиса вздрогнула и вдавила лицо в ладони. Но энергичная обладательница надтреснутого голоса не унималась:

– Курить хочешь, хоремычная? На, затянись. А, может, пивка?

Поняв, что отделаться от навязчивой опеки не удастся, Алиса нехотя подняла голову. Над ней возвышалась внушительная гора сала, затянутая в крикливо красный костюм из блестящего латекса. Вся в младенческих перевязочках от шеи до щиколоток, разбитная бабенка с короткими клочьями пегих волос и полной боевой раскраске. В одной руке она держала бутылку пива, в другой дымилась тонкая палочка дамской сигареты.

– Халя, – радостно представилась землячка, протягивая Алисе открытую пачку сигарет. – Держи. Они были как два полюса – квадратная, похожая на морозильный ларь, Халя и тонкая изящная сигарета. Характерное «хэканье» выдавало в ней уроженку Украины.

– Аля, – соврала Алиса, принимая угощение.

– Яка ж ты Аля! Ты ж Чахлик Невмирущий! – неожиданным басом гоготнула Галя и бухнулась рядом. – Що це тэке? Сутенер, собака, бросил, а документув нема, чи шо?

– Бросил. И документов нет, – потерянно согласилась Алиса.

– Так це х…ня Я со своим хозяином могу поговорить. Он те враз какие хочешь сварганит, только берет, сука, дорого. Гроши-то е?

Взглянув в затравленные глаза Алисы, она все поняла:

– Без денег совсем похано. За паспорт ты на него полхода шарашить будешь. Да, ты ж не ной, – спохватилась она, заметив две мокрые полосы на сухих, туго обтянутых кожей щеках. – Я тэбе к кюре щас видведу. Тут неподалеку церква французькая е, так там такой поп! Душа чоловик! Жан-Пьером зовут. Хорошенький, як дэвица и добрый, як моя мати. Ей-ей, не вру.

– Галя стрекотала без остановки, будто боялась, что ее могут прервать, и она не успеет досказать до конца.

– У них там ночлежка для бидных е. Там перекантуешься дня три. Ну, пока я с Мухаметом насчет тебя мосты наведу. Пристрою, не бийся. Без куска хлеба не останешься. Он хоть и мусульманин, но мужик с понятиями. Процентов тридцать оставляет. Жити можна. А уж, если клиентов поставлять будешь, так заживешь, як в раю.

Обалдевшая от сигареты и болтовни невесть откуда свалившейся на ее голову покровительницы, Алиса глупо хлопала глазами, шмыгала носом и не знала, куда девать руки.

– Мухамет – турок, владелец клуба. Красивих любит, о-е… Так что, Алька, держись, – продолжала Галя, отхлебнув из бутылки. – Тильки худа ты дуже, – она окинула Алису оценивающим взглядом и поморщилась: – Чахлик Невмирущий.

– Как ты меня назвала? – очнулась, наконец, Алиса.

– Ну, у вас у москалей Кощей Бессмертный, а у нас в Украйне Чахлик. Мужики таких не очень. Ничего, пяток килограммов нарастишь и будешь, як этуаль. Вставай, дивка, пишлы, не то совсем к лавке примерзнешь. Щас к Жан-Пьеру, а завтра я тэбе навещу. Не вешай носа, здесь русские бабуськи в цене.

Сообразив, что выбора у нее нет Алиса послушно встала и поплелась за без умолку тарахтевшей Галей. Галя говорила, щедро пересыпая свою речь украинскими словами, не всегда понятно, но потешно. По дороге к церкви Алиса узнала, что Галя уже пять лет здесь в Берне и ей здесь нравится:

– Проститутка, она и в Африке проститутка, почету не жди, – откровенничала она. – Но платят здесь хорошо, да и мужики не то, что в России. Не забижают. У меня ведь в Виннице мать-старуха, да двое деток – Богдан и Ксюша, мужик спился в ноль, роботи немае. А ведь кормить детвору надо, вот и подалась я на заработки. Да так и осталась, гроши каждый месяц шлю. Сама не доедаю, а им шлю, – с гордостью сказала она и с вызовом посмотрела на Алису.

Глядя на внушительные габариты спасительницы, Алиса усомнилась в том, что та живет впроголодь, но предпочла держать язык за зубами. Излив душу, Галя сменила тему и принялась расхваливать кюре, к которому они направлялись, она приписывала ему все существующие на земле добродетели. И умный-то, и ласковый, и щедрый. Запах дешевого алкоголя, исходивший от спасительницы, буквально валил с ног. Алиса отворачивалась, чтобы не задохнуться.

– Чохо морду воротишь? Брезхуешь, чи шо? – вскинулась было Галина, но тут же об этом забыла и продолжала:– Так вот. Тут в Бернэ православной церкви нэмае, так я к католикам прибылася. Вира-то одна. К святому отцу каждое воскресенье на исповедь хожу. Грихи замаливаю. Он ничохо, отпускает, сочувствует. Вздыхает, правда, кохда я ему ховорю, шо восемь клиентов за ночь обслужила, но молитву бурмочет и крестит.

– А ты и французский знаешь? – поинтересовалась Алиса, пугливо озираясь по сторонам.

Шли долго, на одной из площадей Алиса увидела странный фонтан – на высоком постаменте безобразный великан со свирепой рожей, в пестром колпаке и малахитового цвета кафтане пожирает малыша, а в его сумке еще несколько младенцев ожидают своей страшной участи.

– Что это? – остолбенела Алиса, не веря глазам своим.

– Це ж фонтан. Пожиратель детей. Вишь, как он ими лихо закусывает, – гоготнула Галя. – В средние века еще поставили, шоб неслухняних диточок пугать.

– Фу! Гадость какая! Инквизиция. Просто ужас!– Алиса была возмущена до глубины души.

– Яка що позиция? – не поняла Галина. –Ты це зря. Хулиганам дуже помохае. Приведуть, покажуть пугало – и усе тише води нижче трави. И летом зручно. Оттуда можна бесплатно воду пить. Дуже хорошо.

Они уходили все дальше от оживленных улиц, все реже попадались прохожие. Алису начали терзать смутные сомнения. Куда ведет ее эта подозрительная тетка? А ну, как заманит в трущобы, да прихлопнет. Хотя, зачем? Что с нее взять? Галя, казалось, не замечала, что ее новая знакомая отчаянно трусит, и продолжала трещать как сорока:

– Ни. Французького я не розумию. Жан-Поль по-русски болтает краще нас з тобою. Его прабабка – российська княгиня была, призвище не згадаю, из России от революции бежала. Дочка ее за француза замуж вискочила, но наказ матери «русские корни» берегти выполнила и детям своим наказала. Их всех русскому языку с соплей учили. Он смешно говорит – хундосит, картавит и слова всякие идиотские, хде надо и не надо сует. Но зрозумити можно. Жинок сударынями называет, со смеху здохнеш. А так ничохо. Классный мужик. Да не дрейфь ты так, – снисходительно бросила она, видя, как Алиса приседает при каждом шорохе. – Почти прийшли. Он вона церква, бачиш? Дуже старая, двенадцатый век. О, як.

На небольшом пригорке, окруженная домами, виднелась старинная церковь, обнесенная чугунной оградой. Большой фонарь освещал массивную деревянную дверь. Навстречу, гремя тяжелой цепью и хрипло гавкая, ринулся громадный пес. Где-то далеко послышался вой полицейской сирены, и Алиса невольно оглянулась, ожидая увидеть черный джип:

– Сон в руку, – пробормотала она и торопливо перекрестилась.

– Що ты там бурмочеш? А вот и месье Жан, – улыбнулась Галя вышедшему на крыльцо невысокому стройному мужчине в черной сутане.

Глава седьмая

Мужчина сложил пальцы козырьком и подслеповато прищурился, вглядываясь в темноту. Когда Галя с Алисой приблизились к ступенькам, и свет круглого фонаря, укрепленного над дверями храма, упал на их лица, кюре тихо ахнул:

– Женевьева, ты?!

– Ни. То я, месье кюре, Халя Козодой. Не впизнали? – отозвалась Галина, вороватым движением одергивая неприлично короткую юбку. – Подружку вот к вам веду. Наша, хоремыка. Русская. Паспорт потеряла, немае ни хрошика, жить пока ниде. Аля зовут. Может, приютите на пару днив, пока я справки наведу?

Кюре впился глазами в лицо Алисы, его синие глаза выражали недоумение и растерянность, точно перед ним возникло привидение. Девушки подошли ближе, и он, вероятно, разглядев, наконец, нежданных гостей, с облегчением выдохнул и приветливо улыбнулся. Протянул холеную руку Гале, и она торопливо припала к ней поцелуем. Кюре мягким движением перекрестил ее беспутную голову и повернулся к Алисе. В его неторопливых, полных достоинства движениях сквозила сдержанная страсть, выдававшая южное происхождение священника. Тонкий породистый нос слегка нависал над причудливо изогнутыми чувственными губами, огромные темно-синие глаза, прикрытые длинными черными ресницами, влажно блестели. Потрясающая совершенная красота, лишь подбородок, пожалуй, был немного тяжеловат, но трогательная ямочка посередине сглаживала и этот недостаток. На вид ему можно было дать от силы лет двадцать семь, потрясающе красивый молодой мужчина с молочной кожей, густой шевелюрой темно-каштановых вьющихся волос и необыкновенно изящными руками. Под грубой черной тканью сутаны угадывалось гибкое мускулистое тело античного героя.

«Адонис», – изумилась Алиса, вспомнив древнегреческие мифы, которые Марк иногда читал ей перед сном. Он прилагал титанические усилия для образования своей юной жены.

– Який пупс, а?– шепнула Галина и больно пихнула Алису локтем в бок. – Жалко католическим священникам жениться запрещено. А то бы я…

– А? Что ты? –Алиса, потрясенная античной красотой священнослужителя, не слышала ее слов.

– Що-що? До рук б прибрала, – передразнила ее Галина и подтолкнула Алису вперед. – Такой экземпляр пропадае.

– Что ж, пгошу вас, – приветливо сказал Жан-Пьер и сделал приглашающий жест рукой.

Голос святого отца оказался низким, чувственным и едва заметно вибрировал. Кюре сильно грассировал, акцент и ударение, смещенное на последний слог, мешали свободному восприятию его речи, но слушать его было невыразимо приятно.

– Пгавда, комната для гость у нас занято. Там почивает мадам пгеклонного возраст. Однако, я имею честь пгедложить вам своя скгомный кговать. Mon Deu, мадам Алья, вы столь бледни. Вы голедни? Жюльен! – громко окликнул он кого-то невидимого.

И мгновенно, будто из-под земли перед ними возник щуплый лобастый мальчик лет четырнадцати с узким дельфиньим лицом и нежным пушком над верхней губой, вероятно, служка. Кюре быстро заговорил с ним по-французски, темпераментно жестикулируя зажатыми в кулаке нефритовыми четками. Подросток выслушал распоряжение, смиренно наклонил голову и исчез так же бесшумно, как и появился.

– Pardon, mesdames, спустя четвегть час ужин готов.

– Я ужинать не буду. У меня, извиняйте, работа стоит, – с нажимом сказала Галина и повернулась к выходу. – Вы, месье кюре, уж, простите. Я пойду. Я, значит, Алю вам сдала. Через пару дней заберу. Шоб, как хрится, в целости и сохранности. Адье, товарка, – озорно подмигнула она Алисе, почтительно склонила голову перед кюре и, истово перекрестившись, резво затрусила к выходу.

– Пгошу, – повторил отец Жан и осторожно тронул Алису за руку.

Даже в этом незатейливом жесте чувствовалась такая страсть, что по телу Алисы побежали нервные токи, и она невольно вздрогнула.

Священник понял ее по-своему:

– Не опасайтесь, Алья, я тоже на толика гюсский. Панин. Пгабабушка быль гюсский графиня. Тут вам будьет хогошо, – и он посмотрел на нее глубоким проникновенным взглядом.

В церкви царил полумрак, кюре неспешно повел ее по узкому длинному проходу между рядами скучных деревянных скамеек к слабо освещенному алтарю, где высился полированный крест с распятым спасителем. Звук их шагов эхом отдавался под высокими сводами пустой церкви, причудливые золоченые статуи неведомых святых и высокие колонны, украшенные лепниной, потрясали своим суровым величием, и Алиса почувствовала себя крохотной пылинкой, случайно осевшей на божественной картине мироздания. Осознание собственного ничтожества и греховности нарастало, ей было неуютно и страшно, будто Алиса стояла перед строгим учителем, не зная урока. Сухая чопорность католического храма без пышного вызолоченного иконостаса была ей чужда. Она не вызывала желания покаяться, скорее сломя голову броситься прочь. Но она пересилила себя и покорно следовала за Жаном-Пьером. Перед распятием, где, слабо потрескивая, горело с дюжину толстых оплывших свечей и сильно пахло воском и миррой, она зачем-то стащила с головы шапку и перекрестилась, ей показалось, что Господь принял ее молитву неодобрительно. Глаза Христа смотрели на нее сурово, без тени сочувствия.

«Даже Господь у них другой, – с благоговейным страхом подумала она. – Сердитый какой-то».

Жан-Пьер, казалось, прочел ее мысли и мягко заметил:

– Пгавославные хгамы ягкие и нагядные. У нас все аскетично, qui?

Алиса кивнула и попробовала улыбнуться.

– А вега одна. В Хгиста,– заключил кюре и повлек ее к маленькой боковой двери. – Пога ужинать.

Они вошли в небольшую пристройку, где располагались жилые помещения для кюре и обслуги. В небольшой кухонке, оборудованной современной электрической плитой, вытяжкой и промышленным холодильником-монстром, царила стерильная чистота. Белоснежные крахмальные занавески, зеленая скатерть, стопка клетчатых льняных салфеток, сияющие кастрюли – все говорило об обстоятельности и аккуратности ее обитателей. Пахло кофе. На широкой белой тарелке красовалась тщательно нарезанные ломтики буженины, рядом притаились плошка с красной фасолью и глиняная миска с соленым творогом.

Алиса притулилась на краешке высокого деревянного стула и посмотрела на Жана-Пьера, не смея притронуться к еде.

– Пожалюста, – пригласил он гостью, усаживаясь напротив.

Дважды повторять приглашение не потребовалось, и Алиса набросилась на еду. Ее недавний ужин в кафе казался чем-то очень далеким, истосковавшийся по пище желудок готов был поглощать ее непрерывно и в непомерных количествах, она торопилась, запихивая в себя зеленые листья салата, глотала куски отварного мяса, не жуя, и довольно жмурилась, растирая языком мягкие комочки жирного творога. Кюре старался не смотреть на Алису, дабы не смущать ее своим присутствием, но когда она потянулась за стаканом яблочного сока, вдруг, сказал:

– Вы похожи на моя кузина Женевьева. Очень-очень похожи. Я вас сначала пгинял за нее. Только она веселий была, а ви гюстите. Напуганы чем-то.

– Нет, нет, – запротестовала Алиса и попыталась изобразить полную безмятежность.

Жан-Пьер с минуту наблюдал ее бездарное лицедейство, потом покачал головой и сказал:

– И все же есть у вас какая-то тайна. Или гоге.

– Горе, – эхом отозвалась Алиса и испуганно прикусила язык. – Нет, господин кюре, у меня документы украли. Приехала сюда на работу. Гувернанткой. И попала.

– Попаля, – забавно коверкая слово, повторил кюре и пытливо вгляделся в жалкую, похожую на гримасу, улыбку девушки. – Куда попаля?

– В затруднительное положение, – нашлась Алиса. – Но Галя обещала мне помочь.

– Галья. Жгица любви. Гм, а ви знаетье, Алья, кто Галья и каким манегом она помочь?

– Приблизительно, – солгала Аля и мучительно покраснела. – Простите, отец Жан, но я очень-очень устала и…простудилась. У меня температура. Можно мне пойти спать?

– О ля-ля, – засуетился священник, – пгошу пгощения. Я пгедложить вам свой комната, ванна и аспигин. Qui?

Алиса наклонила голову в знак согласия, и отец Жан услужливо распахнул перед ней дверь, пропуская девушку вперед.

– Однако, я бы на вашем месте сначала исповедался. Ви напгяжены как стгуна. Вот-вот согветесь. Это поможет. Облегчить дюша.

Алиса помертвела: «Неужели кюре все знает? Может, он тоже смотрел недавний выпуск новостей и узнал ее? Ну, конечно, все священники сотрудничают с полицией! Сейчас он уложит ее спать, а сам преспокойно позвонит в полицию. И все. Ее песенка спета». Она задохнулась, ноги сделались ватными, и она почувствовала, что не может сделать ни шагу. Шедший позади церковнослужитель подхватил ее за талию и сочувственно заглянул в глаза:

– Плехо, qui?

Дрожащая Алиса, встретилась с его, полным сострадания взглядом, и поверила. Ну, не мог человек с такими искренними теплыми глазами быть мерзавцем! Или не должен. Да, и что ей оставалось? Бежать было некуда, и не могла она больше бежать, сил не было.

В по-монастырски скупой обстановке его маленькой комнатки, она почувствовала, как напряжение ушло, ей страшно захотелось спать. С трудом удерживая набрякшие веки, она послушно приняла горячую ванну, выпила две таблетки аспирина, завернулась в широченную шелковую пижаму, навязанную ей Жаном-Пьером, и едва коснулась щекой жестко накрахмаленной наволочки, как провалилась в черный глубокий, без сновидений сон. Священник постоял немного в изголовье кровати, не спеша потушил зеленый колпак бра над постелью, поправил сползшее одеяло и озадаченно взялся за нос:

– Господи, и эта девочка – убийца? Не может быть! Хотя… Боже милостивый, но как хороша…, – вполголоса бормотал он по-французски, покачиваясь на носках. Потом подхватил край сутаны и быстро вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Пройдя в конец длинного полутемного коридора, он остановился возле одной из дверей, потоптался в нерешительности, затем поднял руку и осторожно стукнул в нее костяшками пальцев:

– Жюльен! – шепотом позвал он. – Вы спите, Жюльен?

За дверью раздался шорох и звучные шлепки босых ног по полу, через несколько секунд замок щелкнул, и в дверной расщелине показалась всклокоченная голова мальчика-служки:

– Нет, ваше преподобие. Молюсь, – на всякий случай соврал он.

– Прости, Жюльен, но мне нужно посмотреть ночной выпуск новостей, а моя комната занята. Это займет не больше десяти минут. Ты позволишь?

– Конечно, ваше преподобие. Проходите.

Мальчик гостеприимно распахнул дверь и смешно запрыгал к узкой деревянной кровати, нырнул под одеяло, недоуменно наблюдая за возбужденным кюре. Паренек, озадаченный ночным визитом отца Жана, бывшего ярым противником телевидения, забавно таращил маслично-черные глазенки, нервно пощипывая едва наметившиеся усики.

Кюре включил старенький телевизор, полистал каналы, нашел новостной и, не отрывая глаз от экрана, попятился к кровати. Устроившись в изножье, он обернулся к Жюльену и ласковым тоном, в котором, однако, слышался металл, посоветовал:

– А вам лучше не смотреть, мальчик мой. Телевидение – рассадник греха. Спокойной ночи.

Раздосадованный Жюльен вынужден был покориться, отворачиваясь к стене, он нарочито громко скрипел пружинами, выражая немой протест. Кюре встал, заботливо укрыл подопечного одеялом, вернулся на место и уставился в экран. Антенна была маломощной, и изображение ведущего, испещренное горизонтальными полосами помех, истерично дергалось, будто комментатор мечтал провалиться в преисподнюю, но ему это никак не удавалось. Отец Жан терпеливо ждал, наконец, на экране появилась полицейская машина, и голос за кадром гортанно застрочил:

– Страшная расправа в Гриндельвальде! В арендованном шале местечка Лаутербрюннен зверски убит известный российский олигарх Лейб Фридман, его сын Марк, телохранитель банкира и, отдыхавший по соседству американский адвокат Фрэнк Льюис. Мотивы преступления пока неясны, но на месте происшествия найдена записка с текстом: «Будьте вы прокляты. Я отомстила».

Как установила полиция, в коттедже отдыхала и молодая невестка миллионера Алиса Фридман, но она исчезла.

И вновь жуткие в своей запредельной жестокости кадры убитых, потом точеный профиль черноволосой вдовы Лейба Фридмана, она заламывала руки и тряслась в беззвучном плаче. Ее немые слезы потрясали душу больше, чем срывающийся возбужденный голос журналиста, комментировавшего сюжет.

– Полицейский комиссар Ганс Брутберг уверен, – продолжал неистовствовать комментатор, – что именно эта девушка и является убийцей. По некоторым данным, она невменяема. Ингрид Хубер, прислуживавшая в доме четы Фридман в течение недели показала, что фрау Алиса вела себя крайне подозрительно: была угрюма, неразговорчива и часто ссорилась с мужем. В полицию уже обратились несколько человек, видевших подозреваемую на Бернской трассе и в самом Берне. На окраине Берна найдена брошенная преступницей машина, красная «Вольво 960».Город оцеплен, все выезды из него контролируются усиленными полицейскими нарядами. Комиссар Брутберг намерен арестовать подозреваемую в течение двадцати четырех часов. Убедительная просьба: если вы видели девушку, изображенную на этой фотографии, просим вас немедленно сообщить о ее местонахождении по следующим телефонам.

На экране снова появилось лицо Алисы с плывущими по нему красными цифрами номеров центрального полицейского участка, и Жан-Пьер всплеснул руками:

«Это она! Значит, она убила! Нужно немедленно звонить в полицейский участок, – мысли суматошно завертелись в голове кюре, его залихорадило. – Но так ли это?,– тут же усомнился он. – «Ведь вина девушки пока не доказана…выглядит она скорее жертвой обстоятельств, нежели хладнокровной преступницей. Что же делать?, – терзался он. – Выдать доверившуюся ему девушку? Нет, невозможно!»,– все его милосердное существо восставало против подобной низости.

Кюре по природе своей был человеком добрым, сострадательным, но крайне эмоциональным и впечатлительным. Увиденное потрясло его. «А если она и, впрямь, бесноватая, в припадке безумия лишившая жизни четырех мужчин?, – размышлял он, нервно расхаживая по коридору. – Среди убитых только мужчины. А что если сегодня ночью одержимая бесом Алиса спокойно перережет горло ему, Жюльену и глухому привратнику месье Буателю? Что тогда?»,– отец Жан почувствовал, как заледенели пальцы, и неприятно закололо в области сердца.

Инстинкт самосохранения настойчиво требовал законопослушного поведения, совесть твердила о гражданском долге. И тут в полемику вступала доброта, заявляя, что девушка не похожа на маньячку, что она «агнец на заклание», «пушечное мясо» в чьей-то дьявольской игре. Раздираемый противоречиями, кюре резко повернулся и со словами: «Господь вразумит меня!»– поспешил в храм. Там, в гулкой темноте рухнул на колени перед распятием и принялся истово молиться, прося о помощи. Прошло немало времени, прежде чем он в полном изнеможении распростерся на каменных плитах пола и затих, уповая на провидение. Спустя полчаса большая толстая свеча, горевшая у клироса, громко затрещала и погасла, отец Жан очнулся, устало поднялся и с просветленным лицом решительно направился в комнату Алисы.

Осторожно повернул ручку двери, в окно комнаты ярко светила луна, тишину нарушало лишь мерное тиканье часов, стоявших на полке с богословской литературой. Кюре, крадучись, приблизился к спящей Алисе, торжественно перекрестил ее, и собрался было уходить, но невольно залюбовался утонченной красотой девушки. В лунном свете ее лицо выглядело невыразимо прекрасным и одухотворенным, тонкие пепельные волосы светлым нимбом обрамляли высокий чистый лоб, четко очерченные чувственные губы чуть приоткрылись, обнажив ровные белые зубы. Шелковый ворот пижамы расстегнулся, и правая грудь, маленькая с круглой мордашкой розового соска соблазнительно торчала наружу. Отец Жан почувствовал, как его бросило в жар, внутри стремительно набухала волна желания, вот-вот выйдет из берегов, захлестнет и тогда…

– Этого только не хватало! Господи, спаси и помилуй меня, сохрани от искушения, – возбужденно забормотал он, не в силах оторвать взгляд от мерно вздымающегося розового соблазна. Но чувствуя, что контролировать себя становится все труднее и труднее спохватился, на цыпочках вышел вон и почти бегом припустил к каморке папаши Буателя.

– Спасибо тебе, Господи. Вразумил, устоял, – бормотал он, устраиваясь на скрипучей раскладушке под зычный храп тщедушного старика-сторожа.

Правда взбунтовавшаяся плоть еще долго не давала молодому мужчине покоя, воображение рисовало ему соблазнительные картины полуобнаженной русской прелестницы, распаляя его, не давая заснуть. Низменная похоть обуревала его душу. Он несколько раз соскакивал с постели и принимался мерить шагами тесное помещение. Наконец, он яростно прошептал:

– Изыди, сатана! – и как безумный принялся размашисто крестить окружающее пространство.

Из темных углов ему мерещилась то ехидно ухмыляющаяся рожа дьявола, то чарующая полуулыбка Алисы, нехотя отступавшие под действием крестного знамения. Наконец, он успокоился и вернулся в постель.

Перед глазами всплыло лицо его кузины Женевьевы, той самой восемнадцатилетней вертихвостки, что послужила причиной его бегства в аббатство Ле-Бек в Верхней Нормандии.

Ему было четырнадцать, ей – восемнадцать. Она являла собой образчик остроумия, веселости и красоты, ее дивное, тонкое лицо и шаловливый смех сводили с ума стеснительного прыщавого подростка. Он мучился, не в силах открыться взрослой манкой кокетке, она дразнила его, находя обожание симпатичного мальчишки забавным. Когда они с родителями выезжали в лес на пикники, она украдкой жала ему руку или целовала в вихрастую макушку, и от души забавлялась, видя его смущение. Оставаясь с ней наедине, он испытывал двойственные чувства: паническое желание бежать и броситься к ее ногам. Она играла с ним, как кошка с мышью, распаляла его, мучила и потешалась, видя, как, подобно воску, плавится его наивное юное сердечко. Взрослые шалости молодых всерьез не принимали. Однажды она позволила ему потрогать ее грудь. О, он до смерти не забудет громоподобного ощущения от прикосновения к тугой, податливой плоти. Это длилось секунд десять-пятнадцать, не больше, но для него время остановилось, пот хлестал по лицу ручьями, он мелко дрожал, а она, заметив щенячью мольбу в детских глазах, поняла, что мальчик сомлел, резко оттолкнула Жана, и, громко рассмеявшись, убежала на теннисный корт. Он же затаился в ближайших кустах и, полуживой от страсти, захлебываясь от любви и желания, следил за своей богиней. Она преследовала его во сне и наяву. Он возбужденно шептал ей:

– Я люблю тебя больше жизни.

Она томно закатывала глаза и отвечала:

– Ты – мой верный рыцарь. Но ты слишком мал.

– Ты выйдешь за меня? – не унимался он.

– Очень может быть. Когда-нибудь, – игриво мурлыкала она и со смехом убегала.

Сколько раз ему снилось, как он уверенно ласкает ее восхитительное тело, и просыпался в постыдной луже, злой и разочарованный. Спустя четыре месяца своей мучительной страсти, он решил, что непременно женится на Женевьеве, чего бы это ему не стоило. Его не пугало даже близкое родство с девушкой.

«Мы убежим в Америку. Купим фальшивые документы и будем счастливы», – твердо решил он и успокоился. Теперь нужно было ждать совершеннолетия и терпеть. Терпеть и райское блаженство, и адовы муки рядом с коварной кокеткой, мало интересовавшейся душевным состоянием мальчугана, зато искусно распалявшей его страсть. Она просто играла. К сожалению, он понял это спустя многие годы. А тогда…

Когда он узнал, что Женевьева после Нового года выходит замуж за пожилого владельца яхт-клуба («пожилому» владельцу было что-то около тридцати пяти), он решил повеситься. Продумал свой план в деталях, он хотел сделать это на заре, на большой раскидистой яблоне, прямо под ее окном.

– Чтобы она проснулась и увидела мое бездыханное тело, – лихорадочно бормотал он, ворочаясь по ночам в постели.

Но потом решил, что болтающийся на веревке, с вывалившимся наружу черным языком (видел в кино), он будет выглядеть безобразно. Вскрыть вены – пошло, травиться снотворным – как-то инфантильно, очень по-женски. Словом, перебрал все способы наложить на себя руки, и ни один не показался ему достойным. И вот однажды во сне ему явился святой Лука, он светло улыбался, приблизившись к мальчику, перекрестил его и ласково произнес: «Ступай к Господу, сынок. Он – твоя истинная любовь». Жан-Пьер проснулся обновленный. Мысли о смерти оставили его. И он впал в другую крайность – решил посвятить свою жизнь Богу. Женщина, которую он любил больше жизни, предала его. А полюбить другую он не сможет уже никогда (тогда парнишка был абсолютно в этом уверен), и он решился бежать в монастырь. Без денег и документов явился к настоятелю монастыря аббату Арману Крюшо, упал на колени и рассказал о том, что с ним произошло. Аббат Крюшо, вопреки его ожиданиям, отнесся к Жану с сочувствием и пониманием. Его приняли с испытательным сроком, на месяц, дав возможность юноше осмотреться и обдумать принятое решение, дважды приезжали родители, настаивали на его возвращении в мирскую жизнь. Мать плакала навзрыд, умоляя мальчика одуматься. Но Жан, наблюдая гармоничное существование монахов в святой обители, чем дальше, тем больше осознавал, что принятое в горячечном бреду решение служить Господу, единственно верное. И родители смирились. Потом был Парижский католический институт, рукоположение в сан и скромный приход в Берне.

«Господи, как же она похожа на Женевьеву, – размышлял он, глядя в темноту.– И походка, вкрадчивая, мягкая, кошачья. И тембр голоса – высокий, переливчатый. Только вот родинки на лице Женевьевы не было… А может, она и впрямь прислужница сатаны, явившаяся погубить мою бессмертную душу?», – вяло думал он, засыпая под свистящее горловое бульканье старого Буателя. «Ничего у тебя не выйдет, искусительница», – шепотом пригрозил он невидимой Алисе и заснул.

Глава восьмая

Проснувшись около десяти утра, Алиса здорово испугалась. Она недоумевала, разглядывая строгие белые стены комнаты, скупо украшенные распятием из черного дерева и двумя офортами на религиозные темы. Один из них был копией знаменитой картины какого-то русского художника (Алиса, как ни пыжилась, но так и не могла припомнить его фамилии) «Явление Христа народу».

«Черт побери! Как я сюда попала?»,– соображала она, наткнувшись взглядом на маленький тисненый золотом требник. Перевела взгляд на высоко расположенное небольшое оконце, за которым виднелись крепкие ветви векового дуба с сидящими на нем большими носатыми воронами.

– Кар-р-р! – хрипло заявила одна, чтобы разбавить церковную скукотищу. – Кар-р-р! Кар-р! – с готовностью отозвались ее товарки. Разом снялись с ветки и, лениво взмахивая мощными крыльями, взвились в клубящиеся серые тучи.

«Швейцария, – осенило Алису. – А вороны, как в России. Такие же наглые. Офигеть. Галина. Церковь и месье кюре»,– цепь смутных воспоминаний замкнулась, и Алиса живо выбралась из-под одеяла. Огляделась в поисках одежды, но ее нигде не было видно.

«Спрятали, – догадалась она. – Чтоб не сбежала».

– Ой, как есть хочется, – пожаловалась она, почувствовав характерную для хронического гастрита боль в пустом желудке. – И одежды нет. А плевать! Так и пойду. Пусть на себя пеняют, – решилась она, всунула ноги в просторные клетчатые тапки сорок последнего размера и сразу стала похожа на маленького Мука в туфлях-скороходах.

«Эх, мне скороходы и в самом деле пригодились бы, – размышляла она, умываясь в тесной ванной. – Смылась бы домой. Только б меня и видели».

Воспоминания о доме окончательно испортили настроение, она присела на край ванной и задумалась. Информация о случившемся в Гриндельвальде уже наверняка известна в России. Бедная мама! Что она сейчас переживает! Ее дочь – преступница, человекоубийца, скрывающаяся от правосудия. Ее уже и Интерпол, наверное, ищет.

Последний раз Алиса звонила матери по приезде в Швейцарию, на все лады расхваливала мужа, их грандиозное турне и рисовала ей небо в алмазах. А мама слушала-слушала, да и сказала:

– Как-то все слишком уж хорошо, доча. Не было б беды.

– Да, ну тебя, мам. Привыкла к серой жизни, вот и боишься всего, как премудрый пескарь. Нет, чтоб за дочь порадоваться.

– Да радуюсь я, Лисенок. Радуюсь. А сердце чего-то не на месте. Может, и права ты, что я жизнью затюканная так, что и веселиться по-настоящему разучилась. Во всякой радости мне какой-то подвох мерещится, – голос матери был таким теплым и родным, слышалась в нем такая неподдельная забота, что Алиса разревелась, как детском саду, когда мама впервые оставила ее в группе одну.

Она и не заметила, как по щекам градом потекли слезы, а из носа–прозрачная сопливая слизь, плакала долго, навзрыд, судорожно всхлипывая и икая. Было жаль маму, себя, Марка и всю свою исковерканную жизнь. Через несколько минут она опомнилась, глянула на себя в зеркало и охнула – физиономия расплылась, как у тетки Лены (их тверской соседки) после пятидневного запоя. Пришлось сунуть голову под холодную струю и проторчать в таком положении не меньше трех минут. Усилием воли прекратив начавшуюся было истерику, она успокоилась, привела себя в порядок и решила наведаться в кухню.

«Прям в пижаме и попрусь. Знай наших. Чтоб неповадно было одежду прятать», – храбрилась она, выходя из комнаты.

В пустом коридоре слышалось приглушенное акапельное пение церковного хора, доносившееся со стороны храма, где отец Жан служил воскресную мессу, его проникновенное бархатное: «Amen» гулко разносилось под сводами. С противоположной стороны, где по соображениям Алисы должна была находиться кухня, доносилось мирное жужжание кофемолки. Собравшись с духом, Алиса как была в одном исподнем, прошлепала туда. Войдя, она увидела пожилую худую монахиню в черном платье с широкой белой манишкой на плоской груди, белое крылатое кепи венчало ее аккуратную головку. Кипенно-белые детали ее костюма слепили так, что хотелось зажмуриться.

«Настоящая французская монахиня. Прям как в кино с Луи де Фюнесом»,– удивилась Алиса.

Обернувшись на звук шагов, женщина на мгновение опешила, смерила девушку уничтожающим взглядом, поджала тонкие сухие губы, отчего ее лицо стало походить на засохший финик, демонстративно фыркнула и, не говоря ни слова, пулей вылетела из кухни, оставив на плите медную турку с закипающим кофе.

– И ветер вам, как говорится, в спину. Не очень-то и хотелось, – вызывающе буркнула Алиса, задрала нос и, приподнявшись на носочки, проследовала к плите, передразнивая чванливое поведение заносчивой святоши.

Кофе закипал, под густой шоколадного цвета пенкой, угрожающе быстро взбегавшей по стенкам турки, забулькала ароматная жидкость. Алиса сняла джезву с огня, налила себе крохотную чашку и уселась за стол. В плетеной вазе красовались булочки с корицей. Ни вкуса, ни запаха этой специи Алиса не выносила, потому, несмотря на голод, категорично отодвинула вазочку на край стола.

Некоторое время спустя в кухню вошел отец Жан, лицо его было пасмурным, ни тени вчерашней любезности, тяжелый взгляд и пальцы, нервно дергающие край сутаны, говорили о том, что святой отец крайне взволнован.

– Матушка Иветта сказаль, что ви явились совегшенно газдета. Ваша одьежьда стигается. Чегез полчаса ви полючить ее. Жюльен пгинесет ее к вам, Алис. Я буду ждать вас в исповедальне. Мне нужно поговогить с вами. Это важьно. ОЧЕНЬ.

Все это он произнес четко, холодно, без пауз и только многочисленные ошибки выдавали его возбуждение. Не дожидаясь ответа, он круто повернулся и стремительно вышел из кухни, оставив Алису в крайнем недоумении.

«Что произошло? – озадаченно думала она. – Монахиня шарахнулась от меня как черт от ладана. Кюре смотрел так, будто его вот-вот стошнит. Может, я за ночь язвами покрылась?»– Алиса торопливо ощупала лицо. Кожа была гладкой и шелковистой, никаких изъянов. «Поняла! Они решили меня сдать!»,– мысль не была оригинальной, скорее навязчивой идеей, преследовавшей ее в последние двадцать четыре часа. «И что теперь? Денег нет, знакомых нет. Вот, дура, даже телефон у Галины-Мессалины не взяла. Одежды и то нет».

Настроение, и без того не радужное, упало совсем. Алиса машинально допила кофе, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, и уныло поплелась в комнату-камеру святого отца.

Там она присела возле окна и обреченно уставилась в тоскливую серую муть небес. Изодранные холстины облаков вяло ползли на северо-восток, в сторону России.

«Господи, да я бы полжизни сейчас отдала, только бы оказаться на колченогом табурете маминой кухни…»,– в душе воцарился мрак.

В голове снова зазвучал надрывный, как сирена, голос телеведущего, гортанно выкрикивающего непонятные немецкие слова и ее имя – Алис Фридман. Безвольное тело мертвого Марка, его приоткрытый, точно подглядывающий за ней глаз, черная тень убийцы в окне второго этажа…

Тяжелые, душные слезы полились сами собой, не принося облегчения, они топили душу в безысходности и страхе. Алиса уткнулась лбом в холодную поверхность подоконника и заскулила, как смертельно раненое животное, тихо, тоскливо, отчаянно. Неожиданно для себя она принялась молиться вслух, громко, отчетливо. Она не просила, она яростно требовала у Господа крупицу помощи. Ее мольба на грани истерики, перемежающаяся беспрестанными всхлипываниями и икотой звучала нелепо, как пародия на светлые молитвы истинно верующих, знающих, что Господь непременно услышит и придет на помощь. Это было похоже на детский шантаж с угрозами разувериться в его, Господа, существовании, если он сей же час чудесным образом не прекратит этот кошмар. Она молилась до хрипоты, как одержимая, судорожно протягивая руки вверх, к небу, где, по ее мнению, должен был находиться отец небесный.

Жюльен, принесший девушке чистую одежду, замер у двери, не решаясь, обнаружить свое присутствие. Мальчику, выросшему при церкви, не раз приходилось видеть молящихся, и он давно привык к созерцанию чужих страданий, но боль и отчаяние, звучавшее в осипшем голосе этой русской, тронули его наивное сердечко.

– М-м-м, – с состраданием промычал он, слова не шли с языка.

Алиса вздрогнула и стремительно обернулась, тыльной стороной ладони мазнула себя по лицу, подошла к растерянному мальчику, молча вырвала у него одежду и вытолкала вон.

Когда она тщательно причесанная и умытая, подошла к деревянной кабинке исповедальни, отец Жан был уже там. Из небольшого окошечка, забранного деревянной решеткой, просунулась его бледная кисть со скромным серебряным перстнем на мизинце. Алиса послушно наклонила голову и коснулась губами гладкой кожи, от нее слабо пахло лавандовым мылом.

– «Слава богу, не ладаном», – мелькнуло в голове.

В кабинке остро пахло деревом и пылью. Присев на узенькую скамью, она приготовилась к разговору. Судя по утреннему тону кюре, любезностей он не предвещал, и Алиса внутренне сжалась, собралась в тугой, готовый к обороне комок. Святой отец не торопился начинать, минуты текли, он притаился за перегородкой, и лишь едва слышное дыхание свидетельствовало о его присутствии. Наконец, он решился:

– Дочь моя, я пгигласиль вас, чтоб обсудить несколько щекотливый моменьт. Вчега я видель вас в кгиминальной губгике пгоггаммы «Новости». Вас газыскивает полицья, – немного помедлив, он добавил. – За убийство. Так?

– Да, – выдавила Алиса и лихорадочно облизала внезапно пересохшие губы. – «Он все знает!» – мысль, не дававшая ей покоя со вчерашнего вечера, вновь запульсировала в висках, вызвав мучительную мигрень.

– Почему ви не пгизнались мне сгазу, судагыня?

– Вывыгнали бы меня взашей, – глухо ответила девушка. Говорить с собеседником, не видя его глаз, было непривычно и страшно.

– Ложь. Наш долг давать убежище всем – и гаскаявшимся пгеступникам тоже, – тон Жан-Пьера сделался холодным, и девушке показалось, что ей бросили за шиворот пригоршню льда.

– Но я не преступница, – Алиса возвысила голос почти до крика. – Я расскажу вам все, что со мной случилось. Но только пообещайте мне, что не выдадите меня полиции.

– Пегед лицом Господа тогг неуместен. Есть тайна исповеди, которую мы, священнослужители, должны блюсти. Сейчас я не пгосто человек, я – слуга Господень, – ответил кюре. – Итак?

На секунду задумавшись, Алиса решилась. Терять ей было нечего. А вот попытаться перетянуть святого отца на свою сторону, чтобы выиграть время до прихода Галины, стоило. И она заговорила. Рассказала все с момента своей победы в конкурсе красоты, встречи с Лейбом Фридманом и Марком, поездки за границу, свадьбы, не упуская ни малейшей подробности. По мере повествования, она то возбужденно кричала, то переходила на заговорщический шепот, то счастливо смеялась, то принималась плакать. Она слепо таращилась в глухую полированную перегородку, разыгрывая перед зарешеченной щелью, трагедию своей короткой полной превратностей жизни и слышала, как нервные пальцы святого отца беспокойно барабанили по стенке исповедальни, и как взволнованно он дышал, когда она рассказывала об их с Марком любви. Когда она рассказывала об убийствах в Гриндевальде, он задышал часто и тяжело, как загнанное животное.

– Все. Как на духу, – горько улыбнулась она, закончив повествование. Теперь Алиса внезапно почувствовала, что вся горит, ей было душно, в висках неистово стучал пульс, голова трещала, стены кабинки странно покачивались, будто она плыла на корабле. Перед глазами замельтешили черно-золотые пятна. Теряя сознание, успела подумать:

– «Падаю. Только бы голову не расшибить».

Очнулась в той же аскетично убранной комнате отца Жана, со льдом на голове. Она чувствовала себя выжженной, опустошенной, словно ей разом вырвали все внутренности, но вместе с тем она с удивлением ощутила, что душа больше не болит. Тихая гармония и удивительный покой овладели всем ее существом, она доверилась Богу и человеку, и это принесло ей облегчение. Будто внутри включили некую волшебную лампу, и ее свет прояснил и упорядочил ее мысли, наполнил ее сущность целительным светом любви и надежды. Страх оставил Алису, она испытывала приятное чувство защищенности и умиротворения. Голова гудела, в ушах слышался противный высокий свист, будто кто-то в ее мозгу безуспешно настраивался на радиоволну. Алиса вспомнила исповедь, свое падение и тихо порадовалась избавлению от гнетущего страха.

– Вот она, тайна исповеди, – прошептала она, осторожно ощупывая голову. Правая сторона глухо ныла, очевидно, она ее ушибла при падении. Потом осторожно пошевелила ногами и снова удивилась, они почти перестали болеть, высунув носок левой наружу, она увидела аккуратно, пальчик к пальчику, забинтованную ступню. Кто-то со знанием дела взялся за лечение ее обмороженных пальцев.

В комнату просунулась встрепанная голова Жюльена, заметив, что больная пришла в себя, он исчез и через минуту вернулся, ведя за собой отца Жана. Кюре тяжело опустился на стул возле постели, ласково взял девушку за руку и приглушенным, каким разговаривают только с тяжело больными, тоном заговорил:

– Вы сегьезно хвогаете, дочь моя. У вас сильная лихогадка. Пневмония и сильное негвное потгясение. Мольчать-мольчать, – торопливо зажал он ей рот ладонью, видя, что Алиса пытается протестовать. – Сестга Иветта – вгач, она осмотгелья вас и о-ля-ля …

С этими словами отец Жан ловко сунул ей подмышку диковинный пластиковый градусник, который спустя мгновение тревожно заверещал.

– Тгидцать девять и тги, милочка. Пгимите пилюли. Покой и сон. Вам нужно восстановиться. А потом думать, что делать дальше. Днем за вами ходит сестга Иветта. Ночью ее сменю я. И мольчать, я сказаль, – сверкнул он глазами, заметив, что Алиса снова открыла рот. – Все газговогы потом.

Он поднялся и направился к выходу, но вдруг остановился и хлопнул себя по лбу:

– Да, забыль. Пгиходиль Галина, я сольгаль ей, что ви ушля в неизвестност.

– Но зачем? – попробовала возразить Алиса, приподнимаясь на локтях.

– Она и ее способ жить вам не пага, – отрезал святой отец и, не оглядываясь, вышел.

В дверь проскользнула тощая черная фигура матушки Иветты. Она деловито подошла к постели, приложила ко лбу Алисы сухонькую ладонь, громко цокнула языком, примостилась на стоящий рядом стул и принялась буравить Алису крохотными черными глазками. Немой приказ матушки Алиса приняла со смирением и послушно закрыла глаза. Монахиня начала вполголоса читать молитвы, и в голове Алисы сделалось легко и пусто, потом откуда-то из подсознания выплыли знакомые звуки «Вальса цветов» Чайковского, они подхватили обессиленную душу девушки и закружили ее в плавном хороводе чудесной мелодии, унося прочь болезнь и тоску, страх и отчаянье. Перед глазами расцветали пенистые шапки благоухающей сирени и гортензий, и Алиса чувствовала их резкий дразнящий запах, тело сделалось невесомым, душа летела, будто стремясь вырваться из душного тела и воспарить в небесную высь. Маленькие золотые пчелки роились перед разгоряченным лицом Алисы, она жмурилась, ослепленная их ярким свечением, и пыталась отмахнуться:

– Не так близко, дурочки! Дайте вас рассмотреть.

Что-то мокрое и холодное потекло по вискам, и она нехотя разлепила веки, недовольная, что прервали ее волшебные видения. Сестра Иветта озабоченно натирала ее голову вонючей жидкостью, бормоча под нос французские слова, за ее спиной стоял встрепанный мальчик-служка с белым подносом, на котором Алиса разглядела несколько шприцов. Непонятно откуда возникло обеспокоенное лицо отца Жана-Пьера, он крепко сжал запястье Алисы, пытаясь нащупать пульс. Алиса вымученно улыбнулась, ей хотелось подбодрить своих спасителей, сказать им, что ей очень хорошо, но почувствовала, что снова уплывает в зазеркалье болезни, и только слабо шевельнула пальцами.

– Mon Deu, она умирает, – волновался кюре, приподняв веко девушки и наблюдая ее гаснущий взгляд.

– Ничего, ваше преподобие, поживет еще, – глухо проворчала старуха, ловко втыкая тонкую стальную шпажку иглы в худое бледное предплечье. – Кризис. Бред. Галлюцинации. Но она молода… Все в руках Господних. Аллилуйя, – истово перекрестилась она, складывая шприцы один за другим в металлический поднос, за которым прятался перепуганный Жюльен. – Идите, святой отец. Я сделаю, все что нужно, – она чопорно поджала тонкие губы и решительно взялась за молитвенник. – Святая молитва, вот что ей сейчас нужно.

– Хорошо, сестра. Я сменю вас ночью, – кюре с беспокойством посмотрел на резко похудевшее с лиловыми полукружьями лицо Алисы, на высокий лоб усыпанный бисеринками пота, благословил мятущееся в горячке тело, и понуро отправился восвояси.

Монахиня уткнулась в требник и монотонным, будто по покойнику, голосом принялась бормотать псалмы. Временами, она откладывала книгу прочь, измеряла температуру больной и укоризненно качала маленькой сухой головой, обтирала лицо и открытые части тела Алисы душистым уксусом и вновь принималась за вязание. Но закончив два-три ряда, откладывала его прочь и снова принималась за обтирание и молитвы. Каждые четыре часа монахиня с треском извлекала из упаковки новый шприц, набирала из стеклянных ампул лекарства и вкалывала их едва слышно стонущей Алисе в бедра и предплечья, оставляя на гладкой коже неряшливые бурые кровоподтеки.

– Прости, деточка, надо, – шепотом приговаривала она, поглаживая и крестя проколотую кожу.

Несколько раз она снимала со стены распятие и с молитвой прижимала его к потрескавшимся обескровленным губам больной.

– Поцелуй, Иисус сил тебе даст. Исцелит, – вполголоса говорила старая монахиня, и глаза ее блестели фанатичным блеском.

И действительно девушка перестала метаться, задышала ровнее, щеки приобрели слабый желтоватый оттенок.

Около полуночи явился отец Жан, устало опустился на стул и спросил:

– Ну что?

– Пока тяжело. Эта ночь переломная. Или переборет. Или…,– решительно тряхнула головой сестра Иветта.

– Может быть, вызвать скорую помощь?

– И отправить девочку в тюремный лазарет? – насмешливо скривила губы монахиня. – Хотя, я сразу настаивала на обращении в полицию.

При слове «полиция» больная застонала как-то особенно жалостно, и отец Жан с сестрой Иветтой невольно переглянулись.

– Ладно. Подождем еще, – решился кюре.

– Если будет плохо, зовите меня, – властным тоном заключила монахиня и зашаркала к выходу.

И отец Жан остался один на один со своим подкидышем. Он искренне жалел девочку, оказавшуюся жертвой страшных обстоятельств. Однако, пути Господни неисповедимы. Господь – великий целитель, врачующий убогие заблудшие души, и если ему было угодно послать девушке столь тяжкие испытания, значит, она в них нуждается. Значит, что-то в ее душе прогнило, а ситуация, в которой она сейчас находится, сродни хирургической операции, дающей ее духу шанс на выздоровление. И все же жаль… Подсев ближе, он высвободил прозрачную руку больной из-под одеяла и принялся машинально ее поглаживать. Наступила полночь, и девушка снова забеспокоилась, по телу то и дело пробегали волны озноба, она заскрипела зубами, невнятно забормотала. Священник прислушался, она настойчиво повторяла одно и то же:

– Маркес, Маркес, не уходи…

– Успокойтесь, дитя мое, успокойтесь, – монотонным голосом увещевал дрожащую девушку святой отец.

Но Алиса не слышала его, она вдруг открыла глаза и села на постели, обведя комнату безумным взглядом, она вперила взгляд в растерянного кюре, протянула к нему руки и принялась ощупывать его лицо горячими срывающимися пальцами, лепеча:

– Маркес, родной. Ты здесь, здесь, милый, не уходи! Не оставляй меня одну!

Сообразив, что разубеждать бредившую покойным мужем девочку бесполезно, и даже вредно, отец Жан смирился и позволил Алисе называть себя чужим именем. Бережно обняв потные дрожащие плечи, он аккуратно уложил ее на подушки, смочил салфетку в уксусном растворе и принялся осторожно обтирать искаженное мукой лицо девушки, затем расстегнул пижаму и остановился в нерешительности – худенькое с выпирающими ребрами и твердыми торчащими сосками тело женщины, вызвало в нем щемящую жалость, острое желание защитить несчастную. Помедлив, он легкими, невесомыми прикосновениями протер пылающую кожу судорожно вздрагивающей девушки, прошелся по нижней части живота, покрытой золотистым младенческим пушком, и в порыве сострадания прикоснулся губами к крохотной родинке на левом боку. Девушка дернулась, будто от удара, тело выгнулось и затряслось в сильнейшем приступе лихорадки, зубы ее лязгали так, что отцу Жану сделалось страшно, он уже подумывал, не позвать ли на помощь опытную матушку Иветту, когда Алиса открыла глаза, вытянула руки и зашептала:

– Холодно, Марк, милый. Мне очень холодно, согрей меня, не бросай меня, Марк! Пожалуйста, согрей. Я умираю…

Ее восковые ладони бессильно упали на одеяло, и она затихла. Священник перепугался не на шутку, упал на оголенную грудь девочки, пытаясь расслышать биение сердца, когда до его слуха донеслось слабое неровное постукивание, он облегченно вздохнул и попытался подняться, но Алиса из последних сил вцепилась в него и срывающимся шепотом запричитала:

– Марк, не бросай меня. Прошу тебя, Марк, я умру, если ты уйдешь сейчас, Марк!

– Са ва тре бьен, – сдался новоиспеченный Марк и послушно улегся рядом с трясущимся в ознобе телом Алисы.

Девушка прижалась к нему всем телом и сразу перестала дрожать. От нее шел сильный жар, и святой отец мгновенно вспотел, лежать было неудобно, но он боялся шевельнуться и тем самым побеспокоить угомонившуюся девушку. Прошло с четверть часа, больная мерно сопела у него на груди, и святой отец немного успокоился. Но тут в голову полезли мысли совсем другого толка, вид округлой женской груди, трепетавшей в пяти сантиметрах от его носа, волновал его уже по другому поводу. Смущенный неожиданно возникшими похотливыми мыслями, отец Жан корил себя, гоня прочь плотские желания. Он твердил себе, что желать больную беззащитную девушку все равно, что желать малолетнего ребенка. Это грех! Чудовищный грех! Он взывал к святому Антонию, покровителю всех влюбленных. Все тщетно. Ее сладкое дыхание, тонкий абрис ее профиля в свете, тускло горевшего бра, будили полные эротики воспоминания о грешной юности, о Женевьеве. Теперь уже отец Жан дрожал, как в лихорадке. Тело медленно наливалось тяжелой мутной страстью, он чувствовал, что вот-вот сорвется. Разгоряченный близостью девичьего тела, одурманенный резким запахом юной женщины, он изнемогал, стоило чуть-чуть придвинуть свои бедра к ее лону, и он на вершине блаженства…

Теряя голову, он сделал последнюю попытку спастись бегством. Извиваясь, как змея, он высвободил голову из тяжелого кольца объятий и, уже готов был выскользнуть из постели, как Алиса встрепенулась и, не открывая глаз, горячо зашептала:

– Ты куда, Марк? Я никуда тебя не пущу. Мне плохо без тебя, любим-м-мый, – слово «любимый» она произнесла с тягучей томной сладостью. – Поцелуй меня, – и она неожиданно протянула ему губы.

В этот момент все было кончено. Жан-Пьер сломался, взрослый сильный мужчина послушно прижался к горячему рту и растаял в его горячей влажной плоти. Он ничего не соображал, короткие вспышки воспоминаний о той ночи, сфотографированные его мозгом, еще долгое время заставляли его мучительно краснеть. В порыве страсти он называл ее Женевьевой, она его – Марком, возбужденная высокой температурой, она непрерывно бредила, вцепившись в его плечи ногтями, он совершенно обезумел, осыпая поцелуями мелко дрожащее худенькое тело.

В этот момент в комнату без стука вошла мать Иветта, она вытаращила глаза и застыла на пороге, будто громом пораженная, обозревая непристойную сцену. Ее тощая грудь под накрахмаленной манишкой ходила ходуном, костистые пальцы судорожно перебирали четки, она жадно хватала ртом воздух. Прошла минута, две, и монахиня опомнилась:

– Поздравляю вас, господин кюре! Вот как вы наставляете заблудшие души! – визгливо заявила она. – Я сейчас же покидаю этот вертеп. И буду вынуждена доложить о нарушении вами целибата его преосвященству. Прощайте! – с этими словами она стремительно повернулась на каблуках и пулей вылетела из комнаты.

Совершенно уничтоженный священник в изнеможении перевернулся на спину, схватился за голову и отчаянно застонал. Алиса металась на постели, бессвязно бормоча и вскрикивая…

Глава девятая

К обеду, когда холодное зимнее солнце расчертило постель на ровные желтые квадраты, Алиса очнулась от забытья. В комнате никого, на столике возле кровати термос, чистая чашка и горсть разноцветных пилюль, на полке мирно тикали часы. Чувствуя себя совершенно разбитой, она не могла шевельнуться, тело ныло, как будто накануне ее отходили палками. Язык, обложенный мерзким горьковатым налетом, толстый и неповоротливый, едва умещался во рту. Температура спала. Жар, терзавший ее ночью, высосал последние силы. И невероятная слабость, овладевшая всем телом, не позволяла даже голову повернуть, не говоря уже о том, чтобы шевельнуть рукой или ногой. Алисе казалось, что к конечностям привязали стопудовые гири, она беспомощно смотрела прямо перед собой, силясь вспомнить, что с ней произошло и где она находится. Память постепенно возвращалась, минуты через две она сообразила, что находится в католической церкви, в комнате кюре, что вчера после исповеди она почувствовала себя плохо и упала в обморок, после чего у нее открылась жестокая лихорадка, вспомнила суровое лицо матушки Иветты и холодный блеск шприцов, тяжелую горячечную муть ночных бредней. Всю ночь ей мерещился Марк, он грустно смотрел на нее и все порывался уйти, но она его не отпускала, кричала, хватала его за руки, целовала, обнимала колени, умоляя остаться с ней. Но он ушел…

А она жива, кризис миновал, теперь нужно набраться сил и жить дальше. Как жить, она пока представляла смутно. Принять постриг и уйти в монастырь? Бр-р-р. При этой мысли все внутри похолодело почти так же, как когда она думала о тюремной камере. К Мухамету в проститутки? Тоже не бланманже.

Пока она размышляла о дальнейшей судьбе, в дверь осторожно постучали, Алиса обрадовалась, что ее отвлекли от невеселых размышлений, и живо откликнулась:

– Войдите.

Отец Жан-Пьер буквально заставил себя войти, лицо его было непроницаемо, кулаки крепко стиснуты. Остаток ночи он провел в молитвах и нелицеприятной беседе с матушкой Иветтой. Ревностная католичка, глубоко оскорбленная в своих религиозных чувствах, она наотрез отказалась ухаживать за Алисой, более того, настаивала на ее выдаче полиции.

– Вышвырните ее вон! Немедленно! Блудницам не место в святой обители! Вон! – зловеще шипела она, брызгая слюной.

Пристыженный священник на коленях умолял мать Иветту о прощении, напомнил ей об истории своей детской любви, приведшей его к Богу, и поклялся, что сие грехопадение только показало ему, насколько он еще слаб, жалок и далек от веры истинной. Он плакал и каялся, обещая искупить грех примерным служением Господу и на благо католической церкви. Монахиня недоверчиво качала птичьей головкой, однако глаза ее постепенно теплели. Благо, что мать Иветта приходилась Жан-Пьеру дальней родственницей и после долгих уговоров смягчилась, пообещав не доносить об инциденте его преосвященству епископу Фебуа, при условии, что через три дня, когда Алиса сможет самостоятельно передвигаться, она покинет церковь навсегда.

И полный решимости кюре отправился навестить больную, по дороге в ее комнату он намеренно разжигал в себе праведный гнев, намереваясь дать греховоднице суровую отповедь. Но, встретившись с открытым, полным благодарной нежности и почитания взглядом девушки, почувствовал, как клокотавшая в нем ярость улетучилась вместе с заранее заготовленными резкими словами. Вместо холодного: «С добрым утром, сударыня. Надеюсь, сегодня вы чувствуете себя бодрее», он пролепетал:

– Добгое утго, дитя мое. Глазки, я вижу, блестят, это гадует. Как изволили почивать? – как бы невзначай ввернул он, исподлобья следя за реакцией Алисы.

– Плохо, ваше преподобие. Всю ночь снился Марк. Я хотела уйти с ним, но он оставил меня здесь, – пожаловалась девушка, почтительно глядя на возвышающегося над ней священника. – Жить оставил. Одну, – ее глаза покраснели и налились слезами.

– Вот и славно, – оживился кюре, радуясь, что ночное происшествие смешалось в ее голове с горячечным бредом, и Алиса, очевидно, ничего не помнит.

Он избежал позора тягостных объяснений и почувствовал себя почти счастливым.

– Жить нужно, пгичем достойно жить, – начал было он, и моментально прикусил язык.

Добавлять к перечню своих грехов еще и лицемерие не следовало.

– Я хотель сказать, что находиться здесь вам долее невозможно. Ви подставляете под удаг не только меня, но существование пгихода в целом. Мне очень жаль, но ви дольжни покинуть нас не позднее чем чегез тги дня.

Заметив, как стремительно побледнела Алиса, он поспешно добавил, пряча глаза:

– Если ви будетье в состоянии. И…и я вам дам денег. Немного, – упавшим голосом добавил он, стараясь не смотреть на Алису.

Объяснение вышло столь тягостным, что единственное, чего ему сейчас хотелось – это провалиться сквозь землю, только бы не видеть эту несчастную.

Съежившаяся было Алиса, выпрямилась и неожиданно для самой себя села на постели (откуда только силы взялись!), гнев разрумянил восковые щеки, она вымученно улыбнулась и твердо произнесла:

– Спасибо вам за все, господин кюре. Денег не надо. Я БУДУ в состоянии. Что я должна делать, чтобы быстро восстановиться? Пить таблетки? Глотать бульон? – она показала глазами на россыпь цветных драже, весело поблескивающих на широком блюдце. – Я готова.

Влажные синие глаза красавца-кюре забегали, он чувствовал себя последним негодяем, трусом и предателем по отношению к слабой девушке. Кроме того, память о собственном грехопадении была свежа, и краска стыда залила щеки священнослужителя. Душа мучительно содрогалась, осыпая его справедливыми упреками, умоляя о сострадании к беззащитной, и отец Жан напрягал все силы, чтобы не дать воли чувствам. Впервые за много лет он сомневался в правильности принятого решения, колебался и чувствовал, как в нем нарастает ненависть к этой хрупкой женщине, невольно разбередившей в нем чувства, которые он методично истреблял в себе в течение долгих лет. Даже не ненависть, скорее боязнь, болезненный страх возвращения плотской любви, ведь он ПОЛЮБИЛ ее прошлой ночью, в чем панически боялся признаться даже самому себе. Сейчас он сознательно разжигал в себе неприязнь к ни в чем не повинной женщине, пришедшей искать у него защиты и не догадывавшейся, что он сам молит Господа о спасении. Иначе… Нет, он даже боялся думать об этом иначе… Иначе конец его карьере, и он никогда не достигнет вершин католического духовенства. Нарушение целибата – преступление, если дойдет до епископа Фебуа, то не видать ему мантии папского легата как своих ушей. Так и будет гнить в местной церквушке до конца дней своих. Собрав силу воли в кулак, он сухо процедил:

– Попгавляйтесь, Алиса. Жюльен будеть пгиносить вам всье необходимое. Я, к сожаленью, будю очьень занят.

Алиса упала на подушки, холодный пот лил с нее ручьем, живот прилип к позвоночнику. Нужно было есть, но при одной только мысли о горячем курином бульоне ее замутило. Преодолевая дурноту, Алиса подтянулась на руках, села и придвинула к себе термос, трясущейся рукой отвинтила металлическую крышку колбы и нацедила чашку густой желтоватой жидкости, сгребла рассыпанные на столике таблетки и отправила в рот, отхлебнула из чашки и поморщилась. Бульон показался ей невыносимо горьким, будто в нем развели порошок хинина.

«Будешь пить, – зло приказала она себе. – Ноги надо уносить. Или не сегодня-завтра его преподобие отправит меня на нары. С молитвой и благословением. Все как полагается. А мне туда не надо».

Через два с половиной часа термос опустел, Алиса, совершенно вымотанная едой, крепко спала, и матушка Иветта, пришедшая-таки сделать девушке укол, удовлетворенно кивнула сопровождавшему ее Жюльену:

– Отлично. Сделай еще бульона и добавь туда мелко нарубленного мяса. И гренок. Пожалуй, на сегодня с нее хватит.

А поздним вечером следующего дня Алиса, пошатываясь от слабости, стояла на церковном крыльце, раздумывая, куда же ей теперь податься. Она решила уйти по-английски, не прощаясь. В душе затаилась не то чтобы обида, скорее сильное разочарование. Поначалу отец Жан показался ей спасителем, посланным ей не иначе как свыше. Алиса трепетала перед священником, искренне полагая, что не достойна быть даже пылинкой на подоле его сутаны. Но два дня назад, когда она валялась в жестоком бреду, что-то произошло, и кюре изменился до неузнаваемости. Теперь он прекратил навещать Алису, а если заглядывал на минутку, то при виде больной девушки речь его становилась бессвязной, он суетился, прятал глаза и стремился сократить свой визит до минимума. Безликое: «Как здоровье?», не дожидаясь ответа: «Я рад, что все хорошо»,– и он торопливо захлопывал дверь. В конце концов, отец Жан даже проститься с ней не пожелал, передал ей через Жюльена теплый мохнатый свитер и триста швейцарских франков. Он, божий человек, отказался от нее, в сущности, предал…

Идти было некуда. Вернее, ей теперь было все равно куда идти. Она прекрасно понимала, что не позднее вечера ее схватят. И отец Жан это понимал, потому и избегал.

Алиса посмотрела на темное, беззвездное небо, проводила взглядом стаю настырных ворон, шумно снявшихся с ближайшего дерева, надвинула шапку на глаза и шагнула к лестнице. В боковом кармашке подаренного кюре свитера, она нащупала нечто гладкое и плоское – темно-синяя визитная карточка с именем католического священника Жан-Пьера-Огюстена Крезо и номер телефона. И все. Зачем ей это? Первым порывом было выбросить бесполезный кусок картона, но, поразмыслив, Алиса опустила ее на дно сумки. Так, на всякий случай. Хотя, ей и в голову не приходило, по какому-такому поводу она могла бы обратиться к священнику.

Медленно-медленно, будто пробуя, твердо ли она стоит на ногах, Алиса побрела прочь. Да и куда ей было торопиться? За церковными воротами затаились беды: голод, скитания и бесконечный бег в никуда…

Девушка подняла воротник куртки, втянула голову в плечи и поплелась по узкой улочке, стараясь держаться в тени, хотя скупой свет редких фонарей не представлял особой опасности. Эх, как же теперь найти Галю? Может, вернуться на то место, где они встретились? Но Алиса не помнила ни названия улицы, ни кафе, в котором она когда-то так славно поужинала объедками. Положение аховое. И Алиса решила положиться на судьбу, куда кривая вывезет. Говорят, из двух зол выбирают меньшее. А тут и выбирать-то, собственно говоря, не из чего. Куда ни кинь везде клин.

– Тю! Чахлик Нивмерущий, ты, чи шо? – справа, со стороны небольшого плохо освещенного сквера послышался знакомый сипловатый голос и озорные матерки. – О-е-е, царица небесная, яка ты страшна! – застрочила говорливая Галина.

Она вынырнула из темноты так неожиданно, что Алиса замахала руками, отшатнувшись от похожего на большой холодильник создания в белой кожаной мини-юбке и пурпурных ботфортах, туго обтягивавших полные икры проститутки:

– Ой, как напугала-то! – выдохнула Алиса.

– Ты менэ нэ чурайся, – добродушно хохотнула Галя, ее певучий украинский говорок на окраине Берна приятно ласкал слух. – Иль нэ признала Халю? А то – моя товарка Анжэла, – и пышная Галя кивнула на плетущуюся сзади тощую длинную, как цапля, девицу в легких не по сезону белых брюках и блестящей куртке цвета испуганной мыши. – А я знала, шо батько Жан брэшет, шо ты ушла куда хлаза хлядят. К рукам прибрать хотел? В монашки тэбэ ахитировал? От, тыхоня хренов! Такую красотку решил прикарманить, кукиш тэбэ! – она внезапно повысила голос, повернулась в сторону храма, вызывающе подбоченилась и показала дулю. – Мы с Анжелкой тут второй день дежурим, все тэбе выхлядаем, – не унималась Галина, не обращая внимания на стоявшую с разверстым ртом Алису, силившуюся вставить в канонаду Галиного монолога хоть словечко. – Я сразу с Мухаметом сховорылась, пришла до тэбэ, а тэбе тю-тю. Нэма, ховорит, вашей Альки, свалила и адрэсочка не оставила. Святоша чертов, набрехал и оком нэ морхнув! А я нэ дура! Сообразила шо к чэму. Охмурил, думаю, выручать дивку надо! Тэбэ то есть, – и Галя легонько толкнула Алису в грудь, от чего Алиса зашаталась и едва не села на асфальт. – Ой! – спохватилась Галя, заметив, как побледнела Алиса. – Зовсим худо? Видон у тэбэ, як пять рокив не кормили. Давай прысядэм, пивка хлебнешь.

Она с размаху плюхнулась на широкую деревянную скамью и, порывшись в обвисшей холщовой сумке, быстро достала жестяную банку. Приятный щелчок, и из узкого отверстия воскурился белесый дымок.

– На, подкрэпысь, – наклонившись, Галина протянула металлическую колбу Алисе.

От нее резко пахнуло гремучей смесью дешевого алкоголя и крепких сигарет. Алиса поморщилась и отстранила банку:

– Нет, девочки, спасибо. Боюсь, что вообще идти не смогу. Пейте сами.

– Ха! А мы бэз хорючэго, як бэз воздуха. Нияк.

– Допинг, – вставила помалкивавшая до сих пор подруга Галины.

Ее крючковатый, лиловый от холода нос, нервно зашевелился, будто у закоренелой алкоголички, почуявшей заветный шкалик. Без тени смущения она извлекла из кармана плоскую фляжку, торопливо отвинтила крышку и присосалась к горлышку. Сделав два-три мощных глотка, шумно выдохнула и блаженно улыбнулась, обнажив длинные передние зубы.

«Надо сказать им, что меня ищут. Подводить их под монастырь я права не имею. Загремят под фанфары ни за что ни про что. Реально. И почему у худых всегда зубы лошадиные? – вяло думала Алиса, разглядывая обтянутые кожей торчащие скулы Анжелы. – Или наоборот. Почему люди с лошадиными лицами всегда тощие? Может, это как-то связано?»,– в висках противно ныло, в голову лезла какая-то тарабарщина. Алиса сообразила, что у нее снова поднимается температура. И она решилась:

– Девчонки, я вам очень благодарна, но вот связались вы со мной зря. Меня полиция разыскивает, – бухнула она и сразу почувствовала громадное облегчение. Больше никакой ответственности. «Теперь будь что будет. Дальше решать им».

– Хм, нас тоже, – басовито гоготнула Галина.

– Время от времени, – едко заметила Анжела и снова припала к фляжке.

Хлебнув, она неприлично рыгнула, исторгая из глубин организма противный запах сивухи.

– А что натворила? Стянула чего?

– Хуже, – покачала головой Алиса. – Нет. Не так. Ничего я не творила. Просто полиция думает, что я четверых мужиков убила. Теперь ясно?

Ее слова подействовали, как струя нервно-паралитического газа, Анжела застыла, будто гипсовое изваяние, крепко прижав к груди фляжку с бесценным виски, Галина зафиксировала свой мощный торс под углом в сорок пять градусов, выкатила голубые глаза и теперь свирепо вращала глазными яблоками то в сторону Алисы, то в сторону окаменевшей Анжелы. Спустя пару минут, она, наконец, опомнилась и озадаченно присвистнула:

– Ясно, шо дэло темное.

Временный паралич видавших виды проституток заставил Алису засомневаться в правильности принятого решения. Девчонки перепугались не на шутку, и Алиса поняла, что попытка спихнуть свои проблемы на чужие плечи провалилась. Ну, как кинут они ее сей же час? И куда она тогда?

– Но я богом клянусь, не убивала я никого, – робко промямлила она, нервно теребя мохнатый воротник свитера.

– Та-а-а-к, – опомнилась костлявая Анжела. – Что-то слышала я краем уха сегодня утром про семейку дохлых миллионеров. Это не в Гриндельвальде ли случилось?

– Там, – упавшим голосом отозвалась Алиса, чувствуя, как ее снова начинает бить нервная дрожь. – Только не спрашивайте меня, пожалуйста, кто кого и почему. Я знаю не больше вашего, да, честно говоря, и знать не хочу.

Галина с интересом разглядывала Алису, будто увидела ее впервые, в ее глазах светились почтение и страх.

– Миллионеров, значит? – многозначительно уточнила она, ухватившись за нос. – Ни, дивка, мы так нэ доховарывалысь. Храбанула, значит, толстосумов, и ни пры чем? Выкладай все начистоту или до зобачения! – она решительно встала и повелительно махнула рукой Анжеле. – Пишлы, Анжелка, пока она из нас жмуриков нэ понадэлала.

Анжела торопливо глотнула из фляжки, сунула ее за пазуху, встала и неторопливо отправилась за подругой. Алиса беспомощно смотрела на уходящих женщин, из глаз сами собой потекли слезы:

– Но я, правда, не убивала. И миллионов у меня нет. Только триста франков. Кюре дал, на дорогу, – громко всхлипнула она, размазывая горячие слезы по щекам.

Отойдя от скамьи шагов на двадцать, женщины остановились. Поднялся ветер, сырой пронзительный, он пробирал до костей. Посовещавшись несколько минут, подруги вернулись к ревущей Алисе, и Галина строго прикрикнула:

– Харазд, Чахлик. Нэ рэви. Мы тэбэ не бросим. Но только расскажи усэ чэсть по чэсти. Или…,– она сделала красноречивое движение, собираясь уходить.

– Расскажу, девочки. Только не уходите, – прерывистым от волнения голосом взмолилась Алиса, поспешно вставая со скамьи.

Во второй раз за последние два дня ей пришлось в деталях описывать злоключения на горнолыжном курорте. По пути они остановились у ночного бистро, где Галина с Анжелой пополнили запасы горючего. На улице немного потеплело, ветер унялся, сеял мелкий противный дождь, мимо торопливо спешили автомобили, везущие припозднившихся горожан. Факт существования мирной размеренной жизни, с повседневными заботами и тихими семейными радостями, теперь казался Алисе абсурдным. Она ощущала себя, как на войне, поминутно вздрагивала, цеплялась за Галину, автомобильные гудки заставляли ее приседать от испуга, а вид проезжающей полицейской машины вызвал приступ неподдельной паники. Ей всюду мерещилась опасность. Усевшись под страдавшим нервным тиком фонарем, от непрерывного моргания которого у Алисы началась мигрень, они выпили по банке отвратительного апельсинового коктейля, выкурили по дюжине сигарет, и, когда Алиса, наконец, умолкла, Галина смачно сплюнула и постановила:

– Если ты нэ врешь, мать, то тэбе сам черт на сковородке нэ позавидует!

Тощая Анжела многозначительно кивнула длинным лицом и осторожно кашлянула. Около получаса они обсуждали создавшееся положение и решили для начала изменить внешность Алисы. Учитывая, что фотографии Алисы успели расклеить по всему городу, а в получасовых выпусках новостей, ее изображение транслировалось по шесть раз в сутки, идея была логичной. У Галины (как у ветерана швейцарской панели) была своя квартирка неподалеку от «гарема», где царствовал Мухаммед Всемогуций, туда и направились девушки. Анжела обреталась в борделе только шесть месяцев, денег пока не скопила, посему и проживала в меблированных комнатах при заведении. Изрядно подогретые спиртным, они возбужденно хохотали, обсуждая возможные превращения Алисы:

– Перво-наперво мы тебя в брюнетку перекрасим. Потом волосы придется отчекрыжить, – разглагольствовала Анжела, визгливо икая и привычно улыбаясь всем идущим навстречу мужчинам ничего не выражающей, резиновой улыбкой профессионалки.

– У мэнэ нэма чарной краски. Только золотыстый блонд. Для сэбэ брала. Хотела на недэле пробовать. Дак, не прышлось. Эх, и чэм тилько для друха не пожертвуешь! А стрычь я умэю, раз-раз и хотово. Нэ боись, дывка. Я тэбэ так размалюю, ни едына полиция мира не впизнае, – довольно похохатывала пьяненькая Галина. – Тилько ты вот шо, – она остановилась, притянула Алису за воротник куртки и впилась в нее остекленевшими от спиртного глазами: – Ты взаправду никохо не вбила?

Ее цепкий подозрительный взгляд Алиса расценила как оскорбление, молча оттолкнула от себя изрядно поддатую проститутку и отвернувшись, уставилась на сияющую витрину ювелирного магазина «Картье». Галя зло хмыкнула:

– Хуба-то нэ дура! Ишь, к каким цацкам придивляется. Прывыкла со своим прынцем по Версачам таскаться. Теперь все, холуба. Баста. Отвыкай.

В отличие от беспардонной хамоватой подруги Анжела обладала добрым сердцем и врожденным чувством такта. Видя, как переживает Алиса, она одернула распоясавшуюся Галю:

– Хватит, Галка. Смени пластинку.

– А шо? Я так, прыкололась, – удивилась Галя и как ни в чем не бывало принялась рассказывать, как ее Богдан в пять лет называл Дюймовочку Дерьмовочкой, и верил в то, что, у папуасов есть свои мамуасы. – Ну, не дуй хубы-то. Нэ дуй. Пошутыла я, – примирительно сказала она и больно пихнула Алису локтем. – Вот мы и прийшлы,– и Галина подняла руку, указывая на окна своей квартирки на четвертом этаже странного невероятно длинного строения.

Строения, потому что Алиса не могла подобрать подходящего названия веренице объединенных вместе разноцветных домов, при этом у каждого имелась своя собственная крыша и отдельный вход.

Лифта в доме не оказалось, и они дружно пыхтели до четвертого этажа на своих двоих. Галка вполголоса материлась, Анжела хрипло дышала, хваталась за сердце и на каждом этаже жадно припадала к заветной фляжке, Алиса молча шагала, стремясь как можно скорее добраться до стен спасительной квартиры. Дом, выстроенный в середине прошлого века, содержался в образцовом порядке, впрочем, как и вся, вылизанная до блеска, Швейцария.

Галина долго возилась с замком, целясь ключом в замочную скважину, она постоянно промахивалась. Каждая новая неудача сопровождалась взрывом хохота и шутливыми комментариями.

– Н-да, Галка, снайпер из тебя, как из меня штангист, – тоненько пищала Анжела, прыская в покрасневший от холода жилистый кулачок.

Наконец, оказавшись в маленькой прихожей, освещенной единственной лампочкой, бесстрашно горевшей в компании трех пустых патронов, Алиса почувствовала смертельную усталость. Не обращая внимания на новых подруг, бурно обсуждавших процесс ее будущего перевоплощения, она стащила сапоги и прошла в большую квадратную комнату, где из мебели имелась только огромная круглая кровать, неряшливо застеленная алым атласным покрывалом в подозрительных пятнах. В углу торчал пыльный столб напольного торшера. Алиса наклонилась, пошарила рукой в поисках выключателя, и по комнате разлился приглушенный грязновато-желтый свет. Маленький телевизор, окруженный дюжиной немытых пепельниц, стоял прямо на полу. Прикроватный коврик, бывший когда-то белым, пестрел бурыми разводами и прожженными пятнами. Алиса в изнеможении опустилась на кровать и прислушалась к доносившимся из кухни голосам девушек, они весело гоготали, поминутно хлопали дверцей холодильника, звенели посудой, намереваясь продолжить тусовку. Голова гудела набатом, пульс гулко стучал в ушах, Алиса осторожно прилегла и принялась тереть лоб ледяными пальцами.

«Теперь я буду здесь жить. Офигеть, – с тоской думала она, разглядывая убогую, засиженную мухами, тюлевую занавеску. – Видно, с лета не стирана. Все равно лучше, чем тюремная камера, – мелькнула в голове здравая мысль. —Господи, до чего ж я докатилась. Бернская проститутка. Страшно-то как, господи. Разве я об этом мечтала? Хотя, мама всегда этого боялась. Когда я в Москву собралась, она все время плакала и твердила: «Деточка, что ты делаешь? По всем каналам твердят, чем фотомодели заканчивают. В Москву, в Москву, а потом частный бордель и полтора десятка мужиков за ночь…» Может, мамины страхи материализовались? Все психологи в один голос талдычат, что самый страшный на земле яд – мысль человеческая. Что я плету? Нет, сваливать на маму глупо. Сама попала в переплет, самой и выбираться. Боже мой, как же я по мамулечке соскучилась. Как она там? Убивается, наверно. Ладно, буду действовать по принципу Скарлетт: – я не буду думать об этом сегодня. Я подумаю об этом завтра. Главное сейчас – выжить. В моем положении – не до жиру, быть бы живу. И девчонки мне в этом помогают. Дай бог им здоровья», – Алиса прерывисто вздохнула, прикрыла усталые веки, подтянула колени к животу, свернулась калачиком прямо на покрывале и незаметно для себя уснула.

– Ха! А вот и мы с банкетом! – оглушительно заорала Галина, вкатывая в комнату низкий сервировочный столик, заставленный холостяцкой закуской – тарелка бледной ветчины, банки зеленого горошка и маслин, в центре горделиво красовалась литровая бутыль «Смирновской».

Алиса даже не шевельнулась.

– Ну, вот, блин, суприза нэ случылось, – разочарованно оглянулась Галя на прислонившуюся к косяку Анжелу. – Хотели ее в наш профсоюз прынять, а новобранец дрыхнет, яки ангел.

– Тише ты, саксофон простуженный. Она и вправду на ангела похожа, – отозвалась девушка, задумчиво глядя на крепко спящую Алису. – Красивая, аж завидно. Невезучая только.

– Чой-то невезучая? – так же тихо откликнулась Галина. – А мы на шо? С нами нэ пропадэ.

– Да мы с тобой уже лет десять как пропали, Галь. А ее вот жалко, дурочку.

– Ну, завэла свою пластынку, – недобро заметила Галина, разворачивая агрегат со снедью. – Идэм на кухню, выпьем. Пусть Чахлик Нивмерущий отсыпается. С новосельицем тэбэ, хоремыка, – ласково пропела она в сторону, свернувшейся на кровати Алисы, и, громыхая тележкой, выкатилась из комнаты. За ней, ссутулившись и прихрамывая, потащилась, похожая на заморенную клячу, плоская Анжелика.

– А ты ее карманы провэрыла? – вполголоса спросила Галина, протискиваясь по узкому коридору.

– А как же. И карманы, и сумочку. Триста франков, как она и говорила, – небрежно процедила Анжела, поминутно налетая на запинающуюся подругу.

– Нэ густо. Думаешь, врет, шо она ни пры чем?

– А черт ее разберет. Поживем, увидим. Хотя, дыма-то без огня…сама знаешь.

Проснувшись около четырех утра, Алиса на минуту растерялась – кровать сотрясалась от оглушительного храпа двух пьяных женщин, в воздухе стояла удушливая вонь перегара, Галина громко материлась во сне, осыпая проклятиями неведомого Ганса, Анжела тоненько поскуливала, очевидно, мучаясь кошмаром.

«Господи, где я?»,– она оторопело села на постели, силясь вспомнить события прошлого вечера. Прямо перед кроватью стоял сервировочный столик с недопитой бутылкой водки и остатками еды, Алиса повела носом и поморщилась. Ну, да. Она в квартире Галины. Галка с Анжеликой отсыпаются после вчерашнего. «Ух, как есть хочется», – она осторожно стянула с тарелки недоеденный ломтик прозрачной ветчины, водрузила его на подсохшую корочку хлеба и с аппетитом откусила, вкус дешевой колбасы напомнил ей о доме, маме, друзьях. Алиса и не заметила, как из глаз покатились слезы, она, всхлипывая, жевала бутерброд и растравляла себя, вспоминая, как по воскресеньям, еще лежа в постели, лопала тонюсенькие мамины блины с маслом, горячие бутерброды и вечно капризничала – то слишком жирно, то бутерброды суховаты, а слезы все лились и лились. Сквозь сопли и икоту, она с набитым ртом вполголоса ругала себя, сетовала на жизнь и молила судьбу пощадить ее, дурищу несчастную.

Проснувшаяся Анжела долго слушала ее приглушенные причитания, не решаясь обнаружить свое пробуждение, потом не выдержала, вскочила и подсела к Алисе.

– Весь сон разогнала,– шутливо проворчала она и обняла Алису за плечи. – Ты не дури, мать. Безвыходных положений, как говорится, не бывает. Мы тут вчера с Галкой покумекали, и вот чего. Ты стриптиз танцевать умеешь?

– Угу. В Москве даже подрабатывала в одном клубе, – всхлипнула Алиса.

– Ну, вот и классненько. Мы Мухаммеда зажмем, чтобы он тебя только в танцы ставил. Ну, чтобы мужикам на растерзание не отдал. Только ты уж расстарайся. И отъестся тебе надо, а то тоща больно для стрипа. Смотреть не на что.

– Кто бы говорил! – живо отозвалась Алиса, косясь на острые коленки Анжелы.

– О! Уже язвишь! Значит, жить будешь. Пошли на кухню, я тебе Галкин борщ с пампушками согрею. Водки выпьешь, поешь и до обеда пушкой не разбудишь. На сытый желудок страдать веселее.

И как была в стрингах и лифчике, пошлепала на кухню. Алиса попыталась протестовать, ссылаясь на съеденный бутерброд, но Анжела была непреклонна. Она шустро собрала на стол: водрузила перед ней лохань горячего борща, миску, с намазанными маслом и натертыми чесноком, пампушками, налила рюмку водки и приказала:

– Пей и ешь.

– Я столько не осилю, – поежилась Алиса, с ужасом глядя на спиртное.

– Это как посмотреть. Если внушить себе, что это лекарство от тоски и бессонницы, то осилишь, как миленькая, – сурово настаивала Анжелика, беспокойно барабаня костяшками пальцев по столу.

Дождалась пока Алиса, вздрагивая всем телом, допьет водку, и пошла спать, бросив через плечо:

– И чтоб без истерик у меня. Спи до двенадцати. Мы с Галкой раньше ни гу-гу. Режим, понимаешь, – сонно хихикнула она, зевнула и удалилась, покачивая плоским, как поднос, задом.

Глава десятая

Алиса проснулась в десять. Памятуя о давешнем запрете, она терпеливо ждала пробуждения своих спасительниц, рассеянно разглядывая абстрактные голубые узоры на желтоватых обоях.

В половине двенадцатого заворочалась Галина, от протяжных охов кроватных пружин очнулась Анжела, не открывая глаз, она задрала, похожие на ходули, ноги вверх и хрипло пробормотала:

– Ножки мои, здрасьте.

Алиса не удержалась и фыркнула от смеха:

– Доброе утро, засони.

Галка подняла всклокоченную светлую голову и недовольно заметила:

– Тихо вы, мэнэ сон про дытэй снился, а вы все спортили, паразытки.

– Девки, встаем!– оглушительно заорала Анжела, соскочила на пол и принялась тормошить толстомясую подругу, голося во все горло:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Бэрна,

Просыпается с рассветом

Вся швейцарская страна!

Наблюдая бесшабашную возню двух бедовых подруг, Алиса впервые за последнюю неделю насмеялась вволю. Оказывается, проститутки тоже люди хорошие, не обделенные ни сердцем, ни чувством юмора.

Во время завтрака, ее откармливали, как рождественского гуся. Тоска по детям и невостребованный материнский инстинкт требовали разрядки, и все это Галя с энтузиазмом обрушила на покорную Алису. Накладывая ей в тарелку еду, Галя ворчала:

– Кушай, падла, щоб ты здохла! Тэбэ нужно поправляться.

Засучив рукава, она ловко запихивала Алисе в рот сосиски с горчицей и промасленные налистники с творогом и маком. – Жуй, жуй, глотай, модель хребаная, – приговаривала она, отправляя ей в рот очередной блинчик.

– Правильно, – поддакивала лениво жующая свежий огурец Анжела. Заболеешь анорексией и хана. Белые тапки и деревянный макинтош. Слушайся маму Галю, она плохого не посоветует.

Алису воротило от обилия жирной пищи, она давилась, запивала блины большим количеством приторного чая, но под грозным взглядом Галины послушно открывала рот.

После завтрака они приступили к осуществлению задуманного. Из прихожей приволокли мутное зеркало и прислонили его к стенке, видавшего виды буфета. Пыхтя и отдуваясь, осоловевшая от еды, Алиса, уселась на, водворенный в центр кухни, стул. Девчонки суетились, одна точила ножницы, другая замешивала краску, на столе высилась груда бигуди и декоративной косметики. Алиса с сомнением наблюдала за их приготовлениями. Из чистой и непорочной девы она должна была превратиться в вызывающую яркую секс-диву. Когда Галина подступила к ней, яростно щелкая ножницами, она закрыла глаза и приготовилась к худшему. Тонкие пряди пепельных волос падали на пол, образуя могильные холмики прошлого. Галка балагурила, рассказывая, как полгода проработала в парикмахерской. Но после того, как одна из клиенток облезла у нее в кресле в результате обесцвечивания, а другая написала жалобу по поводу модельной филировки с проплешинами по всей голове, поняла, что делать людей красивыми ей не дано, и уволилась. Слушая ее байки, Алиса очень нервничала, справедливо полагая, что после десятилетнего перерыва, мастерство Галины вряд ли возросло. Она инстинктивно жмурилась, не смея взглянуть на себя в зеркало. Покончив со стрижкой, девчонки развернули стул спиной к зеркалу, заявив, что хотят устроить настоящее шоу с эффектным превращением скромницы в леди Эпатаж. Наступила очередь Анжелы, она сильно надавила на затылок Алисы, повелевая опустить голову, и принялась за окраску. Потом было мытье головы, бигуди, фен и макияж. Вывалив языки, девушки усердно пыхтели над лицом Алисы, время от времени советуясь:

– На тон светлее возьми. Подводку пожирнее. Супер!

Спустя два с половиной часа под трубные звуки, отдаленно напоминавшие марш Мендельсона, ее развернули к зеркалу лицом и позволили открыть глаза. Увидев перед собой крикливо размалеванную девицу с огненно-рыжими кудрями, зелеными глазами в пол-лица и темно-вишневыми губами, Алиса инстинктивно зажмурилась. Первым порывом было броситься в ванную и смыть с себя эти художества, но по некотором размышлении она взяла себя в руки и осторожно взглянула на себя еще раз.

Результат превзошел все мыслимые ожидания – Алиса была совершенно неузнаваема, из белокурого трепетного создания она превратилась в агрессивную девицу-вамп, что, собственно, и требовалось. Теперь она полностью соответствовала требованиям будущей профессии. Нет, не то. Главное заключалось в том, что та прежняя Алиса Фридман только что тихо скончалась на этом вот стуле, и родилась абсолютно другая с неведомыми пока именем и фамилией. Другая – дерзкая, нагловатая, вызывающая, способная выжить в любых обстоятельствах. Способная выжить! Все это Алиса осознала, пристально вглядываясь в странное и пока чужое отражение своей новой сущности, осознала и приободрилась. Анжела с Галиной скромно молчали, ожидая реакции на, созданный общими усилиями, шедевр.

– Ух, девчонки! Меня теперь не то, что полиция, мама родная не узнает, – выдавила, наконец, Алиса и робко улыбнулась отражению.

Оно ответило незнакомой нагловатой ухмылкой, и Алиса снова огорчилась. Похоже, к новой внешности еще привыкать и привыкать

– Полный ажур, значит? Ну, слава боху! А то я боялась, шо ты нам бельма выцарапаешь, – басом заметила Галина. – А щас по малэнькой с устатку и до Мухамета. Он тэбэ новый паспорт покажэт, контракт с тобой заключит. И усэ, дивка. Будэшь ты трудыться на ниве европэйского сэкса! – заржала она, но заметив, как сразу потускнела Алиса, примирительно добавила:

– Да, нэ боись ты. Прывыкнэшь. Усэ прывыкают, – печально вздохнула она и, не дожидаясь ответа, принялась разливать по бокалам томатный сок и остатки вчерашней водки.

Анжела, казалось, полностью сосредоточилась на изучении собственного маникюра, делая вид, что не слышит слов товарки. Потом подошла к окну и распахнула его настежь. В комнату вместе с потоком холодного воздуха хлынул уличный шум.

– Жизнь прекрасна, несмотря ни на что! – крикнула она и, вернувшись к столу, провозгласила:

– Ну, чо, девчонки, вздрогнем! С днем рождения тебя, роковуха!– и она привычным жестом отправила в рот порцию «Кровавой Мэри», перевела дух и добавила: – Вот теперь, Галка, вызывай такси. Подкатим к офису с шиком.

Клуб с помпезным названием “Cabare East” располагался довольно далеко от центра на симпатичной, застроенной по большей части частными домами Нойонгассе. Таксист, добродушный мулат лет тридцати пяти с пудовыми кулачищами и наивной детской улыбкой, ехал не торопясь (местные жители вообще суету презирали), и Алиса имела возможность полюбоваться старой частью города из окна автомобиля, ее поразило обилие причудливых фонтанов, удачно гармонировавших со средневековым флером серо-зеленых зданий с покатыми черепичными крышами, средневековые арки и медведи. Медведи здесь были повсюду: толстые и не очень, свирепые и дружелюбные, они важно выпячивали мохнатую грудь на гербах, на флагах, развевавшихся над бассейнами фонтанов, в витринах многочисленных лавочек, продававших все тех же медведей в качестве сувениров. Заметив удивление Алисы, сидевшая бок о бок Анжела, принялась пояснять:

– Название города произошло от слова «бэр» – медведь, потому что ихний король Бертольд увидел райский уголок природы на берегу Ааре и решил построить здесь крепость, а назвать не знал как. Да, забыла. Он еще охотиться обожал, вот и решил: какого зверя на охоте первым подстрелю, так, мол, город и назову. А убил он косолапого, вот Берн и стал Берном.

– Любит наша Анжэла до ескурсий иногда приставати, потом росповидае, шо почуе, – встряла Галина.

Взяв на себя роль гида, Анжела продолжала:

– В центре парк есть. Бэрен-парк. Так там целая медвежья семья живет. Сходим в выходные, посмотришь. Правда, зимой мишки спят. Весной лучше идти.

Солидные вывески фешенебельных отелей резали глаз, там за сверкающими стеклянными дверями начинался другой, недоступный простому обывателю мир. Мир роскоши, пресыщенности, ханжества и вечного праздника. Мир, в котором три миллиона долларов возносят человека на сияющий пьедестал небожителя, не озабоченного, дотянет ли он до зарплаты, а всерьез мучающегося вопросом: «Не слишком ли убого будет выглядеть прием, если он пригласит туда только двух селебрити – Натали Портман и принца Савойского?». В отдалении промелькнула стрельчатая колокольня с великолепными старинными часами на восточной стороне.

– Цайтхлокентурм, наша хордость – провозгласила Галина, гордая тем, что смогла выговорить труднопроизносимое название и внести свою лепту в экскурсию по городу. – Ох, и назва! Язык зламати можна,– беззлобно проворчала она.

Ближе к центру улочки становились все уже, невысокие дома с красными и коричневыми черепичными крышами, украшенные затейливой лепниной, небольшими пилястрами или балюстрадами, лепились тесно друг к другу, мелькали пестрые вывески винных погребков, а над всем этим надменно высилась колючая, как гигантская засохшая ель, стометровая башня Бернского собора. Алисе показалось, что она попала в сказку Андерсена, и вот-вот из-за угла выскочит Кай с санками, а за ним и Герда в красной вязаной шапочке.

Под хмурым январским небом по узким тротуарам неторопливо текли толпы людей в непродуваемых куртках и трекинговых ботинках с рюкзаками и без. Очевидно, туристы, хотя отличить коренного швейцарца от туриста крайне сложно, потому что положа руку на сердце, скучнее швейцарского стиля, наверно, только монашеский. По внешнему виду швейцарцев вообще сложно определить, кто они и сколько зарабатывают. Даже миллионеры здесь одеваются крайне неприметно. Говорят, корни этой традиции были заложены еще в семнадцатом веке, тогда в Конфедерации существовали законы, предписывавшие, что и кому можно носить, так как считалось, что роскошь могла стать причиной развала страны и морального разложения ее граждан. Ношение изысканной одежды, мехов и драгоценностей строго воспрещалось, людям предписывалось одеваться скромно и благочестиво, дабы не вызвать зависть и недовольство других. Времена изменились, законы тоже, а вот привычка одеваться просто и рационально осталась. Алиса задумчиво разглядывала безликую толпу, неспешно льющуюся по тротуару, как вдруг среди скучных серых и коричневых шапок заметила высокую белую корону монахини, движущуюся навстречу машине.

– Матушка Иветта! – охнула она и инстинктивно пригнулась, пряча голову за спинку переднего сиденья.

– Ты шо? – удивилась Галина. – Какая еще Иветта?

Автомобиль благополучно миновал подозрительную фигуру, и Алиса с облегчением выпрямилась.

– Монахиня. Из церкви отца Жана. Я испугалась.

– А-а-а, ты про ту титку с каструлей на голови? Да ни. Ни бийся. В этом прикиде тебя и мати ридна не прызнаэ, – ухмыльнулась Галя и ободряюще подмигнула.

Алиса опасливо оглянулась и, убедившись, что погони нет, заметила:

– Это не кастрюля. – Этокишнот. Мне отец Жан рассказывал. Монашки надевают его только, когда из монастыря выходят. Говорят, что это название пошло от английского “kiss me not”. Когда английские солдаты-завоеватели приставали к французским монашкам, то те кричали: «Kiss me not! Нельзя меня целовать!». Прикольно, да?

– Ага,–откликнулась Анжела. – Слушай, а это идея! Я с сегодняшнего дня начну охмурять клиентов по новой схеме. Выхожу на перекресток и давай блажить:“Kiss me,baby! Kiss me!” – съязвила она и затряслась от беззвучного смеха.

Машина плавно затормозила перед недавно отремонтированным четырехэтажным с узкими бойницами окон зданием. Вывеска клуба “Cabaret East” искрилась огнями даже днем, игриво переливаясь и подмигивая прохожим.

Заведение на элитарность не претендовало, в полуподвальном помещении первого этажа располагался бар с узкой сценой для стриптиза, далее следовала бильярдная, пропахшее табаком казино с зелеными покерными столами и традиционной рулеткой, далее кабинеты администратора и хозяина борделя.

Девушки миновали вереницу залов и оказались в ярко освещенном коридоре, Галина почтительно постучала в крайнюю дверь, ответа не последовало. Тогда она осторожно заглянула внутрь. Шеф оказался на месте, и девушки ручейком просочились в кабинет.

Господин Мухаммед Камаль оказался низеньким плешивым толстяком в дорогом белом костюме и потертых черных ботинках, в его толстых губах торчало коричневое полено сигары. Окутанный клубами синеватого дыма, он курил и пускал кольца, меланхолично созерцая, как они неторопливо нанизываются друг на друга.

Девушки нерешительно топтались на пороге кабинета в ожидании разговора, но хозяин клуба, казалось, их не заметил. Текли минуты томительного ожидания. Наконец, Галина не выдержала и трубно высморкалась в салфетку. Турок повернулся к вошедшим, приметив Алису, он не выразил особого восторга. Молча встал, и трижды обошел ее кругом, затем знаком потребовал, чтобы она разделась до нижнего белья, долго и цинично изучал грудь, подошел ближе и брезгливо потрогал ее одним пальцем. Глаза его выражали презрительно-похотливое любопытство, он вел себя как на рынке, прикидывая, выгодна ли ему предстоящая покупка. Алиса бледнела и потела, вздрагивая всем телом, когда коротышка тыкал ее толстыми смуглыми, похожими на обрубки, пальцами. Ощупав девушку, он засунул палец в рот и принялся сосредоточенно ковырять им в щели передних зубов, очевидно пытаясь избавиться от застрявших в ней остатков обеда. От него шел приторный мускусный запах одеколона, смешанный с удушливыми ароматами восточных благовоний. Алиса дрожала от негодования.

«Будто кобылу на ярмарке выбирает, – думала она. – Вот-вот потребует, чтобы я зубы показала».

Закончив обследование, Мухаммед сказал что-то по-немецки, голос у него оказался неожиданно тонким и писклявым, как у евнуха. Алиса беспомощно оглянулась на почтительно молчавших подруг. Анжела пришла на помощь:

– Он просит, чтобы ты улыбнулась.

Ну, вот и до зубов дошло дело. Алиса сделала над собой усилие и мило улыбнулась хозяину. Анжела пихнула ее локтем и зашипела:

– Шире. Шире давай. Или тебе документы и работа не нужны?

Осклабившись в американском «cheese», Алиса уставилась на господина Мухаммеда оловянным взглядом. Тот, удовлетворенный видом ряда белых ровных зубов, благосклонно кивнул и снова заговорил по-немецки.

– Он спрашивает, что ты умеешь в нашем бизнесе?

И видя, что Алиса замешкалась, заговорила сама. Турок слушал внимательно, недоверчиво качая плешивой головой, давая понять, что сильно сомневается в достоинствах новенькой. Анжела долго увещевала хитрого азиата, прежде чем он изрек неопределенное:

– Gut. Ich werde darüber nachdenken, was damit zu tun.

Вступилась Галина, и они принялись наседать на турка вдвоем, Алиса горела от обиды и унижения. Однако, времена, когда она могла выбирать, отошли в прошлое, и сегодня ей ничего не оставалось, кроме как смиренно улыбаться наглому хозяину притона и ждать, когда он смилостивится над бездомной женщиной и предоставит ей право на убогую жизнь в борделе. После долгих уговоров господин Мухаммед велел Алисе станцевать. Ежась под его колючим взглядом, девушка исполнила несколько танцевальных па, изо всех сил, пытаясь выглядеть соблазнительно. Турок прыснул от смеха, выразительно пожал покатыми плечами, скороговоркой выпалил что-то по-немецки и демонстративно отвернулся.

– Он сказал, что ты колышешься, как медуза, – живо перевела Анжела и гневно сверкнула глазами, показывая, что Алиса провалила экзамен. – Что от твоих предсмертных конвульсий ему не секса, а в богадельню охота. Но ему тебя жалко, поэтому он тебя берет. Будешь консумацией заниматься.

– Гм-м? – Алиса отшатнулась. – Это что, сумо для проституток? – обалдело пролепетала она.

– А мы не простытутки. Ты этим словом нэ бросайся, – надулась Галина. – Мы – путаны. А консумация – это кохда мужиков разховором надо на шампанское или коньячок раскрутыть.

– Работа не пыльная. Соглашайся и благодари, дурища! – прошипела Анжела и с размаху двинула оторопевшую Алису в бок.

Рассыпавшись в благодарностях все трое пятясь, покинули кабинет босса и выбрались на свежий воздух. По дороге девчонки втолковывали Алисе, что ей несказанно повезло, что консумация – во, какая работа!

– И не пыльно, и при деньгах. Хоть и не при больших, – толковала ей Анжела, игриво подмигивая.

– Щас на паспортыну тэбе сфотаем, в кафэ посыдим и на роботу, – добродушно вторила ей Галина. – Ты, Алиска, боха моли, шо Мухамет тэбэ не прохнал! Ты як начала колыхаться, у мэнэ душа у пятки скрылась. Як прывидэние, ей боху!

– Спасибо, девочки, – с чувством поблагодарила их Алиса. – Сегодня угощаю я.

Возражений не последовало, и, весело гомоня, женщины отправились на поиски ближайшей фотостудии. Буквально через полчаса с готовыми фотографиями в кармане, они прошествовали по Нойонгассе до Кайзергассе и, облюбовав небольшое симпатичное кафе, решили отметить второе рождение Алисы шампанским.

– Твоего нового имени мы пока не знаем. Наш басурман тебя на днях окрестит. Но с этой минуты твоя жизнь только начинается,– торжественно произнесла Анжела и подняла бокал. – По-здрав-ля-ем! – нестройно пропели женщины и сдвинули узкие тела фужеров, разразившихся стеклянным перезвоном.

После двух глотков веселящего напитка на Алису навалилась хандра. Она вообще не любила алкоголь, он вызывал у нее приступы тягучей меланхолии. Удрученно глядя на гомонящих девиц, Алиса вяло теребила край скатерти. Ощущение нереальности происходящего, возникшее еще в Гриндевальде, не проходило. Оно нарастало, обостряясь с каждым днем, девушка чувствовала себя тряпичной куклой, марионеткой, участвующей в пошлом фарсе. Клуб «Cabaret East» – дешевая декорация, только подчеркивающая убогость действа, Анжела с Галиной – третьеразрядные статистки. Все ужасающе грязно и гадко.

«Из простой девчонки в жену миллиардера. Из миллиардеров в монашки, из монашек в бордель. И вот на дне. Головокружительная карьера, нечего сказать», – погруженная в безрадостные мысли, она не слышала ни здравиц в свою честь, ни профессиональных советов Галины, толковавшей, как вести себя с клиентами.

– Если на мужыке «Патек Филипп» у золотом корпусэ, то на дринки нэ рассчытывай. Кружка пыва и соленые орэшки. Чэм больше бабла, тем жмотистее. Это я тэбэ як дохтур ховорю. А вот если в задрыпанном пиджачышке да джынсах на босу ноху – наш чоловик. Бэри ехо холыми рукамы. Ба, Анжэлка, да она нэ слухае! – возмутилась она, заметив, наконец, что Алиса совсем ее не слышит, вычерчивая ногтем невидимые зигзаги на столе.

Анжела досадливо махнула: молчи, мол. Потом наклонилась к ее уху и что-то быстро зашептала, Галина выслушала, недовольно дернула плечом и, наморщив короткий бульдожий нос, уткнулась в тарелку с наполовину растерзанным салатом. Остаток «праздничного» ужина прошел в тягостном молчании, Галина с видом оскорбленной девственницы хмуро поглощала пищу, Анжела сочувственно вздыхала, время от времени бросая на отрешенную Алису выразительные взгляды.

– Похороны надежд, – снова шепнула она Галине, указывая глазами на поникшую рыжую челку Алисы.

– И царствые им нэбэсное! Туда и дороха. Усэ, дывки! – огрызнулась та. – Кончай помынки. На работу пора! Упэред! На боевоэ крэщениэ.

И три искательницы приключений поднялись из-за стола.

Глава одиннадцатая

Первая неделя прошла относительно спокойно, если не считать того, что в первый вечер Алиса по неопытности набралась под завязку, и ее пришлось откачивать нашатырем и промыванием желудка. Галина, поддерживавшая худенькое, содрогающееся в рвотных спазмах тело девушки, добродушно ворчала:

– От, дура! Хто ж тэбэ с клиентами пить учил, а? Надо тилько вид делать, а нэ хлэбать, як кобыла непоеная.

– Да, ладно тебе, – вступилась за нее Анжела, нервно подрагивая ноздрями. – Она ж зеленая еще. Научится.

– Да. Еще одын урок, и копыта откинэт! – Галина была неумолима. Ее красное лицо лоснилось от пота, она шумно дышала, с трудом удерживая бессильно повисшую над ванной Алису.

Но Алиса оказалась способной ученицей, после досадного отравления, она береглась, пригубила и отставила, лизнула и в цветочную вазу незаметно вылила. Поначалу она работала только с англоязычными посетителями, но уже через три дня десяток, необходимых для общения с подвыпившими клиентами, немецких слов прочно закрепился в памяти. Работа, еще недавно казавшаяся ей непристойной, заключалась в зазывном взгляде на вновь прибывшего посетителя и развлечении последнего пустыми разговорами ни о чем. Европейские мужчины на поверку оказались людьми порядочными, не хамили и не оскорбляли, словом, не так страшен черт, как его малюют. Алиса притерпелась и к пьяным слюнявым поцелуям, и к поглаживаниям коленок. Иногда изрядно нагрузившийся клиент принимался изливать душу, и Алиса, понимавшая через слово, а то и ничего не понимавшая, должна была играть роль жилетки, сочувственно кивая в ответ на горькие сетования. В такие моменты, она чувствовала себя полной идиоткой и частенько жаловалась Анжеле. Та только плечами пожимала, мол, воображай себя дипломированным психологом на приеме и плюй на все с высокой башни. Галина, девушка прямолинейная, заливисто гоготала:

– Какой из нее псыхолох? Алкохолик-собесэдник, вот она кто!

Девушки из клуба отнеслись к новенькой с настороженной холодностью, но спустя два дня, убедившись, что она не претендует на главные роли в их «курятнике», оттаяли, и мулатка Айза, звезда клубного стриптиза, подарила ей свое старое платье с пайетками:

– Бери-бери, а то ходишь, как оборванка, – снисходительно прощебетала она, не обращая внимания на отнекивания смутившейся Алисы.

Паспорт ей показали через неделю, в нем значилось: Моника Пачиньски, польская гражданка, виза на один год с правом на работу в сфере обслуживания. Господин Камаль помахал заветной книжечкой у нее перед носом, потом аккуратно запер паспорт в сейф, пояснив, что документ обошелся ему в кругленькую сумму, которую Алисе предстоит отработать.

– И сколько отрабатывать? – поинтересовалась она, голодным взглядом провожая заветный документ.

– Гм. Год. Не меньше, – жестко ответил тот и, заметив возмущение Алисы, добавил. – Я ведь еще и деньги тебе платить буду. Или надеялась, что я тебя на содержание возьму? – и он рассмеялся неприятным колючим смехом, от которого у Алисы неприятно защипало под левой лопаткой.

Пресловутое жалованье составляло сто пятьдесят франков в неделю, его едва хватало на питание и оплату угла в квартирке Галины. А хозяин требовал, чтобы девушки достойно выглядели, броско одевались и ярко красились. Девушки отдыхали по воскресеньям, по графику, и Алиса решила, что в ближайший выходной отправится по магазинам, пополнить свой гардероб, благо от трехсот франков, подаренных ей отцом Жаном, оставалось еще больше половины. Анжела с Галиной зарабатывали втрое больше, хозяин брал с них половину выручки, но и работенка у них была не чета вялым пьяным лапаньям, достававшимся Алисе. Говорить о ней они не любили, перебрасываясь короткими фразами вроде:

– Сколько сегодня?

– Семь. Думала кончусь.

– Фигня. У меня девять и ничего. Трепыхаюсь помаленьку.

Алиса морщилась, слушая их утренние бухгалтерские выкладки, и думала, что не согласилась бы на такую жизнь даже за миллион. По телевидению продолжали трещать о гриндельвальдском деле, но сообщения постепенно становились все более краткими и редкими, тщетные поиски Алисы Фридман продолжались без прежнего энтузиазма. Изредка показывали холеную брюнетку, менявшую шубы как иные перчатки, оказавшуюся бывшей женой убитого банкира. Она выглядела недовольной и издерганной, говорила отрывисто, выражая недовольство работой швейцарской полиции и настаивая на интенсивных разыскных мероприятиях. Во время каждого очередного выпуска криминальных новостей, Алиса впадала в прострацию, а отчаянная Галина принималась ее тормошить и с воплем:

– А вот, шиш им усем! Нэма Алисы Фридман. Змэрла дивка и костэй нэ осталось. Хай рыщут. Тэпэрь Моника Пачиньски е, и точка, – выключала телевизор.

Утром воскресного дня Алиса тихонько выскользнула из дома и неторопливо зашагала по пустынной Дайнештрассе в сторону центра, намереваясь прогуляться до исторического центра города – Барренплатц, а затем свернуть на Марктгассе, изобилующую магазинами и кафе. Девчонки спали сном праведниц, они просыпались не раньше полудня, потом по обыкновению шли в церковь, после мессы и исповеди, с чистой совестью и легким сердцем, отправлялись на прогулку в излюбленный парк Кляйне Шанце, а к вечеру крепко выпивали по случаю выходного дня.

На улице потеплело, ярко светило солнце, погода напоминала поздний русский март, когда остро пахнет талым снегом и сонная природа, дыша теплыми влажными ветрами, готовится разродиться шумной галдящей синеглазой весной. Алиса водрузила на нос, заимствованные у Анжелы темные очки, и летящей походкой двинулась по чистой улочке.

В десять утра центральная площадь Берна, Барренплатц была уже запружена вездесущими туристами. Прибившись к небольшой группе японцев, Алиса постояла возле тюремной башни, полюбовалась необыкновенной, по-разному блестящей брусчаткой, обогнула солидное здание Центрального Швейцарского банка и свернула на Маркгассе. Остановившись у витрины с похожими на цветочные клумбы дамскими сумочками от Prada, Fendi, Miu-Miu, она заметила, шедшего за ней, высокого сутулого мужчину в мягкой шляпе и черном мешковатом плаще. Он остановился в нескольких метрах от нее и принялся внимательно изучать лысый манекен во фрачной паре и ботинках от Gucci. Алиса похолодела, но по некотором размышлении, решила, что боится собственной тени и, что случайный прохожий еще не повод для паники.

«Вам, председатель, пора лечиться электричеством!» – вспомнила она фразу, которую частенько повторял Марк, когда она начинала нервничать. Кажется, это цитата из какой-то известной книги, но вот откуда конкретно Алиса вспомнить не могла. Решив не поддаваться панике, она смело вошла в небольшой бутик, где проторчала около часа, выбирая обновы. Два молоденьких клерка суетились около нее, вывалив на прилавок целый ворох разноцветного тряпья и без передышки расхваливая достоинства последних моделей. Алиса предпочла старую коллекцию с пятидесятипроцентной скидкой и язык жестов, дабы не выдать себя русским акцентом, после чего мальчики потеряли к ней всякий интерес – ни заработать, ни разговором душу отвести. Скучища. Остановившись на маленьком черном платье, атласных брюках и лазурного цвета топе, контрастирующим с ее пламенно рыжими (теперь) волосами, облегчила кошелек на сто тридцать пять франков и вышла на улицу.

Томно зажмурившись, подставила лицо горячим лучам солнца, наслаждаясь теплом, свободой и мимолетным щекочущим ощущением счастья, счастья беззаботной молодой женщины, сделавшей себе пусть скромный, но подарок. За все утро она ни разу не вспомнила о Марке. Муж приходил к ней каждую ночь. Во сне. Молчал, грустно качая черноволосой головой. Он был очень бледен, прерывисто дышал, будто ему невыразимо тяжело, и все смотрел на нее, подолгу, не отрываясь, точно хотел запомнить каждую черточку ее лица, малейшую складочку, каждую веснушку. Алиса пыталась спрашивать его, как ему там «по ту сторону жизни»? Но он только смотрел на нее большими печальными глазами, будто не решаясь приблизиться к юной вдове, потом поворачивался и уходил. Такой родной, близкий, милый. И сколько ни молила его Алиса остаться подольше, сказать ей хоть слово, он был неумолим. Она просыпалась от собственных всхлипываний с мокрыми от слез щеками, утыкалась в подушку и глухо выла от тоски. Сон повторялся каждую ночь. Один и тот же. В деталях. Марк был одет в старые потертые джинсы и джинсовую футболку, ту самую, в которой она увидела впервые, когда приехала наниматься компаньонкой. Алиса настолько свыклась с его предрассветными визитами, что, укладываясь в постель, непременно душилась духами, купленными после их тайного бракосочетания в Париже. Их она по счастливой случайности обнаружила в кармашке куртки. Эта была последняя ниточка, связывавшая ее с прошлой жизнью, с Марком. Она подолгу любовалась причудливой формой стеклянного флакона, иногда целовала его, вдыхая тонкий танцующий аромат вербены. «Он любил этот запах», – бормотала она, укрываясь пропахшим табачным дымом одеялом и настраиваясь на очередное эзотерическое свидание. А позапрошлой ночью Марк неожиданно заговорил, тяжело вздохнув, он произнес:

– Лиса. Будь осторожна.

Алиса, смирившаяся с немыми сновидениями, была ошарашена, и смысл сказанного дошел до нее не сразу. Тающий силуэт мужа обернулся и повторил:

– Осторожнее, Лиса. Береги себя.

Алиса проснулась встревоженная, весь день не находила себе места, изнывая от снедавшей ее тревоги. Потом поуспокоилась, а вчера Марк не приходил. Впервые за последние три недели, и девушка решила, что его душа успокоилась, и порадовалась за него. И сегодня она ни разу не вспомнила о Марке, а это могло значить только одно – саднящая рана в том месте, где предположительно обитает душа человеческая, начинает покрываться прозрачной пленкой пока соединительной ткани, то есть до рубцевания еще далеко, но процесс начался, слабо, неуверенно, едва заметно, но пошел.

– Кажется, выздоравливаю. Это надо отметить! – решила она и, почувствовав дразнящий запах горячего шоколада и свежих булочек, долетавший из кофейни напротив, быстро побежала через улицу.

Прогрохотавший мимо и сияющий, как все в Швейцарии, красный трамвай, водворил в ее сердце забытое ощущение мира и покоя.

Войдя, она выбрала место у окна, заказала чашку горячего шоколада с миндальными пирожными и принялась рассматривать прохожих. У толстой тумбы с афишами отчаянно спорили двое мужчин, один из них был в полицейской форме. Они размахивали руками, тыча в какой-то плакат. Прищурившись, Алиса разглядела собственную фотографию, над которой аршинными буквами было написано по-немецки:

– «Внимание! Розыск!»

Радужное настроение улетучилось в мгновение ока, она испуганно втянула голову в плечи, торопливо нацепила солнцезащитные очки, осторожно огляделась по сторонам и помертвела.

За ее спиной сидел тот самый нескладный мужчина в шляпе, которого она заметила, перед тем как войти в бутик. Лицо его, скрытое широкополой шляпой, оставалось в тени, редкая светлая растительность на широком подбородке и кончик длинного носа – все, что удалось рассмотреть. Незнакомец просматривал утреннюю газету, неторопливо прихлебывая кофе, однако Алиса поймала его быстрый взгляд, скользнувший по ее лицу поверх развернутого газетного листа, мужчина энергично встряхнул его и снова уткнулся в газету. Этот скупой почти неуловимый жест показался ей знакомым. Где-то она видела такую вот посадку головы, резкое движение плечом и…

– Нет! Нервы ни к черту. Мерещится, – попыталась она отогнать дурные мысли. – А, вдруг, он из полиции? Они напали на след! – от этой мысли ее бросило в озноб.

Пальцы, державшие ручку чашки, судорожно сжались, послышался угрожающий треск, она чуть не отломила хрупкий фарфоровый изгиб, пирожное еще минуту назад, таявшее во рту, застряло в горле, Алиса поперхнулась и громко закашлялась. Теперь уже не только мужчина в шляпе, но и остальные посетители кафе бросали на нее недоуменные взгляды, подскочившая со стаканом воды официантка, залопотала что-то по-немецки, участливо заглядывая Алисе в глаза. Алиса соскочила с места, оттолкнула протянутый стакан, облив опешившую девушку, и опрометью выбежала из зала, оставив на стуле пакет с покупками.

«Бежать! Но куда? Если это и впрямь полиция, то они проследят до дома Гали, и тогда мне крышка!», – она неслась, не разбирая дороги, расталкивая гуляющих, не обращая внимания на возмущенные возгласы, несущиеся ей вдогонку, не соображая, что привлекает к себе ненужное внимание. Мысль о том, что ее преследуют, утраивала силы и заставляла бежать вперед. Алиса хрипло дышала, холодный воздух противно щекотал разгоряченное горло, ноги подкашивались, споткнувшись о бугор канализационного люка, она полетела вниз и расквасила бы себе подбородок, если бы чьи-то сильные руки не подхватили ее и не поставили на ноги. Молодой мулат в синей бейсболке добродушно скалил зубы, глядя на задохнувшуюся от бега рыжую девушку. Алиса опомнилась, переведя дух, отрывисто поблагодарила спасителя и побрела к видневшемуся неподалеку фонтану. Грудь ходила ходуном, в ушах натужно, короткими толчками пульсировала кровь, она с трудом волочила ноги. Энергия, поутру бившая ключом, испарилась, оставив ощущение пустоты и надломленности.

«Будто вампир поцеловал», – слабо усмехнулась она, присаживаясь на край холодной скамьи.

Два сизаря, клевавших засохший кусок булки, бросили неоконченный обед и осторожно бочком приблизились к белым кроссовкам Алисы, кося черными бусинками глаз в ожидании угощения. Девушка печально улыбнулась неожиданной компании и развела руками, мол, рада бы угостить, да нечем. Голуби поняли и тут же потеряли к ней интерес, поспешно вернувшись к опрометчиво оставленному сухарю. Алиса огляделась, она сидела в небольшом дворе, обсаженном буковыми деревьями. Паника улеглась, оставив в душе щемящую тревогу, три серых дома под традиционно красными черепичными крышами, молча таращили на нее квадратные от любопытства оконные проемы. Под каждым окном виднелось кашпо с цветами, Анжелка говорила, что в теплое время года город похож на большой цветник, на всех подоконниках ярко пылает красная герань – символ достатка у швейцарцев. Неподалеку копошились два мальчика лет семи-восьми, накачивая велосипедную шину, еще один лет тринадцати учился кататься на скейтборде. На переодетых полицейских они не походили. И, похоже, никому до нее не было дела.

Алиса вздохнула свободнее. Спросив у проходившей мимо старушки название улицы, она сориентировалась, теперь она находилась к северу от центра. В том самом районе, где располагалась церковь отца Жана, мистическим, непостижимым образом ноги сами принесли ее к месту, бывшему надежным убежищем в течение нескольких дней. Сердце екнуло. Может, пойти к нему? Рассказать о своих страхах? Алиса неуверенно побрела вниз по улице, пройдя два квартала, она увидела шпиль храма, машины, толпящихся у входа, людей и растерялась. Что она ему скажет? И главное, зачем? После того как кюре оттолкнул ее? Отказался от нее из боязни быть замешанным в криминальную историю с неблагонадежной иностранкой?

Потоптавшись на месте, она заметила, что толпа, стоящая у входа в церковь, растет, прихожане все прибывали и прибывали.

«Наверно праздник какой-то, – решила Алиса. – А тут я со своими бреднями…»

И она повернула назад, в тесный дворик с нелепым кругляшом пустого бассейна. Просидев около часа, глазея на иссякшее жерло фонтана и серые, изрытые непогодой, стены домов, Алиса почувствовала себя неуютно. Добропорядочные жилища швейцарских граждан взирали на нее осуждающе, ревностно оберегая частную жизнь плотными шторами и жалюзи.

– «Здесь тебе не место», – казалось, говорили они, сурово поблескивая чистыми стеклами.

Солнце спряталось, подул резкий северо-восточный ветер. Стыли ноги, кожа на руках съежилась и покрылась шершавыми цыпками, у нее с детства была аллергия на мороз. Шел пятый час вечера, заметно похолодало, в конце января до весны еще далеко. Алиса старалась согреться всеми доступными способами: растирала немеющие щеки, поочередно прыгала на одной ножке, дула на скрюченные от холода пальцы. Наконец, она сдалась. И решила потихоньку двигаться к дому, где Галка с Анжелой, наверняка, себе места не находят. Ведь она ушла из дому без предупреждения. Ушла и пропала. Алиса живо представила себе их крохотную кухонку на Дайнештрассе, стол, заставленный воскресными деликатесами и пустыми банками из-под пива, неистовствующую Галину и,рассудительно хмыкающую, окутанную табачным дымом, Анжелу.

– Ох, и попадет же мне! – улыбнулась она, выбираясь на оживленную, звенящую трамваями, Брайхтенштрассе. Быстро темнело, в густых сиреневых сумерках девушка почувствовала себя в относительной безопасности и, слившись с толпой гуляющих, двинулась в направлении дома, стараясь избегать, ярко освещенных витрин, ресторанов и магазинов. Через полтора часа без особых приключений (если не считать, что ей пришлось трижды справляться, правильно ли она идет), она достигла знакомого перекрестка. Свернув налево, оказалась на Берхофштрассе, еще один квартал – и она дома. Копируя, киношные приемы конспирации, она старательно жалась к стенам домов и поминутно озиралась, чтобы исключить возможность слежки. Понимая, что заметить хвост в наступившей темноте практически невозможно, Алиса перемещалась короткими перебежками. Пройдет метров пять и застынет истуканом, вжавшись в стену, еще три метра – и снова столбом. Похоже, никто за ней не шел. Стоящий поодаль, темно-серый «фольксваген», полностью слившийся с окружающим мраком, она не заметила.

Отомкнув дверь своим ключом, Алиса удивилась, несмотря на горящий во всех комнатах свет (и это при Галкиной-то экономии) в квартире царила пугающая тишина.

– Э-э-эй! Кто-нибудь есть? – осторожно позвала она, чувствуя, как струйка холодного пота скользнула между лопатками.

Гриндельвальд научил ее бояться тишины. Ответа не последовало.

– Ау-у! – упавшим голосом еще раз окликнула она.

И снова тишина. Звенящая. Полная немой угрозы. И только изматывающе мерное, звучащее в пустоте как набат, капанье воды из плохо завернутого крана. Алиса напряглась, нервы заныли в предчувствии беды.

– Явылась? – Галина, внезапно возникшая в кухонном проеме, заставила ее присесть от страха.

Алиса обессиленно прислонилась к стене, радуясь, что на этот раз обошлось без «традиционных» трупов.

– Идэ ж тэбэ носило, шаромыга чортова? – грозно подбоченясь, прогремела Галя.

Растрепанная, с красными припухшими глазами, она выглядела до неприличия трезвой, хотя за ее спиной виднелась воскресная бутылка «смирновки». Бледный стручок непрерывно подергивающегося Анжелкиного носа и немытая челка всплыли над левым плечом Галины:

– Ну, что ты орешь, Галя? – буркнула она. – Дай человеку раздеться. Ты, Аля, заходи. У нас тут нехорошо. Поминки справляем.

Алису затрясло, она чуяла, что этот несносный день добром не кончится.

– Кто? – выдохнула она, протискиваясь на задымленную территорию кухни.

– Быдто и нэ знаэ хто! – перешла в наступление Галина. – Ты хдэ, паразытка, шлялась вэсь дэнь? Очки Анжэлкины нацэпила! Опять свои темныэ дэлишки обстряпывала, тварюга? Ты убила его, ховоры? – она угрожающе надвигалась на съежившуюся Алису, потрясая пухлыми кулаками.

– Кого? Что ты мелешь, Галя? Я за покупками ходила, – Алиса медленно отступала к стене.

– И хдэ ж твои покупкы? Куда парик заховала, стэрва? Шуба хде? Ну-ка, Анжэлка, обыщи ее, – глаза Галины налились кровью. – У-у, кровопыйца!

Алиса поняла, что с ней не шутят, и отчаянно закричала:

– Вы что с ума сошли? Я по магазинам ходила, на Маркгассе за мной какой-то подозрительный мужик увязался, я подумала – полиция, перепугалась и деру дала. Потом в каком-то дворе отсиживалась, ждала темноты, чтоб домой спокойно вернуться. Что случилось-то? Кого убили? Какой парик?

Пронзительный звук ее голоса отрезвил Галину, она отшатнулась и рухнула на стул. Молчавшая до сих пор Анжела, налила рюмку водки, задумчиво повертела ее в руках и мрачно сказала:

– Отца Жана убили. Сегодня. Рано утром. Бритвой по горлу – и конец.

– Отца Жана? Не может быть! – Алиса ошалело переводила взгляд с одной подруги на другую, не в силах поверить в услышанное.

– Буатель говорит, в пять утра явилась какая-то баба в темных очках, с черными волосами, в лисьей шубе и умоляла кюре поехать с ней, – монотонно продолжала Анжела. – Якобы, у ней отец помирает, исповедать, причастить, мол. Сели в машину, уехали, а через два часа его в этой машине с перерезанным горлом и нашли, собственной кровью захлебнулся наш Жан. Полиции нагнали херову тучу. И в форме, и в штатском. Те, которые в костюмах были, среди людей шныряли, вынюхивали, не видел ли кто чего. Буатель, Жюльен и старуха-монахиня сразу раскололись – про то, что тебя отец Жан четыре дня укрывал. И хором на тебя свалили – мол, боялась, что кюре на нее донесет, вот и сделала его, горемыку. И тут такое поднялось! По рации план-перехват объявили, по телику уже третий час только про тебя и визжат. Даже баба эта, вдова мильонщика, что ли… – Анжела споткнулась, припоминая имя, но так и не вспомнив, досадливо махнула рукой и продолжила: – Баба эта из Лугано примчалась, ее в Бельвю поселили. А Галка сразу осатанела, хотела выдать тебя с потрохами. На эмоциях. Я не дала. Сказала, сами сначала разберемся. Вот такие дела, дорогуша, – шумно выдохнув, Анжела залила в рот водку, дернула шеей, гадливо поморщилась, закусила корнишоном и зычно рыгнула. – Значит, ты точно ни при чем?

Обхватив голову руками, Алиса молча раскачивалась на стуле, до нее дошло, почему днем возле церкви отца Жана было столько народу. Значит, и девчонки были там. Как хорошо, что она не пошла туда. Чего доброго, Галина сдала бы ее на месте, не разбираясь, кто прав, кто виноват. Однако признаваться сейчас, что она была там сегодня не имело смысла – только обострить и без того, накаленные недоверием, отношения. Но что происходит? Ее снова подставили. Кто и зачем? И почему эта женщина убила отца Жана? Или убийца не она? Ей казалось, что сам его мерзейшество Дьявол преследует ее, измышляя все новые козни. Мысли неистово вертелись, будто в голову опустили гигантский миксер, от напряжения дико разболелась голова, Алису замутило. Женщина в темных очках, брюнетка, в шубе. Стоп! Перед глазами встала размытая фигура вдовы Фридмана, жгучая брюнетка, ее всегда показывали в темных очках и разных шубах! Но зачем ей было убивать, ни в чем не повинного кюре? Если она напала на след Алисы и хотела выяснить у святого отца ее дальнейшее местонахождение, то ей проще было науськать полицию, нежели браться за расследование самой, и паче чаяния убивать. И потом, мало ли женщин-брюнеток носят шубы и темные очки!

– Бред! – озадаченно сказала она.

Девчонки опешили. Занятая собственными мыслями Алиса, не слышала, что девчонки сцепились, споря по поводу сложившейся ситуации. Галина упорно отказывалась верить в непричастность Алисы к смерти отца Жана, недоверчиво тряся клочками обесцвеченных волос, она сверлила девушку неприязненным взглядом и призывала Анжелу не церемониться с «ентой паскудой». Услышав последнее восклицание Алисы, она раздраженно дернула головой и процедила:

– Ишь ты. Огрызается, зараза. Ей-ей, щас в полыцыю позвоню.

– Да не горячись ты, – откликнулась Анжела, – то орала: спасать дивку надо! Теперь в полицию сдавать. Ох, и паникерша ты, Галка. Ты уже определись с ролью – ангел-хранитель или… – она остановилась, подбирая нужное слово, но не найдя подходящего определения поведению подруги, заключила:– Я так кумекаю: утро вечера мудренее. Ща по койкам. А завтра решим, что делать.

Чувствуя себя совершенно разбитой, Алиса поплелась в комнату, стащила с недавно купленной раскладушки пятнистый плед, бухнулась вниз лицом, пружины застонали в унисон с похоронным настроением девушки. Она зарылась в подушку, хотелось завыть в голос. Кусая полотняный край наволочки, Алиса судорожно сглатывала тугой вибрирующий ком, внушая себе, что истерика еще никому не помогала. Слезы против воли лились из глаз, внутренняя субстанция, называемая обыкновенно душой, теперь напоминала жидкий студень, тряслась и расползалась. Девчонки продолжали пить, до Алисы доносились их приглушенные голоса. Чтобы не слышать оскорбительных замечаний Галины, она нахлобучила подушку на голову и продолжала всхлипывать, мысленно обращаясь к Богу, моля его вмешаться в ужас происходящего. Она чувствовала себя мухой, запутавшейся в липкой паутине, любая попытка выбраться заканчивалась тем, что она увязала еще глубже, еще безнадежнее. Ей уже не выбраться. Абсолютное Всемогущее Всеведущее Зло, наступившее ей на горло, грозило раздавить, как букашку. Ее преследуют. Ее хотят уничтожить. Это она понимала, но не понимала кто и за что? Кому она помешала? И главное, как выпутаться из нескончаемой череды кровавых кошмаров, неотвратимо несущихся за ней, будто горный обвал. Любой ее поступок провоцирует очередную лавину, заполняя окружающее пространство хаосом и кровью. Отовсюду пахло смертью. Это безумие! Такое не может происходить наяву.

«Наверное, я сошла с ума и все это плод больного воображения».

Девчонки включили на кухне телевизор, и Алиса снова услышала громкий голос комментатора криминальных новостей:

– После судебно-медицинской экспертизы тел банкира Лейба Фридмана и его сына Марка было установлено, что смерть отца наступила из-за остановки сердца, вызванного болевым шоком, возникшим в результате обширного ожога серной кислотой. Площадь поражения составила около пятидесяти процентов. Смерть сына произошла в результате отравления сильнейшим ядом тетродотоксин, содержащимся в брюшине и половых железах рыбы фугу (иглобрюха), являющейся «экстремальным» японским деликатесом. После медицинского освидетельствования трупов, тела были отправлены в Россию. Вдова господина Фридмана, госпожа Диана Фридман намерена продлить свое пребывание в Швейцарии с целью контролировать следственные мероприятия по розыску, подозреваемой в пяти преступлениях, Алисы Фридман. По мнению комиссара Ганса Брутберга, она является невменяемой, и, следовательно, крайне опасной…

Лающая немецкая речь, жестокие несправедливые обвинения больно хлестали по истерзанным нервам. Алиса в отчаянии нырнула под подушку, захлебываясь соленой горечью отчаяния. Спустя некоторое время слезы иссякли, усталость взяла свое и она задремала…

Расплывчатое лицо Марка, присевшего на край ее постели, приблизилось, приняв более четкие очертания, Алиса разглядела даже волоски, торчащие из выпуклой родинки под подбородком. Марк по обыкновению молчал, пытливо вглядываясь в ее лоб, Алиса обрадованно потянулась к нему, но стоило ей протянуть руку, как фигура мужа странным образом отплыла в сторону. Фантом, – догадалась Алиса и оставила попытки прикоснуться к призраку. Она заговорила с Марком, сбивчиво рассказала о своих горестях, об убийстве отца Жана, о преследующих ее страхах, попросила совета, но Марк лишь мягко улыбнулся в ответ и покачал курчавой головой, подразумевая, что ответа не будет. Возмущенная Алиса закричала:

– Ты бросил меня! Тебе весело наблюдать за моими мучениями оттуда, да? Не одному тебе плохо и с этой мыслью на том свете куда приятнее, так? Какой ты жестокий, Марк. Зачем ты приходишь ко мне? Зачем терзаешь? Наслаждаешься моими страданиями? Развлекаешься?

Брови Марка удивленно поползли вверх, он пожал плечами и глухо промолвил:

– Ты сама зовешь меня. Тебе одиноко.

– Да, да, да, черт тебя возьми! – выкрикнула Алиса. – Так помоги же мне или забери с собой. Я больше не могу ползти по жизни как червяк, понимаешь? Я устала страдать и бояться. Я не могу!

– Прости, – в его равнодушном голосе зазвучало недовольство. – Я должен возвращаться. Запомни: один, один, семь…

Алиса проснулась, тело, покрытое липкой испариной, было неприятно влажным, она часто дышала, налитая свинцовой тяжестью голова, гудела. Потолок комнаты, расчерченный косыми полосами неонового света, тускло светился, освещая разбросанную по комнате одежду, жестянки с окурками и забытую на сервировочном столике початую бутылку. Воздух, напитанный алкогольными парами и застарелым запахом табака, был густым, невыносимо вонял кислятиной, потом и нищетой. Перед рассветом измученные фонари дрожали и помаргивали, отчего свет в комнате колебался, придавая окружающей обстановке оттенок ирреальности, некоей фата-морганы.

«Будто я в другом измерении», – подумала Алиса.

Со стороны кровати донесся сиплый шепоток, девчонки все еще не спали:

– Наконец-то угомонилась. Слышала, как стонала? Быдто ее в аду на сковородке жарют. Я точно тэбэ ховорю – нечыста у нее совэсть. Ой, нечыста, – Алиса узнала хрипловатый голос Галины. Язык у нее заплетался, свидетельствуя о том, что отца Жана помянули от всей души.

– Да, заткнись ты, говорю. Дай вздремнуть чуток, – недовольно буркнула Анжела и тяжело перевалилась на другой бок, от чего изношенные кроватные пружины разразились громкими стонами.

– Не, ты як хочэшь. А я завтра до полыциы. Дыму бэз охня нема, Анжелка. Чатырэ трупа на курортэ, вчера батько Жан. Там хдэ она – смэрть так и рыщет. Чуэ моэ сердцэ – падалью от нее несет. Рэшэно – спозаранку в полыцию беху, – не унималась Галина.

– Если доживешь, – съязвила Анжела.

– Как это? – не поняла Галина.

– Как как? Придушит она тебя ночью, как кутенка, и поминай как звали, – продолжала издеваться Анжела, сонно причмокивая.

– Дура ты! Я ж тэпэрь хлаз нэ сомкну, – взвилась Галина.

Чтобы не слышать дальнейшие оскорбления, Алиса с беззвучным стоном заткнула уши пальцами. Ее душили слезы, но девушка собрала силу воли в кулак и, стиснув зубы, пролежала без сна до утра. Она напряженно обдумывала создавшуюся ситуацию, искала выход и каждый раз заходила в тупик.

«Один, один, семь. Запомни. Что это значит? – прощальные слова Марка не давали ей покоя. – Может, это номер дома, квартиры или некий шифр? Черт знает что такое. Один, один, семь…»,– она беззвучно шевелила губами, силясь вникнуть в смысл сказанного. Смысл не находился, тупо ныла голова, Алиса терялась в догадках, измысливая все новые, более изощренные варианты трех чисел, доведя себя до исступления, она плюнула:

– Три цифры, три цифры. Запомни. Тоже мне Пиковый Король выискался. И думать не буду. Есть дела поважнее. Тут жизнь на карту поставлена, а он загадки загадывает.

В семь часов она потихоньку встала, накинула прожженный в некоторых местах махровый халат Галины, пробралась на кухню, заварила крепкий кофе, вытянула сигарету из оставленной Анжелой пачки, закурила и задумалась. Выбирать ей не из чего: либо ждать, когда ее сдадут девчонки, либо идти с повинной. Бежать не имело смысла, ее липовый паспорт хранился у господина Камаля, а без документов на работу не примут, бродяжничать и попрошайничать – схватят через неделю. Кроме того, Алиса была уверена, что Галя Козодой, переметнувшаяся в стан врагов, явится в полицию через час после ее побега, опишет ее новую внешность, и пиши пропало. Будет хуже, чем если она решит сдаться полиции сама. Выхода нет. Оставалось одно: объявить о добровольной сдаче и уйти с высоко поднятой головой. В тюрьму. Пожизненно. За преступления, которых она не совершала.

А что она видела в этой жизни? В сущности – ничего. Школа, вредная учительница математики Капитолина Ивановна, ненавидевшая хорошеньких девочек, потому что была старой девой, обязательный стакан кефира на ночь (мама свято верила в исключительную полезность сего немудрящего напитка), неудачная попытка стать моделью, волшебный кусочек замужества и трупы, трупы, трупы. А может, и вправду это она их всех?

Червь сомнения в собственной вменяемости заполз в голову и принялся методично подгрызать пульсирующие от напряжения мозги. «Да я с ума схожу! Нельзя! Надо держать себя в руках, не распускаться».

Не терять лицо,– так учила ее мама. «Лицо. А сохранилось ли оно?»

Алиса щелкнула крышкой, брошенной на столе, Галкиной пудреницы. Припорошенное золотистой пыльцой равнодушное зеркало отразило встревоженный взгляд, черные полукружья под глазами, скорбную складку, наметившуюся у губ и несколько седых волос на висках. Алиса ахнула и принялась яростно выдирать серебристые искры, шипела, моргая слезящимися от боли глазами, и драла, драла, драла, вымещая на предательской седине злость и бессилие перед несправедливой судьбой. Расправившись с последним волоском, она уронила голову на руки и безутешно разрыдалась.

Ее плач разбудил Анжелу, и она явилась в кухню в одних трусах, криво позевывая, уселась напротив ревущей Алисы, воткнула в зубы сигарету и прошамкала:

– Что за вой? Что за рев? Уж не стадо ли коров? – процитированное ею детское стихотворение не возымело должного действия, Алиса продолжала захлебываться слезами. – Кончай ныть, говорю. Лучше скажи, что делать собираешься? Мы тебя скрывать больше не можем, сама понимаешь. Полицаи щас окончательно озверели, хуже того – они поняли, что ты все еще в городе. Уже по всем притонам, поди, шерстить начали. Скоро и до нашей богадельни доберутся. Не знаю, как мы с Галкой от Мухамета отбояримся. Попрет небось за то, что тебя подсунули. Придется другое место искать. Жалко, – Анжела вздохнула и уронила на стол серую колбаску пепла.

– П-п-простите меня, – заикаясь, выдавила Алиса. – Я п-понимаю. Сейчас соберусь и пойду в полицию.

– Решилась, значит? Ну-ну, – Анжела испытующе посмотрела на зареванную физиономию Алисы. – С повинной, значит…

– А что мне остается? Обложили, как медведя. Со всех сторон, – Алиса обреченно покачала головой и уставилась в стол.

– Так, значит, это ты их всех, да? – вкрадчиво ввернула Анжела, подавшись всем телом вперед. Ее тощие груди повисли над столом, как заячьи уши.

– Да, нет же! НЕТ! Сколько раз можно говорить, что я пальцем ни к кому из них не прикоснулась! Кто-то орудует за моей спиной, а я – мишень, жертва! Понимаешь ты или нет? – бешено заорала Алиса, слезы мгновенно высохли, она тряслась от бессильной ярости.

– Ишь ты, жертва, – Анжела прикурила следующую сигарету. Выпрямила спину и, клубясь в сизом дыму, как египетская жрица у жертвенного огня, задумчиво сказала: – Хотя я тебе верю. Черт знает почему, но верю. И знаешь что? Я так кумекаю: если ты пойдешь в полицию – тебе хана. Иностранцы здесь народ бесправный, а русские вообще не люди. Может, попробуешь встретиться с той теткой? Ну, которая вдова банкира? Расскажешь ей все как на духу. Она же из наших. Русская. Может, поверит. Поможет. Выгородит тебя.

Заметив вытянувшееся лицо Алисы, она пояснила:

– В тюрьму ты всегда успеешь. А руки опускать – дело последнее. Попытка не пытка. Попробуй. Чем черт не шутит, а? Вчера сказали, она в отеле «Бельвью» остановилась. Это в центре, на Кохерштрассе. Самая крутая ночлежка в городе. Для царственных особ.

– Так Галина все равно сегодня на меня заявит, – в глазах отчаявшейся девушки промелькнул робкий проблеск надежды и мгновенно потух. Поймав вопросительный взгляд Анжелы, она созналась:

– Я все слышала ночью.

– Не парься. Галку я на себя возьму. В ближайшие два дня она будет молчать, как мумие, а потом я за нее не ручаюсь.

Анжела встала и, тряся хилыми сосцами, принялась варить себе кофе. Обернувшись, заметила недопитую рюмку водки, с сомнением посмотрела на Алису.

– В голове после вчерашнего, как в Госдуме, одни прения. Разговеться что ли для тонуса? – и, не дождавшись одобрения, опрокинула водку в рот. – Чего смотришь-то? – упрекнула она укоризненно глядевшую на нее Алису. – Пью и пить буду. Если б не этот эликсир жизни, давно б уже в психушку загремела. Давай по маленькой?

Алиса отрицательно покачала головой, машинально рисуя на заляпанной поверхности стола загадочные один, один, семь. Присмотревшись, Анжела фыркнула:

– Совсем сдвинулась? Номер полиции выписываешь.

– Это номер полиции? – удивилась Алиса.

– Сто семнадцать-то? Конечно. Будто ты не знала.

Девушка отмолчалась. Рассказывать Анжеле о Марке было верхом глупости.

Глава двенадцатая

После душа Анжела устроила мучившейся похмельем Галине аутодафе, и после тридцати минут мучительных переговоров, во время которых Анжела несчетное количество раз переходила от неприкрытой лести к угрозам, и от клятв в верности к проклятиям до седьмого колена, Галина, наконец, сдалась. Пообещав пока не доносить на Алису, она заслужила звонкий поцелуй и спасительную дозу сорокаградусного лекарства.

Около полудня она вышла из подъезда и решительно направилась к центру, но по мере приближения к исторической части города, ее уверенность начала потихоньку испаряться, уступая сомнениям и страху.

Отель «Бельвью» располагался в центре, на набережной Ааре, перед выходом девчонки ее тщательно проинструктировали.

– Он на королэвский дворэц похожий. Грам-а-а-дный, мымо не пройдешь. На самом береху торчыт, – живописала Галина, хлопнув Алису по плечу. – Попытай судьбыну, Алька, авось и выйдэ.

Подмерзшие за ночь лужи к обеду подтаяли и хрустели под ногами, как монпансье. Солнце, ослабевшее за зиму, постепенно набирало мощь, приятно грея спину, в прозрачной синеве там и сям бродили одинокие барашки облаков.

Респектабельный «Бельвью», возведенный в начале двадцатого века, она заметила еще издали, неподалеку высилось солидное здание Федерального парламента. Кроме первого этажа, где, вероятно, находились рестораны, конференц-зал и прочее. Алиса насчитала еще три плюс мансарды под нарядными коричнево-красными крышами. Высокие стрельчатые окна отеля помпезно сверкали, отель прямо-таки источал дух сытого буржуазного довольства.

– Самодовольный дедуля, – констатировала Алиса, не замечая, что рассуждает об отеле как о живом существе.

Подойдя поближе, она поняла, что ее и близко не подпустят. У входа дежурили два охранника, а за стеклянными дверями виднелся дюжий швейцар в синей ливрее и фуражке с золотой кокардой. Отель выглядел неприступной крепостью, пропуска в которую у нее не имелось. Остановившись напротив, она следила, как время от времени к подъезду подъезжали и отъезжали умопомрачительно дорогие машины, лимузины, «бентли», один раз даже отреставрированный довоенный «роллс-ройс» проехал. На переднем сиденье рядом с шофером в униформе сидела похожая на принцессу выхоленная дама в мягком замшевом берете и надменно поджатыми губами. Совершенно подавленная фешенебельностью отеля и его постояльцев Алиса, топталась в отдалении, не зная, как подступиться к двум, смахивающим на бультерьеров, сытым охранникам. Время шло, а она не знала, как поступить. Часы на Цитглогге пробили три, их медлительный торжественный звон подстегнул Алису. Время шло, а дело не двигалось.

«Что же делать?», – Алиса нервно забегала вдоль здания и вдруг неожиданно для самой себя решительно двинулась ко входу.

Привалившийся к стене мордатый секьюрити вопросительно взглянул на худенькую рыжеволосую девушку в темных очках. Алиса разом оробела, но, заметив, что мужчина смотрит на нее со снисходительным любопытством, сбивчиво заговорила. Она отчаянно трусила, понимая, что охранник обязательно обратит внимание на ее жуткий акцент.

– Простите, пожалуйста. Мне нужно встретиться с фрау Фридман. Она остановилась у вас, – от смущения язык заплетался, коверкая самые простые слова, Алиса густо покраснела.

Но похоже, служащие отеля настолько привыкли к иностранцам, что заикания Алисы не вызвали у мужчины никакой реакции. Его смутила лишь необычность просьбы, брови блюстителя порядка поползли вверх, он громко фыркнул и процедил:

– Вас пригласили?

– Н-нет, но мне очень нужно, – пролепетала девушка, понимая, что если сию секунду не найдет нужных слов, то охранник откажет ей и последняя надежда рухнет.

– Ничем не могу помочь, – сухо ответил охранник и блаженно зажмурился, подставив лоснящееся довольством лицо теплым лучам солнца.

И тут Алису осенило, она суетливо пошарила в кармане куртки, нашарила там бумажку в двадцать франков и сунула ее в оттопыренный карман охранника. Тот прервал сиесту и лениво глянул на Алису:

– Вы, фройляйн, тут не крутитесь. В отель вас не пустят. У нас Генеральный секретарь ООН остановился, приказано, чтоб муха не пролетела. Не то, что вы. А насчет фрау Фридман, я, так и быть, узнаю. Подождите, – и он вразвалочку двинулся к дверям.

Минут через пять он появился снова и, степенно подойдя к Алисе, доложил:

– Фрау Фридман с дочерью остановились в шестьдесят втором номере. Сегодня никуда не выезжала, но портье сказал, что она распорядилась подать машину к подъезду к пяти часам. Это все, что я могу для вас сделать, фройляйн, – и охранник отошел.

Сообщение о том, что Диана Фридман проедет мимо нее в пять часов, приободрило Алису, хотя она решительно не понимала, как этим можно воспользоваться. Не бросаться же под колеса! Отойдя на приличное расстояние, она уселась на берегу и принялась смотреть на реку. Старушка Ааре ворчливо шуршала серой волной о бетонные плиты набережной, Алиса рассеянно наблюдала, как вода вылизывает и без того чистые камни (здесь все было неправдоподобно чистое), силясь придумать что-нибудь из ряда вон выходящее. Упаднические настроения, охватившие ее со вчерашнего дня, подняли голову, окрепли, внутри закопошились грязные мысли:

«Броситься бы с моста и дело с концом», – думала она, глядя на безмятежную водную гладь, покрытую блестящей рябью мелкой волны. «Зачем мне говорить с этой женщиной? Разве она мне поверит? Тут же позвонит в полицию и выдаст меня с потрохами. И начнутся мытарства: допросы, избиения, суд, тюрьма. А вода – вот она. И все кончится. Разом».

Мысль о самоубийстве пришла ей в голову не впервые. Но в отличие от того первого порыва в Гриндельвальде, теперь она казалась такой естественной, логичной. «Вот оно решение! И почему она не додумалась до этого раньше?», – Алиса вдруг почувствовала громадное облегчение. Вода притягивала ее, звала, манила, обещая утопить горечь и боль в вечном покое, освободить, наконец, от непрерывного кошмара. Алиса сама не заметила, как поднялась и точно под гипнозом добрела до моста Нидегбрюке, потом до его середины и остановилась, зачарованно глядя на искрящуюся водную гладь. Легкий ветерок перебирал ее рыжие локоны, мелкая волна вкрадчиво шептала: «Иди. Ко мне. Убаюкаю. Зацелую. Успокою. Иди. Ко мне…Ко мне…»

Не отдавая себе отчета, Алиса медленно перегнулась через перила. И вдруг в ее голове возникла отчетливая картина последующих событий. Она словно на мгновение заглянула в будущее. Вот она стремительно летит с моста, бешено колотится сердце, со всего маху падает в ледяную воду, но холода не чувствует, отчаянно барахтается, пытаясь спастись, ее выталкивает на поверхность, она сильно бьет по воде руками, но мокрая куртка и тяжелые сапоги мешают, тянут ее вниз. Теперь ей очень холодно, ноги сводит судорогой, вот она захлебнулась раз, второй, третий, и вот уже вода смыкается над головой, она еще пытается бороться, но силы постепенно оставляют ее, нечем дышать, вокруг только темная мутная вода, она постепенно заполняет легкие, изо рта вырываются последние серебристые пузырьки спасительного воздуха, сознание мутится, и Алиса медленно-медленно опускается на илистое дно…

За спиной промчалась машина, и шофер такси, заподозривший неладное, громко посигналил. Алиса опомнилась. Беззаботно светило солнце, слышался отдаленный смех катающихся на прогулочном трамвайчике.

«Бр-р-р!,– очнулась Алиса.– Нет. Даже в моем незавидном положении здесь как-то уютней,– она окончательно пришла в себя и вдруг хлопнула себя ладонью по лбу. – Эврика!» Промчавшееся мимо такси (а может, это было само провидение, принявшее облик обычного таксиста?) подсказало ей решение проблемы.

– Я возьму такси и поеду за ней, – бормотала она. – Точно. А когда она доедет до места и выйдет из машины, я перехвачу ее по дороге и все расскажу. И будь что будет, – оживившись, девушка бегом побежала к перекрестку, там было проще всего поймать машину.

Без десяти пять такси, с сидевшей на заднем сиденье Алисой, дежурило вблизи отеля. Пожилой шофер с потешными бакенбардами (точь-в-точь Бенкендорф из учебника истории) долго не мог понять, что от него требуется, а когда сообразил, то отказался наотрез.

– Я, фройляйн, не Джеймс Бонд, чтоб за людьми следить.

Алисе пришлось пустить в ход все свое обаяние. Сочинив вполне правдоподобную историю о том, что она русская, вышедшая замуж за швейцарца, оставившая ради любимого родину, семью и так далее, теперь страдает от беспардонных измен мужа. И ей, бедняжке, приходится следить за негодяем. Путая немецкие слова с английскими, потому как скудного запаса немецких слов хватило ненадолго, она выглядела довольно убедительно, таксист хмуро щурился, но слушал, не перебивая. В конце душераздирающего повествования Алиса картинно всплакнула и получила-таки согласие и кучу назиданий бывалого семьянина в придачу:

– Вы, фрау, поступаете неправильно. Меньше знаешь – лучше спишь. Чего за ним гоняться? Набегается – сам придет. Никуда не денется. Это я вам точно говорю.

В пять минут шестого от подъезда «Бельвью» отъехала черная «тойота», за рулем сидела красивая брюнетка, не раз виденная Алисой по телевизору. Явно чем-то озабоченная, она не смотрела по сторонам, руль держала небрежно одной рукой, второй постоянно поправляла, сползающий с головы, алый шарф.

– За ней, – скомандовала Алиса.

– Это и есть соперница? – уточнил старик.

И когда Алиса утвердительно кивнула, сокрушенно покачал головой:

– Красивая, – и, сообразив, что сказал бестактность, торопливо добавил: – Но вы, фрау, тоже хорошенькая.

Развернувшись прямо посередине дороги, Диана Фридман стремительно помчалась в сторону Зефтигеншрассе, такси с Алисой последовало за ней. Автомобиль свернул на Миттельштрассе и остановился у небольшой закусочной. Через минуту из дверей бистро показался высокий мужчина в темных очках и широкополой надвинутой по самые брови шляпе.

– Он! – ахнула Алиса, узнав своего воскресного преследователя. Сердце учащенно забилось, она прикусила губу.

Таксист понял ее по-своему, мастерски лавируя между многочисленными машинами, он проворчал что-то вроде:

– Не надо так переживать, фрау. Мужчины – народ слабый. Яркий фантик их привлекает. На время. А потом домой, к жене под юбку.

Алиса не ответила, она абсолютно не понимала, что происходит, интуитивно чувствуя, что разворачивающиеся события крайне важны. Кто этот неизвестный? Вчера Алиса решила, что он из полиции. Теперь она сомневалась. Может, он частный детектив, нанятый Дианой для поисков Алисы? Она терялась в догадках…

Не дождавшись ответа, таксист обиженно поджал губы и сосредоточился на погоне. Пару раз «тойота» неожиданно сворачивала, теряясь из виду на несколько мучительно долгих минут, и Алиса паниковала, испуганно взвизгивая и досадливо хлопая себя по коленям, таксист молча сопел, и, нагоняя беглянку, удовлетворенно крякал, кося на Алису торжествующим взглядом. Напряженно всматриваясь в несущуюся впереди машину, Алиса не заметила, как поредели многоэтажные дома, и за окном замелькали пригородные коттеджи. Дорога очистилась, машины попадались все реже, и шоферу пришлось держать приличную дистанцию, чтобы не вызывать подозрений. Наконец,«тойота» плавно притормозила, свернула на местную дорогу и, подъехав к стоявшему на отшибе большому двухэтажному особняку, на воротах которого мелом было написано (почему-то по-английски) FOR SALE, остановилась.

Алиса занервничала, и у поворота, где чернели густые заросли ракитника, схватила шофера за плечо и приказала:

– Все. Высадите меня здесь. Дальше я сама.

– Сама. Сама, – недовольно проворчал таксист. – Вы, девочка, только глупостей не наделайте, – отеческим тоном заключил он. – Хотя, это не мое дело. С вас семьдесят три франка.

Не глядя на старика, Алиса сунула ему сто франков и выскочила из машины. Спрятавшись за кустарником, она чувствовала себя охотницей, пантерой перед прыжком, кровь заиграла, сердце гулко колотилось. Всем существом она ощущала, что роли переменились, из загнанной жертвы, она превратилась в преследователя. Интуиция подсказывала, что ключ к разгадке близок. Стоит только протянуть руку и взять его! Но как?

Местность была пустынной, кроме голых деревьев, торчавших по обочинам узкой дороги – ничего. Если она двинется следом за стоящей машиной (из которой, кстати, никто так и не вышел), то ее заметят. Алиса растерянно огляделась, слева метрах в двадцати виднелось длинное деревянное строение, что-то вроде заброшенной фермы. И за неимением лучшего Алиса быстрым шагом направилась к нему, минуты через три она оказалась под надежным прикрытием. Здесь ее увидеть не могли, но и она, в свою очередь, не видела ничего. Сообразив, что попала впросак, девушка решила проникнуть внутрь и понаблюдать за происходящим через имевшиеся под крышей крохотные оконца. Открыть дверь, запертую только на засов, особой трудности не составило, Алиса, пыхтя, отодвинула задвижку и, пугливо озираясь, вошла внутрь. Помещение оказалось обыкновенным коровником, с длинными рядами кормушек и поилок. Оно явно пустовало, и тщательно вычищенные стойла сиротливо глядели на непрошеную гостью. Слабо пахло молоком и душистым сеном – единственное напоминание о том, что здесь когда-то разводили скот.

Поглощенная слежкой, Алиса, с трудом взобралась на одну из перегородок между стойлами и выглянула в окно – пункт наблюдения оказался на удивление подходящим. Территория в радиусе ста метров просматривалась как на ладони, до особняка, правда, было далековато, но зрение у нее, слава богу, отличное, и она приготовилась наблюдать. Машина стояла на прежнем месте. Похоже, что из нее так никто и не вышел, потому что ворота дома оставались по-прежнему закрытыми. Прищурившись, Алисе удалось разглядеть два темных силуэта в автомобиле. Значит, она права, и Диана с незнакомцем находятся внутри. Что они там делают? Как ни силилась Алиса разглядеть, что творится в салоне, ей это не удавалось. Глаза заслезились от напряжения, все слилось в одно мутное дрожащее пятно, и Алиса шепотом чертыхнулась. Начинало темнеть. Ничего не происходило, машина стояла на прежнем месте. Правда, в какой-то момент дверца со стороны водителя распахнулась, но из нее снова никто не вышел. Еще через секунду она захлопнулась и снова тишина. Сколько прошло времени? Двадцать минут, полчаса, час? Она не понимала. Время тянулось бесконечно. Алиса устала балансировать на жесткой узкой перегородке, в необитаемом помещении было холодно, ныла спина, затекшая от неподвижности, но девушка не отлипала от узкой щели оконца, боясь что-нибудь пропустить. Хотя спустя некоторое время в душу начали закрадываться сомнения:

«И зачем я здесь торчу? Что толку? Ничего не происходит. Может, они поговорят по душам, да и уберутся восвояси, – кряхтела она, разминая окостеневшие суставы. – Да, но зачем для обычного разговора было уезжать к черту на кулички? Что они там делают?,– гадала она. – А может, они любовники?,– неожиданная мысль развеселила ее. – Осыпают друг друга поцелуями, а я, как последняя дура караулю их на этом насесте».

Она уже начала сомневаться, что мужчина, севший в машину Дианы Фридман, тот самый злой гений.

«Мало ли народу в шляпах шатается, – рассуждала она. – Ну, высокий, ну, плащ того же цвета, ну, нос длинный. Но ведь я близко ни одного, ни второго не видела».

Последнее умозаключение повергло ее в уныние. Теперь она уже была убеждена, что ошиблась. И луч надежды, вспыхнувший в ее душе, когда незнакомец сел в машину Дианы, потух. В тот момент, когда она окончательно уверилась в поспешности сделанных выводов и была готова спуститься с осточертевшей перегородки, произошло следующее: дверца машины резко распахнулась, из нее выбрался мужчина и стал быстро удаляться в противоположную от шоссе сторону. Свидание окончилось. Алиса тяжело спрыгнула вниз и поспешила к выходу, она решила выйти на дорогу и, дождавшись, когда Диана будет проезжать мимо попробовать тормознуть ее. Надежда, что богатая дама возьмет попутчицу, была мизерной. Но попробовать стоило.

Задыхаясь от быстрого бега, она выскочила на трассу и тут с удивлением обнаружила, что машина стоит на прежнем месте.

«Похоже, госпожа Фридман решила здесь заночевать, – удивилась Алиса, плотнее запахивая куртку. – А может, она купила этот домик и дрыхнет в одной из спален, пока я тут дежурю?»

Однако, окна, окруженного глухим забором дома, оставались темными. Холодные сумерки стремительно опускались на землю, мимо, моргая красными глазами габаритов, проносились автомобили. Черная «тойота» теперь практически сливалась с окружающим мраком, и если бы Алиса не знала, что перед воротами особняка стоит автомобиль, то ни за что не разглядела бы его. Потоптавшись на обочине минут пятнадцать, девушка забеспокоилась. Автомобиль не двигался с места, значит, что-то случилось. И Алиса начинала догадываться что. Подозрительный тип в шляпе скрылся около получаса назад, Диана осталась в машине, машина стоит на месте, несмотря на наступившую темноту. Судя по сгустившемуся мраку, шел восьмой час вечера, порядочные люди в это время ужинают и отправляются на боковую, а Диана Фридман не походила на женщину, привычную к спартанским условиям.

«Может быть, она ждет возвращения того типа?», – колебалась Алиса.

Верить в догадку об очередном убийстве не хотелось. С Алисы было достаточно пяти предыдущих. «А если все-таки…, – тело покрылось холодной испариной. – Тогда прочь отсюда!,– ахнула она. – Бежать!, – но, поразмыслив, она горько усмехнулась: Куда? К кому? А если Диана ранена? Может, ей нужно помочь?,– мысли бестолковым роем носились в разгоряченной голове. – Да, ведь это шанс!»

И Алиса представила, как она спасает жизнь вдовы Фридмана, после чего та полностью реабилитирует ее перед правосудием, назвав имя подлинного убийцы.

– Сказочница фигова, – обругала она себя.

Мечты мечтами, но нужно было что-то предпринимать.

Около нее уже дважды останавливались машины с предложением подбросить до Берна, она упрямо отказывалась, интуитивно чувствуя, что ведет себя опрометчиво. Собравшись с духом и пообещав себе быть предельно осторожной, Алиса решилась.

«Я только подойду к машине и посмотрю на нее. Может, в ней вообще никого нет? Может, я просто не заметила, как она ушла?»,– подбадривала она себя.

Но по мере приближения к зловеще вспыхивающей в свете проезжавших машин одинокой «тойоте», она занервничала, ноги плохо слушались, внутри нарастала противная дрожь. Предчувствуя что-то очень нехорошее, Алиса медленно, бочком пододвинулась к машине и заглянула в окно. Так и есть! За рулем виднелась фигура женщины, она сидела неподвижно, запрокинув голову назад, по всей видимости, она была мертва. Обойдя автомобиль с другой стороны, Алиса приникла лицом к окну, чтобы лучше рассмотреть тело и даже зачем-то постучала в стекло, втайне надеясь, что она ошиблась, и женщина попросту уснула за рулем. Но чуда не случилось. Женщина не шелохнулась, никак не отреагировав на стук, а это могло означать только одно – она мертва.

Сердце гулко застучало. Алиса испуганно огляделась по сторонам, – ни души, только пустынный дом равнодушно глядел на растерянную девушку. Алиса снова повернулась к машине, глаза попривыкли к темноте, и, вглядевшись в тонкий абрис женского профиля, смутно белеющую во мраке длинную шею, Алиса попыталась рассмотреть кровь на горле (ведь отца Жана нашли с перерезанной глоткой) или одежде, но ничего не было видно, с виду все было в полном порядке.

«А если она все-таки жива?», – смутная надежда еще теплилась, и Алиса решила проверить.

Она снова обогнула машину и распахнула дверцу. В салоне загорелся свет, и Алиса невольно отпрянула – женщина смотрела на нее широко распахнутыми невидящими глазами, на лице застыла гримаса ужаса и отвращения. Бегло оглядев труп, Алиса никаких внешних повреждений не обнаружила: ни пулевых ран, ни порезов. Женщина выглядела абсолютно нормальной, но мертвой. Единственная странность – это выражение крайнего омерзения и гадливости на ее лице.

«Будто за ней сам дьявол приходил», – с жалостью подумала Алиса, удивляясь собственной выдержке, страх отступил, уступив извечному женскому любопытству. За последнее время она перевидала столько покойников, что очередной труп вызвал у нее лишь замешательство. Ни страха, ни паники она не ощутила. «Оказывается, правда, что ко всему можно привыкнуть. Даже к смерти», – сокрушенно подумала она и внезапно обратила внимание, что в скрюченных в предсмертной судороге пальцах женщины виднеется что-то красное. Она быстро протиснулась в машину и притронулась к руке покойницы, рука была прохладной, и Алиса инстинктивно отпрянула. Труп остывал. Прикасаться к нему было неприятно. Преодолевая естественную брезгливость, Алиса склонилась к руке женщины, стараясь рассмотреть предмет, зажатый в пальцах мертвой женщины, и вдруг остолбенела. Диана сжимала в руке телефон Nokia, на ярко-красном корпусе которого золотом были выгравированы Алисины инициалы. Это был ее собственный мобильный телефон, подаренный ей Марком за две недели до смерти! Тот самый, что она оставила в Гриндельвальде! Ее залихорадило. Преступник подбросил его на место преступления, дабы в очередной раз навести след полиции на нее, Алису. Нужно во что бы то ни стало забрать его! При мысли, что придется разжимать пальцы трупа, ее замутило. Ее обычная реакция на стресс. Пересилив тошноту, она протянула руку к безжизненной ладони покойницы, как вдруг услышала за спиной странный пугающий звук. Неторопливое зловещее шипение, точно из баллона с жидким кислородом медленно-медленно выпускали газ. Алиса повернула голову и ахнула – на заднем сиденье неторопливо шевелились толстые черные кольца.

«Змея!»,– поняла Алиса, тело сразу сделалось ватным, ладони вспотели.

Тварь чуть приподняла узкую голову и вперила в Алису мертвенно-холодный немигающий взгляд профессионального убийцы, в безгубой щелеобразной пасти черной стрелой мелькнул раздвоенный язык.

– А-а-а! – истерично взвизгнула Алиса и опрометью кинулась прочь.

Она неслась к вспыхивающему редкими огнями автомобилей шоссе, не чуя под собой ног, не разбирая дороги, часто спотыкаясь о невидимые в темноте земляные кочки. В горячке вылетев прямо на середину асфальтового полотна, отчаянно замахала руками перед несущимся навстречу микроавтобусом, ошалевший шофер едва успел ударить по тормозам и вильнуть в сторону, чтобы не сбить полоумную, выскочившую прямо под колеса. Выпрыгнув из кабины, он подбежал к бледной перепуганной Алисе и принялся гневно отчитывать «пьяную дуру». Поток брани, обрушившийся на ее голову, нимало не смутил Алису, она то глупо улыбалась и твердила, что ей необходимо срочно попасть в город, то принималась всхлипывать и просить у обозленного водителя прощения. Шофер, щуплый человечек лет тридцати пяти, несколько раз обошел вокруг машины, придирчиво попинал колеса и, убедившись, что машина не пострадала, смилостивился над ходившей за ним по пятам канючившей девушкой, распахнув перед ней дверь. Устроившись на заднем сиденье, Алиса притихла, скупо отвечая, на попытки шофера заговорить с ней. Она лихорадочно обдумывала случившееся, ловушка захлопнулась окончательно. Если до сегодняшнего вечера у нее был крохотный шанс донести до полиции правду о совершенных преступлениях (очень она надеялась на Дианину помощь), то после того как завтра обнаружат тело, с ее, Алисиным, телефоном в руках …

– Ох, – жалобно простонала она, и обеспокоенный шофер поинтересовался ее здоровьем.

Не обращая внимания на любопытного водителя, Алиса в сотый раз прокручивала события последних дней, и каждый раз заходила в тупик. Единственное, что она теперь знала – это то, что убийца – мужчина и он методично оставляет на месте преступления улики, свидетельствующие против нее. Но кто он? И главное – зачем? Что она ему сделала? Что они все ему сделали? И куда ей деваться сейчас? Девчонки честно предупредили, что дальше покрывать ее не намерены, потому как о собственных шкурах пекутся. Опять в бега? До первого полицейского, спросившего документы?

Вопросы, вопросы, вопросы, а ответа нет. Тупик. Микроавтобус скользил по ровному автобану, мягко покачиваясь на рессорах, будто пытаясь утешить потерянную, затравленную девушку. Вдали показался озаренный миллионами огней Берн, Алиса инстинктивно съежилась, понимая, что скоро окажется на промозглой зимней улице и нужно принимать решение.

«Попробую посоветоваться с девчонками, – уныло подумала она. – В конце концов, идти мне больше некуда».

Круглые часы на приборной панели, подсвеченные тусклым зеленоватым светом, показывали без четверти девять. Значит, девушек нужно искать в клубе. Справившись у водителя о пункте назначения, она выяснила, что он едет на Вокзальную площадь встречать кузена, прибывающего из Парижа, и попросила оставить ее на Бубенбергплатц.

Оттуда до “Cabaret” можно добраться на трамвае, в крайнем случае, пешком. А крайний случай был явно не за горами, в кармане Алисы оставались последние десять франков и пустой флакон из-под духов. Она достала заветную склянку и вдохнула запах прошлого, запах утраченного рая. Как же все это далеко теперь. И безвозвратно. Не ценила тогда, глупая. Считала, что ей это принадлежит по праву. А теперь?

«Ни гроша за душой», – невесело думала она, глядя, как за окнами автомобиля бурлит ночная жизнь столицы. Симпатичные жиголо и принарядившиеся туристы, толпы подвыпившей молодежи и почтенные отцы семейств спешили отвлечься от дневных забот. На Бубенбергплатц торопливо сновали пассажиры, встречающие, провожающие, энергичные грузчики с пирамидами чемоданов. Алиса завистливо смотрела на всю эту разношерстную публику, сознавая, что ей простые радости жизни, как то поход в бар или поездка в другой город, заказаны. Раз и навсегда.

– Со дна поднялась, туда же и вернулась, – процедила она. – Все на круги своя.

Понаблюдав некоторое время за толпами снующих туда-сюда пассажиров, она направилась в сторону клуба. Что она будет говорить девчонкам? Как объяснит свое внезапное появление в клубе? Расскажет ли о гибели Дианы? И главное, как они на это отреагируют, Алиса не думала. Просто отпустила все, махнула рукой. Чего уж теперь. Будь что будет. Ее последняя надежда рухнула, преступник обложил ее со всех сторон. Единственный шанс – попробовать упросить хозяина клуба выдать ей фальшивый паспорт под залог и сбежать на юг, в захолустье, устроиться уборщицей или горничной в отеле, молить Бога и ждать своей участи. Но под залог чего? У нее же ничего не было. Разве что… Алиса протянула руку и нащупала золотой крестик на шее, ее величайшая драгоценность, подаренная мамой на четырнадцатилетие, со словами:

«Да хранит тебя Бог, доченька». Алиса не снимала его ни при каких условиях.

– Не сохранил вот, – попеняла она, бережно ощупывая тонкую золотую пластину.

Пошел дождь, толпа людей на улице поредела, возле нее услужливо притормозило такси, но Алиса, будучи на мели, раздраженно отмахнулась от водителя.

– Фигуру блюду, – съязвила она.

Дождь разошелся не на шутку, куртка промокла, девушка быстро озябла и ускорила шаг, в ее положении еще только простуды не хватало. Наконец, впереди замаячила красно-желтая вывеска клуба. Охранник, дежуривший у входа, вместо приветствия хмуро буркнул:

– Опаздываешь. Хозяин уже два раза спрашивал.

Алиса молча влетела в клуб. Гримерка пустовала, девочки уже были в зале. Наспех переодевшись в подаренное Айзой платье с пайетками, которое болталось на ней как на вешалке, и спешно поправив макияж, Алиса привычно нырнула в слоистые облака, плывущего по залу табачного дыма. Несмотря на будний день, в зале было полно народу. Гремела музыка, слышался пьяный хохот, в центре, в ярком луче прожектора вокруг шеста грациозной змеей вилась смуглая грудастая Айза, справа мягко светилась ниша бара, где три бармена в красных жилетках едва поспевали обслуживать посетителей.

«Аншлаг», – подумала Алиса, выискивая глазами девчонок. Сейчас она как никогда нуждалась в их советах и поддержке.

– Да, где же они, черт? – встревожено пробормотала она и в это мгновение заметила Анжелу. «Роковая брюнетка» в оранжевом декольте уже порядком нагрузилась и бойко, со знанием дела клеила у барной стойки здоровенного краснолицего норвежца. Повиснув у парня на шее, она осыпала, обалдевшего от выпивки и сигарет детину, звонкими поцелуями и визгливо хохотала. Галины не было видно. Вероятно, она уединилась с клиентом. Справедливо рассудив, что на работе следует работать, Алиса решила не отвлекать Анжелку и, так как все места у бара были заняты, заняла пустующий столик в дальнем углу заведения. Спустя полчаса Анжела заметила-таки присутствие Алисы. В первую секунду ее длинная физиономия вытянулась еще больше, но она молниеносно взяла себя в руки и приветственно махнула рукой, давая понять, что скоро подойдет. Еще через несколько минут, она ловко протиснулась сквозь толпу и подсела к Алисе:

– Я только на минутку. Ты чо приперлась? – прошипела она, не выпуская из поля зрения оставленного без присмотра, норвежца.

Алиса открыла было рот, чтобы рассказать о своих злоключениях, но, поняв, что Анжеле не до нее, снова его закрыла.

– Мухаммед сказал, что тобой интересовались, – продолжила та, но в эту минуту на колени к незадачливому парню нахально взгромоздилась конкурентка. Анжелу подбросило, она порывисто вскочила и, не глядя на Алису, бросила:

– Щас мы с ентим Гансом джазу дадим, и я вернусь. Ид-у-у, котик, – громко пропела она и, бормоча: – Щас я этой заразе патлы-то повыдираю! – ринулась обратно к бару.

Гансами они с Галкой называли всех клиентов, независимо от их возраста и национальности. Алиса огляделась, на сцене темпераментную полнотелую Айзу сменила стройная светловолосая Фрида, и публика немного присмирела, свист и улюлюканье разгоряченных мужчин, всегда сопровождавших выступления Айзы стихли. За столиком напротив, сидел невысокий смуглый мужчина с раскосыми глазами, одетый в экзотическую, расшитую люрексом летнюю рубашку апаш, он беззастенчиво разглядывал Алису и как только понял, что она его заметила, пересел за ее столик.

– Hi, girl. My name Choi Fook On,– буравя ее щелками хитрых глаз, он принялся рассказывать, что он китаец, имеет в Малайзии большой лесопромышленный бизнес, мебельную фабрику и собственный завод по сборке автомобилей.

Алиса вежливо, как положено по инструкции, кивала, никак не комментируя услышанное. Китаец заметно огорчился, поняв, что тугой кошелек не произвел на девушку должного впечатления и возобновил атаку, пригласив ее в Куала-Лумпур на ближайший уик-энд. Бедняге и в голову не приходило, что добрая половина его рассказа так и осталась для Алисы тайной за семью печатями, ее английский был весьма далек от совершенства.

– В центре города я построил восемнадцатиэтажную башню с бассейном на крыше. Она так и называется Башня Чой Фук Она. Приезжай. Я все оплачу, – распинался он, пихая ей в руку стофранковую купюру.

Алиса с улыбкой взяла деньги, поблагодарила и вновь закивала щедрому клиенту.

Не добившись ответа, азиат заказал скотч с колой и, взбодрившись алкоголем, перешел в наступление – принялся ощупывать под столом Алисины бедра. Задыхаясь, он сбивчиво бормотал что-то об американских солдатах во Вьетнаме, которым на передовую для поднятия боевого духа привозили красоток. Что завтра ему предстоит подписание контракта на два миллиона долларов, и он тоже нуждается в поддержке красивой женщины, словом, нес полную околесицу. От него разило потом, виски и восточными благовониями, Алиса недовольно морщилась и, вежливо кивая, отодвигалась от настырного китайца все дальше и дальше, рискуя, в конце концов, свалиться со стула. Китаец совершенно распоясался, запахло скандалом. Анжела с Галиной как сквозь землю провалились. И в тот момент, когда Алиса совсем было собралась звать охрану, над столом нависла тень. Алиса подняла голову и обмерла – перед ней стоял тот самый мужчина в плаще и шляпе, ее злой гений. Он смотрел на нее, не отрываясь, из-под широких полей виднелся длинный нос, на подбородке торчали пучки редкой светлой растительности.

«Как у козла», – подумала Алиса, цепенея.

Пронырливый азиатский бизнесмен, оценил ситуацию, быстро встал из-за стола и мгновенно затерялся в толпе, оставив Алису с незваным гостем, что называется, нос к носу. Мужчина присел рядом, и Алиса почувствовала, как что-то твердое уперлось ей в ребра. Оглядевшись по сторонам, мужчина убедился, что в баре никому до них нет дела, и отрывисто произнес:

– На улицу. Перед входом стоит серый «фольксваген», садись в него, и не вздумай что-нибудь выкинуть. Пристрелю, – говорил он медленно с сильным и очень знакомым акцентом, бесконечно растягивая гласные, вместо – «в» произносил «ф», а вместо «д»у него выходило «т». Это было знакомо, очень знакомо. Но где и когда она могла слышать такой акцент?

Осознав, что в ребра упирается не что иное, как пистолет, Алиса судорожно сглотнула и кивнула. Выйдя из-за стола, пошатываясь и поминутно спотыкаясь, Алиса направилась к выходу, мужчина неотступно следовал за ней.

«Где же девчонки, черт бы их побрал?, – билось в голове. – Галя, Анжелка, миленькие, где же вы? Как вы мне сейчас нужны», – пробираясь через толпу, мысленно молила она. Но девчонки, очевидно, занятые с клиентами так и не появились. Чуда не произошло.

Не помня себя, она вышла на ярко освещенное крыльцо, вышибала осведомился, почему она так рано уходит. Алиса вымученно улыбнулась, соврала, что ей нездоровится, и села в машину. Все происходило точно в дурном сне, в голове ни единой мысли. Только страх, всепоглощающий, тупой, животный. Мужчина сел за руль, и машина рванула с места.

Поначалу Алиса смотрела строго перед собой, боясь взглянуть на похитителя, потом чуть успокоившись, осторожно, исподволь принялась изучать его профиль, и вновь вернулась к мысли, что она уже когда-то видела этот длинный, как у Буратино, нос, жесткую линию подбородка. Но где и когда?

Автомобиль мчался на бешеной скорости, рискуя нарваться на неприятности с дорожной полицией, разноцветные огни уличных реклам слились в одну непрерывную светящуюся полосу, напоминая сигнальные огни взлетной полосы. Часто постукивая зубами от нервного возбуждения, Алиса все еще силилась рассмотреть похитителя, способность соображать понемногу восстанавливалась, правда, это были мысли типа: «Все, дорогуша, пришел твой черед» или «Задушит или пристрелит? Пусть лучше застрелит, так быстрее», и все это под тягостный аккомпанемент похоронного марша. Похититель хранил молчание.

Тем временем они выехали за городскую черту на широкий, хорошо освещенный автобан, и тут оказалось, что раньше Алиса и представления не имела о быстрой езде. Неизвестный утопил педаль акселератора до отказа, «фольксваген» ответил глухим ревом, тревожной дрожью корпуса и рванул с невероятной скоростью. Сомлевшей от испуга девушке показалось, что автомобиль в буквальном смысле оторвался от земли и летит над асфальтовым полотном дороги, как самолет на бреющем полете. Она в смятении прижала руки к груди и умоляюще взглянула на водителя, не осмеливаясь протестовать. Тот даже головы не повернул, только жестокая усмешка тронула уголки узких крепко сомкнутых губ. Прошло еще около часа, прежде чем Алиса решилась спросить, куда они направляются. Сообразив, что если бы убийца хотел ее прикончить, то давно бы это сделал, остановившись в глухом местечке, она осмелела и решилась на попытку наладить контакт:

– П-простите, а куда мы едем?– заикаясь, спросила девушка.

– Заткнись, – визгливо отрубил незнакомец, не поворачивая головы.

Тулья его шляпы задевала крышу салона, но тот, казалось, этого не замечал. Только тут до Алисы дошло, что мужчина говорит по-русски, с довольно сильным акцентом, но по-русски. Она вспомнила, что и в клубе он тоже говорил по-нашему, но, будучи тогда в состоянии шока, она не обратила на это внимания.

– Я вас где-то видела, – рискнула она продолжить.

– Сегодня. По дороге в Невшатель, – в голосе мужчины послышались издевательские нотки.

Уловив, что он имеет в виду ее слежку за автомобилем Дианы Фридман, Алиса поспешила уточнить:

– Нет-нет. Еще раньше.

И тут произошло непостижимое. Мужчина резким движением сорвал с головы шляпу и швырнул Алисе, под головным убором обнаружился узел туго стянутых на затылке волос, рванул резинку, и жесткие мышиного цвета волосы рассыпались по плечам. Незнакомец повернулся к Алисе. Девушка окаменела, отказываясь верить:

– Ингрид! Не может быть!– потрясенно ахнула она.

Перед ней и впрямь была Ингрид, их с Марком гриндельвальдская прислуга только с нелепой, облезлой бородкой и в мужской одежде.

– Ингрид меня звали в Тарту лет двенадцать назад. В прошлой жизни. Теперь я Шарль Герье, – и, перехватив ошеломленный взгляд Алисы, круто вывернул руль и, ударив по тормозам, остановился на обочине.– Не доходит, детка? – осклабился он в странной улыбке. – Я – транс. Транс-ген-дер, – по складам произнес мужчина, с садистским удовлетворением наблюдая полуобморочное состояние Алисы. – Теперь поняла? – и Шарль-Ингрид истерично расхохотался.

Смеялся он долго, до икоты, потом взял шляпу, скомкал ее и вытер лицо, так словно это был обычный носовой платок.

– Стать женщиной на денек для меня пара пустяков: – тщательно побриться, – и он выразительно скользнул пятерней по подбородку, – подложить, где требуется, – ладонь опустилась на грудь, – распустить волосы, переодеться и подкрасить губы. Бой-баба эдакая. Ведь вы с Марком так меня называли? Гром-баба, бой-баба, пожарная каланча, драгун в юбке, великанша, Гулливер! О, у меня было много прозвищ,– и Шарль-Ингрид злобно сверкнул глазами.

Ошеломленная Алисас минуту молчала, переваривая услышанное. Тарту? Какое совпадение! Мамина племянница Ирина жила в Тарту, и почти каждое лето они с мамой гостили в Эстонии. У Алисы там было множество друзей. Значит, вот откуда этот акцент! Она эстонка. Ну, конечно! Но неужели глупые шутки Марка привели к такому ужасу?

– Извините нас, – наконец, выдохнула Алиса, заливаясь краской.

Она отлично помнила, как они с Марком подшучивали над прислугой, но им и в голову не могло прийти, что она понимает, о чем они говорят. В противном случае они бы себе никогда такого не позволили.

– Вы теперь за это мстите? – робко спросила она.

Ответом послужил взрыв дикого хохота. От неожиданности Алиса отпрянула и прижалась к дверце машины, очередной припадок нехорошего веселья напугал ее не на шутку.– У него крыша едет»,– решила она.

– Я не сумасшедший, – словно в ответ на ее мысли, произнес он, наконец. Глядя куда-то мимо Алисы, он странно улыбался, и в его тусклых водянистых глазах вспыхнул огонек безумия. Неожиданно посуровев, он жестко сказал:

– Киллер я. Профессиональный убийца. Высокооплачиваемый ликвидатор. Свой почерк. Свой стиль. Мое кредо: нетривиальность и аккуратность исполнения. Что? Страшно? – тут он вперил в нее пустой немигающий взгляд. Перепуганная Алиса только кивнула головой. – И правильно. Пришла твоя очередь, – и Шарль снова оглушительно захохотал.

– Нас заказали? Кто? – терять было нечего, и в Алисе пробудилась бесшабашная смелость обреченной.

Пусть перед смертью, но она должна узнать правду.

Шарль долго молчал, обдумывая вопрос. И наконец, заговорил:

– Что ж, последнее желание приговоренного свято. А ты скоро умрешь. За этим стоит Диана Фридман.

– Но она же умерла, – недоверчиво сказала Алиса.

– Правильно. И ты тоже умрешь,– вкрадчиво сказал убийца, и мерзейшая улыбка, улыбка Иуды, появилась на его лице. – Но в свое время. Больше ничего объяснять я не намерен.

Шарль-Ингрид грубо встряхнул Алису и взглянул ей в лицо. Его пустые прозрачные без блеска глаза, глаза маньяка смотрели пристально, изучающее. Он будто хотел понять, с кем имеет дело. Алиса не дрогнула. Поняв, что напугать девушку ему не удалось, он сильно ударил ее по лицу, боль обожгла висок, Алиса коротко охнула и закрыла лицо руками. Удовлетворенный причиненной болью, Шарль-Ингрид хмыкнул и повернул ключ в замке зажигания.

– До Монтре полтора часа. Если мне станет скучно, я расскажу тебе еще много интересного, – притворно ласково сказал он, от его неприятного визгливого голоса кровь стыла в жилах.

Алиса отметила, что несмотря на сильный акцент, русским он владел очень хорошо.

Послышался приближающийся вой полицейской сирены, Алиса встрепенулась: «Господи, хоть бы они остановились!». Она, панически боявшаяся полиции, теперь мечтала, чтобы ее арестовали и посадили в тюремную камеру. Уж лучше тюрьма, чем взбесившийся маньяк! Звук сирены приближался, однако Шарль-Ингрид не проявлял ни малейших признаков беспокойства, заведенный двигатель тихо урчал, автомобиль не трогался с места. Алиса догадалась, что умный маньяк понимал, что если тронется с места, заслышав приближение полиции, то тем самым навлечет подозрения и полицейский патруль непременно их остановит. А если не дергаться, то есть шанс, что они проедут мимо. Хотя это тоже риск. Маньяк сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Алиса замерла в ожидании, сердце бешено стучало. Полицейский патруль промчался мимо.

Похититель криво улыбнулся, немного выждал, выжал сцепление, и автомобиль ринулся в глухую ночь, выхватывая из темноты алчно горящие дорожные знаки и рекламные щиты. «Какая выдержка!, – размышляла Алиса, осторожно поглаживая горевший от боли, опухающий висок. – Ни один мускул на лице не дрогнул. Опасная сволочь!»

Судя по указателям, до Фрайбурга оставалось сорок километров, и Алиса нервно считала мелькавшие за окном полосатые столбики, прикидывая в уме план побега. Можно было попроситься туалет, и, когда Оно (так она мысленно обозвала Ингрид) остановилось бы у придорожного бистро, она смогла бы попросить хозяина позвонить в полицию. Убийца, будто читал ее мысли и, завидев впереди приветливо подмигивающие огоньки кафе, язвительно прокомментировал:

– Если хочешь в туалет, я остановлю. Но звонить в полицию не рекомендую. Улики, оставленные на местах убийств, свидетельствуют против тебя. Я скроюсь, и ты никогда не докажешь, что знакома со мной. Свидетелей нет, – и Оно гаденько хихикнуло. – Я их в живых не оставляю. Так как? Остановить?

– Нет, спасибо, – отказалась Алиса, злясь на себя за наивность.

Оно читало ее мысли, точно она проговаривала их вслух. Тогда она решила выудить из него информацию об убийствах. Ее мучил вопрос, зачем Диана заказала Фридманов, и главное, почему Оно, в конце концов, прикончило саму Диану?

– Одного я, Шарль, не пойму. Зачем Диане было всех убивать? – собравшись с духом, сказала она, опасливо косясь на похитителя.

Хищный профиль Шарля-Ингрид, таинственно освещенный зеленоватым светом приборного щитка, выглядел зловеще. Оно покосилось на съежившуюся в углу салона девушку и нехотя процедило:

– Не догадываешься?

Алиса яростно потрясла спутанной копной рыжих волос:

– Нет.

– Деньги, дура. Охрененные деньги твоего свекра. Насколько мне известно, господин Фридман крупный банкир. Девятое место в списке «Форбс». Два года назад он развелся с Дианой по причине супружеской неверности, он подозревал ее в постоянных изменах. В том числе в связи с собственным сыном, он считал, что девочка, рожденная в браке, дочь Марка. И, как ты догадываешься, господин Фридман был очень зол на свою бывшую супругу, он выставил ее без гроша, назначив лишь содержание. Что после шестилетнего проживания в роскоши, повергло мадам Фридман в жестокую депрессию. А еще через год она поняла, что хочет получить все. И главное – может. Поначалу она рассчитывала убрать только самого банкира, рассчитывая после смерти отца прибрать к рукам смертельно больного сына, дождаться его кончины и зажить по-королевски. Пять месяцев назад она связалась со мной (по рекомендации одного серьезного человека я согласился на встречу) и выплатила мне аванс. По ее просьбе я собрал подробную информацию о семье Фридманов: у старика Лейба кровных родственников больше не имелось, жена умерла, брат погиб в автокатастрофе. Была еще тетка по отцовской линии, но она тоже скончалась от инсульта полтора года назад. И все было бы в ажуре, но тут вмешалась ты и спутала все карты. Мало того, что у Марка началась стойкая ремиссия, так ты еще умудрилась выскочить за него замуж. Конкурентка! Поразмыслив, она поняла, что план с треском провалился, но она так свыклась с мыслью о деньгах, что уже не могла отказаться и решилась заказать всех троих: Лейба, Марка и тебя. Все возможные сплетни о загадочных убийствах Фридманов она планировала пресечь с помощью все тех же денег. За полгода она трижды побывала в Швейцарии, мы оговаривали детали. Я поселился в Гриндельвальде за день до вашего приезда, потом без труда нанялся к вам прислугой. Я советовал Диане оставаться в России, но она так нервничала, что примчалась сюда. Как она выразилась: «Чтобы держать руку на пульсе».

Неожиданная откровенность убийцы Алису смутила и обрадовала, она решила воспользоваться его словоохотливостью и выпытать все.

– А меня почему сразу не убили?

– Когда ты удрала, у меня созрел собственный план, о чем Диане я, конечно, не сказал, зато сумел убедить ее, что сделать тебя подозреваемой намного выгоднее и эффективней, нежели убивать, – хвастливо сказало Оно, мрачно взглянув на Алису.

– Ну, а Льюиса за что? – робко поинтересовалась Алиса.

– Какого Льюиса? – озадаченно переспросил Шарль-Ингрид.

– Соседа. Американца.

– А-а, того извращенца, – хмыкнул Шарль-Ингрид. – Он смутил меня своими телескопическими наблюдениями. Я привозил в дом оружие, прятал его. Он мог что-то видеть, даже сфотографировать. Я не мог знать наверняка, есть ли у него улики против меня, но решил убрать. На всякий случай. И пленки уничтожил.

Так вот почему в доме Льюиса так воняло, – сообразила Алиса, она хорошо помнила едкий запах чего-то горелого.

– С охранником понятно, а отец Жан? Его тоже вы? – не унималась Алиса, пользуясь благодушным настроем убийцы.

– Естественно. Мне нужно было тебя найти. Я выяснил, что ты какое-то время скрывалась в его церквушке. Дальше – как в воду канула. Я, было испугался, что упустил тебя. Но ничего. Нажал на святого отца – он и выдал, что ты с проститутками из “Cabaret” болталась. Упокой его душу, Господи, – ерническим тоном закончил он, закладывая крутой вираж на объездном кольце.

Слева остался, сияющий огнями, Фрайбург.

– А Диана?

– Все. Стоп. Исповедь окончена. Поболтали и будет. Молчать, я сказал! – внезапно заорал маньяк, заметив, что Алиса снова открыла рот. Покрывшись яркими пунцовыми пятнами, заметными даже в темноте, он прерывисто дышал, будто ему внезапно сделалось дурно. Алиса заметила, как дрожат узловатые пальцы. Машина вновь затормозила у обочины, он отрывисто скомандовал:

– Привал. Не смей шевелиться. Убью.

Трясущимися пальцами он достал из внутреннего кармана белую таблетку и жадно проглотил ее, спустя две-три минуты напряженное тело мужчины расслабилось, Шарль вяло откинулся на спинку кресла, блаженно смежил веки и затих, судорожно сжатые пальцы распрямились, лицо приобрело блаженное выражение. Алиса внимательно наблюдала за его поведением, очевидно, Шарль болен, и таблетки ему необходимы. Это следовало запомнить. Может, попытаться выскочить из машины? Она бесшумно придвинулась к дверце машины и аккуратно нащупала ручку. Она не могла заставить себя потянуть за металлическую скобу, страх парализовал волю. Шарль не шевелился. Казалось, он спит. Она бросила взгляд на часы. Минутная стрелка пружинисто перескакивала с деления на деление, пауза затянулась, волнение нарастало. Алисе представился длинный резиновый бинт, растянутый до отказа, еще немного и тр-р-ах-х! Лопнет. Она тревожно заерзала, чувствуя спиной твердую дверную скобу. Просунула руку за спину.

– Сидеть, д-р-рянь! – истошно заорал очнувшийся Шарль и наставил на нее пистолет. – Пристегнись и молчи. Молчи, пока я не позволю тебе говорить.

Алиса послушно пристегнулась и, молча уставилась на освещенную полосу бегущей навстречу дороги. Остаток пути прошел в полном молчании. Правда, время от времени Шарль-Ингрид начинал трястись от приступов внезапного безумного хохота, от которого Алисе делалось невыносимо страшно. Глядя на странное существо, дергающееся в припадке беспричинного смеха, она цепенела от ужаса, его безумный необузданный хохот, перемежающийся короткими повизгиваниями и стонами, сильно пугал девушку.

«Оно сумасшедшее. Точно сумасшедшее. Или…,– в голове мелькнула внезапная догадка. – Наркоман. Господи! Как я сразу не догадалась. Конечно. Но что это меняет? Ничего. Что безумец, что наркоман – какая разница? Все равно убьет. Сказал, убьет – значит убьет. Но почему не сразу? Что у него на уме? Каким пыткам и истязаниям Оно меня подвергнет? Господи, спаси и помилуй меня», – истово молилась она, избегая смотреть на сидящего рядом маньяка.

На обочине все чаще попадались указатели с надписью «Монтре», Алиса прочла, что до курорта осталось всего пятнадцать километров, и заволновалась. Еще немного и все будет кончено. Завезет ее в трущобы, и прости-прощай.

«И никто не узнает, где могилка моя», – невесело усмехнулась она.

Шарль явно нервничал, и то летел на предельной скорости, то резко сбрасывал газ. Автомобиль дергался, как полоумный. В нескольких километрах от Монтре их все же нагнал полицейский патруль. На Шарля этот случай подействовал странным образом, он внезапно успокоился, взял себя в руки, достал документы и, пока полицейский внимательно изучал права, держал измученную Алису под прицелом, целясь ей в бедро. Она сверлила глазами блюстителя порядка, не смея открыть рот, но тот в потемках не разглядел молящего взгляда пассажирки и, взяв под козырек, ретировался. Когда полицейская машина скрылась в темноте, Шарль невозмутимо убрал пистолет и, не проронив ни слова, вновь тронулся с места. Алиса обмякла и тихо заплакала. Шанс на спасение был безвозвратно потерян.

Машина свернула с женевской трассы и, минуя Монтре, выехала на объездную дорогу. Очевидно, Шарль направлялся в пригород. Дорога шла по берегу Женевского озера. Из темных клубящихся облаков вынырнула огромная желтая луна, осветив бледным призрачным светом, черную лаковую гладь воды и покрытые густой шерстью лесов, горы. Казалось, что они внезапно перенеслись на другую планету, где цветовая гамма ограничивалась лишь оттенками синего. От глубокого черно-синего до почти прозрачного оттенка лунного нефрита. Внезапно возникший хрупкий фантастический мир, это грандиозное безмолвное торжество красоты ошеломили Алису.

– О, господи! – вырвалось у нее.

Шарль-Ингрид понял ее по-своему:

– И то верно. С молитвой и смерть легка, – будничным голосом подтвердил он.

И восторг тут же испарился, девушка очнулась от грез, будто ее ледяной водой окатили. Машина свернула к небольшому двухэтажному домику с покатой крышей винного цвета.

– Вот мы и дома, – устало вымолвил Шарль и с хрустом потянулся. Заметив на лице Алисы изумление, он снисходительно обронил:

– А ты думала, что я в пещере обитаю?

Предпочитая благоразумно смолчать, она послушно выбралась из машины, Шарль больно схватил ее за руку и подтащил к калитке. В голубоватом свете луны за забором виднелась подстриженная лужайка, отороченная темной бахромой можжевеловых кустов. Всего в трех часах отсюда царила зима с холодными ветрами, дождем и снегом, а здесь уже пахло весной, пробивалась травка. Шел третий час утра, и соседние дома были погружены во тьму, люди крепко спали. Алиса понимала, что Шарль все просчитал, и надеяться на помощь со стороны не приходилось. Повозившись с замком, киллер открыл калитку и, приставив к спине Алисы пистолет, подтолкнул ее к светлеющему в глубине двора дому.

– Моя вилла, милости прошу, – язвительно сказал он и втолкнул ее в прихожую с такой силой, что она едва не расквасила себе нос.

– Жилых комнат всего две плюс кухня, – пояснил он, закрывая массивную дверь на два замка и металлическую задвижку. – У меня, как в бункере, – пояснил он, поймав взгляд Алисы. – Не сбежишь.

Сняв пальто и не зажигая света, он протащил ее через проходную гостиную, в которой Алиса разглядела только низкую тахту, с наваленными в беспорядке подушками и большой медный кальян, и втолкнул ее в дальнюю комнату со словами:

– Я помещу тебя с лучшими друзьями, – уловив в его тоне злобное ехидство, Алиса насторожилась.

Но когда зажегся свет, увиденное ошеломило ее настолько, что она буквально онемела, во рту моментально пересохло, язык намертво прилип к гортани. Большая вытянутая, как пенал, комната, оклеенная выцветшими зеленоватыми обоями, жила странной пугающей жизнью: вдоль стен расположилось множество стеклянных террариумов разных размеров, в них неторопливо зашевелились лоснящиеся змеиные тела. Алиса инстинктивно отпрянула к двери, Шарль грубо отшвырнул ее назад, девушка упала, больно ударилась об угол радиатора и вскрикнула.

– Молчи, слышишь? Или я открою пару этих пробирок, – злобно поблескивая синеватыми белками, ощетинился Шарль. – Твое место будет здесь, – он ткнул пальцем в пол возле горячей батареи, там, где съежилась, потирая ушибленные колени, Алиса. – Потом переведу тебя в подвал, там пока лестница сломана. Руки давай, тварь, – скомандовал он.

И когда Алиса протянула трясущиеся ладони, он деловито обмотал ее запястья заранее припасенными тряпками и защелкнул на них наручники, потом спокойно пристегнул ее к горячей батарее и вышел. Алиса пугливо осмотрелась – террариумов было около десяти, в тех, что поближе, она разглядела нарядную, пестро окрашенную змею, меланхолично свернувшуюся на причудливой коряге и невероятно длинную, подвижную, как ртуть, черную тварь, тревожно струившую матовое тело в разных направлениях. Дальше виднелась особь красивого золотистого оттенка, похожая на гада, лежавшего в машине Дианы. Она грациозно извивалась в неторопливом завораживающем танце. Вся комната, наполненная ядовитыми тропическими тварями, неслышно дышала и шевелилась, вызывая естественное отвращение и гадливость. Алисе было страшно и противно, но вот что странно: она, как ни старалась, не могла отвести глаз от непрестанно шевелящихся скользких чешуйчатых тел. Они точно гипнотизировали. Ей сделалось дурно, она задыхалась от ужаса, но все смотрела и смотрела на сытые округлые тела пресмыкающихся, которые, казалось, почувствовали присутствие чужака и волновались, угрожающе перекатывая тугие мускулистые волны плоти.

Шарль остановился на пороге комнаты, с удовлетворением наблюдая за подавленной пленницей, в руках он держал плошку с водой и плоскую миску с чем-то напоминающим собачьи консервы. Насладившись неподдельным ужасом жертвы, он плотоядно ухмыльнулся и, опустив тарелки перед замершей в немом отчаянии Алисой, театральным жестом обвел комнату:

– Как тебе мои девочки? – и, не дожидаясь ответа, вкрадчивым голосом продолжал: – Эта пестрая – Алекто, арлекиновый аспид, редкая и крайне дорогая штучка. Черная – Анубис, черная мамба, гроза Африки, развивает скорость до двадцати пяти километров в час, очень ядовита. А это, – и он повернулся к золотистой твари с четко очерченной прямоугольной головой, прильнувшей к внешнему стеклу стеклянного куба, точно прислушиваясь, к тому, что о ней говорят, – австралийский тайпан Маккоя. Самая ядовитая змея планеты. Один укус может отправить на тот свет сотню человек или двести пятьдесят тысяч мышей. У меня их было две. Астарот и Астарта. До сегодняшнего дня. Астарота пришлось бросить в машине Фридман. Он перевозбудился после укуса и забился в щель под задним сиденьем. Я так и не смог его выманить.

Начав говорить о предмете своей страсти – змеях, Шарль остановиться не мог. Он прислонился к стене, скрестил руки на груди и, откровенно любуясь собой, продолжил:

– Ты бы видела, как умирала Диана! Восторг! Как египетская царица Клеопатра, пожелавшая принять смерть от укуса аспида. Я наслаждался как, пожалуй, никогда прежде. После укуса тайпана должно пройти от трех минут до пяти часов, чтобы жертва перестала дышать. Астарот справился за полчаса. О, он могучий парень! Я не пожалел, что использовал его как орудие убийства. Яд тайпана – нервно-паралитического действия, отличная штука. Действует наверняка, парализует нервные волокна организма, и сигналы, посылаемые мозгом внутренним органам, не доходят по назначению. Сначала человек не может говорить и двигаться, чуть позже дышать и, наконец, останавливается сердце. Астарот, умница, как только я поднес его к Диане, мгновенно понял, что от него требуется. След от укуса обнаружат не сразу, он под волосами. Криминалистам придется попотеть!

Алису поразило, что Шарль-Ингрид говорит о пресмыкающихся с неподдельной нежностью и любовью. Она часто моргала, красными от усталости и слез, глазами и страстно желала, чтобы все происходящее оказалось дурным сном. Было ясно, что она попала в руки к свихнувшемуся маньяку, и у нее нет ни малейшего шанса вырваться. Извращенец, находивший удовольствие в изощренных убийствах, он искренне полагал, что в искусстве убивать достиг совершенства. Он гордо называл себя «эстетом убийства» и «гением смерти».

– Я близок к идеалу, – увлеченно продолжал он, обращаясь к полумертвой от ужаса Алисе.

Очевидно, она была единственным человеком в мире, кому он решился открыть свои дикие планы, это чудовищное порождение извращенного ума. Обреченная на смерть Алиса угрозы для него не представляла.

–Хочешь, я расскажу тебе о своей мечте? – вдруг спросил Шарль и в очередной раз, не дождавшись ответа, с надрывом произнес:

– Я хочу купить Змеиный остров. Кеймада-Гранди. Да-да. Он находится в тридцати километрах от атлантического побережья Южной Америки. Там живут только змеи! Ботропс. Страшно ядовиты. Их там тысячи! Ты только вслушайся в эти названия – ботропс, бумсланг, мулга, фер-де-ланс… Это же музыка!

И обезумевший психопат принялся неуклюже кружиться по комнате. Сильное нервное возбуждение Алисы сменилось равнодушием, уставшая от постоянных потрясений психика блокировала страх, и она безразлично наблюдала за бесноватым.

Остановившись напротив металлической клетки с мирно попискивавшими мышами, Шарль-Ингрид внезапно повернулся к Алисе и сурово сказал:

– Теперь ты поняла, что мне нужно много денег. Очень много денег!

Алиса отрицательно потрясла головой, не в силах говорить. Шарль-Ингрид лукаво ухмыльнулся, глаза вновь загорелись нехорошим дьявольским огнем. Теперь он очень походил на Мефистофеля, нарисованного в старой исчерканной хрестоматии по литературе, Алиса поежилась.

– Я же сказал, что хочу купить Змеиный остров. И я куплю его. Во что бы то ни стало. Ты мне в этом поможешь! – внезапно выкрикнул он и резко повернулся к совершенно истерзанной безумием происходящего Алисе. – Завтра я убью дочь Дианы. Ее перевезли в Женеву, для передачи представителям российской стороны. Когда я убью ее, то на месте преступления найдут пистолет с твоими отпечатками пальцев. Затем я вернусь сюда, и ты напишешь повинную (документ о том, что ты хотела завладеть деньгами семьи Фридманов), где подробно расскажешь, как и когда совершила все семь убийств. Напишешь, что после совершенных преступлений ты поняла, что полиция идет по следу, и ни скрыться, ни завладеть наследством тебе уже не удастся, поэтому ты добровольно уходишь из жизни, просишь в твоей смерти никого не винить и в заключение, – тут Шарль довольно потер ладони. – Итак, в заключение – самое приятное. Для меня, конечно. Ты как единственная оставшаяся в живых наследница оставляешь посмертную волю, завещание, в котором отписываешь грандиозное состояние господина Фридмана, со всеми его банками, заводами, автомобильными концернами и прочим, мне, Ингрид Моор. У меня двойное гражданство, и в Эстонии я до сих пор числюсь как Ингрид Моор.

«Я, Алиса Фридман, в здравом уме и твердой памяти выражаю свою последнюю волю и оставляю все свое состояние Ингрид Моор, подруге детства, самому доброму и чистому человеку, которого я знала», – глумливо процитировал он и повернулся к Алисе:

– Ты ведь бывала в Тарту? И не раз. О, я знаю о тебе все, – заметив на лице Алисы изумление, он торжествующе улыбнулся. – Я собрал на тебя полное досье. Итак, продолжим. Тебя находят со вскрытыми венами. Рядом с тобой лежат признание и завещание. Дом снят месяц назад на твое имя. Я выезжаю только по ночам, так что меня здесь никто не видел. Вывод: ты все сделала сама, своими руками, меня будто и не существовало. Поэтому я намотал под наручники тряпье. Ты мне нужна чистенькая, без единого синяка и царапины. Никакого насилия. И последний этап: я сажусь в самолет, возвращаюсь в Тарту в качестве Ингрид Моор и вступаю в права наследования, – закончил он, победоносно глядя на Алису. Потом вытащил из клетки отчаянно пищащую мышь и швырнул ее в террариум тайпана, приговаривая:

– Ешь, девочка, ешь. Завтра я тебя ставлю на охрану. Будешь сторожить эту девку. Вон за той дверью, слышишь?

Алиса почувствовала быстро нарастающую дурноту и, неожиданно бессильно повисла на цепях наручников, потеряв сознание. Очнулась от того что, Шарль брызгал ей в лицо водой, шлепал по щекам и сердито шипел:

– Не смей подыхать без моего разрешения. Не смей, слышишь, тварь. Ты пока мне нужна.

Алиса тяжело застонала и жалобно попросила оставить ее в покое. Герье согласился, объявив, что тоже не прочь прилечь.

– Денек завтра не из легких. Надо поспать. Я лягу здесь. Так спокойнее, – продребезжал он, приволок из соседней комнаты матрас и подушку и принялся раздеваться. Стащив рубашку, транс повернулся, и Алиса увидела болтающуюся мешком морщинистую кожу на безволосой груди, живое свидетельство того, что когда-то давно Шарль назывался Ингрид и носил бюстгальтер. Не выдержав неприятного зрелища, она отвернулась и тут же получила увесистую оплеуху:

– Что нос воротишь, дрянь! Не нравится?

Алиса затрясла головой, стараясь стереть с лица выражение гадливости.

– Смотри у меня, а то одному капралу из нашего батальона тоже не нравилось. Брезговал мной, сука. «Трансом гребаным» меня звал. Я его шнурком его же ботинка задушил. Наши думали, албанцы постарались. Мы тогда в Сербии служили, – деловито сообщил Шарль, укладываясь на матрасе. – Я во Французском легионе три года по контракту оттрубил. И не жалею. До сих пор военным ремеслом кормлюсь. Правда, от примитивных армейских приемов отошел, – сонно бормотал он, накрывшись с головой полосатым пледом. Язык у него заплетался, Герье засыпал.

Можно было расслабиться и попытаться заснуть, прислонившись к стене, однако, взбудораженная дикостью происшедшего, Алиса мелко тряслась от отвращения, моля Бога послать ей скорую и безболезненную смерть. Она трезво оценивала ситуацию и понимала, что шансов выжить в руках невменяемого (а в этом она уже не сомневалась) маньяка, у нее нет.

– Господи, сделай так, чтобы я уснула и больше не проснулась, – беззвучно молила она, чувствуя, как ноет затекшая от неудобного положения спина. Кости таза больно впивались в плоть, заставляя ее поминутно менять положение. Во мраке слышались подозрительные шорохи, Алиса догадывалась, что слышит шуршание змеиных тел, и содрогалась от отвращения. А ну как выберется какая-нибудь наружу? Перед рассветом она забылась-таки тревожным сном.

Глава тринадцатая

Алиса проснулась, теплые лучи утреннего солнца просвечивали сквозь веки, изнутри они выглядели оранжево-красными, на этом фоне хорошо просматривалась сеточка темно-вишневых кровеносных сосудов, Алиса удивилась внезапному открытию и вдруг вспомнила, где находится. Тревожно забилось сердце, не открывая глаз, она попеняла Господу за то, что он все еще не забрал ее. Умереть бы во сне, тихо, незаметно, без ужаса и боли. Ан, нет. Жива, к сожалению.

Прислушавшись, отчетливо различила уже знакомые осторожные шорохи и еще один – пока незнакомый ласковый шелест. Он раздавался с разными интервалами, длился около минуты, резко стихал, затем возобновлялся, вкрадчивый, баюкающий, умиротворяющий он расслаблял и успокаивал. И Алиса жадно ловила гармонию дивного звука, не размыкая век, не меняя позы, хотя сказывалось длительное сидение около горячей батареи в позе эмбриона, тело ныло и болело, а по ногам пробегали «кактусы» (так в детстве Алиса называла онемение), руки в наручниках, лишенные нормального кровотока, одеревенели.

Обливаясь потом, она, поняла, что умирает от жажды, и, наконец, решилась открыть глаза – на развороченном матрасе никого не было. Алиса прислушалась, в соседней комнате было тихо. Вероятно, Герье отправился на «охоту» за девочкой. Страшно хотелось пить, оставленные вчера миски с водой и кормом стояли рядом. Алиса встала на колени, наклонилась и припала к воде. Пить по-человечески в такой позе не получалось, она сложила губы трубочкой и попыталась всасывать воду, шумно фыркая и захлебываясь. Утолив жажду, она выпрямилась, пошевелила плечами и принялась переминаться с колена на колено, пытаясь разогнать кровь. И вновь этот странный приглушенный шелест…

Озадаченно оглядевшись, Алиса вздрогнула – при свете дня рептилии активизировались. Ее сосед арлекиновый аспид, накануне меланхолично дремавший на покрытой плесенью коряге, беспокойно перетекал из одного угла своей стеклянной коробки в другой, выставляя наружу мертвенно-белое брюхо. В других террариумах творилось тоже. Повернувшись к пятнистой Алекто, Алиса попыталась заговорить с ней, пожелав доброго утра, она участливо спросила, что ее так беспокоит.

– Ты, наверно, голодная, – предположила Алиса, стараясь подружиться с товарищем поневоле.

Змея, точно понимая, что обращаются к ней, застыла, не сводя с Алисы немигающего взгляда, ее черные без век глаза не выражали ничего: ни злобы, ни агрессии, ни любопытства.

– Пустота торричеллиева, – прокомментировала Алиса, продолжая наблюдать за змеей. – Эх, ты, – посетовала она. – Я с тобой подружиться хотела, а ты не то, что на дружбу, на пустячную мыслишку не способна. Безмозглое создание, – сказала она и отвернулась.

В тот же момент раздался глухой стук, будто в стекло ударился тугой резиновый мяч, и неистовое злобное шипение. Алиса мгновенно обернулась и увидела вздыбившуюся Алекто, она воинственно покачивала стройным телом, а по стеклу террариума медленно стекали маслянистые прозрачные дорожки.

«Яд, – догадалась Алиса, и ей сделалось не по себе. – Она кинулась на меня, понапрасну истратив яд», – пугливо поглядывая на взбешенную змею, девушка отодвинулась подальше к стене и подобрала под себя ноги. «Заигрывания с братьями меньшими закончены. Буду сидеть тихо», – про себя решила она и задумалась.

В тишине снова послышался трепетный шелест, точно прошуршал край невидимой шелковой юбки, Алиса недоуменно подняла голову и огляделась. Присмотревшись, она заметила, что террариум, в котором еще вчера красовалась любимица Герье – тайпан Астарта, пустует. И тогда Алису осенило – неведомый звук, похожий на мягкое шуршание листвы, производит она!

Герье говорил вчера, что оставит ее охранять Алису. Значит, Астарта за дверью в соседней комнате! И это она методично пересекает помещение в разных направлениях, несет сторожевую вахту.

Чертов психопат! Несмотря на то, что Алиса наглухо прикована стальными наручниками к чугунной батарее (а она с утра не раз проверила прочность своих кандалов), он предпринял все возможное и невозможное, чтобы себя обезопасить. То есть если на секунду допустить фантастическую мысль, что Алисе удалось отомкнуть, перетереть, перегрызть, наконец, металлические обручи, стискивающие ее запястья, то выбраться из серпентария наружу все равно было бы невозможно. За дверью – немой, безжалостный и крайне опасный страж. Окно! Она оглянулась. На окне висела плотная римская штора.

«Господи, а если гадина найдет какую-нибудь лазейку или щель и вползет сюда?, – от этой мысли волосы на голове Алисы приподнялись и зашевелились. – Хотя, мне теперь все едино. Умру, как Клеопатра, или про кого он там вчера плел. Чем скорее, тем лучше», – пыталась успокоить себя Алиса. Но мысль о встрече с холодной извивающейся тварью вызывала мандраж, нервная дрожь возобновлялась всякий раз, когда девушка слышала зловещее шуршание змеиного тела в соседнем помещении. Оно уже не казалось Алисе приятным, на лбу выступала испарина, сердце бешено колотилось, стиснув зубы, чтобы не застонать, она напряженно всматривалась в крохотный просвет дверной щели, ожидая внезапного появления пресмыкающегося. Она уже не обращала внимания на юркие тени в стеклянных кубах вокруг, соседство разгуливающей на свободе рептилии пугало ее гораздо больше.

От отчаяния она занялась самовнушением, твердила, что скорая смерть принесет ей избавление от бесконечных страданий, мысленно попрощалась с мамой и, как ни странно, успокоилась. Смирение – великая вещь.

Снова захотелось пить. Она тяжело заворочалась, извиваясь на привязи не хуже своих пресмыкаюшихся соседок, изловчилась встать на колени и принялась с шумом прихлебывать теплую воду. Вода «разбудила» пустой желудок, и он громко заурчал, требуя продолжения банкета. Алиса потянула носом, но гадкий запах коричневых кусочков, неряшливо наваленных в другую тарелку, разом отбил аппетит, и, брезгливо поморщившись, она отвернулась.

«Буду помирать голодной», – равнодушно думала она, возвращаясь в исходное положение.

Блуждая рассеянным взглядом по комнате, она заметила забытый на матрасе мобильный телефон Герье. Ее буквально подбросило! До матраса было около полутора метров, теоретически она могла бы дотянуться до него носком ноги.

– Сто семнадцать, сто семнадцать, сто семнадцать, – лихорадочно твердила она телефон швейцарской полиции.

Встреча с законом уже не пугала ее. Даже если Герье скроется и ей не удастся доказать свою непричастность к убийствам, то жизнь в тюремной камере представлялась Алисе верхом блаженства в сравнении с нынешним положением. Вращая глазами, она неуклюже подпрыгивала на месте, чувствуя необыкновенный прилив сил. Час назад она собиралась умирать, а теперь в ней вновь проснулась воля к жизни.

Оставалась попробовать. Около получаса она предпринимала попытки добраться до заветного телефона. Вытягиваясь в струну, она тянула носок, как балерина, готовые лопнуть связки нестерпимо ныли, болел копчик, но какие бы чудеса акробатики ни выделывала Алиса, дотянуться до телефона ей не удавалось. После восьмой попытки она поняла – Герье не забыл телефон. Отнюдь. Он подбросил его специально, измыслив для девушки изощренную пытку. Мол, вот оно – спасение. Бери, если сможешь. Он точно рассчитал расстояние и положил его на том месте, откуда трубка казалась вполне доступной, но, увы, это только казалось.

– Скотина! – в запале выкрикнула Алиса, чье сердце еще полчаса назад возликовало, обретя надежду на скорое спасение. В бессильной ярости, не отдавая отчета в том, что она делает, Алиса бешено заорала:

– Спасите! Помогите! Умираю! – кричала она долго, захлебываясь собственными воплями, надрывая связки, давая выход накопившемуся отчаянию.

Останавливалась на минуту, переводила дух, надсадно кашляя, прочищала осипшее горло и снова принималась кричать.

Минут через двадцать она опомнилась и устыдилась собственной слабости, взяла себя в руки и, успокоившись, рассудила, что даже если бы ей удалось достать злополучный телефон, то тот наверняка оказался бы заблокирован, а пароля она все равно не знает. А если вообразить, что свершилось чудо, и она заполучила разблокированный работающий мобильник, то что бы она сказала полицейским? Ведь она даже не знает своего местонахождения. Ни названия улицы, ни номера дома. Да и кричать здесь бесполезно. Дом старой постройки с толстыми метровыми (она прикинула это, отметив глубину оконного проема) стенами, охранял частную жизнь своих обитателей, как средневековый бастион. В комнате потемнело, очевидно, солнце спряталось. Из-за плотно закрытой шторы Алиса не могла видеть, что творится за окном. Поежившись, она уныло опустила плечи и уставилась в шероховатый пол.

– А кричать я буду. Время от времени. Вот передохну чуть-чуть и снова начну, – обращаясь к безразлично взиравшей на нее Алекто, с вызовом сказала она. – Единственное, что упустил ваш чокнутый хозяин – забыл заткнуть мне рот. И я этим воспользуюсь. Пусть меня никто не услышит. А я все равно буду орать. Просто так. Назло судьбе. Из духа противоречия. Понимаешь, хвостатая? – змея лениво прикрыла глаза, выказывая полное презрение к глупым выходкам Алисы.

Прислушавшись к гробовой тишине, с улицы не доносилось ни звука, кроме назойливых шорохов охранявшей ее Астарты, Алиса собралась с силами и снова принялась истошно вопить, змеи безразлично следили за орущей благим матом рыжей взлохмаченной девицей.

Через час она сорвала голос и затихла, инстинкт самосохранения, однако, не сдавался, в поисках выхода в голове снова закопошились мысли. Алиса развернулась к окну и принялась разглядывать темно-коричневую римскую штору. А если попытаться ее приподнять и посмотреть, что делается на улице? В конце концов, должны же быть соседи. Не мешкая, она приступила к выполнению задуманного. Встала на колени, низко наклонила голову и уперлась лбом в нижний, утяжеленный металлической планкой, край. Подцепить самый край ей никак не удавалось, а если она пыталась приподнять штору с того положения, с которого удавалось захватить, то штора приподнималась на пару сантиметров и тут же обрушивалась вниз. Алиса кряхтела, сопела, потела, но не сдавалась. Наконец, после десяти-пятнадцати неудачных попыток получилось приподнять ее довольно высоко, и, с трудом удерживая штору лбом, она выглянула на улицу. За узким газоном, метрах в пяти был металлический решетчатый забор, сквозь него виднелось небольшое двухэтажное шале по соседству. Ни во дворе дома, ни в окнах никого не было видно. Удерживать тяжелую штору было трудно, ныл лоб, от напряжения быстро разболелась шея, однако Алиса решила терпеть, сколько хватит сил. Вдруг, кто-то неожиданно появится. Правда, что при этом будет делать Алиса, как сможет привлечь внимание, она не представляла. В таком положении она проторчала с полчаса, шея затекла, начали неметь колени, как вдруг, в окне нижнего этажа дома напротив она увидела светловолосую кудрявую головку. Мальчик лет пяти расставлял на подоконнике оловянных солдатиков, очевидно, собираясь устроить игрушечную баталию. Он был поглощен подготовкой к игре, не обращая внимания на Алису. Та попыталась крикнуть, но голоса не было.

«Сорвала, дурища», – поругала она себя и решила попробовать телепатию. Не сводя с ребенка глаз, она принялась внушать ему на расстоянии:

– Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри на меня…

Время шло, а мальчик не обращал на нее никакого внимания. Повозившись с солдатиками минут десять, он ушел. И сердце Алисы упало. Ничего не вышло! Глупая затея. И на что она, дурочка, надеялась? Расстроенная Алиса уже было собралась бросить безумную затею, как вдруг в окне появились уже две светло-русые головки, мальчик привел с собой девочку лет семи, очевидно, старшую сестру. По движению губ Алиса видела, что дети разговаривали и смеялись.

– Ну, посмотрите же на меня. Пожалуйста, – горячо молила Алиса.

И, вдруг, девочка подняла голову и взглянула прямо на Алису. Посмотрела и удивилась, вероятно, она никогда не видела, чтобы кто-нибудь смотрел в окно таким вот странным образом. Она весело рассмеялась и помахала Алисе рукой. Алиса пыталась мимикой показать, что ей плохо, и она просит о помощи. Но дети не поняли, еще раз приветливо помахали ей и ушли. Силы Алисы иссякли, и штора с шумом обрушилась вниз, лишив ее последней надежды, девушка вернулась на свое место у радиатора, уронила голову на грудь и безутешно заплакала. Поплакала-поплакала, и незаметно задремала.

Проснулась от скрежета дверных замков. Вернулся Герье. Очевидно, наступил вечер, и в комнате было совсем темно. В погруженном во мрак серпентарии, смутно поблескивали стекла «змеиных апартаментов», Алиса внутренне сжалась, готовясь к худшему. Жить ей оставалось пару часов, не больше. Ведь Шарль ей вчера популярно объяснил, что после расправы над дочерью Дианы, он займется ею. Она уселась поудобнее, выпрямила спину, вскинула подбородок и повернулась к двери, желая встретить смерть с открытым забралом.

– Умирать – так достойно, – с вызовом прошептала она и вдруг подскочила от неожиданности.

От резкого удара ногой дверь стремительно распахнулась и с грохотом ударилась о стену, на пороге стоял Герье. Яростно ткнув в выключатель подсветки террариумов, он круто развернулся к затаившейся Алисе. В резком свете люминесцентных ламп его серое, будто покрытое окалиной лицо, перекосилось от ненависти, длинный нос опустился к верхней губе настолько, что практически сливался с ней, образуя подобие клюва, длинные серые волосы растрепались, и теперь Шарль походил на разъяренную кикимору. В руках нервно извивалась Астарта, стиснутая крепкими пальцами головка змеи, смотрела прямо на Алису, в безгубой ротовой щели мелькала тонкая рогатка языка. Змея, точно облизывалась, присматриваясь к жертве.

– Что, шлюха, скучаешь? – вкрадчиво проговорил Герье, неспешно надвигаясь на Алису.

При звуке его голоса, решимость девушки улетучилась, во рту появился гадкий горький привкус.

– И Астарта соскучилась. Правда, детка? – проворковал он, держа гадину на вытянутой руке. – Повеселить вас что ли? – издевался он, медленно приближаясь к похолодевшей от страха девушке.

В его слащавом голосе слышались пугающие нотки, нотки садиста, предвкушающего забаву. Остановившись в шаге от перепуганной Алисы, он принялся картинно демонстрировать достоинства своей любимицы, виртуозно орудуя подвижным змеиным телом перед носом девушки и с наслаждением наблюдая за ее растущей паникой. Золотая чешуя рептилии таинственно мерцала в скудном освещении комнаты, и вдруг, Шарль молниеносно выбросил руку вперед, змеиная морда почти коснулась лица Алисы, ей даже почудилось легкое касание змеиного языка, девушка придушенно вскрикнула, и тут же получила сильный удар ногой в живот. Задохнувшись от боли, она согнулась, распластавшись на пыльном шершавом линолеуме.

– О, это другое дело! На брюхе. Весьма похвальная поза. Вот так преданная рабыня встречает повелителя, – удовлетворенно прокомментировал Герье, отступив к пустующему террариуму.

Он ловко сунул недовольную Астарту в стеклянный ящик, задвинул крышку и вернулся к тихонько подвывающей Алисе. Его глаза, полные надменного презрения к скорчившемуся на полу телу, горели бешенством, он снова приблизился к девушке и брезгливо потрогал ее носком ноги:

– Хватит ныть, сука. Тебе повезло. Казнь откладывается.

Алиса с трудом приподнялась и вопросительно уставилась на мучителя.

– Эту маленькую заразу охраняют почище президента Соединенных Штатов. Бонна и два телохранителя. Но ничего. Сегодня не удалось – завтра получится. Завтра ее везут в аэропорт. И я не я буду, если… – он не договорил, круто развернулся и ушел в другую комнату.

Трясущиеся руки и его движения – нервные, порывистые —свидетельствовали о крайней степени раздражения и недовольства. Алисе показалось, что Герье отыгрывается на ней, пытаясь побороть собственный страх.

Вернувшись, он плюхнулся на неубранный матрас, стянул с себя плащ, порылся в карманах, выдернул оттуда синюю коробочку, вытряхнул несколько белых таблеток, сунул их в рот, смежил веки и, не снимая ботинок, растянулся на полу.

Еще через четверть часа Алиса увидела, как порозовело его лицо, а губы разъехались в блаженной улыбке. Герье приподнялся на локте и посмотрел на Алису затуманенным взглядом:

– Метадон, – неожиданно спокойно пояснил он. – Помогает держаться в форме. Но ты не думай, я не идиот. – Получу деньги и брошу. Зачем он мне, если я буду жить как арабский шейх? И деньги, и девочки. Я люблю девочек. С детства. Парни надо мной издевались, на дискотеках стену подпирал. И плевать я хотел! – внезапно возвысил он голос, негодующе глядя на притихшую Алису. – Мне девчонки нравились. В университете я влюбился по-настоящему. Ее звали Силви, Силви Силламаа. Тогда я и решил сменить пол, вернее оболочку. Я мужчина и всегда им был. Природа жестоко посмеялась, снабдив меня женским телом. Мысль об операции засела у меня в голове. Я ни о чем другом и думать не мог. Бросил универ, перебрался во Францию, по борделям помыкался. Но денег заработал. Мысль о Силви не давала покоя. Добился разрешения на смену пола. Такое прошел, тебе и не снилось! Два года на гормонах сидел, к операции готовился. И сделал. Четыре операции. Больше тридцати тысяч евро ушло, благотворительный фонд помощи трансгендерам помог, сам бы не осилил. А потом узнал, что Силви замуж выскочила, двух девчонок родила, и я во Французский легион подался. Хотел, чтоб пристрелили где-нибудь. Через год опомнился. В себя пришел, – он замолчал, задумчиво изучая подвижные тени рептилий на потолке.

Откровения романтически настроенного Шарля вызвали у Алисы противоречивые чувства. Общество традиционно отторгало белых ворон, тех, кто не вписывался в поведенческие рамки большинства, отвергало и клеймило позором. Алиса поймала себя на мысли, что если бы Шарль не был таким зверем, то ей было бы жаль его, слабого человека с покалеченной судьбой. Ведь он не что иное, как продукт гонений пресловутого большинства. Озлобившийся, несчастный человек с исковерканной психикой. С другой стороны, далеко не все белые вороны становятся убийцами, отнюдь. Воспитанной в пуританской морали мамы-педагога Алисе, выслушивать интимные подробности нетрадиционной ориентации Шарля было тяжело, но она сдерживалась, прилежно играя роль сочувствующей. Главное, чтобы чудовище поскорее заснуло и оставило ее в покое. Но Герье не собирался спать, наоборот, он заметно оживился и, приподнявшись, уселся на матрасе, с живым интересом разглядывая Алису. Он смотрел на нее удивленно, точно видел впервые. В пустых почти без ресниц глазах засветилось что-то похожее на восхищение. Но восхищение грязное, нехорошее. Эти мутные глазки были хорошо знакомы Алисе, за время работы в клубе она привыкла к сальным взглядам мужчин и не считала их оскорбительными. Сейчас, однако, ей сделалось не по себе. От маньяка-психопата можно было ожидать чего угодно, и Алиса инстинктивно вжалась в стену. Герье впился в ее лицо белесыми глазами, взгляд его отяжелел, дыхание сделалось прерывистым, он протянул руку и дотронулся до Алисиной коленки. Девушка вздрогнула и крепко стиснула зубы, чтобы не закричать, она догадалась о его намерениях и запаниковала. Пристегнутая наручниками к батарее, голодная и измотанная, она полностью находилась в его власти.

– А ты красива, – тоненько мяукнул Шарль-Ингрид, не сводя с нее животного взгляда. От охватившего желания голос его завибрировал, и акцент усилился, у него вышло: «Крассыффа».

Мелко трясясь всем телом, Алиса брякнула наручниками, умоляюще прижав руки к груди. Она жалобно мычала, силясь сказать, что не боится смерти, и пусть лучше он убьет ее сейчас, только избавит от позора, но не могла проронить ни слова. Где-то вычитанное утверждение, что насильника больше всего возбуждает ужас жертвы, всплыло в памяти, и Алиса изо всех сил пыталась взять себя в руки.

– У меня там все в порядке, не сомневайся, – Шарль-Ингрид встал на колени и недвусмысленно коснулся паха, – потом торопливо срывающимися пальцами принялся расстегивать штаны. – У меня давно н-не б-б-было женщины, – заикаясь бормотал он, не отрывая от полумертвой Алисы голодного взгляда.

Видя, что мучитель настроен решительно, Алиса прибегла к последнему средству – она медленно закатила глаза и повисла на цепях наручников. Симуляция потери сознания вышла у нее правдоподобной, она и впрямь находилась в предобморочном состоянии, и стоило Шарлю дотронуться до ее груди, как она почувствовала сильнейший приступ дурноты, в голове бешено завертелась черно-золотая карусель, и, девушка обмякла, ударившись о металлическое ребро батареи. Голова со спутанными рыжими волосами бессильно свесилась вниз, она действительно потеряла сознание.

Раздосадованный Герье одним прыжком подскочил к девушке, но видя, что жертва не подает признаков жизни, взбешенно пнул безжизненное тело и сквозь зубы выругался:

– Вырубилась, п-падла. Ишь, принцесса! В борделе толпу за ночь обслуживала, а тут нэ-э-эрвы, видите ли, – ярился он.

Распаленный желанием, он рывком распахнул окно, хлынувшая в комнату, ночная свежесть отрезвила его, и, не глядя, на висящее на батарее тело, маньяк процедил:

– К черту! К черту! Выспаться надо.

Сколько прошло времени Алиса не знала, очнувшись, почувствовала пронизывающий холод. Герье не закрыл окно, и теперь она дрожала от холода. Маньяк, как обычно, спал на матрасе, стены серпентария сотрясались от храпа, постепенно нараставшего, достигавшего апогея и после долгой паузы (во время которой дыхания мучителя не было слышно, и ей начинало казаться, что он задохнулся), внезапно вырывался мощный прерывистый рык, и все повторялось.

– Удавила бы гада, – с ненавистью прошептала девушка.

Сон не шел, Алиса все думала, думала…

Глава четырнадцатая

Около половины шестого, когда лиловый рассвет, осторожно вползающий в спящий дом, будто раздумывает, стоит ли будить его обитателей, Алиса, просидевшая всю ночь истуканом, настороженно наблюдала за пробуждением Герье. Заслышавший назойливое жужжание наручных часов поддонок, подскочил на постели и принялся озираться вокруг. Удостоверившись, что пленница на месте, вяло ткнул пальцем в кнопку будильника и зевнул, потом прошлепал в ванную, где долго плескался и фыркал. Спустя полчаса он появился на пороге мрачный и угрюмый, молча отстегнул ее от радиатора и тычком в спину приказал идти в туалет. Он делал это только второй раз за тридцать шесть часов, которые она провела в заключении, и Алиса старалась пить только, когда было совсем невмоготу. Водворив ее на место, он вышел и вернулся с ворохом тряпья.

– Вчера про кляп забыл, – пояснил он, забивая тряпками, рот страдальчески глядевшей на него жертве.

На секунду задумался и, взяв другой кусок ткани, крепко обмотал кисти Алисы. – Чтоб не вздумала кляп вытащить. Ну, до вечера. И готовься. Помолись, покайся, – он сделал паузу, и будничным тоном добавил:– Сегодня твоя очередь.

Перехватив несчастный взгляд Алисы, он загоготал и, беззаботно насвистывая, отправился восвояси, прихватив с собой злобно шипящую Астарту.

«Чтоб ты сдох!», – в отчаянии подумала Алиса, дышать только носом было трудно.

Когда за Шарлем закрылась дверь, и за стеной вновь послышались еле слышные осторожные шорохи стерегущей змеи, она уныло уткнулась в горячую батарею и расплакалась. Надежды на спасение больше не было. Сегодня он убьет дочь Дианы, а в том, что у Герье это получится, Алиса нисколько не сомневалась, он был дьявольски хитер, этот мерзавец. А после убийства девочки он расправится с ней, Алисой. От холода и отчаянных мыслей ее залихорадило, и Алиса мысленно выругалась по поводу открытого окна. Стоп! До Алисы дошло. Она быстро задрала голову и обомлела – окно! Герье забыл закрыть окно! Оно было скрыто за темной плотной шторой, и с утра он не заметил, что оно так и осталось открытым! Вот он шанс! В радостном возбуждении она просунула голову под штору, окно было приоткрыто лишь на треть, мешала кованая решетка, защищавшая стекло, но это было вполне достаточно, чтобы Алиса могла высунуться наружу.

Хотя, каким образом открытое окно могло помочь, если она пристегнута к радиатору, а рот забит кляпом? Первые восторги улеглись, и Алиса принялась соображать. Выходило так, что окно окном, а толку в нем никакого. Вот если бы ей удалось вытащить изо рта кляп, тогда… Она принялась бы орать благим матом, и ее непременно услышали бы на улице. Но как это сделать? Руки плотно замотаны и прикованы к трубе. И тут она заметила торчащий из стены небольшой металлический крюк. Для чего он служил было непонятно, может быть, на него что-то вешали? Да какая разница для чего он предназначался? Главное, что он находился в каких-нибудь десяти сантиметрах на уровне ее лица. Алиса приподнялась и потянулась к крюку, надеясь зацепить им торчащее изо рта тряпье. Крючок оказался острым, и, примериваясь к нему, Алиса дважды поранилась – разорвала уголок рта и основательно поцарапала щеку, кровь теплыми струйками потекла по подбородку. Алиса мысленно отругала себя за неловкость и взялась за дело, не торопясь, тщательно рассчитывая каждое движение. Наконец, ей удалось зацепить крючком краешек кляпа, она резко откинулась назад, но ветхая ткань расползлась на волокна, и Алисе пришлось начинать сначала.

Она пыхтела, задыхалась, и, обливаясь потом, шумно втягивала ноздрями воздух. Нервное напряжение, голод и физическое истощение давали о себе знать, теперь любое, даже самое простое движение стоило ей серьезных усилий. На этот раз она оказалась умнее, насадив кусок ткани на крючок, она сначала потянула его вниз, чтобы закрепить успех, потом принялась осторожно вытягивать ветошь изо рта. Дело подвигалось медленно и трудно, на исходе получаса Алиса справилась с первой тряпкой, и когда неряшливый комок упал к ее ногам, она возликовала. Ободренная успехом, поспешно принялась за второй (учитывая, что Герье затолкал ей в глотку несколько штук, стоило спешить), с ним она справилась немного быстрее, но, по мере того как рот освобождался, становилось все труднее насаживать ткань на крючок, теперь она рисковала изрезать язык или располосовать слизистую. Изранив небо, Алиса отказалась от дальнейших попыток, но сдаваться она не собиралась. Так как кляп значительно уменьшился, она решила вытолкнуть его при помощи языка и челюстей, сначала она принялась надсадно кашлять, силясь хоть немного протолкнуть тугую пробку, она сотрясалась в приступах кашля, давилась, корчась в неимоверных усилиях, но дело подвигалось ужасно медленно. Отчаявшись, она обессиленно привалилась к прохладной стене, и тут взгляд девушки упал на стоявшую на полу чашку с водой. Алису осенило! Если намочить кляп, то он не будет липнуть к сухим деснам. Она решительно наклонилась и принялась захватывать губами неприятно пахнущую мутноватую воду, идея оказалась превосходной. Кляп намок, отяжелел, она наклонила голову вниз и принялась надсадно кашлять, подталкивая его языком, минут через двадцать изжеванные остатки кляпа валялись на полу, и девушка с облегчением вдохнула. Глянув на раскрытое окно, она набрала в грудь воздуха и попробовала крикнуть, но, то ли от усталости, то ли от натужного кашля, крик вышел сиплым и слабым. Солнце, изредка проглядывавшее из-за взбитых в пену облаков, заметно сдвинулось вправо, и Алиса прикинула, что перевалило за полдень.

«Вот сейчас передохну чуть-чуть и заору, – подбадривала она себя, чувствуя, как невыносимо першит в горле и гулко бухает сердце.

– Совсем расквасилась», – посетовала она, аккуратно трогая языком саднящие раны.

Язык распух, с трудом помещаясь во рту, слизистая горела, сочась солоноватой кровью. Алиса наклонилась и длинно сплюнула в опустевшую миску, густая розовая слюна нехотя шлепнулась на дно.

Передохнув, она повторила попытку, но севшие связки не повиновались ей, крика не получалось, из горла вырывалось лишь безобидное хриплое сипение, едва ли более громкое, чем шипение ее соседок. Змеи попривыкли к новенькой и не обращали на Алису ни малейшего внимания, их излюбленным делом был сон, оживлялись они ближе к вечеру – днем предпочитали мирно лежать под корягами, которыми Герье заботливо оснастил их жилища. Огорошенная очередной неудачей Алиса, разревелась. Весь мир был против нее! Она проявила недюжинную изобретательность, предприняла героические усилия, чтобы справиться с кляпом, и теперь, когда осталось только позвать на помощь, Господь лишает ее голоса! Ну почему? За что такая несправедливость? Ей и так досталось как немногим на этом свете. Она сполна заплатила за свои ошибки.

– За что? – вслух вопрошала она, таращась в потолок мокрыми от слез глазами. – Как ты жесток, Господи! Нельзя, чтоб на одного человека валилось столько горя. Понимаешь? Это бесчеловечно, Господи! Если ты есть, почему не поможешь мне? Спаси же меня, Господи!– в исступлении вопила она, не сознавая, что громко кричит: – Я не могу больше. Забери меня к себе. Сейчас же, сию минуту. Я боюсь, Господи. Как же я ненавижу тебя! Садист, монстр, зверь, а-а-а, – выла девушка, стуча лбом в глухую стену. – Помоги-и-и! – голос ее срывался. Она прощалась с жизнью, с последней надеждой на спасение.

И тут до нее дошло, что от ее крика тихонько дребезжат стенки террариумов! Голос прорезался! Устыдившись истерики, она торопливо попросила прощения у Всевышнего за богохульство, высунулась в окно и принялась во все горло звать на помощь.

– Помогите! SOS! Help! Помогите! Help me! – оглушительно орала она, переводила дыхание и снова:

– Помогите! Help me!

От истошного крика саднило горло, закладывало уши, но понимая, что это ее последний шанс, последняя попытка спастись, она кричала и кричала, как безумная. Она отчаянно боролась за жизнь.

Время шло, но ничего не происходило. Обессилевшая и вновь осипшая, Алиса, наконец, угомонилась. Дом по соседству отмалчивался, дети в окне не появлялись, на улице было тихо. Очевидно, взрослые на работе, а дети в школе. Улица была пустынна, как Алиса ни старалась, но, ни голосов прохожих, ни звуков проезжающих машин, она не уловила.

«Место на отшибе выбрал, сволочь», – заключила она и замолчала, осознав, что понапрасну тратит силы, и ее крики никто не слышит. «Нет никого. Некому меня спасать, – она очень устала и смирилась. – Все. Не могу больше. Будь что будет».

Близился вечер, в комнату осторожно прокрались сиреневые сумерки, из окна снова потянуло холодом. Алиса сидела, привалившись к стене, слушая беззаботный щебет птиц и готовясь к худшему. Вдруг, за окном раздался звук подъехавшей машины, хлопанье дверей и возбужденные детские голоса.

«Соседи вернулись!», – Алису, будто током ударило.

Мгновенно собравшись, она вскочила на колени, высунулась в окно и громко закричала. Голоса тут же стихли, Алиса не видела ни машины, ни людей, но знала, что они там, во дворе своего дома, и продолжала отчаянно кричать. Через минуту в поле ее зрения появились две детские фигурки, мальчик и девочка – вчерашние знакомые, они вышли из-за угла и озадаченно уставились в ее сторону. Алиса принялась кричать еще громче. За детьми выскочила маленькая блондинка в розовом пальто и нелепой, похожей на пилотку шляпке, она испуганно озиралась и, заметив в окне бледную, исцарапанную кричащую Алису, остолбенела. Алиса продолжала вопить:

– Помогите! Help me! Police!

Женщина опомнилась, что-то громко крикнула по-французски, схватила детей за руки и потащила их в дом. Спустя минуту Алиса увидела две перепуганные мордашки в окне напротив, дети кинулись в детскую и дружно приникли к стеклу, чтобы посмотреть, что будет дальше.

Но дальше ничего не было. Их мама больше не появилась, Алиса видела, как она прогнала любопытных детишек от окна и плотно закрыла шторы.

«Как это?, – недоумевала она. – Неужели женщина не поняла? Допустим, она не знает английского. Но ведь слово полиция звучит одинаково на всех языках».

Вероятно, она приняла ее за сумасшедшую и решила держаться подальше. Опять провал. Сердце упало. Судьба смеялась над ней, подкидывая шанс на спасение и тут же его забирая. Алисе казалось, что она похожа на злосчастного щенка с конфетной обертки «А ну-ка, отними!». Выхода не было. Скоро явится ее мучитель и все будет кончено.

Мысль материализовалась почти мгновенно, снова раздался шум подъехавшего автомобиля, через пару минут хлопнула входная дверь, и на пороге комнаты возник Шарль, в его руках беспомощно болталась змея. Мрачнее мрачного, он посмотрел на Алису ненавидящим взглядом, и обнаружив, отсутствие кляпа, заорал:

– Где кляп, с-с-сука?

Одним прыжком он оказался рядом с ней и тут заметил, чуть колышущуюся на сквозняке, штору.

– Черт! Про окно забыл, – выругался он.

Алиса молчала, обреченно глядя в пол. Шарль подошел к террариуму, бросил туда змею и вернулся к Алисе:

– Та-ак, понятно. На помощь, значит, звала? И что? – угрожающе спросил он, закрывая окно: – Помогли? У, дрянь, – и он наотмашь ударил ее по лицу.

Алиса охнула и отвернулась.

– Смотри на меня, я сказал! После душа я переселю тебя в подвал. Пора заканчивать эту канитель.

Он повернулся, чтобы уйти, и в эту самую минуту раздался звонок в дверь. Шарль замер, у Алисы перехватило дыхание. Он молниеносно подскочил к Алисе, схватил валявшиеся на полу тряпки и снова забил ей рот, затем подошел к двери и прислушался. В дверь позвонили еще раз, потом еще, затем принялись барабанить. Алиса услышала мужской голос, что-то громко говоривший по-французски, она не понимала, что именно, разобрала только слово «полиция», сердце девушки учащенно забилось.

«Значит, соседка все же вызвала полицию! Меня спасут!», – она боялась верить. Столько раз обманувшаяся в своих надеждах, Алиса напряглась, превратившись в комок оголенных нервов. Она слышала, как заметался Герье, как на пол с грохотом посыпались какие-то вещи, через минуту бледный и разъяренный, с пистолетом в руке, он влетел в комнату, и сдавленным голосом произнес:

– Все, с-сука. Тебе конец!

Алиса даже испугаться не успела, как раздался громкий хлопок, грудь девушки обожгло нестерпимой болью, она слабо застонала, серенькое платье моментально набухало алой кровью, раздался еще один выстрел, и Алиса потеряла сознание…

Она не слышала, как во дворе раздались тревожные голоса, как с грохотом выбили входную дверь, и десятки ног затопали по дому, как остолбенели при виде возбужденных змей полицейские, как возле нее засуетились врачи скорой помощи, надевая кислородную маску и бережно укладывая на носилки.

Глава пятнадцатая

Очнувшись, она настороженно прислушалась к своим ощущениям: сильно болела грудь, дышать было тяжело, в носу мешали какие-то трубки, левая рука сильно онемела. Не открывая глаз, осторожно нащупала простыню, одеяло, значит, она в постели. Алиса с опаской приоткрыла глаза. Белый потолок, блекло-голубые стены, по левую сторону кровати металлический шест с закрепленными наверху прозрачными бутылями, в одной из которых, играя серебристыми пузырьками, весело булькала желтая жидкость. От стеклянного флакона к локтевому сгибу Алисы тянулась бесцветная трубка и заканчивалась толстой иглой, закрепленной в набухшей вене полоской белого пластыря. Рядом тревожно попискивал похожий на компьютер ящик с ползущими по монитору светящимися зигзагами.

«Капельница», – определила она, и сердце тревожно екнуло.

В свои девятнадцать она еще ни разу не лежала в больнице, и систему видела только по телевизору. Там в сериалах под аккомпанемент такого же монитора под капельницей умирали главные герои.

«Он стрелял в меня, – вспомнила она. – Я умираю», – пронеслось в голове, и Алиса жалобно застонала.

Заслышав стон, скучавший у окна комиссар полиции Лефевр, встрепенулся и подбежал к постели. Будучи человеком энергичным, он плохо переносил вынужденное безделье. Его взрывной темперамент, унаследованный от матери-француженки, не давал покоя в первую очередь ему самому. Подчиненные комиссара отлично знали, что ему не стоит перечить, начальник в гневе ревел, как тигр, швырялся папками и вел себя чрезвычайно буйно.

Алиса настороженно наблюдала, как невысокий седой мужчина с лохматыми бровями и в полицейской форме, засуетился вокруг ее постели. Он трижды придвигал и отодвигал стул, выбирая оптимальное расстояние для допроса потерпевшей, и, комментировал свои действия с такой скоростью, что казалось, будто он тренирует французские скороговорки. Несколько раз хватал девушку за запястье, пытаясь нащупать пульс, и тут же бросал, принимаясь рыться в карманах в поисках блокнота или ручки. Наконец, он приготовился к беседе и, попрыгав на стуле (точно сомневаясь в его надежности), представился и задал вопрос. Алиса, разбиравшаяся во французском не лучше, чем во вводимых ей лекарствах, поняла только, что дяденька из полиции и зовут его Лефевр. Комиссар несколько раз повторил один и тот же вопрос, сопровождая слова красноречивой жестикуляцией, но Алиса лишь беспомощно смотрела на него и виновато улыбалась, демонстрируя свою полную лингвистическую несостоятельность. Находчивый швейцарец тут же позвонил некоему господину Аксакову и что-то долго втолковывал последнему, время от времени ободряюще подмигивая больной.

Алиса тем временем разглядывала палату: похожий на пенал платяной шкаф, жидкокристаллический телевизор на стене, низенький белый столик и ваза с герберами, и удивлялась комфорту швейцарских тюрем. То, что она находится в тюремной больнице, не вызывало у нее ни малейших сомнений, вот и полицейского к ней для охраны приставили. – «Если у них такие тюрьмы, то, может, ничего. Посижу как-нибудь. Йогой займусь, читать буду. Все-таки не к батарее прикованная», – уговаривала она себя. И когда спустя полчаса в палату вошла элегантно одетая дама со стрижкой под мальчика и приветливо поздоровалась с ней на чистейшем русском языке, Алиса опешила от неожиданности. Но решила, что это наверняка адвокат, назначенный ей швейцарским правосудием, и приготовилась к худшему. Каково же было ее изумление, когда женщина пояснила, что она пресс-секретарь российского посольства, вызванная в клинику в качестве переводчика. Уловив слово «клиника», Алиса переспросила:

– Клиника? Как, разве я не в тюрьме?

– Что вы, милая,– рассмеялась женщина. – Вы находитесь в одной из самых дорогих клиник Швейцарии – «Де ля Тур». Здесь работают лучшие доктора Европы.

– Я выживу?– слабым голосом прошептала Алиса.

– Конечно! Самое страшное уже позади. Вы здесь уже неделю. Вы же помните, что в вас стреляли?

Алиса моргнула, давая понять, что помнит.

– Вас на вертолете доставили сюда, в Женеву, сделали две операции. Первая пуля пробила легкое, вторая раздробила плечо. Вам крупно повезло, пуля прошла в сантиметре от сердца, еще чуточку и вас бы с нами не было. Вылечат вас, сердечко подкрепят, кровь почистят, покапают витамины, откормят, а то вы, дорогуша, на призрака похожи. Все будет хорошо. Меня, кстати, Мария зовут. Мария Леонова,– женщина вновь улыбнулась, и Алиса заметила детские ямочки на ее щеках.

– А полиция зачем? Для охраны? Герье не поймали? – едва слышно прошелестела Алиса, недолгий разговор оказался для нее чрезвычайно утомительным.

– К сожалению, пока нет. Ему удалось бежать через окно, – нахмурилась Мария и перевела разговор на другую тему. – Комиссар Лефевр активно расследует дело Герье, он здесь, чтобы задать вам несколько вопросов.

– Герье – маньяк. Сумасшедший, – Алиса сильно побледнела и занервничала.

– Ну-ну, детка, не нужно так волноваться. Все позади. Сейчас я позову медсестру, она сделает вам успокоительное. Вы ответите на несколько вопросов комиссара Лефевра и сможете спокойно отдохнуть. А завтра прилетает ваша мама, мы выхлопотали ей визу. Так что успокойтесь. Все хорошо.

Алиса смежила веки, чувствуя, как по лицу заструились струйки холодного пота. Известие о приезде мамы приободрило ее, она немного успокоилась, чуть передохнула и вновь открыла глаза, давая понять, что готова продолжить. Лефевр, терпеливо ожидавший своей очереди, подсел поближе, достал уже знакомый блокнот в черном кожаном переплете и вопросительно глянул на переводчицу. Та кивнула, и он начал:

– Сначала формальности. Ваше имя, фамилия, дата рождения и гражданство.

Алиса тяжело вздохнула и прерывистым шепотом принялась отвечать на вопросы. Разговор получился тяжелым, рассказывая об убийствах Марка и Лейба, Алиса расплакалась, и ей снова пришлось ввести успокоительное. Об отце Жане и Диане Фридман она говорила спокойно, и только гримаса боли, время от времени, искажавшая ее исхудавшее лицо, свидетельствовала о том ужасе, который ей пришлось пережить. Комиссар Лефевр был тактичен и на исходе часа откланялся, пожелав больной скорейшего выздоровления.

– Он придет завтра после обеда, – пояснила Мария, проводив комиссара до двери. – Вам повезло, милочка. Крупно повезло. Этот Герье – серьезный преступник, он уже три года разыскивается Интерполом. И пока безуспешно. Скрывался в ЮАР и на Ближнем Востоке. Подозревается в пяти нашумевших убийствах – В Италии, Франции, Монако, Португалии. Повторяю, вам крупно повезло. Вам удалось выжить.

– И я бы не выжила, если бы он не мечтал заполучить деньги Фридманов, – отозвалась Алиса.

– Н-да, – покачала коротко остриженной головой Мария. – Досталось вам, дорогая. И деньгам вашим, доставшимся такой ценой, не позавидуешь!

– Каким деньгам? – искренне удивилась Алиса.

– Как каким? Ну, не притворяйтесь глупенькой, Алиса. Ведь Герье был прав, когда говорил, что наследниц у Фридмана только две. Вы и дочь Дианы– Майя. Понимаете? – назидательно произнесла Леонидова. – Вы, хорошая моя, теперь богаты. И не просто богаты. А бас-нос-лов-но богаты. С чем я могу вас поздравить. В противном случае клиника «Деля Тур» не предоставила бы вам палату-люкс.

Алиса помолчала, обдумывая услышанное, и вдруг спросила:

– А Майя? Она жива? Он не убил девочку?

– Жива-здорова. Не волнуйтесь. Вам сейчас о себе думать нужно.

Но Алиса не унималась:

– А меня точно не посадят? Ведь там, на местах преступлений и отпечатки мои, и следов уйма, – с сомнением в голосе шептала она. – Я этого так боялась, так боялась. До смерти. Потому и в полицию не шла. Думала, закроют.

– Алиса, вы меня поражаете, – засмеялась посольская дама. – Сама наивность. Вы же проходите по делу как свидетель. И только. Вы и есть главная улика против Герье. Следствие во всем разберется, у них свои методы работы с преступниками, не в шашки же они с ним будут играть, в конце концов. Поймают и все из него вытрясут. Уж это я гарантирую. А теперь, пора спать, – твердо сказала Маша, вставая. – Завтра с утра продолжите давать показания. А в пятнадцать ноль-ноль прилетает ваша мама. Так что думайте только о хорошем, дорогая. Приятных снов. И пусть Оле-Лукойе раскроет над вашей хорошенькой головкой зонт со сказками, – на прощанье пошутила она и, ласково погладив руку Алисы, ушла.

Стуча каблучками, в палату вошла пухленькая медсестра с белым лотком, на котором неприятно поблескивали иглы шприцов. Поставив инструменты на прикроватный столик, она повернулась к Алисе. Ее лицо просияло, улыбнувшись, она поинтересовалась состоянием мадам «Фгидмань» (ее французский акцент позабавил Алису) и сообщила, что через пятнадцать минут принесет ужин. Причем, кормить больную она будет лично, с ложечки.

– Как бэби, – пошутила женщина и сделала первый укол.

За первым последовали еще три. Алиса смотрела на длинные иглы, больно прокалывающие истончившуюся кожу, и думала о маме. И не верила. Не верила, что обнимет ее завтра. Ей казалось, что и мама, и Россия, и вся прежняя жизнь приснились ей. Или случились давным-давно, лет двадцать тому назад. Не верила, что все закончилось, что правда восторжествовала, что теперь она богата и независима, а главное –жива! Жива, несмотря ни на что. Жива и ей не грозит никакая беда. Она так привыкла бояться, спасаться, убегать, страдать. Ей казалось, что ее несчастьям не будет конца, что она родилась, чтобы помучиться и умереть.

«Нет, не думать! Все кончилось и больше никогда не вернется. Да, но Герье же не поймали? А, вдруг, он вернется, чтобы добить Алису?, – ее залихорадило. – Нет, не надо об этом! Лучше о маме», – и она вспомнила, как мама читала ей на ночь «Мэри Поппинс», как возила в московский зоопарк, когда рассердившийся на, обступивших вольер людей, слон облил их водой из грязного бассейна. Алиса была тогда в новом белом платье и, глядя на уродливые бурые пятна на подоле, горько плакала от обиды. Милые сердцу воспоминания согрели душу, и Алису накрыла волна тихого счастья.

Медсестра похвалила ее за терпение и вышла, неслышно притворив за собой дверь. А Алиса лежала, лежала, да и заснула, не дождавшись ее возвращения. Медсестра, вкатившая через полчаса сервировочный столик с легким ужином и фруктами, остановилась, растерянно глядя на безмятежно спящую пациентку. Потоптавшись с минуту, она беспомощно развела руками и на цыпочках отправилась восвояси.

Эпилог

Прошло два года. Апрельским вечером в маленьком ресторанчике в центре Москвы ужинали три закадычные подруги. По случаю субботы ресторан был полон, в центре зала пианист неторопливо наигрывал томный блюз, в приглушенном свете настенных бра плавно двигались пары танцующих. Разодетые в пух и прах девчонки, наслаждались вкусной едой, хорошим вином и обществом друг друга. Симпатичный официант в белоснежной рубашке и бабочке поминутно подбегал к столу, поднося готовые блюда. Галка, сменившая свои обесцвеченные лохмы на элегантное каре, но не отказавшаяся от привычки есть от пуза, заказала добрую половину меню.

– А шо? Исти так исти, – прожив в Москве целый год, от певучего украинского говора она так и не избавилась. – Я голодна, як вовк.

– Смотри, чтоб твой Лагерфельд по швам не треснул, – беззлобно подтрунивала над ней Анжела, плотоядно разглядывая рыжего омара, искусно обложенного зелеными веточками молоденькой спаржи.

Она тоже изменилась, чуть поправилась, привела зубы в порядок и превратилась в миловидную светло-русую блондинку с бархатными глазами. Крючковатый нос немного ее портил, но в общем Анжелка производила впечатление приятной ухоженной женщины.

– Ничого, ще куплю, не бийся, – с набитым ртом хихикнула Галина. Вытерла лоснящийся рот льняной салфеткой и принялась за паштет из перепелки.

– Эх, деревня, – не унималась Анжелка. – Салфетка на коленях должна лежать, а рот бумажными нужно вытирать. Учу тебя, учу. Все без толку! Алиса, хоть ты ей скажи! – всплеснула она руками и негодующе посмотрела на сидящую напротив Алису.

Официант, подошедший налить дамам вина, невольно засмотрелся на эффектную длинноволосую Алису и пролил вино на скатерть. Побледнел, покраснел, принялся извиняться и, окончательно смутившись, растерянно замолчал.

– Ничого, хлопец, мы не бояри, – уютный говорок Гали разрядил обстановку. Парень заулыбался, еще раз извинился и отошел.

– Хороша ты, Алиска. Ишь, пацаненок очумел, – прокомментировала Анжела, откровенно любуясь подругой.

Тонкая, в роскошной блузе из какой-то воздушной ткани цвета пепельной розы и кремовых брюках, Алиса, выделялась балетной осанкой и изяществом. Она невозмутимо продолжала есть свой суп из спаржи, но в ее нефритовых глазах заплясали озорные бесенята.

– Да, бросьте, девочки. Не смущайте.

Через полтора месяца после выписки из клиники «Де ля Тур». Алиса с мамой вернулись в Москву, в подмосковную резиденцию Фридманов. Через пять месяцев Алиса и Майя Фридман вступили в права наследования, и наступил момент, когда Алиса смогла распоряжаться состоянием по собственному усмотрению. Чтобы контролировать бизнес, ей пришлось поступить в МГУ на банковское дело, так как после смерти Фридманов она автоматически стала председателем совета директоров банковской сети «Фридман групп». Пока все ответственные решения принимал близкий друг покойного свекра и член правления головного банка Михаил Шувалов, но со временем Алиса надеялась стать самостоятельной боевой единицей. Училась она прилежно, сознавая, что это не только ее личное благосостояние, но и будущее, созданной Лейбом компании.

– Видел бы меня Марк, – порой грустила она, – он бы гордился.

Из девятнадцатилетней девчонки с мишурой в голове родилась молодая женщина с мощным нравственным стержнем и доброй душой. Чудовищная трагедия полностью перевернула ее жизнь, в Гриндельвальде погибли не только Фридманы, но и та прежняя пустышка. Вместо нее на свет явилась совсем другая Алиса – чистая, сильная, смелая. Швейцарское чистилище вытравило из нее фальшь и низость, меркантилизм и ханжество, оставив лишь крепкую здоровую суть.

Кричащая роскошь ей претила, и помпезную усадьбу Фридманов Алиса продала, предпочитая жить в трехкомнатной квартире на Арбате.

Замуж она не торопилась, хотя недостатка в поклонниках не испытывала. Вероятно, рана от произошедшей трагедии еще не затянулась, и к серьезным отношениям она была пока не готова. Разве что, легкий флирт, чтобы держать себя в форме. Девчонки шутливо прозвали ее монашкой.

Про своих спасительниц – Галю и Анжелу она не забыла, вернула их в Россию, купив каждой по квартире в Москве. Счастливая Галя тут же перевезла детей и старенькую маму из Буженки к себе в Хамовники. Посовещавшись, подруги решили основать благотворительный фонд помощи матерям-одиночкам и женщинам, оказавшимся в трудной жизненной ситуации.

– Щоб таких, як мы с Анжелкой, в свите ставало все менше, – гордо сказала Галка.

Анжела, как человек более рассудительный и прагматичный стала директором фонда, а Галина – ее первым и единственным заместителем.

– Вона голова, – заявила Галя, хлопнув Анжелку по спине, – а я серце. Ось так!

Работали девочки на совесть, добрые, отзывчивые, они живо откликались на любую беду и помогали нуждающимся женщинам, чем могли.

– От «Тюменской нефтяной компании» сегодня пришел первый транш, – похвасталась Анжела. – Мы их два месяца окучивали.

– Зато два мильйони, – гордо поддакнула Галка, давясь уткой по-пекински. – Ух, обилася,– пропыхтела она и взялась за бокал:

– За це треба выпити!

– Пьем за то, что ты объелась, Галюня? – не удержалась Алиса.

– Ни, ни в якому рази! – шуток Галя не понимала. Причем совсем. – За два мильйона!

Анжелу уговаривать не пришлось, она залпом выпила и тут же налила еще.

Тряхнув пепельными волосами, Алиса хотела последовать их примеру, но остановилась, обдумывая тост, и, вдруг, решительно возразила:

– Нет, девочки, не за это. Что эти мильоны? Разве в них счастье? Главное, что все мы живы и здоровы! А жизнь прекрасна! Вы только гляньте, – и она повернулась к большому панорамному окну, откуда была видна вся Тверская.

В сгустившихся сумерках зажглись фонари, заливая улицу уютным желтым светом, по тротуарам спешили толпы, компания молодежи в зеленом сквере напротив, распевала песни под гитару, чуть поодаль обнималась романтичная парочка и седая старушка выгуливала уморительно-важного пекинеса. В ту самую минуту, когда они, дружно повернув головы, любовались картиной чудесного московского вечера, мимо окна прошла высокая мрачная фигура в темном плаще и широкополой черной шляпе, из-под полей виднелся длинный нос и плешивая светлая бородка.

Алиса громко охнула и смертельно побледнела. Сидевшие за соседними столиками посетители начали на них оглядываться. Девчонки переполошились не на шутку.

– Аля, що з тобою? Ниби покойника побачила! – несмотря на солидную комплекцию, дородная Галя в полпрыжка оказалась рядом с Алисой и принялась обмахивать ее салфеткой. – Ликаря нада!

– Да, погоди ты, – урезонила ее Анжела. – Что случилось, подруга? – участливо спросила она помертвевшую Алису и протянула ей стакан с минералкой.

Девушка трясущимися руками схватила стакан и, сделав пару глотков, еще раз опасливо покосилась на окно. Субботний вечер шел своим чередом, по мостовой все также неторопливо текли толпы гуляющих, беззаботно обнимались парочки, мелькали автомобили.

– Наверное, показалось, – выдавила, наконец, Алиса.

– Что? Что показалось? Ну, говори уже, – от нетерпения Анжела начала нервно хрустеть пальцами.

– Этот человек. В пальто и шляпе. Он…

– Що?

– На Шарля Герье был очень похож, – произнеся имя убийцы, Алиса испуганно прикрыла рот ладонью.

– Да тю. Не може бути, – закудахтала Галина, крепко обняв подругу за плечи. – Викинь це з голови и розслабся. Давай краще выпьем. Просто здалося.

Алиса послушно взяла бокал, девушки чокнулись и, молча, выпили. Веселье, царившее за столом весь вечер, улетучилось.

Есть уже не хотелось, пить тоже, в зале продолжала играть живая музыка, но какие уж тут танцы. Они вызвали такси, попросили счет, оделись и в полном молчании вышли на проспект. В воздухе отчаянно пахло весной, набухшими почками и еще чем-то неуловимым, дразнящим. Пахло жизнью.

– Э, куди Алиска пропала? Чахлик Невмирущий знову зявився, – глядя на потерянную Алису, не выдержала Галина, неумело поправляя алый берет, от ярких цветов она тоже не смогла отказаться. – Так плюнь ты на все. Точно кажу, здалося.

Алиса отрешенно кивнула подруге, не отдавая себе отчета, выбросила только что прикуренную сигарету и попыталась улыбнуться, вот только улыбка у нее вышла жалкая вымученная.

Подъехало такси, словоохотливая Галка быстро нашла общий язык с шофером и принялась учить его готовить вареники, як на Украйне. Алиса с Анжелой устроились на заднем сиденье, обе молчали. И, вдруг, Анжела сказала, то, о чем последние полчаса все они думали, но боялись произнести вслух:

– А показалось ли тебе, подруга? Ведь ту сволочь так до сих пор и не поймали.

В салоне машины повисла напряженная тишина…

Content

Елена Саулите
Швейцарский счет

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Эпилог