Роберт Шекли

Премия за риск

© Т. А. Озерская (наследник), перевод, 1966

© В. И. Баканов, перевод, 1984, 1990, 1991

© Г. Л. Корчагин, перевод, 2014, 2020

© М. А. Черняев, перевод, 1993, 1994

© И. А. Зивьева, перевод, 1994

© Л. М. Резник, перевод, 1990

© А. В. Новиков, перевод, 1994, 2014

© В. Т. Бабенко, перевод, 1984

© Е. В. Короткова, перевод, 1968

© Нора Галь (наследник), перевод, 1968, 1979, 1984

© Э. И. Кабалевская (наследник), перевод, 1968

© А. К. Смирнов, перевод, 2015

© В. А. Скороденко, перевод, 1968, 1987

© С. Б. Удалин, перевод, 2020

* * *

Ордер на убийство

Том Рыбак никак не предполагал, что его ждет карьера преступника. Было утро. Большое красное солнце только что поднялось над горизонтом вместе с плетущимся за ним маленьким желтым спутником, который едва поспевал за солнцем. Крохотная аккуратная деревушка – диковинная белая точка на зеленом пространстве планеты – поблескивала в летних лучах двух солнц.

Том только что проснулся у себя в домике. Он был высокий молодой мужчина с дубленной на солнце кожей; от отца он унаследовал продолговатый разрез глаз, а от матери – простодушное нежелание обременять себя работой. Том не спешил: до осенних дождей не рыбачат, а значит, и настоящей работы для рыбака нет. До осени он намерен был немного поваландаться и починить рыболовную снасть.

– Да говорят же тебе: крыша должна быть красная! – донесся до него с улицы голос Билли Маляра.

– У церквей никогда не бывает красных крыш! – кричал в ответ Эд Ткач.

Том нахмурился. Он совсем было позабыл о переменах, которые произошли в деревне за последние две недели, поскольку лично его они никак не касались. Он надел штаны и неторопливо зашагал на деревенскую площадь. Там ему сразу бросился в глаза большой новый плакат, гласивший:

ЧУЖДЫМ ЭЛЕМЕНТАМ

ДОСТУП В ПРЕДЕЛЫ ГОРОДА ЗАПРЕЩЕН!

Никаких чуждых элементов на всем пространстве планеты Новый Делавер не существовало. На ней росли леса и стояла только эта одна-единственная деревушка. Плакат имел чисто риторическое значение, выражая определенную политическую тенденцию.

На площади помещались церковь, тюрьма и почта. Все три здания в результате бешеной деятельности были воздвигнуты за последние две сумасшедшие недели и поставлены аккуратно в ряд, фасадами на площадь. Никто не знал, что с ними делать: деревня уже свыше двух столетий недурно обходилась и без них. Но теперь, само собой разумеется, их необходимо было построить.

Эд Ткач стоял перед только что воздвигнутой церковью и, прищурившись, глядел вверх. Билли Маляр с опасностью для жизни балансировал на крутом скате церковной крыши. Его рыжеватые усы возмущенно топорщились. Внизу собралась небольшая толпа.

– Да пошел ты к черту! – сердился Билли Маляр. – Говорят тебе, я как раз на прошлой неделе все это прочел. Белая крыша – пожалуйста. Красная крыша – ни в коем случае.

– Нет, ты что-то путаешь, – сказал Ткач. – Как ты считаешь, Том?

Том пожал плечами: у него не было своего мнения на этот счет. И тут откуда ни возьмись, весь в поту, появился мэр. Полы незаправленной рубахи свободно колыхались вокруг его большого живота.

– Слезай! – крикнул он Билли. – Я все нашел в книжке. Там сказано: маленькое красное школьное здание, а не церковное здание.

У Билли был очень рассерженный вид. Он вообще был человек раздражительный. Все Маляры народ раздражительный. Но с тех пор как мэр на прошлой неделе назначил Билли Маляра начальником полиции, у Билли окончательно испортился характер.

– Но у нас же ничего такого нет. Нет этого самого – маленького школьного здания, – продолжал упорствовать Билли, уже наполовину спустившись с лестницы.

– А вот мы его сейчас и построим, – сказал мэр. – И придется поторопиться.

Он глянул на небо. Невольно все тоже поглядели вверх. Но там пока еще ничего не было видно.

– А где же эти ребята, где Плотники? – спросил мэр. – Сид, Сэм, Марв – куда вы подевались?

Из толпы высунулась голова Сида Плотника. Он все еще ходил на костылях, с тех пор как в прошлом месяце свалился с дерева, когда доставал яйца из птичьих гнезд. Все Плотники были не мастера лазить по деревьям.

– Остальные ребята сидят у Эда Пиво, – сказал Сид.

– Конечно, где же им еще быть! – прозвучал в толпе возглас Мэри Паромщицы.

– Ладно, позови их, – сказал мэр. – Нужно построить маленькое школьное здание, да побыстрей. Скажи им, чтобы строили рядом с тюрьмой. – Он повернулся к Билли Маляру, который уже спустился на землю. – А ты, Билли, покрасишь школьное здание хорошей яркой-красной краской. И снаружи и изнутри. Это очень важно.

– А когда я получу свою полицейскую бляху? – спросил Билли. – Я читал, что все начальники полиции носят бляхи.

– Сделай ее себе сам, – сказал мэр. Он вытер лицо подолом рубахи. – Ну и жарища! Что бы этому инспектору прибыть зимой?.. Том! Том Рыбак! У меня есть очень важное поручение для тебя. Пойдем, я тебе сейчас все растолкую.

Мэр обнял Тома за плечи, они пересекли пустынную рыночную площадь и по единственной мощеной улице направились к дому мэра. В былые времена дорожным покрытием служила здесь хорошо слежавшаяся грязь. Но былые времена кончились две недели назад, и теперь улица была вымощена битым камнем. Ходить по ней босиком стало так неудобно, что жители деревни предпочитали лазить друг к другу через забор. Мэр, однако, ходил по улице – для него это было делом чести.

– Послушайте, мэр, ведь я сейчас отдыхаю…

– Какой теперь может быть отдых? – сказал мэр. – Только не сейчас. Он ведь может появиться в любой день.

Мэр пропустил Тома вперед, они вошли в дом, и мэр плюхнулся в большое кресло, придвинутое почти вплотную к межпланетному радио.

– Том, – без проволочки приступил к делу мэр, – как ты насчет того, чтобы стать преступником?

– Не знаю, – сказал Том. – А что такое преступник?

Беспокойно поерзав в кресле и положив руку – для пущего авторитета – на радиоприемник, мэр сказал:

– Это, понимаешь ли, вот что… – и принялся разъяснять.

Том слушал, слушал, и чем дальше, тем меньше ему это нравилось. А во всем виновато межпланетное радио, решил он. Жаль, что оно и в самом деле не сломалось.

Никто не верил, что оно когда-нибудь может заговорить. Один мэр сменял другого, одно поколение сменялось другим, а межпланетное радио стояло и покрывалось пылью в конторе – последнее безмолвное звено, связующее их планету с матерью Землей. Двести лет назад Земля разговаривала с Новым Дилавером, и с Фордом-IV, и с альфой Центавра, и с Новой Испанией, и с прочими колониями, входившими в Содружество демократий Земли. А потом все сообщения прекратились.

На Земле, по-видимому, шла война. Новый Дилавер с его единственной деревушкой был слишком мал и слишком далек, чтобы принимать участие в войне. Дилаверцы ждали известий, но никаких известий не поступало. А потом в деревне начался мор и унес в могилу три четверти населения.

Мало-помалу деревня оправилась. Жители приспособились, зажили своим особым укладом, который постепенно стал для них привычным. Они позабыли про Землю.

Прошло двести лет.

И вот две недели назад древнее радио закашляло и возродилось к жизни. Час за часом оно урчало и плевалось атмосферными помехами, а вся деревня столпилась на улице возле дома мэра.

Наконец стали различимы слова:

– …ты слышишь меня? Новый Дилавер! Ты меня слышишь?

– Да, да, мы тебя слышим, – сказал мэр.

– Колония все еще существует?

– А то как же! – горделиво ответил мэр.

Голос стал строг и официален:

– В течение некоторого времени из-за неустойчивости внутреннего положения мы не поддерживали контакта с нашими внеземными колониями. Но теперь с этим покончено, осталось навести кое-где порядок. Вы, Новый Дилавер, по-прежнему являетесь колонией империи Земли и, следовательно, должны подчиняться ее законам. Вы подтверждаете этот статус?

Мэр смутился. Во всех книгах Земля упоминалась как Содружество демократий. Но в конце концов, за два столетия название могло перемениться.

– Мы по-прежнему верны Земле, – с достоинством отвечал мэр.

– Отлично. Это освобождает нас от необходимости посылать экспедиционный корпус. С ближайшей планеты к вам будет направлен инспектор-резидент, чтобы проверить, действительно ли вы придерживаетесь обычаев, установлений и традиций, принятых на Земле.

– Как вы сказали? – обеспокоенно спросил мэр.

Строгий голос взял октавой выше:

– Вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что во Вселенной есть место только для одного разумного существа – для человека! Все остальное должно быть уничтожено раз и навсегда! Мы не потерпим проникновения к нам каких бы то ни было чуждых элементов. Надеюсь, вы меня понимаете, генерал?

– Я не генерал. Я мэр.

– Вы возглавляете, правильно?

– Да, но…

– В таком случае вы – генерал. Разрешите мне продолжать. В нашей Галактике не может быть места чуждым элементам. Это исключено! Совершенно так же в ней не может быть места какой бы то ни было человеческой культуре, хоть чем-либо отличающейся от нашей и, следовательно, нам чуждой. Невозможно управлять империей, если каждый будет делать, что ему заблагорассудится. Порядок должен быть установлен любой ценой.

Мэр судорожно глотнул воздух и впился глазами в радио.

– Помните, что вы управляете колонией Земли, генерал, и не должны допускать никаких отклонений от нормы; никакого радикализма, наподобие свободы воли, свободы любви, свободных выборов или еще чего-либо, внесенного в проскрипционные списки. Все это нам чуждо, а ко всему чуждому мы будем беспощадны. Наведите у себя в колонии порядок, генерал. Инспектор прибудет к вам в течение ближайших двух недель. Это все.

В деревне был срочно созван митинг: требовалось немедленно решить, как наилучшим образом выполнить наказ Земли. Сошлись на том, что нужно со всей возможной быстротой перестроить привычный уклад жизни на земной манер в соответствии с древними книгами.

– Что-то я никак в толк не возьму, зачем нам преступник, – сказал Том.

– На Земле преступник играет чрезвычайно важную роль в жизни общества, – объяснил мэр. – На этом все книги сходятся. Преступник не менее важен, чем, к примеру, почтальон. Или, скажем, начальник полиции. Только разница в том, что действия преступника должны быть антисоциальны. Он должен действовать во вред обществу, понимаешь, Том? А если у нас никто не будет действовать во вред обществу, как мы можем заставить кого-нибудь действовать на его пользу? Тогда все это будет ни к чему.

Том покачал головой:

– Все равно не понимаю, зачем это нужно.

– Не упрямься, Том. Мы должны все устроить на земной манер. Взять хотя бы эти мощеные дороги. Во всех книгах про них написано. И про церкви, и про школы, и про тюрьмы. И во всех книгах написано про преступников.

– А я не стану этого делать, – сказал Том.

– Встань же ты на мое место! – взмолился мэр. – Появляется инспектор и встречает Билли Маляра, нашего начальника полиции. Инспектор хочет видеть тюрьму. Он спрашивает: «Ни одного заключенного?» А я отвечаю: «Конечно – ни одного. У нас здесь преступлений не бывает». «Не бывает преступлений? – говорит он. – Но во всех колониях Земли всегда совершаются преступления. Вам же это хорошо известно». – «Нам это не известно, – отвечаю я. – Мы даже понятия не имели о том, что значит это слово, пока на прошлой неделе не поглядели в словарь». – «Так зачем же вы построили тюрьму? – спросит он меня. – Для чего у вас существует начальник полиции?»

Мэр умолк и перевел дыхание.

– Ну, ты видишь? Все пойдет прахом. Инспектор сразу поймет, что мы уже не настоящие земляне. Что все это для отвода глаз. Что мы чуждый элемент!

– Хм, – хмыкнул Том, невольно подавленный этими доводами.

– А так, – быстро продолжал мэр, – я могу сказать: разумеется, у нас есть преступления – совсем как на Земле. У нас есть вор и убийца в одном лице – комбинированный вор-убийца. У бедного малого были дурные наклонности, и он получился какой-то неуравновешенный. Однако наш начальник полиции уже собрал улики, и в течение ближайших суток преступник будет арестован. Мы запрячем его за решетку, а потом амнистируем.

– Что это значит – амнистируем? – спросил Том.

– Не знаю точно. Выясню со временем. Ну, теперь ты видишь, какая это важная птица – преступник?

– Да, похоже, что так. Но почему именно я?

– Все остальные мне нужны для других целей. И кроме того, у тебя узкий разрез глаз. У всех преступников узкий разрез глаз.

– Не такой уж у меня узкий. Не уже, чем у Эда Ткача.

– Том, прошу тебя, – сказал мэр. – Каждый из нас делает то, что может. Ты же хочешь нам помочь, так или нет?

– Хочу, конечно, – неуверенно сказал Том.

– Вот и прекрасно. Ты будешь наш городской преступник. Вот, смотри, все будет оформлено по закону.

Мэр протянул Тому документ. В документе было сказано:

Ордер на убийство

К всеобщему сведению

Предъявитель сего, Том Рыбак, официально уполномочивается осуществлять воровство и убийство. В соответствии с этим ему надлежит укрываться от закона в темных закоулках, околачиваться в местах, пользующихся дурной славой, и нарушать закон.

Том перечел этот документ дважды. Потом спросил:

– Какой закон?

– Это я тебе сообщу, как только его издам, – сказал мэр. – Все колонии Земли имеют законы.

– Но что я все-таки должен делать?

– Ты должен воровать. И убивать. Это не так уж трудно. – Мэр подошел к книжному шкафу и достал с полки старинный многотомный труд, озаглавленный «Преступник и его среда. Психология убийцы. Исследование мотивов воровства». – Здесь ты найдешь все, что тебе необходимо знать. Воруй на здоровье, сколько влезет. Ну а насчет убийств – один раз, пожалуй, будет достаточно. Тут перестараться тоже не след.

Том кивнул:

– Правильно. Может, я и разберусь, что к чему.

Он взял книги в охапку и пошел домой.

День был нестерпимо жаркий, и весь этот разговор о преступлениях очень утомил и расстроил Тома. Он улегся на кровать и принялся изучать древние книги.

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Том, протирая глаза.

Марв Плотник, самый старший и самый длинный из всех длинных рыжеволосых братьев Плотников, появился в дверях в сопровождении старика Джеда Фермера. Они несли небольшую торбу.

– Ты теперь городской преступник, Том? – спросил Марв.

– Похоже, что так.

– Тогда это для тебя. – Они положили торбу на пол и вынули оттуда маленький топорик, два ножа, гарпун, палку и дубинку.

– Что это вы принесли? – спросил Том, спуская ноги с кровати.

– Оружие принесли, а по-твоему, что? – раздраженно сказал Джед Фермер. – Какой же ты преступник, если у тебя нет оружия?

Том почесал в затылке:

– Это ты точно знаешь?

– Тебе бы самому пора разобраться в этом деле, – все так же ворчливо сказал Фермер. – Не жди, что мы всё будем делать за тебя.

Марв Плотник подмигнул Тому:

– Джед злится, потому что мэр назначил его почтальоном.

– Я свой долг исполняю, – сказал Джед. – Противно только писать самому все эти письма.

– Ну, уж не так это, думается мне, трудно, – ухмыльнулся Марв Плотник. – А как же почтальоны на Земле справляются? Им куда больше писем написать надо, сколько там людей-то! Ну, желаю удач, Том.

Они ушли.

Том склонился над оружием, чтобы получше его рассмотреть. Он знал, что это за оружие: в древних книгах про него много было написано. Но в Новом Дилавере практически еще никто никогда не пускал в ход оружия. Единственные животные, обитавшие на планете, – маленькие безобидные пушистые зверьки, убежденные вегетарианцы, – питались одной травой. Обращать же оружие против своих земляков – такого, разумеется, никому еще не приходило в голову.

Том взял один из ножей. Нож был холодный. Том потрогал кончик ножа. Он был острый.

Том встал и зашагал из угла в угол, поглядывая на оружие. И каждый раз, как он на него глядел, у него противно холодело в животе. Он подумал, что слишком поспешно взялся за это поручение.

Впрочем, пока особенно беспокоиться не о чем. Ведь сначала ему надо прочитать все эти книги. А тогда, быть может, он еще докопается, какой во всем этом смысл.

Он читал несколько часов подряд – оторвался от чтения только раз, чтобы слегка перекусить. Книги были написаны очень толково. Разнообразные методы, применяемые преступниками, разбирались весьма подробно и вполне доступно, иной раз даже с диаграммами. Однако все в целом выглядело совершенно бессмысленно. Для чего нужно совершать преступления? Кому от этого польза? Что это может дать людям?

На такие вопросы книги не давали ответа. Том перелистывал страницы, разглядывал фотографии преступников. У них был очень серьезный, сосредоточенный вид, – казалось, они в полной мере сознают свое значение в обществе. Быть может, тогда все бы прояснилось.

– Том? – раздался за окном голос мэра.

– Я здесь, мэр, – отозвался Том.

Дверь приотворилась, и мэр просунул голову в комнату. Из-за его спины выглядывали Джейн Фермерша, Мэри Паромщица и Элис Повариха.

– Ну так как же, Том? – спросил мэр.

– Что – как же?

– Когда думаешь начать?

Том смущенно улыбнулся.

– Да вот собираюсь, – сказал он. – Читаю книжки, разобраться хочу…

Три почтенные дамы уставились на него, и Том умолк в замешательстве.

– Ты попусту тратишь время, – сказала Элис Повариха.

– Все работают, никто не сидит дома, – сказала Джейн Фермерша.

– Неужто так трудно что-нибудь украсть? – вызывающе крикнула Мэри Паромщица.

– Это верно, Том, – сказал мэр. – Инспектор может пожаловать к нам в любую минуту, а у нас до сих пор нет ни одного преступления. Нам ему и предъявить будет нечего.

– Хорошо-хорошо, – сказал Том.

Он сунул нож и дубинку за пояс, взял торбу, чтобы было куда класть награбленное, и вышел из дому.

Но куда направиться? Было около трех часов пополудни. Рынок – по сути дела, наиболее подходящее место для краж – будет пустовать до вечера. К тому же Тому очень не хотелось воровать при свете дня. Это выглядело бы как-то непрофессионально.

Он достал свой ордер, предписывавший ему совершать преступления, и перечитал его еще раз от начала до конца: «…надлежит укрываться от закона в темных закоулках, околачиваться в местах, пользующихся дурной славой…»

Все ясно! Он будет околачиваться в пользующихся дурной славой местах. Там он может выработать себе какой-нибудь план и настроиться на нужный лад. Вот только выбирать-то, собственно, было не из чего. В деревне имелся ресторан «Крошка», который держали две вдовые сестры, было «Местечко отдыха» Джефа Хмеля и, наконец, была таверна, принадлежавшая Эду Пиво.

Приходилось довольствоваться таверной.

Таверна помещалась в домике, мало чем отличавшемся от всех прочих домов деревни. Там была одна большая комната для гостей, кухня и жилые комнаты хозяев. Жена Эда стряпала и старалась поддерживать в помещении чистоту – насколько ей это позволяли боли в пояснице. Эд за стойкой разливал напитки. Эд был бледный, с сонными глазами и необыкновенной способностью тревожиться по пустякам.

– Здорово, Том, – сказал Эд. – Говорят, тебя назначили преступником.

– Да, назначили, – сказал Том. – Налей-ка мне перри-колы.

Эд Пиво нацедил Тому безалкогольного напитка из корнеплодов и беспокойно потоптался перед столиком, за которым устроился Том.

– Как же это так, почему ты сидишь здесь, вместо того чтобы красть?

– Я обдумываю, – сказал Том. – В моем ордере сказано, что я должен околачиваться в пользующихся дурной славой местах. Вот я и сижу здесь.

– Ну, хорошо ли это с твоей стороны? – грустно спросил Эд Пиво. – Разве моя таверна пользуется дурной славой, Том?

– Хуже еды, чем у тебя, не сыщешь во всей деревне, – пояснил Том.

– Я знаю. Моя старуха не умеет стряпать. Но у нас здесь все по-доброму, по-семейному. И людям нравится заглядывать к нам.

– Теперь все будет по-другому, Эд. Я объявляю твою таверну моей штаб-квартирой.

Плечи Эда Пиво уныло поникли.

– Вот и старайся доставить людям удовольствие, – пробормотал он. – Они уж тебя отблагодарят! – Он вернулся за стойку.

Том продолжал размышлять. Его удивляло, что это дается ему с таким трудом. Чем больше он старался, тем меньше было толку. Но он с мрачным упорством продолжал свое.

Прошел час. Ричи Фермер, младший сынишка Джеда, заглянул в дверь:

– Ты уже стащил что-нибудь, Том?

– Нет пока, – отвечал Том, сгорбившись над столом и все еще стараясь думать.

Знойный день тихо угасал. Вечер начал понемногу заглядывать в маленькие, не слишком чистые окна таверны. На улице застрекотали сверчки, и первый ночной ветерок прошелестел верхушками деревьев в лесу.

Грузный Джордж Паромщик и Макс Ткач зашли пропустить по стаканчику глявы. Они присели к столику Тома.

– Ну как дела? – осведомился Джордж Паромщик.

– Плоховато, – сказал Том. – Никак что-то не получается у меня с этим воровством.

– Ничего, ты еще освоишься, – как всегда неторопливо, серьезно и важно, заметил Джордж Паромщик. – Уж кто-кто, а ты научишься.

– Мы в тебя верим, Том, – успокоил его Ткач.

Том поблагодарил их. Они выпили и ушли. Том продолжал размышлять, уставившись на пустой стакан.

Час спустя Эд Пиво смущенно кашлянул:

– Ты меня прости, Том, но когда же ты начнешь красть?

– Вот сейчас и начну, – сказал Том.

Он поднялся, проверил, на месте ли у него оружие, и направился к двери.

На рыночной площади уже шел обычный вечерний меновой торг, и товар грудами лежал на лотках или на соломенных циновках, разостланных на траве. Обмен производился без денег, и обменного тарифа не существовало. За пригоршню самодельных гвоздей можно было получить ведерко молока или двух рыб и наоборот – в зависимости от того, что кому хотелось променять или в чем у кого возникла нужда. Подсчитывать, что сколько стоит, – этим никто себя не утруждал. Это был единственный земной обычай, который мэру никак не удавалось ввести в деревне.

Когда Том Рыбак появился на площади, его приветствовали все:

– Воруешь понемногу, а, Том?

– Валяй, валяй, приятель!

– У тебя получится!

Ни одному жителю деревни еще не доводилось присутствовать при краже. Для них это был экзотический обычай далекой планеты Земля, и им очень хотелось поглядеть, как это делается. Все бросили свои товары и устремились за Томом, жадно следя за каждым его движением.

Том обнаружил, что у него дрожат руки. Ему совсем не нравилось, что столько народу будет смотреть, как он станет красть. Надо поскорее покончить с этим, решил он. Пока у него еще не хватает духу.

Он внезапно остановился перед грудой фруктов, наваленной на лотке миссис Мельник.

– Довольно сочные как будто, – небрежно проронил он.

– Свеженькие, прямо из сада, – сказала миссис Мельник. Это была маленькая старушка с блестящими глазками.

Тому вдруг припомнилось, как она вела нескончаемые беседы с его матерью в те далекие годы, когда его родители были еще живы.

– Да, очень сочные с виду, – сказал он, жалея, что не остановился у какого-нибудь другого лотка.

– Хорошие, хорошие, – сказала миссис Мельник. – Только сегодня после обеда собирала.

– Он сейчас начнет красть? – отчетливо прозвучал чей-то шепот.

– Ясное дело. Следи за ним! – так же шепотом раздалось в ответ.

Том взял большой зеленый плод и принялся его рассматривать. Толпа затаила дыхание.

– И правда, очень сочный на вид, – согласился Том и осторожно положил плод на место.

Толпа вздохнула.

За соседним лотком стоял Макс Ткач с женой и пятью ребятишками. Сегодня они вынесли на обмен два одеяла и рубашку. Когда Том, за которым двигалась целая толпа, подошел к ним, они застенчиво заулыбались.

– Эта рубашка как раз тебе впору, – поспешил заверить его Ткач. Ему очень хотелось, чтобы народ разошелся и не мешал Тому работать.

– Хм… – промычал Том, беря рубашку.

Толпа выжидающе зашевелилась. Какая-то девчонка нервно хихикнула. Том крепко вцепился в рубашку и начал развязывать свою торбу.

– Постой-ка! – Билли Маляр протолкался сквозь толпу. На поясе у него уже поблескивала бляха – старая монета с Земли. Выражение его лица безошибочно свидетельствовало о том, что он находится при исполнении служебных обязанностей. – Что ты делаешь с этой рубашкой, Том? – спросил Билли.

– Я?.. Просто взял поглядеть.

– Просто взял поглядеть, вот как? – Билли отвернулся, заложив руки за спину. Затем стремительно повернулся на каблуках и уставил на Тома негнущийся указательный палец. – А мне думается, что ты не просто взял ее поглядеть, Том. Мне думается, что ты собирался ее украсть!

Том ничего не ответил. Уличающая его торба была беспомощно зажата у него в руке, в другой руке он держал рубашку.

– Мой долг, как начальника полиции, – продолжал Билли, – охранять этих людей. Ты, Том, подозрительный субъект. Я считаю необходимым на всякий случай запереть тебя пока что в тюрьму для дальнейшего расследования.

Том понурил голову. Этого он не ожидал. А впрочем, ему было все равно.

Если его упрячут в тюрьму, с этим, по крайней мере, будет покончено. А когда Билли его выпустит, он сможет вернуться к своей рыбной ловле.

Внезапно сквозь толпу пробился мэр; подол рубахи развевался вокруг его объемистой талии.

– Билли, ты что это делаешь?

– Исполняю свой долг, мэр. Том тут вел себя как-то подозрительно. А в книгах говорится…

– Я знаю, что говорится в книгах, – сказал мэр. – Я сам дал тебе эту книгу. Ты не можешь арестовать Тома. Пока еще нет.

– Так ведь у нас в деревне нет другого преступника, – сокрушенно сказал Билли.

– А я чем виноват? – сказал мэр.

Билли упрямо поджал губы:

– В книге говорится, что полиция должна принимать предупредительные меры. Полагается, чтобы я мешал преступлению совершиться.

Мэр устало всплеснул руками:

– Билли, неужели ты не понимаешь? Нашей деревне необходимо иметь хоть какое-нибудь преступление на своем счету. И ты тоже должен нам в этом помочь.

Билли пожал плечами:

– Ладно, мэр. Я просто хотел исполнить свой долг. – Он отвернулся, шагнул в сторону, затем внезапно устремился к Тому. – А ты мне еще попадешься! Запомни: преступление не доводит до добра. – Он зашагал прочь.

– Больно уж ему хочется отличиться, – объяснил мэр. – Не обращай на него внимания, Том. Давай принимайся за дело, укради что-нибудь. Надо с этим кончать.

Том не отвечал и бочком протискивался сквозь толпу, держа курс на зеленый лес за околицей деревни.

– Ты куда, Том? – с тревогой спросил мэр.

– Я сегодня еще не в настроении воровать, – сказал Том. – Может, завтра вечером…

– Нет, Том, сейчас, – настаивал мэр. – Нельзя так без конца тянуть с этим делом. Давай начинай, мы все тебе поможем.

– Конечно поможем, – сказал Макс Ткач. – Ты укради эту рубашку, Том. Она же тебе как раз впору.

– А вот хороший кувшин для воды, гляди, Том!

– Смотри, сколько у меня тут орехов!

Том окинул взглядом лотки. Когда он потянулся за рубашкой Ткача, нож вывалился у него из-за пояса и упал на землю. В толпе сочувственно захихикали.

Том, покрываясь испариной и чувствуя, что он выглядит разиней, водворил нож на место. Он протянул руку, схватил рубашку и засунул ее в свою торбу. В толпе раздались одобрительные возгласы.

Том робко улыбнулся, и у него немного отлегло от сердца.

– Кажется, я помаленьку свыкнусь с этим делом.

– Еще как свыкнешься!

– Мы знали, что ты справишься!

– Укради еще что-нибудь, дружище!

Том прошелся по рынку, прихватил кусок веревки, пригоршню орехов и плетеную шляпу из травы.

– По-моему, хватит, – сказал он мэру.

– На сегодня достаточно, – согласился мэр. – Только это, ты ведь сам понимаешь, в счет не идет. Это все равно, как если б люди сами тебе все отдали. Ты пока что вроде как практиковался.

– О-о! – разочарованно протянул Том.

– Но теперь ты знаешь, как это делается. В следующий раз тебе будет совсем легко.

– Может быть.

– И смотри не забудь про убийство.

– А это в самом деле необходимо? – спросил Том.

– К сожалению, – сказал мэр. – Ну что поделаешь, наша колония существует уже свыше двухсот лет, а у нас еще не было ни одного убийства. Ни единого. А если верить летописям, во всех остальных колониях людей убивали почем зря!

– Похоже, что и нам тоже надо бы иметь хоть одно убийство, – согласился Том. – Ладно, я постараюсь.

Он направился домой. Толпа проводила его одобрительными возгласами.

Дома Том зажег фитильную лампу и приготовил ужин. Поев, он долго сидел в глубоком кресле. Он был недоволен собой. Нескладно у него получилось с этой кражей. Целый день он только и делал, что тревожился и колебался. Людям пришлось чуть ли не насильно совать ему в руки свои вещи, чтобы он в конце концов отважился их украсть.

Какой же он после этого вор!

А что он может сказать в свое оправдание? Воровство и убийство – такие же необходимые занятия, как всякие другие. А если он никогда еще этим не занимался и никак не может взять в толк, зачем это нужно, – это еще не причина, чтобы делать порученное тебе дело тяп-ляп.

Том направился к двери. Была дивная ясная ночь. Около дюжины ближайших звезд-гигантов ослепительно сверкали в небе. Рыночная площадь снова опустела, и в домах затеплились огоньки.

Теперь самое время красть!

При мысли об этом по спине у него пробежала дрожь. Он испытывал горделивое чувство. Вот как зреют преступные замыслы! Так должно совершаться и воровство – украдкой, под покровом глубокой ночи.

Том быстро проверил свое оружие, высыпал награбленное из торбы и вышел во двор.

На улице последние фитильные фонари были уже погашены. Том бесшумно пробирался через деревню. Он подошел к дому Роджера Паромщика. Большой Роджер оставил свою лопату снаружи, прислонив ее к стене дома. Том взял лопату. Он миновал еще несколько домов. Кувшин для воды, принадлежавший миссис Ткач, стоял на своем обычном месте, перед дверью. Том взял кувшин. На обратном пути ему попалась маленькая деревянная лошадка, забытая кем-то из детей на улице. Лошадка последовала за кувшином и лопатой.

Благополучно доставив награбленное домой, Том был приятно взволнован. Он решил совершить еще один набег.

На этот раз он возвратился с бронзовой дощечкой, снятой с дома мэра, с самой лучшей пилой Марва Плотника и серпом, принадлежавшим Джеду Фермеру.

– Недурно, – сказал себе Том.

Он и в самом деле начинал осваивать свое новое ремесло. Еще один улов, и можно считать, что ночь не пропала даром.

На этот раз под навесом у Рона Каменщика он нашел молоток и стамеску, а возле дома Элис Поварихи подобрал плетеную камышовую корзину. Он уже собирался прихватить еще грабли Джефа Хмеля, когда услышал какой-то легкий шум. Он прижался к стене.

Билли Маляр тихонько крался по улице; его металлическая бляха поблескивала в свете звезд. В одной руке у него была зажата короткая тяжелая дубинка, в другой – пара самодельных наручников.

В ночном полумраке лицо его выглядело зловеще: на нем была написана решимость любой ценой искоренить преступление, что бы это слово ни означало.

Том затаил дыхание, когда Билли Маляр прокрался в десяти шагах от него. Том тихонечко попятился назад. Награбленная добыча звякнула в торбе.

– Кто здесь? – зарычал Билли.

Не получив ответа, он начал медленно оборачиваться, впиваясь взглядом в темноту. Том снова распластался у стены. Он был уверен, что Билли его не заметит. У Билли было слабое зрение, потому что ему приходилось все время смешивать краски и пыль попадала ему в глаза. Все маляры отличаются слабым зрением. Вот почему они такие раздражительные.

– Это ты, Том? – самым дружелюбным тоном спросил Билли.

Том хотел уже было ответить, но тут он заметил, что дубинка Билли занесена у него над головой. Он замер.

– Я еще до тебя доберусь! – рявкнул Билли.

– Слушай, доберись до него утром! – крикнул Джеф Хмель, высовываясь из окна своей спальни. – Тут кое-кому из нас хотелось бы поспать.

Билли двинулся дальше. Когда он скрылся из глаз, Том поспешил домой и выгрузил добычу на пол рядом с остальными трофеями. Он с гордостью поглядел на свой улов. Вид награбленного добра пробудил в нем сознание исполненного долга.

Подкрепившись стаканом холодной глявы, Том улегся в постель и мгновенно погрузился в глубокий мирный сон, не отягощенный никакими сновидениями.

На следующее утро Том пошел поглядеть, как продвигается строительство маленького красного школьного здания. Братья Плотники трудились над ним вовсю, кое-кто из крестьян помогал им.

– Как работка? – весело окликнул их Том.

– Отлично, – сказал Марв Плотник. – И спорилась бы еще лучше, будь у меня моя пила.

– Твоя пила? – недоумевающе повторил Том.

И тут же вспомнил – ведь это он украл ее ночью. Он как-то не воспринимал ее тогда как вещь, которая кому-то принадлежит. Пила, как и все остальное, была просто предметом, который надлежало украсть. Том ни разу не подумал о том, что этими предметами пользуются, что они могут быть кому-то нужны.

Марв Плотник спросил:

– Как ты считаешь, могу я взять обратно свою пилу на время – часика на два?

– Я что-то не знаю, – сказал Том, нахмурившись. – Она ведь юридически украдена, ты сам понимаешь.

– Конечно, я понимаю. Да мне бы только одолжить ее на время…

– Но тебе придется отдать ее обратно. Вернуть ее.

– А то как же! Ясное дело, я ее верну, – возмущенно сказал Марв. – Стану я держать у себя то, что юридически украдено.

– Она у меня дома вместе со всем награбленным.

Марв поблагодарил его и побежал за пилой.

Том не спеша пошел прогуляться по деревне. Он подошел к дому мэра. Мэр стоял во дворе и глядел на небо.

– Стащил мою медную дощечку, Том? – спросил он.

– Конечно стащил, – вызывающе ответил Том.

– О! Я просто поинтересовался. – Мэр показал на небо. – Вон видишь?

Том поглядел на небо:

– Где?

– Видишь черную точку рядом с маленьким солнцем?

– Вижу. Ну и что?

– Головой ручаюсь, что это летит к нам инспектор. Как у тебя дела?

– Хорошо, – несколько неуверенно сказал Том.

– Уже разработал план убийства?

– Тут у меня неувязка получается, – признался Том. – Правду сказать, не двигается у меня это дело.

– Зайдем-ка в дом. Мне надо поговорить с тобой, Том.

В прохладной, затемненной ставнями гостиной мэр налил два стакана глявы и пододвинул Тому стул.

– Наше время истекает, – мрачно сказал мэр. – Инспектор может теперь прибыть в любую минуту. А у меня хлопот полон рот. – Он показал на межпланетное радио. – Оно опять говорило. Что-то насчет восстания на Денге-четыре и о том, что все не отпавшие от Земли колонии должны быть готовы провести мобилизацию, – шут его знает, что это еще такое. Я отродясь не слыхал про какой-то там Денг-четыре, а вот, пожалуйста, должен беспокоиться о нем, как будто у меня без того мало забот.

Он сурово поглядел на Тома.

– А вы это точно знаете, что без убийства нам никак нельзя обойтись?

– Ты сам знаешь, что нельзя, – сказал мэр. – Если мы хотим быть настоящими землянами, надо идти до конца. А убийство – единственное, в чем мы проявляем отсталость. Все прочее у нас как по расписанию.

Вошел Билли Маляр, в новой форменной синей рубахе с блестящими металлическими пуговицами, и плюхнулся на стул:

– Убил уже кого-нибудь, Том?

Мэр сказал:

– Он хочет знать, так ли это необходимо.

– Разумеется, необходимо, – сказал начальник полиции. – Прочти любую книгу. Какой же ты преступник, если не совершил ни одного убийства?

– Кого ты думаешь убить, Том? – спросил мэр.

Том беспокойно заерзал на стуле. Нервно хрустнул пальцами.

– Ну?..

– Ладно, я убью Джефа Хмеля, – выпалил Том.

Билли Маляр быстро нагнулся вперед.

– Почему? – спросил он.

– Почему? А почему бы и нет?

– Какие у тебя мотивы?

– Я так считал, что вам просто нужно, чтобы было убийство, – возразил Том. – Никто ничего не говорил о мотивах.

– Липовое убийство нам не годится, – пояснил начальник полиции. – Убийство должно быть совершено по всем правилам. А это значит, что у тебя должен быть основательный мотив.

Том задумался.

– Ну, я, например, не очень-то близко знаю Джефа. Достаточный это мотив?

Мэр покачал головой:

– Нет, Том, это не годится. Лучше выбери кого-нибудь другого.

– Давайте подумаем, – сказал Том. – А что, если Джорджа Паромщика?

– А какие мотивы? – немедленно спросил Билли.

– Ну… хм… Мне, признаться, очень не нравится его походка. Давно уже не нравится. И шумный он какой-то бывает… иногда.

Мэр одобрительно кивнул:

– Это, пожалуй, подходит. Что ты скажешь, Билли?

– Как, по-вашему, могу я раскрыть преступление, совершенное по таким мотивам? – сердито спросил Билли. – Нет, это еще годилось бы, если бы ты убил его в состоянии умоисступления. Но ты же должен убить по всем правилам, Том. И должен отвечать характеристике: хладнокровный, безжалостный, коварный убийца. Ты не можешь убить кого-то только потому, что тебе не нравится его походка. Это звучит глупо.

– Пожалуй, мне надо еще раз хорошенько все обдумать, – сказал Том, вставая.

– Только думай не слишком долго, – сказал мэр. – Чем скорее с этим будет покончено, тем лучше.

Том кивнул и направился к двери.

– Да, Том! – крикнул Билли. – Не забудь оставить улики. Это очень важно.

– Ладно, – сказал Том и вышел.

Почти все жители деревни стояли на улице, глядя на небо. Черная точка выросла до огромных размеров. Она уже почти совсем закрыла собой маленькое солнце.

Том направился в пользующийся дурной славой притон, чтобы все продумать до конца. Эд Пиво, по-видимому, пересмотрел свое отношение к преступным элементам. Он переоборудовал таверну. Появилась большая вывеска, гласившая: «ЛОГОВО ПРЕСТУПНИКА». Окна были задрапированы новыми, добросовестно перепачканными грязью занавесками, затруднявшими доступ дневному свету и делавшими таверну поистине довольно мрачным притоном. На одной стене висело наспех вырезанное из дерева всевозможное оружие. На другой стене большая кроваво-красная клякса производила весьма зловещее впечатление, хотя Том и видел, что это всего-навсего краска, которую Билли Маляр приготавливает из ягод руты.

– Входи-входи, Том, – сказал Эд Пиво и повел гостя в самый темный угол.

Том заметил, что в эти часы в таверне никогда не бывало столько народу. Людям, как видно, пришлось по душе, что они попали в настоящее логово преступника.

Потягивая перри-колу, Том принялся размышлять.

Он должен совершить убийство.

Он достал свой ордер и прочел его еще раз от начала до конца. Скверная штука, никогда бы он по доброй воле за такое не взялся, но закон обязывает его выполнить свой долг.

Том выпил перри-колу и постарался сосредоточиться на убийстве. Он сказал себе, что должен кого-нибудь убить. Должен лишить кого-нибудь жизни. Должен отправить кого-нибудь на тот свет.

Но что бы он себе ни говорил, это не выражало существа дела. Это были слова, и все. Чтобы получше привести в порядок свои мысли, Том решил взять для примера здоровенного рыжеволосого Марва Плотника. Сегодня Марв, получив напрокат свою пилу, строит школьное здание. Если Том убьет Марва… Ну, тогда Марв не будет больше строить. Том нетерпеливо покачал головой. Нет, ему все никак не удавалось осознать это до конца.

Ну ладно. Вот, значит, Марв Плотник – самый здоровенный и, по мнению многих, самый славный из всех ребят Плотников. Вот он стругает доску, прищурившись, крепко ухватив рубанок веснушчатой рукой. А сам уже, конечно, изнывает от жажды, а в левом плече у него свербит, так как мазь Яна Аптекаря никак ему не помогла.

Вот, это Марв Плотник.

А теперь…

Марв Плотник, опрокинутый навзничь, лежит на земле; остекленелые глаза его полуоткрыты, руки и ноги окоченели, рот скривился набок, он не дышит, сердце у него не бьется. Никогда уже больше не будет он сжимать кусок дерева в своих больших веснушчатых руках. Никогда не пожалуется на ломоту в плече, которую Ян Аптекарь не сумел…

На какой-то миг Том вдруг всем своим нутром ощутил, что такое убийство. Видение исчезло, но воспоминание о нем осталось – оно было настолько ярко, что Том почувствовал легкую дурноту.

Он мог жить, совершив кражу. Но убийство, даже с самыми благими намерениями, в интересах деревни…

Что скажут люди, когда они увидят то, что ему сейчас померещилось? Как тогда ему жить среди них? Как примириться с самим собой?

И тем не менее он должен убить. Каждый житель деревни вносит свою лепту, а это дело выпало на его долю.

Но кого же ему убить?

Переполох начался несколько позже, когда межпланетное радио сердито загремело на разные голоса.

– Это и есть колония? Где ваша столица?

– Вот она, – сказал мэр.

– Где ваш аэродром?

– У нас там, кажется, теперь сделали выгон, – сказал мэр. – Я могу проверить по книгам, где тут прежде был аэродром. Ни один воздушный корабль не опускался здесь уже свыше…

– В таком случае главный корабль будет оставаться в воздухе. Соберите ваших представителей. Я приземляюсь.

Вся деревня собралась вокруг открытого поля, которое инспектор избрал для посадки. Том засунул за пояс свое оружие, укрылся за деревом и стал наблюдать.

Маленький воздушный кораблик отделился от большого и быстро устремился вниз. Он камнем падал на поле, и деревня затаила дыхание, ожидая, что он сейчас разобьется. Но в последнее мгновение кораблик выпустил огненные струи, которые выжгли всю траву, и плавно опустился на грунт.

Мэр, работая локтями, протискался вперед; за ним спешил Билли Маляр. Дверца корабля отворилась, и появились четверо мужчин. Они держали в руках блестящие металлические предметы, и Том понял, что это оружие. Следом за ними из корабля вышел дородный краснолицый мужчина, одетый в черное, с четырьмя блестящими медалями на груди. Его сопровождал маленький человечек с морщинистым лицом, тоже в черном. За ними последовали еще четверо облаченных в одинаковую форму людей.

– Добро пожаловать в Новый Дилавер, – сказал мэр.

– Благодарю вас, генерал, – сказал дородный мужчина, энергично тряхнув руку мэра. – Я – инспектор Дилумейн. А это – мистер Грент, мой политический советник.

Грент кивнул мэру, делая вид, что не замечает его протянутой руки. С выражением снисходительного отвращения он окинул взглядом собравшихся дилаверцев.

– Мы бы хотели осмотреть деревню, – сказал инспектор, покосившись на Грента.

Грент кивнул. Одетая в мундиры стража замкнула их в полукольцо.

Том, крадучись, как заправский злодей, и держась на безопасном расстоянии, последовал за ними. Когда они добрались до деревни, он спрятался за домом и продолжал свои наблюдения.

Мэр с законной гордостью показывал тюрьму, почту, церковь и маленькое красное школьное здание. Инспектор, казалось, был несколько озадачен. Мистер Грент противно улыбался и скреб подбородок.

– Так я и думал, – сказал он инспектору. – Пустая трата времени, горючего и ненужная амортизация линейного крейсера. Здесь нет абсолютно ничего ценного.

– Я не вполне в этом уверен, – сказал инспектор. Он повернулся к мэру. – Но для чего вы все это построили, генерал?

– Как? Для того, чтобы быть настоящими землянами, – отвечал мэр. – Вы видите, мы делаем все, что в наших силах.

Мистер Грент прошептал что-то на ухо инспектору.

– Скажите, – обратился инспектор к мэру, – сколько у вас тут молодых мужчин в вашей деревне?

– Прошу прощения?.. – растерянно переспросил мэр.

– Сколько у вас имеется молодых мужчин в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет, – пояснил мистер Грент. – Видите ли, генерал, империя матери Земли находится в состоянии войны. Колонисты на Денге-четыре и в некоторых других колониях восстали против ее законного первородства. Они подняли мятеж против непререкаемого главенства матери Земли.

– Очень прискорбно слышать, – сочувственно произнес мэр.

– Нам нужны люди для космической пехоты, – сказал инспектор. – Крепкие, здоровые и боеспособные мужчины. Наши ресурсы исчерпаны…

– Мы хотим, – деликатно вставил мистер Грент, – предоставить всем колонистам, сохранившим верность Земле, возможность принять участие в решающей битве за империю матери Земли. Мы убеждены, что не услышим от вас отказа.

– Разумеется, нет, – сказал мэр. – Конечно нет. Я уверен, что все наши молодые люди будут рады… Они, правда, не особо большие специалисты по этой части, но зато очень смышленые ребята. Научатся быстро, я полагаю.

– Вот видите? – сказал инспектор, обращаясь к мистеру Гренту. – Шестьдесят, семьдесят, а может, и сотня рекрутов. Не такая уж потеря времени, оказывается.

Но мистер Грент по-прежнему был настроен скептически.

Инспектор вместе со своим советником направился в дом мэра, чтобы немного подкрепиться. Их сопровождали четверо солдат. Остальные четверо прошлись по деревне, не пренебрегая ничем, что попадало под руку.

Том укрылся в ближайшем лесочке, чтобы все основательно обдумать. В сумерках миссис Эд Пиво, пугливо озираясь по сторонам, вышла за околицу. Миссис Эд Пиво была тощая, начинающая седеть блондинка средних лет. Невзирая на свое подагрическое колено, она двигалась очень проворно. В руках у нее была корзина, покрытая красной клетчатой салфеткой.

– Я принесла тебе обед, – сказала она, как только увидела Тома.

– Вот как?.. Спасибо, – сказал Том, опешив от удивления. – Ты совсем не обязана была это делать.

– Как это не обязана? Ведь это наша таверна – место, пользующееся дурной славой, где тебе надлежит укрываться от закона? Разве не так? Значит, мы за тебя отвечаем и должны о тебе заботиться. Мэр велел тебе кое-что передать.

Том с набитым ртом поглядел на миссис Эд Пиво:

– Что еще?

– Он сказал, чтобы ты поторопился с убийством. Он пока что водит за нос инспектора и этого противного карлика – Грента. Но рано или поздно они с него спросят. Он в этом уверен.

Том кивнул.

– Когда ты это сделаешь, Том? – Миссис Пиво поглядела на него, склонив голову набок.

– Я не должен тебе говорить, – сказал Том.

– Как так не должен! Я же твоя преступная сообщница! – Миссис Пиво придвинулась ближе.

– Да, это верно, – задумчиво согласился Том. – Ладно, я собираюсь сделать это сегодня, когда стемнеет. Передай Билли Маляру, что я оставлю все отпечатки пальцев, какие только у меня получатся, и разные прочие улики.

– Ладно, Том, – сказала миссис Пиво. – Бог в помощь.

Том дожидался наступления темноты, а пока что наблюдал за происходящим в деревне. Он видел, что почти все солдаты напились пьяными. Они разгуливали по деревне с таким видом, словно, кроме них, никого больше не существовало на свете. Один из солдат выстрелил в воздух и напугал всех маленьких, пушистых, питающихся травой зверьков на много миль в окружности.

Инспектор и мистер Грент все еще оставались в доме мэра.

Наступила ночь. Том пробрался в деревню и притаился в узком проулочке между двумя домами. Он вытащил из-за пояса нож и стал ждать.

Кто-то шел по дороге. Том начал припоминать методы, какими пользуются убийцы, но ничего не мог припомнить. Он знал только, что должен совершить убийство, и как можно быстрее, а уж как получится, так и получится. Человек приближался. Фигура его неясно маячила во мраке.

– А, это ты, Том! – сказал мэр. Он поглядел на нож. – Что ты тут делаешь?

– Вы сказали, что нужно кого-нибудь убить, вот я и…

– Я не говорил, что меня, – сказал мэр, пятясь назад. – Меня нельзя.

– Почему нельзя? – спросил Том.

– Ну, во-первых, кто-то должен принимать инспектора. Он ждет меня. Нужно показать ему…

– Это может сделать и Билли Маляр, – сказал Том. Он ухватил мэра за ворот рубахи и занес над ним нож, нацелив острие в горло. – Лично я, конечно, ничего против вас не имею, – добавил он.

– Постой! – закричал мэр. – Если ты ничего не имеешь лично, значит у тебя нет мотива!

Том опустил нож, но продолжал держать мэра за ворот.

– Что ж, я могу придумать какой-нибудь мотив. Я, например, был очень зол, когда вы назначили меня преступником.

– Так ведь это мэр тебя назначил.

– Ну да, а то кто же…

Мэр потащил Тома из темного закоулка на залитую светом звезд улицу.

– Гляди!

Том разинул рот. На мэре были длинные штаны с острой, как лезвие ножа, складкой и мундир, сверкающий медалями. На плечах – два ряда звезд, по десять штук в каждом ряду. Его головной убор, густо расшитый золотым галуном, изображал летящую комету.

– Ты видишь, Том? Я теперь уже не мэр. Я – генерал!

– Какая разница? Человек-то вы тот же самый.

– Только не с формальной точки зрения. Ты, к сожалению, пропустил церемонию, которая состоялась после обеда. Инспектор заявил, что, поскольку я теперь официально произведен в генералы, мне следует носить генеральский мундир. Церемония протекала в теплой дружеской обстановке. Все прилетевшие с Земли улыбались и подмигивали мне и друг другу.

Том снова взмахнул ножом с таким видом, словно собирался выпотрошить рыбу.

– Поздравляю, – с неподдельной сердечностью сказал он, – но ведь вы были мэром, когда назначили меня преступником, значит мой мотив остается в силе.

– Так ты же убиваешь не мэра! Ты убиваешь генерала! А это уже не убийство.

– Не убийство? – спросил Том. – А что же это тогда?

– Видишь ли, убийство генерала – это уже мятеж!

– О! – Том опустил нож. Потом выпустил ворот рубахи. – Прошу прощения.

– Ничего, все в порядке, – сказал мэр. – Вполне простительная ошибка. Просто я прочел об этом в книгах, а ты – нет. Тебе это ни к чему. – Он глубоко, с облегчением вздохнул. – Ну, мне, пожалуй, надо идти. Инспектор просил составить ему список новобранцев.

Том крикнул ему вдогонку:

– Вы уверены, что я непременно должен кого-нибудь убить?

– Уверен! – ответил мэр, поспешно удаляясь. – Но только не меня!

Том снова сунул нож за пояс.

Не меня, не меня! Каждый так скажет. А вместе с тем кто-то должен быть убит. Кто же? Убить самого себя он не мог. Это уже самоубийство и, значит, будет не в счет.

Тома пробрала дрожь. Он старался забыть о том, как убийство на мгновение предстало перед ним во всей своей реальности. Дело должно быть сделано.

Приближался еще кто-то!

Человек подходил все ближе. Том пригнулся, мускулы его напряглись, он приготовился к прыжку.

Появилась миссис Мельник. Она возвращалась домой с рынка и несла сумку с овощами.

Том сказал себе, что это не имеет значения – миссис Мельник или кто-нибудь другой. Но он никак не мог отогнать от себя воспоминания о ее беседах с его покойной матерью. Получалось, что у него нет никаких мотивов убить миссис Мельник.

Она прошла мимо, не заметив его.

Он ждал еще минут тридцать. В темном проулочке между домами опять появился кто-то. Том узнал Макса Ткача.

Макс всегда нравился Тому. Но это еще не означало, что у Тома не может быть мотива убить Макса. Однако ему решительно ничего не приходило на ум, кроме того, что у Макса есть жена и пятеро ребятишек, которые очень его любят и очень будут по нему горевать. Том не хотел, чтобы Билли Маляр сказал ему потом, что это не мотив. Он отступил поглубже в тень и позволил Максу благополучно пройти мимо.

Появились трое братьев Плотников. С ними у Тома было связано слишком мучительное воспоминание. Он дал им пройти мимо. Следом за ними шел Роджер Паромщик.

У Тома не было никакой причины убивать Роджера, но и дружить они особенно никогда не дружили. К тому же у Роджера не было детей, а его жена не сказать чтоб слишком была к нему привязана. Может, всего этого уже будет достаточно для Билли Маляра, чтобы вскрыть мотивы убийства?

Том понимал, что этого недостаточно… и что со всеми остальными жителями деревни у него получится то же самое. Он вырос среди этих людей, делил с ними пищу и труд, горести и радости. Какие, в сущности, могут у него быть мотивы, чтобы убивать кого-нибудь из них?

А убить он должен. Этого требует выданный ему ордер. Нельзя же обмануть доверие односельчан. И в то же время он не в состоянии убить никого из этих людей, которых знает с колыбели.

«Постой-ка! – внезапно в сильном волнении подумал он. – Можно ведь убить инспектора!»

Мотивы? Да это будет даже более чудовищное злодеяние, чем убить мэра… Конечно, мэр теперь еще и генерал, но ведь это уже был бы всего-навсего мятеж. Да если бы даже мэр по-прежнему оставался только мэром, инспектор куда более солидная жертва. Том совершит это убийство ради славы, ради подвига, ради величия! Это убийство покажет Земле, насколько верна земным традициям ее колония. И на Земле будут говорить: «На Новом Дилавере преступность приняла такие размеры, что появляться там небезопасно. Какой-то преступник просто-напросто взял да и убил нашего инспектора в первый же день его прибытия туда! Во всей Вселенной едва ли сыщется еще один столь страшный убийца!»

Это, несомненно, будет самое эффективное убийство, какое он только может совершить, думал Том. Убийство, которое под стать лишь настоящему знатоку своего дела. Впервые ощутив прилив гордости, Том поспешил к дому мэра. До него долетели обрывки разговора, который шел внутри.

– …весьма пассивный народ, – говорил мистер Грент. – Я бы даже сказал, робкий.

– Довольно-таки унылое качество, – заметил инспектор. – Особенно в солдатах.

– А чего вы ожидали от этих отсталых земледельцев? Хорошо еще, что мы завербовали здесь немного солдат. – Мистер Грент оглушительно зевнул. – Стража, смирно! Мы возвращаемся на корабль.

Стража! Том совершенно про нее позабыл. Он с сомнением поглядел на свой нож. Если он бросится на инспектора, стража, несомненно, успеет его схватить, прежде чем он совершит убийство. Их, верно, специально этому обучают.

Вот если бы у него было такое оружие, как у них…

Из дома донесся звук шагов. Том поспешно пошел дальше по улице.

Возле рынка он увидел пьяного солдата, который сидел на крылечке и что-то напевал себе под нос. У ног его валялись две пустые бутылки, оружие небрежно висело на плече.

Том подкрался ближе, вытащил свою дубинку, замахнулся…

Его тень, по-видимому, привлекла внимание солдата. Тот вскочил, пригнулся и успел увернуться от удара дубинки. Он ударил Тома прикладом под ребра, вскинул винтовку к плечу и прицелился. Том зажмурился и прыгнул, лягнув его обеими ногами. Удар пришелся солдату в колено и опрокинул его навзничь. Прежде чем он успел подняться, Том огрел его дубинкой.

Том пощупал у солдата пульс (не было смысла убивать кого попало) и нашел его вполне удовлетворительным. Он взял винтовку, проверил, где что надо нажимать, и пошел разыскивать инспектора.

Он нагнал его на полпути к посадочной площадке. Инспектор и Грент шли впереди, позади них ковыляли солдаты.

Том шел, прячась за кустами. Он бесшумно догонял процессию, пока не поравнялся с Грентом и инспектором. Он прицелился, но палец его застыл на спусковом крючке…

Ему не хотелось убивать еще и Грента. Ведь предполагалось, что он должен совершить только одно убийство.

Том припустил вперед, опередил инспектора и, выйдя на дорогу, преградил ему путь. Его оружие было направлено прямо на инспектора.

– Что это такое? – спросил инспектор.

– Стойте смирно, – сказал ему Том. – Все остальные бросьте оружие и отойдите с дороги.

Солдаты повиновались, как сомнамбулы. Один за другим они побросали оружие и отступили к кустам у обочины. Грент остался на месте.

– Что это ты задумал, малый? – спросил он.

– Я городской преступник! – горделиво отвечал Том. – Я хочу убить инспектора. Пожалуйста, отойдите в сторону.

Грент уставился на него:

– Преступник? Так вот о чем лопотал ваш мэр!

– Я знаю, что у нас уже двести лет не было ни одного убийства, – пояснил Том, – но сейчас я это исправлю. Прочь с дороги!

Грент прыгнул в сторону от наведенного на него дула. Инспектор остался один. Он стоял, легонько пошатываясь.

Том прицелился, стараясь думать о том, какой эффект произведет это убийство, и о его общественном значении. Но он видел инспектора простертым на земле, с остановившимся взглядом широко открытых глаз, с искривленным ртом, окоченевшего, бездыханного, с переставшим биться сердцем.

Он старался заставить свой палец нажать на спусковой крючок. Мозг мог сколько угодно убеждать его в том, как общественно необходимо преступление, – рука знала лучше.

– Я не могу! – выкрикнул Том.

Он бросил оружие и прыгнул в кусты.

Инспектор хотел отрядить людей на розыски Тома и повесить его на месте. Но мистер Грент был с ним не согласен. Новый Дилавер – лесная планета. Десять тысяч людей не найдут беглеца в этих дремучих лесах, если он не захочет попасться им в руки.

На шум прибежал мэр и еще кое-кто из жителей деревни. Солдаты образовали каре вокруг инспектора и мистера Грента. Они стояли, держа оружие на изготовку. Лица их были угрюмы и суровы.

Мэр все разъяснил. О прискорбной отсталости деревни по части преступлений. О поручении, данном Тому Рыбаку. О том, как он всех их осрамил, не сумев выполнить своего долга.

– Почему вы дали это поручение именно ему? – спросил мистер Грент.

– Видите ли, – сказал мэр, – я подумал, что если уж кто-нибудь у нас способен убить, так только Том. Он, понимаете ли, рыбак. Это довольно-таки кровавое занятие.

– Значит, все остальные у вас также не способны убивать?

– Никому из нас никогда бы не зайти так далеко, как зашел Том, – с грустью признался мэр.

Инспектор и мистер Грент переглянулись, потом поглядели на солдат. Солдаты с почтительным изумлением взирали на жителей деревни и начали негромко переговариваться друг с другом.

– Смирно! – зарычал инспектор. Он обернулся к Гренту и сказал, понизив голос: – Надо, пока не поздно, поскорее убираться отсюда. Люди, не умеющие убивать, в рядах нашей армии!..

– Моральное состояние наших солдат… – весь дрожа, пробормотал мистер Грент, – опасная зараза… Один человек, если он не в состоянии выстрелить из винтовки, может в ответственный момент поставить под удар весь воздушный корабль… быть может, даже целую эскадрилью… Нет, так рисковать нельзя.

Они приказали солдатам вернуться на корабль. Солдаты шагали ленивее, чем обычно, и то и дело оборачивались, чтобы поглядеть на деревню. Они продолжали перешептываться, невзирая на то что инспектор рычал и сыпал приказами.

Маленький воздушный корабль взмыл в небо, исторгнув из себя целый шквал струй. Через несколько минут его поглотил большой корабль. А затем и большой корабль скрылся из виду.

Огромное водянисто-красное солнце уже касалось горизонта.

– Ты можешь теперь выйти, Том! – крикнул мэр.

Том вылез из кустов, где он прятался, следя за всем происходящим.

– Напортачил я с этим поручением, – жалобно сказал Том.

– Не сокрушайся, – утешил его Билли Маляр. – Это же невыполнимое дело.

– Похоже, что ты прав, – сказал мэр, когда они шагали по дороге, возвращаясь в деревню. – Я просто подумал: чем черт не шутит, а вдруг ты как-нибудь справишься. Но ты не огорчайся. Никто у нас в деревне не натворил бы и половины того, что ты.

– А на что нам теперь эти постройки? – спросил Билли Маляр, указывая на тюрьму, на почту, на церковь и на маленькое красное школьное здание.

С минуту мэр сосредоточенно размышлял.

– Я знаю, – сказал он. – Мы устроим детскую площадку для игр. Качели, горки, ящики с песком и всякие прочие штуки.

– Еще одну площадку для игр? – спросил Том.

– Ну да. А почему бы нет?

Ответить на это было нечего: конечно, почему бы нет?

– Теперь мне, верно, это больше не понадобится, – сказал Том, протягивая свой ордер мэру.

– Да, пожалуй, – сказал мэр. Все сочувственно посмотрели на него, когда он рвал ордер на мелкие кусочки. – Ну что ж, мы сделали, что могли. Просто не вышло.

– У меня ведь была возможность, – смущенно пробормотал Том, – а я вас всех подвел.

Билли Маляр ласково положил руку ему на плечо:

– Ты не виноват, Том. И никто из нас не виноват. Вот что получается, когда к людям двести лет не проникает цивилизация. Поглядите, сколько времени понадобилось Земле, чтобы стать цивилизованной. Тысячи лет. А мы хотели достигнуть этого за две недели.

– Ну что ж, придется нам снова вернуться в нецивилизованное состояние, – сказал мэр, делая неуклюжую попытку пошутить.

Том зевнул, потянулся и зашагал домой, чтобы хорошенько отоспаться – наверстать упущенное. На пороге дома он взглянул на небо.

Густые тяжелые облака собирались над головой, и вокруг каждого облака был черный нимб. Близились осенние дожди. Скоро можно будет снова начать рыбачить.

Почему не пришло ему в голову представить себе инспектора в виде рыбы? Но он чувствовал, что слишком устал, чтобы рассудить сейчас, могло ли бы это послужить достаточным мотивом для убийства. Во всяком случае, теперь думать об этом было уже поздно. Земля отказалась от них, цивилизация отлетела, и на какое количество столетий отодвинулась она от их планеты – никому было не ведомо.

Он плохо спал в эту ночь.

Вымогатель

Детрингера выслали с родной планеты Ферланг за «преступные действия чрезвычайной непристойности». Он нахально цыркнул сквозь зубы во время Резвой Созерцательности и передернул задним голенопятом, когда Великий Региональный Вездесущий удостоил его плевка.

Подобная наглость обычно наказуема всего лишь парой десятков лет «безоговорочного остракизма». Но Детрингер усугубил вину, совершив «преднамеренное ослушание» на Встрече Поминовения, где во всеуслышание и с подробностями предавался воспоминаниям о своих грязных любовных похождениях.

Его последний антиобщественный поступок не имел себе равных в новейшей истории Ферланга: Детрингер проявил «неприкрытое злобное насилие» по отношению к некоему Уканистеру, обнаружив «явную публичную агрессивность», которой планета не знала со времен первобытной Эпохи Смертельных Игр.

Этой отвратительной выходкой, следствием которой для Уканистера явились не только телесные повреждения, но и тяжкий моральный удар, Детрингер и заработал себе высшую меру наказания – «бессрочное изгнание».

Ферланг – четвертая по счету планета в системе на краю галактики. Детрингера вывезли в межгалактическую пучину и бросили в крошечном недоснаряженном спортивном кораблике на произвол судьбы. Вместе с ним в ссылку добровольно отправился и его преданный механический слуга Ичор. Жены Детрингера – задорная шаловливая Марук, высокая задумчивая Гвенкифер и неугомонная лопоухая Уу – официально расторгли брак с ним Торжественным Актом Вечного Презрения. Восемь его детей прошли через Обряд Отречения, хотя поговаривали, что Дерани – младшая – потом прошептала: «Что б ты там ни натворил, папка, я все равно тебя люблю».

Детрингеру, разумеется, не дано было этим утешиться. Очень скоро запасы энергии на утлом суденышке, брошенном в безбрежный океан пространства, истощились, и Детрингер, когда пришлось перейти на строгий рацион, изведал голод, холод, жажду и пульсирующую головную боль кислородного голодания. Со всех сторон его окружала убийственная пустота необъятного космоса, нарушаемая лишь безжалостным блеском звезд. Не видя смысла расходовать скудные запасы горючего в межгалактических пучинах, которые способны до дна исчерпать резервуары самых гигантских звездолетов, он выключил двигатели. Следовало беречь топливо для межпланетного маневрирования, если столь маловероятная возможность представится. Время сковало его густым черным желе. Существо слабое, лишившись привычного окружения, наверняка предалось бы отчаянию и потеряло рассудок. Но не в натуре Детрингера было падать духом. Осужденный занимался гимнастикой, погружался в высокоскоростную медитацию, каждый «вечер» устраивал концерты преданному Ичору, который отнюдь не отличался музыкальным слухом, и сотнями других способов, изложенных в «Пособии по выживанию в одиночку», избегал губительных мыслей о неизбежности смерти.

Так шло время, пока в окружающем пространстве все резко не изменилось. Космический штиль уступил место игре электрических разрядов, что грозило новыми бедствиями. Мощный шторм налетел на кораблик и швырнул его в самую бездну. Суденышко спасла собственная беспомощность. Покорно гонимый штормовым фронтом, кораблик уцелел.

Едва ли стоит описывать испытания, выпавшие на долю его пассажиров. Главное – они выжили. Через некоторое время после того, как титанические волны успокоились, Детрингер очнулся и открыл затуманенные глаза. Потом он поглядел в иллюминаторы и снял показания навигационных приборов.

– Ну вот, межгалактические пучины и позади, – сообщил он Ичору. – Нас вынесло к границе планетной системы.

Ичор приподнялся на алюминиевом локте и произнес:

– Тип солнца?

– Тип О, – ответил Детрингер.

– Слава Создателю! – вознес хвалу Ичор и рухнул, истощив заряд своих батарей.

Последнее дуновение космического ветерка затихло прежде, чем суденышко пересекло орбиту внешней планеты – девятнадцатой от молодого жизнедарящего светила. Несмотря на возражения Ичора, считавшего, что энергию надо беречь на крайний случай, Детрингер зарядил робота от корабельных аккумуляторов.

Собственно, крайний случай был налицо. Приборы показывали, что только на пятой от солнца планете Детрингер мог обойтись без специальных средств жизнеобеспечения. Но оставшегося топлива до далекой цели явно не хватало, а в космосе снова царил штиль.

Можно было сидеть тихо, в надежде на случай – вдруг их подхватит какое-нибудь течение или даже шторм. Но срок, отпущенный пассажирам корабельными запасами, был так невелик, что не приходилось рассчитывать ни на то ни на другое. К тому же течения и штормы, если и возникают, далеко не всегда оказываются попутными.

Детрингер выбрал более активный и, возможно, более опасный путь. Рассчитав оптимальный курс и скорость, он решил двигаться вперед до тех пор, пока позволят запасы горючего.

Ценой неимоверных усилий и благодаря виртуозному пилотированию Детрингер, до капли рассчитав расход топлива, изловчился приблизиться к заветной цели на двести миллионов миль. Потом пришлось отключить двигатели. Горючего осталось в обрез, только для приземления.

Суденышко дрейфовало в космосе, все еще двигаясь к пятой планете, но столь медленно, что и тысячи лет не хватило бы добраться до ее атмосферы. Едва ли требовалось особое воображение, чтобы представить кораблик гробом, а себя – его преждевременным обитателем. Но Детрингер гнал прочь подобные мысли и не отступал от принятого им режима: гимнастика, концерты и высокоскоростная медитация.

Ичор был этим несколько озадачен. Ортодокс по складу ума, он тактично указал на неуместность и, следовательно, безрассудность подобного поведения в создавшейся ситуации.

– Ты, конечно, прав, – бодро ответил Детрингер. – Но позволь напомнить тебе, что Надежда, пусть даже неосуществимая, входит в число Восьми Нерациональных Благ и, стало быть (согласно Второму Патриарху), на порядок выше любого из Здравых Предписаний.

Убежденный ссылкой на Патриарха, Ичор скрепя сердце согласился с Детрингером и даже спел в унисон с ним парочку псалмов (сцена столь же комичная для глаза, сколь и невыносимая для слуха).

Запасы энергии неумолимо таяли. Рацион пришлось урезать вдвое, потом вчетверо: агрегаты едва функционировали. Тщетно умолял Ичор своего хозяина влить заряд его батарей в студеные обогреватели корабля. Дрожа от холода, Детрингер упорно отказывался.

Возможно, темперамент влияет на естество. Если бы не натура Детрингера, вряд ли сильное попутное течение появилось бы именно тогда, когда от запасов энергии остались одни воспоминания.

Собственно, приземление оказалось весьма простым для пилота такого мастерства и везения. Словно пушинку, опустил Детрингер корабль на зеленую поверхность планеты. Когда он окончательно выключил двигатели, топлива оставалось ровно на тридцать восемь секунд.

Ичор пал на колени и восславил память Создателя, не забывшего дать им прибежище. Но Детрингер отрезвил его:

– Прежде чем лить слезы умиления, давай лучше оглядимся.

Пятая планета оказалась вполне гостеприимной: здесь было все необходимое для жизни и почти ничего из излишеств. Но изгнанники скоро поняли, что прикованы к планете навеки: лишь высокоразвитая цивилизация могла создать топливо для корабельных двигателей, а воздушная разведка не обнаружила в этом радушном живописном мире даже следа разумных существ.

Простым переключением проводов Ичор подготовил себя к проживанию отведенного ему срока в сем ниспосланном свыше местечке и рекомендовал Детрингеру тоже смириться с неизбежным.

– В конце концов, – резонно заметил он, – даже раздобудь мы топливо, куда нам лететь? Всякая подобная попытка на этом крошечном суденышке равносильна самоубийству.

Детрингера не убедили его рассуждения.

– Лучше бороться и принять смерть, чем, прозябая, сохранить жизнь, – заявил он.

– Хозяин, – почтительно заметил Ичор, – сие ересь.

– Вероятно, – беззаботно согласился Детрингер. – Но так уж я полагаю. А интуиция подсказывает мне – что-нибудь подвернется.

Ичор содрогнулся и втайне вознес молитву во спасение души хозяина. Он все же надеялся, что Детрингер примет Помазание Вечного Одиночества.

Капитан Эдвард Мэйкнис Макмиллан стоял посреди главной рубки исследовательского судна «Дженни Линд» и изучал ленту, которая струилась из координирующего компьютера серии 1100. Было очевидно, что в пределах ошибки корабельных приборов новая планета не таит никаких опасностей.

К этой минуте Макмиллан шел всю жизнь. Блестяще закончив курс естественных наук в Таоском университете, он продолжал заниматься ядерной физикой. Его докторская работа «Некоторые предварительные заметки относительно науки межзвездного маневрирования» была одобрительно встречена коллегами и с успехом издана для широкой публики под названием «Затерянные и найденные в глубоком космосе». Это да еще большая статья в журнале «Природа», озаглавленная «Использование теории отклонения в приемах и методах посадки», сделали единственной его кандидатуру на пост капитана первого американского звездолета.

Это был высокий, крепкого телосложения, красивый мужчина с преждевременной сединой в свои тридцать шесть лет. Как пилот он не знал себе равных – его реакции поражали непогрешимой точностью и уверенностью.

Значительно хуже ему давались отношения с людьми. Макмиллан был отмечен какой-то робостью и чрезвычайной застенчивостью. Принимая всякое решение, он неизменно мучился сомнениями, что, возможно, достойно уважения в философии, но, безусловно, обнаруживает слабость командира.

В дверь постучали, и, не дожидаясь разрешения, в комнату вошел полковник Кеттельман.

– На первый взгляд здесь недурно. Как по-вашему? – заметил он.

– Профиль планеты производит благоприятное впечатление, – сухо отозвался Макмиллан.

– Прекрасно, – заключил Кеттельман и тупо уставился на данные, представленные компьютером. – Что-нибудь интересное?

– И немало. Все говорит о наличии уникальной растительности. Кроме того, наши биологические пробы обнаружили некоторые аномалии…

– Я не об этом, – отмахнулся Кеттельман, выказывая презрение, которое порой испытывает прирожденный солдат к бабочкам и цветочкам. – Я имею в виду кое-что поважнее: армию, космический флот…

– Там, внизу, похоже, нет и следа цивилизации, – пожал плечами Макмиллан. – Сомневаюсь, что мы найдем здесь разумную жизнь.

– Кто знает… – с сомнением проговорил Кеттельман.

Это был коренастый, крепкий и непоколебимый в суждениях человек, ветеран многих кампаний. Майором он сражался в джунглях Гондураса в так называемой Фруктовой войне, закончив ее подполковником. Звание полковника ему принес злополучный нью-йоркский мятеж, во время которого он лично повел своих людей на штурм казначейства и удерживал Сорок вторую улицу от прорыва Беспутного батальона.

Бесстрашный, с репутацией отца солдатам и безупречным послужным списком, он был на короткой ноге со многими сенаторами и техасскими миллионерами и сумел добиться заветного назначения на пост командующего военными операциями корабля «Дженни Линд». Теперь он с нетерпением ждал той славной минуты, когда боевой отряд из двадцати морских пехотинцев ступит на поверхность планеты. Это событие волновало его чрезвычайно. Плевать на показания приборов! Кеттельман отлично знал, что внизу могло затаиться что угодно, выжидая, чтобы ударить, изувечить и убить, если он не ударит первым.

– Правда, кое-что там есть, – добавил Макмиллан. – Мы обнаружили космический корабль.

– Ага! – удовлетворенно крякнул Кеттельман. – Я так и думал. Вы засекли только один?

– Да, очень маленький, раз в двадцать меньше нашего, явно безоружный.

– Они хотят, чтобы вы именно так и думали, разумеется, – заявил Кеттельман. – Интересно, где остальные?

– Какие «остальные»?

– Остальные вражеские корабли, войска, ракеты «земля – космос» и все прочее.

– Присутствие одного корабля логически не обусловливает присутствия другого, – заметил капитан Макмиллан.

– Вот как? Послушайте, Эд, меня учили логике джунгли Гондураса, – наставительно сказал Кеттельман. – По тамошним правилам: где нашли одну обезьяну с мачете, там в зарослях притаились еще пятьдесят. И не зевай, а то живо лишишься ушей. Стоит замешкаться в поисках доказательств, и вас прикончат в два счета.

– Здесь несколько иные условия, – не согласился Макмиллан.

– Ну и что?

Макмиллан внутренне вздрогнул и отвернулся. От общения с Кеттельманом он испытывал почти физическую боль. Полковник был сварлив и упрям, легко впадал в ярость и отличался категоричностью суждений, основанных, как правило, на незыблемом фундаменте его поразительного невежества. Капитан знал, что эта антипатия взаимна. Он прекрасно понимал: Кеттельман считает его мягкотелым, годным разве что для научных изысканий.

К счастью, их обязанности были четко определены и разграничены. Но, видно, лишь до сих пор.

Детрингер и Ичор, стоя под сенью деревьев, наблюдали за безупречной посадкой большого космического корабля.

– Что и говорить, пилот – истинный ас, – заметил Детрингер. – Знакомство с ним я почел бы за честь для себя.

– Думаю, вам представится такая возможность, – отозвался Ичор. – То, что они приземлились рядом с нами, имея в распоряжении всю поверхность планеты, вряд ли может оказаться случайностью.

– Они нас, конечно, обнаружили, – согласился Детрингер. – И решили действовать прямо, как поступил бы на их месте и я.

– Ваши рассуждения не лишены здравого смысла, – сказал Ичор. – Но как будете действовать вы на своем месте?

– Прямо, разумеется!

– Исторический момент, – вздохнул Ичор. – Представитель ферлангского народа скоро встретит первых разумных существ. Ирония судьбы – столь великая миссия ниспослана преступнику!

– Эта великая миссия, как ты выражаешься, была навязана мне силой. Уверяю тебя, я ее не домогался. Да, между прочим, думаю, лучше не упоминать о моих маленьких разногласиях с властями Ферланга.

– Вы хотите солгать?

– Зачем так резко! – поморщился Детрингер. – Считай, что это – желание спасти соотечественников от стыда за своего эмиссара.

– Что ж, пожалуй.

Детрингер пристально посмотрел на своего механического слугу:

– Мне кажется, Ичор, ты не совсем одобряешь мои действия?

– Вы правы, сэр. Но, пожалуйста, поймите меня: я предан вам безоглядно и в любую минуту не колеблясь пожертвую своей жизнью ради вашего благополучия. Я буду служить вам до самой смерти – и дальше, если это возможно. Но преданность конкретному лицу не может поколебать моих религиозных, социальных и этических убеждений. Я люблю вас, сэр, но не могу одобрить ваше поведение.

– Считай, что я предупрежден, – сказал Детрингер. – А теперь давай обратим внимание на наших незнакомцев. Люк открывается. Они выходят.

– Выходят солдаты, – уточнил Ичор.

Вновь прибывшие оказались двуногими и, как и сам Детрингер, имели по две верхние конечности, по одной голове, одному рту, одному носу, у них не было ни антенн, ни хвостов. Судя по снаряжению, они определенно являлись солдатами. Каждый был тяжело нагружен множеством предметов, в которых угадывались огнестрельное оружие, газовые и разрывные гранаты, лучеметы, ракеты малого радиуса действия с атомными боеголовками и много чего еще. Тела их защищали бронекостюмы, а головы – прозрачные шлемы. Отряд состоял из двадцати человек и, очевидно, командира, который на первый взгляд казался безоружным. Он держал в руке только гибкую палочку – вероятно, символ власти, – которой постукивал себя по левой нижней конечности, и неторопливо шествовал во главе солдат.

Солдаты цепью продвигались вперед, перебегая от дерева к дереву. Весь их вид свидетельствовал о крайней подозрительности и готовности к самым решительным действиям. Офицер не снисходил до осторожности, шел прямо вперед, демонстрируя либо беспечность, либо напускную храбрость, либо просто глупость.

– Хватит сидеть в кустах, – решил Детрингер. – Пора выйти и встретить их с достоинством, приличествующим эмиссару ферлангского народа.

Детрингер тут же выступил вперед и в сопровождении Ичора двинулся навстречу солдатам. В эту минуту он был великолепен.

На борту «Дженни Линд» каждый знал о существовании чужого космического корабля. Так что присутствие на этом корабле инопланетного обитателя, который сейчас браво шел на гвардейцев Кеттельмана, не должно было вызвать потрясения.

Но вызвало. Оказалось, гвардейцы не готовы встретить настоящего, живехонького инопланетянина. Событие грозило самыми непредсказуемыми последствиями. А отсюда – каковы должны быть самые первые слова? Как бы в этот исторический момент не ударить в грязь лицом. Сколько ни старайся, неминуемо придумаешь что-то вроде: «Доктор Ливингстон, полагаю?» Над вашими словами, банальными они кажутся или выспренними, люди будут смеяться веками. Что и говорить, такая встреча грозила величайшим позором.

И капитан Макмиллан, и полковник Кеттельман лихорадочно искали достойное начало и неизменно отвергали каждый новый вариант, втайне надеясь, что в переводящем компьютере С-31 полетит транзистор. Каждый морской пехотинец молил Бога, чтобы инопланетянин заговорил не с ним. Даже корабельный кок потерял голову: не дай бог, инопланетянин в первую очередь поинтересуется, что они едят.

Но до Кеттельмана им всем было далеко. «Черта с два, уж я-то с ним первым не заговорю!» – однозначно решил он. Полковник замедлил шаг, рассчитывая, что солдаты выдвинутся вперед. Но его люди остановились, не решаясь обогнать командира. Капитан Макмиллан, шедший за морскими пехотинцами, тоже остановился, проклиная себя за то, что выступает в полной парадной форме при всех регалиях. Он не сомневался, что выглядит самым представительным и инопланетянин непременно подойдет прямо к нему.

Земляне застыли на месте. Инопланетянин приближался. Замешательство в рядах землян перешло в панику. Морские пехотинцы явно собрались уносить ноги. Это не укрылось от внимания Кеттельмана. Полковник оцепенел от мысли, что сейчас они обесчестят его и его вооруженные силы.

Тут он вспомнил о газетчиках. Конечно же, газетчики! Пускай кашу расхлебывают газетчики: им за это платят.

– Взвод, стой! – скомандовал полковник.

Инопланетянин тоже остановился, пытаясь понять, что происходит.

– Капитан, – обратился Кеттельман к Макмиллану, – предлагаю для этого исторического момента спустить… я имею в виду – выпустить газетчиков.

– Прекрасная идея, – согласился Макмиллан и распорядился вывести из анабиоза и прислать сюда представителей печати.

Затем все стали ждать.

Представители печати хранились в особом помещении. Табличка на двери гласила: «Анабиоз – посторонним вход воспрещен». Ниже от руки было добавлено: «Поднимать только в случае сенсации».

Внутри помещения в индивидуальных капсулах находились пятеро журналистов и журналистка. Они единодушно решили, что небогатые событиями годы, которые потребуются «Дженни Линд», чтобы куда-нибудь прилететь, явятся пустой тратой субъективного времени, и погрузились в анабиоз, пока не случится что-либо заслуживающее их внимания. Меру сенсационности доверили определить капитану Макмиллану, который в студенческие годы сотрудничал в газете «Солнце Финикса».

Рамон Дельгадо, инженер-шотландец с весьма необычной биографией, получил приказ разбудить корреспондентов. Пятнадцать минут спустя, еще не совсем пришедшие в себя, журналисты уже рвались узнать, что происходит.

– Мы совершили посадку на планете земного типа, – объявил Дельгадо, – но без всяких следов цивилизации и разумной жизни.

– А разбудили нас для чего? – возмутился Квебрада из Северо-восточного агентства новостей.

– Дело в том, – продолжал Дельгадо, – что здесь находится космический корабль и на нем, естественно, разумный инопланетянин.

– Тогда другое дело, – сказала Милисент Лопец, сотрудница издания «Женская одежда». – Вы не обратили внимания, как он одет?

– Установлено ли, насколько он разумен? – спросил Матеас Упман из «Нью-Йорк таймс».

– Каковы были его первые слова? – поинтересовался Анжел Потемкин из Эн-би-си-Си-би-эс-Эй-би-си.

– Он ничего не говорил, – ответил инженер Дельгадо. – Его пока ни о чем не спрашивали.

– Вы хотите сказать, – изумился Е. К. Кветцатла из Западного агентства новостей, – что первый в истории человечества инопланетянин стоит столбом и никто не берет у него интервью?!

И газетчики, прихватив камеры и магнитофоны, ринулись к выходу. Проморгавшись на ярком солнце, трое журналистов схватили переводящий компьютер С-31, а потом снова бросились вперед, растолкали морских пехотинцев и в мгновение ока окружили инопланетянина.

Упман включил С-31 и протянул второй микрофон инопланетянину, который после некоторого колебания взял его.

– Проверка. Раз-два-три. Вы поняли, что я сказал?

– Вы сказали: «Проверка. Раз-два-три», – произнес Детрингер.

Все облегченно вздохнули: первые слова были наконец сказаны, и Упман во всех учебниках истории будет выглядеть настоящим идиотом. Упмана, однако, нисколько не беспокоило, как он будет выглядеть, – лишь бы его имя вообще вошло в учебники. Он продолжал интервью. К нему присоединились остальные.

Детрингеру пришлось рассказать, что он ест, как долго и как часто спит, в чем его частная жизнь отклоняется от ферлангской нормы, каковы его первые впечатления о землянах. Дальше посыпались вопросы о философских воззрениях, количестве жен, как он с ними уживается, и вообще о том, каково быть инопланетянином. Ему пришлось назвать свою профессию, хобби, поговорить о склонности к садоводству, перечислить свои развлечения. Его вынудили рассказать, был ли он когда-нибудь пьян и как именно, признаться о внебрачных связях, описать любимый вид спорта, изложить свои взгляды на межзвездную дружбу, на преимущества и недостатки хвостатости и на многое, многое другое.

Капитан Макмиллан уже раскаивался, что пренебрег своими обязанностями. Он вышел вперед, чем спас инопланетянина от бесконечного потока вопросов.

Полковник Кеттельман тоже двинулся за ним, ведь именно он, в конце концов, отвечает за безопасность экспедиции и его долг – узнать истинные намерения чужеземца.

Произошла небольшая стычка – выяснение отношений. В результате было решено, что Макмиллан, как символический представитель народов Земли, первым проведет беседу с инопланетянином. Однако эта церемониальная встреча явится чистой формальностью. Потом с Детрингером станет разговаривать Кеттельман, и по результатам беседы будут предприняты дальнейшие шаги.

Таким образом, все противоречия были улажены, и Детрингер уединился с Макмилланом. Пехотинцы возвратились на корабль, составили оружие и вновь принялись чистить ботинки.

Ичор остался на месте. В него вцепился представитель Среднезападного агентства новостей. Этот представитель, Мельхиор Каррера, сотрудничал еще и в таких изданиях, как «Общедоступная механика», «Плейбой», «Роллинг стоун» и «Лучшие труды по автоматизации». Интервью получилось весьма занимательным.

Беседа Детрингера с капитаном Макмилланом прошла блестяще. Оба тактичные, терпимые, стремящиеся понять точку зрения собеседника, они во многом сошлись во взглядах и почувствовали друг к другу определенную симпатию. Капитан Макмиллан не без удивления отметил, что инопланетянин Детрингер ближе ему, чем полковник Кеттельман.

Последовавший затем разговор с Кеттельманом прошел совсем в ином ключе. После обмена любезностями полковник приступил прямо к делу.

– Чем вы тут занимаетесь? – без обиняков спросил он.

Детрингер готов был объяснить свое положение:

– Мой корабль – часть передовых разведывательных сил космического флота Ферланга. Шторм сбил меня с курса, и, когда кончилось топливо, мне пришлось совершить вынужденную посадку.

– Итак, вы беспомощны.

– В высшей степени. Хотя, разумеется, временно. Как только будут подготовлены необходимое оборудование и персонал, за мной пошлют спасательный корабль. Но на это потребуется время. Так что буду вам крайне признателен, если вы найдете возможным выделить мне немного топлива.

– Гммм… – Полковник Кеттельман нахмурился.

– Прошу прощения?

– «Гммм», – сказал переводящий компьютер С-31, – это вежливый звук, обозначающий короткий период молчаливого раздумья.

– Чушь собачья! – рявкнул Кеттельман. – «Гммм» вовсе ничего не значит. Так, говорите, вам нужно топливо?

– Да, полковник, – подтвердил Детрингер. – Судя по внешним признакам, наши двигатели, как мне кажется, весьма схожи.

– Система двигателей на «Дженни Линд»… – начал С-31.

– Минутку, это секретные сведения! – возмущенно оборвал Кеттельман.

– Отнюдь нет, – возразил компьютер. – Последние двадцать лет эта система используется на Земле повсеместно, а в прошлом году ее рассекретили официально.

– Гмм… – протянул полковник и с видом страдальца стал слушать подробности об устройстве корабельных двигателей.

– Так я и думал, – кивнул Детрингер. – Мне даже ничего не придется изменять. Ваше топливо можно использовать в том виде, как оно есть. Конечно, если вы сможете поделиться им.

– О, тут как раз нет никаких затруднений, – сказал Кеттельман. – У нас его полно. Но, на мой взгляд, нам сперва следует кое-что обговорить.

– Что именно? – поинтересовался Детрингер.

– Послужит ли это нашей безопасности.

– Не вижу связи.

– Это вполне очевидно. На Ферланге, судя по всему, технически высокоразвитая цивилизация. А, являясь таковой, она представляет для нас потенциальную угрозу.

– Мой дорогой полковник, наши планеты находятся в разных галактиках!

– Ну и что? Мы, американцы, всегда старались воевать как можно дальше от дома. Может быть, и у вас на Ферланге так заведено.

Детрингер не потерял самообладания:

– Мы – мирный народ и глубоко заинтересованы в межпланетной дружбе и сотрудничестве.

– Это слова, – вздохнул Кеттельман. – А где гарантии?

– Полковник, – возмутился Детрингер, – вы, случайно, слегка не… – он запнулся в поисках подходящего слова, – тронулись?

– Он желает знать, – услужливо разъяснил С-31, – не склонны ли вы к паранойе.

Кеттельман рассвирепел. Ничто не могло разозлить его больше, чем намеки на психическую неполноценность. Ему начинало казаться, что его травят.

– Вы меня не дразните! – зловеще предупредил он. – Ну а почему бы мне в интересах земной безопасности не приказать уничтожить вас вместе с вашим кораблем? Когда прилетят ваши соплеменники, нас уже след простынет, и они ни шиша не узнают.

– Подобные действия не лишены были бы смысла, – сказал Детрингер, – не поддерживай я постоянную радиосвязь. Как только я увидел ваш корабль, сразу же связался с базовым командованием. Я сообщил им все, что мог, включая предположение о типе вашего солнца, основанное на вашем физическом строении, и вероятное месторасположение вашей родины по результатам анализа ионного хвоста.

– Ишь умник… – с досадой произнес Кеттельман.

– Я проинформировал командование и о том, что запрошу из ваших явно обильных запасов немного топлива. Полагаю, отказ в моей просьбе будет рассматриваться как крайне недружелюбный акт.

– Я об этом не подумал, – признался Кеттельман. – Гмм… У меня есть приказ не провоцировать межзвездных инцидентов.

– Вот видите! – многозначительно сказал Детрингер.

Наступило долгое напряженное молчание. Кеттельману претила сама мысль о помощи существу, которое вполне могло оказаться врагом. Однако, по-видимому, иного пути не было.

– Ну ладно, – решил он наконец. – Завтра я пришлю топливо.

Детрингер выразил благодарность, а затем пустился рассказывать о неисчислимой боевой технике Космических вооруженных сил Ферланга. Он в немалой мере преувеличивал. Если не сказать, что в его описаниях не было и слова правды.

Ранним утром возле корабля Детрингера появился землянин с канистрой горючего. Детрингер предложил ее где-нибудь поставить, но землянин, ссылаясь на приказ полковника, настоял на том, чтобы войти в крошечную рубку суденышка и лично опорожнить канистру в топливный бак.

– Что ж, начало положено, – сказал Детрингер Ичору. – Надо еще шестьдесят таких канистр.

– Но почему они посылают по одной канистре? – поинтересовался Ичор. – Уж очень нерационально.

– Это смотря с чьей точки зрения.

– Что вы имеете в виду?

– Надеюсь, ничего неприятного. Впрочем, поживем – увидим.

Шли часы. Наступил вечер, но никто больше не приходил. Детрингер отправился к земному кораблю и, отмахнувшись от репортеров, потребовал встречи с Кеттельманом.

Ординарец провел его в каюту полковника. Стены этого скромно обставленного помещения украшали предметы, видимо призванные запечатлеть особо памятные моменты из жизни владельца: два ряда медалей поблескивали на черном бархате в солидном золотом обрамлении, доберман-пинчер скалил клыки с фотографии, особенно поражала сморщенная высохшая человеческая голова, трофей осады Тегусигальпы. Сам полковник в шортах цвета хаки занимался гимнастикой, сжимая пальцами рук и ног резиновые мячики.

– Да, Детрингер, чем могу быть полезен?

– Я пришел узнать, почему вы не присылаете мне топливо.

– Вот как? – Кеттельман выпустил мячики и уселся в кожаное кресло. – Я отвечу вам вопросом на вопрос. Детрингер, как вы ухитряетесь держать радиосвязь без аппаратуры?

– Кто сказал, что у меня нет радиоаппаратуры? – возмутился Детрингер.

– Первую канистру вам принес инженер Дельгадо. Ему было приказано осмотреть ваше оборудование. Он доложил, что на вашем корабле нет никаких признаков радиоаппаратуры. Инженер Дельгадо – специалист в этой области.

– Достижения миниатюризации… – начал Детрингер.

– Да-да. Но у вас вовсе ничего нет. Могу еще добавить, что, приближаясь к планете, мы вели радиоперехват на всех возможных частотах и никаких передач не обнаружили.

– Я все могу объяснить, – сказал Детрингер.

– Сделайте одолжение.

– Это достаточно просто. Я вас обманывал.

– Очевидно. Но это ничего не объясняет.

– Дайте мне закончить. Видите ли, мы, ферлангцы, не менее вас заботимся о собственной безопасности. Пока мы почти ничего не знаем о вас, здравый смысл диктует нам по возможности меньше информации сообщать и о себе. Если вы легковерны и простодушны и примете за чистую монету то, что мы полагаемся на столь примитивную систему связи, как радио, это даст нам преимущество при встрече с вами при неблагоприятных обстоятельствах.

– Так как же вы сообщаетесь?

Детрингер явно колебался с ответом.

– Думаю, большой беды не будет… – наконец сказал он. – Рано или поздно вы все равно узнаете, что мой народ обладает телепатическими способностями.

– Телепатическими? Вы утверждаете, что можете передавать и принимать мысли?

– Совершенно верно, – кивнул Детрингер.

Кеттельман пристально посмотрел на него:

– Хорошо, тогда что я сейчас думаю?

– Вы думаете, что я лжец, – сказал Детрингер.

– Так точно, – подтвердил Кеттельман.

– Но это слишком очевидно, и мне вовсе не пришлось читать ваши мысли. Видите ли, мы, ферлангцы, проявляем телепатические способности только среди себе подобных.

– Знаете что? – после короткого молчания произнес полковник. – Я по-прежнему думаю, что вы искусный обманщик.

– Разумеется, – согласился Детрингер. – Вопрос лишь в том, насколько вы в этом уверены.

– Чертовски уверен, – мрачно заявил Кеттельман.

– Достаточно ли этого? Для требований вашей безопасности, я имею в виду. Взгляните – если я говорю правду, то причины, побудившие вас вчера оказать мне помощь, равно значимы и сегодня. Вы согласны?

Полковник неохотно кивнул.

– В то же время от вашей помощи не будет вреда, даже если я лгу. Вы просто выручите попавшее в беду существо, сделав тем самым и меня, и моих соотечественников своими должниками. Вполне многообещающее начало для дружбы. А если учесть, что оба наши народа рвутся в космос, скорая встреча неминуема.

– Положим, – проговорил Кеттельман. – Но я могу бросить вас здесь, отсрочив тем самым официальный контакт, пока мы не будем лучше подготовлены.

– В ваших силах попытаться отсрочить контакт, – заметил Детрингер, – но он может произойти в любую минуту. Сейчас вам предоставляется счастливая возможность начать его удачно. Другого такого случая может не подвернуться.

– Гммм, – хмыкнул Кеттельман.

– У вас есть самые веские основания помочь мне, даже если я вру. Но ведь не исключено, что я говорю правду. В последнем случае ваш отказ выглядит крайне недружелюбно.

Полковник раздраженно мерил шагами узкую каюту. Потом он бешено сверкнул глазами и рявкнул:

– Вы чересчур ловко спорите!

– Просто мне повезло, – произнес Детрингер. – Логика на моей стороне.

– Он прав насчет логики, – вставил переводящий компьютер С-31.

– Молчать!

– Я считал своим долгом указать на данный факт, – не унимался С-31.

Полковник остановился и потер лоб.

– Детрингер, уйдите, – устало проговорил он, – я пришлю топливо.

– И не пожалеете! – заверил Детрингер.

– Я уже жалею, – отозвался Кеттельман. – Пожалуйста, уйдите.

Детрингер поспешил на корабль и поделился с Ичором добрыми вестями. Робот удивился:

– Я думал, он не согласится.

– Он тоже так думал, – сказал Детрингер. – Но я сумел его убедить.

И он передал Ичору свой разговор с полковником.

– Значит, вы солгали, – печально произнес Ичор.

– Да. Но Кеттельман знает, что я лгал.

– Тогда почему же он помогает?

– Из опасения, что я все-таки говорю правду.

– Но ведь ложь – преступление.

– Не больше, чем бросить нас здесь. Однако мне надо поработать. Сходил бы ты на поиски съестного!

Слуга молча повиновался, а Детрингер взялся за звездный атлас в надежде найти место, куда лететь, – если, конечно, ему вообще удастся улететь.

…Наступило утро, солнечное и радостное. Ичор пошел на корабль землян играть в шахматы со своим новым приятелем – роботом-посудомойщиком. Детрингер ждал топлива.

Его не особенно удивило, что топлива все не присылали, хотя и прошел полдень, но и хорошего в этом было мало. Он прождал еще два часа, а затем отправился на «Дженни Линд».

Его приход, казалось, не явился неожиданностью – Детрингеру сразу же предложили пройти в офицерскую. Полковник Кеттельман расположился в глубоком кресле, по обе стороны которого замерли вооруженные солдаты. Строгое лицо выражало злорадство. Тут же с непроницаемым видом сидел капитан Макмиллан.

– Ну, Детрингер, – начал полковник, – что сейчас вы хотите?

– Я пришел просить обещанное мне топливо, – сказал ферлангец. – Но вижу, вы не собираетесь сдержать свое слово.

– Напротив, – возразил полковник. – Я самым серьезным образом собирался помочь представителю вооруженных сил Ферланга. Но передо мной вовсе не он.

– А кто же? – спросил Детрингер.

Кеттельман подавил саркастическую усмешку:

– Преступник, осужденный Верховным судом собственного народа. Передо мной уголовный элемент, чьи вопиющие правонарушения не имеют равных в анналах ферлангской юриспруденции. Существо, которое своим чудовищным поведением заслужило высшую меру наказания – бессрочное изгнание в бездны космоса. Или вы смеете это отрицать?

– В настоящий момент я ничего не отрицаю и не подтверждаю, – сказал Детрингер. – Прежде всего я хотел бы осведомиться об источнике вашей поразительной информации.

Полковник Кеттельман кивнул одному из солдат. Тот открыл дверь и ввел Ичора и робота-посудомойщика.

– О хозяин! – воскликнул механический слуга. – Я поведал полковнику Кеттельману об истинных обстоятельствах, которые привели к нашей ссылке. И тем самым приговорил вас! Я молю о привилегии немедленного самоуничтожения в качестве частичной расплаты за свое вероломство.

Детрингер молчал, лихорадочно соображая.

Капитан Макмиллан подался вперед и спросил:

– Ичор, почему ты предал своего хозяина?

– У меня не было выбора, капитан! – вскричал несчастный. – Ферлангские власти, прежде чем позволить мне сопровождать его, приказали наложить на контуры моего мозга определенные приказы и закрепили их хитроумными схемами.

– Каковы же эти приказы?

– Они отвели мне роль тайного надзирателя. Мне приказано принять необходимые меры, если Детрингер каким-то чудом сумеет избежать кары.

– Вчера он мне обо всем рассказал, капитан, – не выдержал робот-посудомойщик. – Я умолял его воспротивиться этим приказам. Уж очень все это неприглядно, сэр, если вы понимаете, что я хочу сказать.

– И в самом деле, я сопротивлялся сколько мог, – продолжал Ичор. – Но чем реальнее становились шансы моего хозяина на спасение, тем сильнее проявлялись приказы, требующие его предотвращения. Меня могло остановить лишь удаление соответствующих цепей.

– Я предложил ему такую операцию, – вставил робот-посудомойщик, – хотя в качестве инструмента в моем распоряжении были только ложки, ножи и вилки.

– Я бы с радостью согласился, – сказал Ичор. – Более того, я уничтожил бы себя, лишь бы не произносить слов, поневоле рвущихся из предательских динамиков. Но и это оказалось предусмотренным – на самоуничтожение тоже наложили строжайший запрет, как и на мое согласие на вмешательство в схемы, пока не выполнены государственные приказы. И все же я сопротивлялся, пока не иссякли силы, тогда мне пришлось явиться к полковнику Кеттельману.

– Вот и вся грязная история, – обратился Кеттельман к капитану.

– Не совсем, – тихо произнес капитан Макмиллан. – Каковы ваши преступления, Детрингер?

Детрингер перечислил их бесстрастным голосом – свои действия чрезвычайной непристойности, свой проступок преднамеренного ослушания и, наконец, проявление злобного насилия. Ичор кивал с несчастным видом.

– По-моему, мы слышали достаточно, – резюмировал Кеттельман. – Сейчас я вынесу приговор.

– Одну минуту, полковник. – Капитан Макмиллан повернулся к Детрингеру. – Состоите ли вы в настоящее время или были когда-нибудь на службе в вооруженных силах Ферланга?

– Нет, – ответил Детрингер, и Ичор подтвердил его ответ.

– В таком случае находящееся здесь существо является гражданским лицом, – сказал Макмиллан, – и подлежит суду гражданских властей.

– Не уверен, – произнес полковник.

– Положение абсолютно ясное, – настаивал капитан Макмиллан. – Наши народы не находятся в состоянии войны. Он должен предстать перед гражданским судом.

– И все же, насколько я понимаю, этим делом следует заняться мне, – сказал полковник. – Я лучше разбираюсь в подобных вещах, чем вы, сэр, – при всем к вам уважении.

– Судить буду я, – отчеканил капитан Макмиллан. – Если, конечно, вы не решите силой захватить командование кораблем.

Кеттельман покачал головой:

– Я не собираюсь портить свое личное дело.

Капитан Макмиллан повернулся к Детрингеру:

– Сэр, вы должны понять, что я не вправе следовать личным симпатиям. Ваше государство вынесло приговор, и с моей стороны было бы неблагоразумно, дерзко и аполитично отменять его.

– Чертовски верно, – сказал Кеттельман.

– Поэтому я подтверждаю осуждение на вечное изгнание. Но я прослежу за его исполнением более строго, чем это было сделано ранее.

Полковник широко ухмыльнулся. Ичор в отчаянии всхлипнул. Робот-посудомойщик пробормотал: «Бедолага!» Детрингер стоял спокойно, твердо глядя на капитана.

– Решением сего суда обвиняемый обязан продолжить ссылку. Более того, суд определяет, что пребывание обвиняемого на этой приятной планете противоречит духу приговора ферлангских властей, смягчает наказание. Следовательно, Детрингер, вы должны немедленно покинуть сие убежище и вернуться в необъятные просторы космоса.

– Так ему и надо, – сказал Кеттельман. – Знаете, капитан, я не думал, что вы окажетесь на это способны.

– Я рад, что вы одобряете мое решение. Поручаю вам проследить за исполнением приговора.

– С удовольствием.

– По моим расчетам, – продолжал Макмиллан, – если использовать всех ваших людей, баки корабля подсудимого можно заполнить приблизительно за два часа. После чего он должен сразу же покинуть планету.

– Он у меня улетит еще до наступления ночи, – пообещал полковник. Но тут ему в голову пришла неожиданная мысль. – Эй! Топливо для баков? Так ведь именно этого Детрингер и хотел с самого начала!

– Суд не интересует, чего хочет или не хочет подсудимый, – констатировал Макмиллан. – Его желания не влияют на решение суда.

– Но черт подери, неужели вы не видите, что тем самым мы его отпускаем?! – воскликнул Кеттельман.

– Мы его заставляем, – подчеркнул Макмиллан. – Это совершенно другое.

– Посмотрим, что скажут на Земле! – зловеще проговорил Кеттельман.

Детрингер покорно кивнул и, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица, покинул земной корабль.

…С наступлением ночи Детрингер взлетел. Его сопровождал преданный Ичор – теперь более верный, чем когда-либо, так как он выполнил правительственные указания. Вскоре они были уже в глубинах космоса.

– Хозяин, куда мы направляемся? – спросил Ичор.

– К какому-нибудь новому чудесному миру, – ответил Детрингер.

– А может, навстречу гибели?

– Возможно, – сказал Детрингер. – Но с полными баками я отказываюсь думать об этом.

Некоторое время оба молчали. Затем Ичор заметил:

– Надеюсь, у капитана Макмиллана не будет из-за нас неприятностей.

– По-моему, он вполне может постоять за себя, – отозвался Детрингер.

…Там, на Земле, решение капитана Макмиллана послужило причиной большого переполоха и долгой полемики. Однако, прежде чем официальные органы пришли к единому мнению, состоялся второй контакт между Ферлангом и Землей. Неизбежно всплывшее дело Детрингера было признано чересчур запутанным и сложным. Вопрос передали на рассмотрение смешанной комиссии экспертов обеих цивилизаций.

Над делом бились пятьсот шесть ферлангских и земных юристов. Еще многие годы они находили все новые и новые доводы за и против, хотя Детрингер к тому времени достиг безопасного убежища и занял уважаемое положение среди народа планеты Ойменк.

Доктор Вампир и его мохнатые друзья

Думается, здесь я в безопасности. Живу теперь в небольшой квартире северо-восточнее Сокало, в одном из самых старых кварталов Мехико-Сити. Как всякого иностранца, меня вначале поразило, до чего страна эта на первый взгляд напоминает Испанию, а на самом деле совсем другая. В Мадриде улицы – лабиринт, который затягивает тебя все глубже, к потаенной сердцевине, тщательно оберегающей свои скучные секреты. Привычка скрывать обыденное, несомненно, унаследована от мавров. А вот улицы Мехико – это лабиринт наизнанку, они ведут изнутри к горам, на простор, к откровениям, которые, однако же, навсегда остаются неуловимыми. Мехико словно ничего не скрывает, но все в нем непостижимо. Так повелось у индейцев в прошлом, так остается и ныне; самозащита их – в кажущейся открытости, так защищена прозрачностью актиния, морской анемон.

На мой взгляд, этот способ очень тонкий, он применим везде и всюду. Я перенимаю мудрость, рожденную в Теночтитлане или Тласкале; я ничего не прячу и таким образом ухитряюсь все утаить.

Как часто я завидовал воришке, которому только и надо, что прятать украденные крохи! Иные из нас не столь удачливы, наши секреты не засунешь ни в карман, ни в чулан; их не уместишь даже в гостиной и не закопаешь на задворках. Жилю де Ресу понадобилось собственное тайное кладбище чуть поменьше Пер-Лашез. Мои потребности скромнее, впрочем ненамного.

Я человек не слишком общительный. Моя мечта – домик где-нибудь в глуши, на голых склонах Ихтаксихуатля, где на многие мили кругом не сыщешь людского жилья. Но поселиться в таком месте было бы чистейшим безумием. Полиция рассуждает просто: раз ты держишься особняком, значит тебе есть что скрывать – вывод далеко не новый, но почти безошибочный. Ох уж эта мексиканская полиция – как она учтива и как безжалостна! Как недоверчиво смотрит на всякого иностранца и как при этом права! Она бы тут же нашла предлог обыскать мое уединенное жилище, и, конечно, истина сразу бы вышла наружу… Было бы о чем три дня трубить газетам.

Всего этого я избежал, по крайней мере на время, выбрав для себя мое теперешнее жилище. Даже Гарсия, самый рьяный полицейский во всей округе, не в силах себе представить, что я проделываю в этой тесной, доступной всем взорам квартире ТАЙНЫЕ НЕЧЕСТИВЫЕ ЧУДОВИЩНЫЕ ОПЫТЫ. Так гласит молва.

Входная дверь у меня обычно приотворена. Когда лавочники доставляют мне провизию, я предлагаю им войти. Они никогда не пользуются приглашением – скромность и ненавязчивость у них в крови. Но на всякий случай я всегда их приглашаю.

У меня три комнаты, небольшая анфилада. Вход через кухню. За нею кабинет, дальше спальня. Ни в одной комнате я не затворяю плотно дверь. Быть может, стараясь всем доказать, как открыто я живу, я немного пересаливаю. Ведь если кто-нибудь пройдет до самой спальни, распахнет дверь настежь и заглянет внутрь, мне, наверно, придется покончить с собой.

Пока еще никто из моих посетителей не заглядывал дальше кухни. Должно быть, они меня боятся.

А почему бы и нет? Я и сам себя боюсь.

Моя работа навязывает мне очень неудобный образ жизни. Завтракать, обедать и ужинать приходится дома. Стряпаю я прескверно – в самом дрянном ресторанчике по соседству кормят лучше. Даже всякая пережаренная дрянь, которой торгуют на улицах с лотков, и та вкуснее несъедобной бурды, которую я себе готовлю.

И что еще хуже, приходится изобретать нелепейшие объяснения: почему я всегда ем дома? «Доктор запретил мне все острое, – говорю я соседям, – мне нельзя никаких пряностей и приправ – ни перца, ни томатного соуса, ни даже соли… Отчего так? Всему виной редкостная болезнь печени. Где я ее подхватил? Да вот много лет назад в Джакарте поел несвежего мяса…»

Вам покажется, что наговорить такое нетрудно. А мне не так-то легко упомнить все подробности. Всякий враль вынужден строить свою жизнь по законам ненавистного, противоестественного постоянства. Играешь свою роль – и она становится твоим мучением и карой.

Соседи с легкостью приняли мои корявые объяснения. Тут есть некоторая несообразность? Что ж, в жизни всегда так бывает, полагают они, считая себя непогрешимыми судьями и знатоками истины, а на самом деле они судят обо всем, основываясь только на правдоподобии.

И все же соседи поневоле чуют во мне чудовище. Эдуардо, мясник, однажды сказал:

– А знаете, доктор, вампирам ведь нельзя есть соленого. Может, вы тоже вампир?

Откуда он узнал про вампиров? Вероятно, из кино или комиксов. Я не раз видел, как старухи делают магические знаки, когда я прохожу мимо, – спешат оберечь себя от дурного глаза. Я слышал, как детишки шепчут за моей спиной: «Доктор Вампир, доктор Вампир…»

Старухи и дети! Вот хранители скудной мудрости, которой обладает этот народ. Да и мясникам тоже кое-что известно.

Я не доктор и не вампир. И все же старухи и дети совершенно правы, что меня остерегаются. По счастью, их никто не слушает.

Итак, я по-прежнему питаюсь у себя в кухне – покупаю молодого барашка, козленка, поросенка, крольчатину, говядину, телятину, кур, изредка дичь. Это единственный способ принести в дом достаточно мяса, чтобы накормить моих зверей.

В последнее время еще один человек начал смотреть на меня с подозрением. К несчастью, это не кто иной, как Диего Хуан Гарсия, полицейский.

Гарсия коренаст, широколиц, осторожен, это примерный служака. Здесь, в Сокало, он слывет неподкупным – своего рода Катон из племени ацтеков, разве что не столь крутого нрава. Если верить торговке овощами – а она, кажется, в меня влюблена, – Гарсия полагает, что я, по всей вероятности, немец, военный преступник, ускользнувший от суда.

Поразительный домысел, по существу это неверно, однако чутье Гарсию не обманывает. А он убежден, что попал в самую точку. Он бы уже принял меры, если бы не заступничество моих соседей. Сапожник, мясник, мальчишка – чистильщик обуви, и особенно торговка овощами – все за меня горой. Всем им присущ обывательский здравый смысл, и они верят, что я таков, каким они меня представляют. Они поддразнивают Гарсию:

– Да неужто ты не видишь, этот иностранец тихий, добродушный, просто ученый чудак, никакого вреда от него нет.

Нелепость в том, что и это, по существу, неверно, однако чутье их не обманывает.

Бесценные мои соседи величают меня доктором, а иногда и профессором. Столь почетными званиями меня наградили так, словно это само собой разумелось, как бы за мой внешний облик. Никаких таких титулов я не добивался, но и отвергать их не стал. «Сеньор доктор» – это тоже маска, которой можно прикрыться.

А почему бы им и не принимать меня за ученого! У меня непомерно высокий из-за залысин лоб, а щетина волос на висках и на темени изрядно тронута сединой и суровое квадратное лицо изрезано морщинами. Да еще по выговору сразу ясно, что я из Европы, поскольку старательно строю фразу по-испански… И очки у меня в золотой оправе! Кто же я, как не ученый, и откуда, если не из Германии? Такое звание обязывает к определенному роду занятий, и я выдаю себя за профессора университета. Мне, мол, предоставлен длительный отпуск, ибо я пишу книгу о тольтеках – собираюсь доказать, что культура этого загадочного племени родственна культуре инков.

– Да, господа, полагаю, что книга моя вызовет переполох в Бонне и Гейдельберге. Поколеблены будут кое-какие признанные авторитеты. Кое-кто наверняка попытается объявить меня фантазером и маньяком. Видите ли, моя теория чревата переворотом в науке о доколумбовой Америке.

Вот такой личностью я задумал изобразить себя еще до того, как отправился в Мексику. Я читал Стефенса, Прескотта, Вайяна, Альфонсо Касо. Я даже не поленился переписать первую треть диссертации Драйера о взаимопроникновении культур – он пытался доказать, что культуры майя и тольтеков взаимосвязаны, – оппоненты разнесли его в пух и прах. Итак, на стол мой легло около восьмидесяти рукописных страниц, я вполне мог их выдать за свой собственный труд. Эта незаконченная рукопись оправдывает мое пребывание в Мексике. Всякий может поглядеть на полные премудрости страницы, раскиданные по столу, и воочию убедиться, что я за человек.

Мне казалось, этого хватит, но я упустил из виду, что разыгрываемая мною роль не может не воздействовать на окружающих. Сеньор Ортега, бакалейщик, тоже интересуется доколумбовой историей и, на мою беду, обладает довольно широкими познаниями по этой части. Сеньор Андраде, парикмахер, как выяснилось, родом из небольшого городка всего в пяти милях от развалин Теотиуакана. А малыш Хорхе Сильверио, чистильщик обуви (его мать служит в закусочной), мечтает поступить в какой-нибудь знаменитый университет и смиренно спрашивает, не могу ли я замолвить за него словечко в Бонне…

Я – жертва надежд и ожиданий моих соседей. Я сделался профессором не на свой, а на их образец. По их милости я долгими часами торчу в Национальном музее антропологии, убиваю целые дни, осматривая Теотиуакан, Тулу, Шочикалько. Соседи вынуждают меня без устали трудиться над научными изысканиями. И я в самом деле становлюсь тем, кем прикидывался, – ученым мужем, обладателем необъятных познаний и в придачу помешанным.

Я проникся этой ролью, она неотделима от меня, она меня преобразила; я уже и вправду верю, что между инками и тольтеками могла существовать связь, у меня есть неопровержимые доказательства, я всерьез подумываю предать гласности свои находки и открытия…

Все это довольно утомительно и совсем некстати.

В прошлом месяце я изрядно перепугался. Сеньора Эльвира Масиас, у которой я снимаю квартиру, остановила меня на улице и потребовала, чтобы я выбросил свою собаку.

– Но у меня нет никакой собаки, сеньора!

– Прошу прощения, сеньор, но у вас есть собака. Вчера вечером она скулила и скреблась в дверь, я сама слышала. А мой покойный муж собак в доме не терпел, такие у него были правила, и я всегда их соблюдаю.

– Дорогая сеньора, вы ошибаетесь. Уверяю вас…

И тут, откуда ни возьмись, Гарсия, неотвратимый как сама смерть, в наглаженной форме цвета хаки, подкатил, пыхтя, на велосипеде и прислушивается к нашему разговору:

– Что-то скреблось, сеньора? Термиты или тараканы?

Она покачала головой:

– Совсем не такой звук.

– Значит, крысы. К сожалению, должен вам сказать, в вашем доме полно крыс.

– Я прекрасно знаю, как скребутся крысы, – с глубокой, непобедимой убежденностью возразила сеньора Эльвира. – А это было совсем другое, так только собака скребется, и слышно было, что это у вас в комнатах. Я уже вам сказала, у меня правило строгое – никаких животных в доме держать не разрешается.

Гарсия не сводил с меня глаз, и во взгляде этом я видел отражение всех моих злодеяний в Дахау, Берген-Бельзене и Терезиенштадте. И очень хотелось сказать ему, что он ошибается, что я не палач, а жертва и годы войны провел за колючей проволокой в концлагере на Яве.

Но я понимал: все это не в счет. Мои преступления против человечества отнюдь не выдумка, просто Гарсия учуял не те ужасы, что свершились год назад, а те, что свершатся через год.

Быть может, в ту минуту я бы во всем признался, не обернись сеньора Эльвира к Гарсии со словами:

– Ну что будете делать? Он держит в квартире собаку, а может, и двух, бог знает какую еще тварь он у себя держит. Что будете делать?

Гарсия молчал, его неподвижное лицо напоминало каменную маску Тлалока в Чолулском музее. А я вновь прибегнул к обычному способу прозрачной самозащиты, который до сих пор помогал мне хранить мои секреты. Скрипнул зубами, раздул ноздри – словом, постарался изобразить «свирепого испанца».

– Собаки?! – заорал я. – Сейчас я вам покажу собак! Идите обыщите мои комнаты! Плачу по сотне песо за каждую собаку, которую вы у меня найдете! За каждого породистого пса – по двести! Идите и вы, Гарсия, зовите друзей и знакомых! Может, я у себя и лошадь держу, а? Может, еще и свинью? Зовите свидетелей, зовите газетчиков, репортеров, пускай в точности опишут мой зверинец!

– Зря вы кипятитесь, – равнодушно сказал Гарсия.

– Вот избавимся от собак, тогда не стану кипятиться! – горланил я. – Идемте, сеньора, войдите ко мне в комнаты, загляните под кровать, может, там сидит то, что вам примерещилось. А когда наглядитесь, будьте любезны вернуть мне то, что останется от платы за месяц, и задаток тоже, и я перееду со своими невидимыми собаками на другую квартиру.

Гарсия как-то странно на меня посмотрел. Должно быть, на своем веку он видел немало крикунов. Говорят, вот так лезут на рожон преступники определенного склада.

– Что ж, пойдем поглядим, – сказал он сеньоре Эльвире.

И тут, к моему изумлению, – не ослышался ли я? – она заявила:

– Ну уж нет! Благородному человеку я верю на слово.

Повернулась и пошла прочь.

Я хотел было для полноты картины сказать Гарсии: может, он еще сомневается, так пускай сам осмотрит мою квартиру. По счастью, я вовремя прикусил язык. Гарсии нет дела до приличий. Он бы не побоялся остаться в дураках.

– Устал, – сказал я. – Пойду прилягу.

Тем и кончилось.

На этот раз я запер входную дверь. Оказалось, все висело на волоске. Пока мы препирались, несчастная зверюга перегрызла ремень, который удерживал ее на привязи, вылезла в кухню и здесь на полу издохла.

От трупа я избавился обычным способом – скормил остальным. И после этого удвоил меры предосторожности. Купил радиоприемник, чтобы заглушать голоса моих зверей, как ни мало от них было шуму. Подстелил под клетки толстые циновки. А запахи отбивал крепким табаком – ведь курить ладаном было бы слишком дерзко и пошло. А какая странная насмешка – заподозрить, что я держу собак! Собаки – мои злейшие враги. Они-то знают, что у меня творится. Они издавна верные союзники людей. Они предатели животного мира, как я – предатель человечества. Умей собаки говорить, они немедля бросились бы в полицию и разоблачили бы меня.

Когда битва с человечеством наконец разразится, собакам придется разделить судьбу своих господ – выстоять или пасть вместе с ними.

Проблеск боязливой надежды: детеныши последнего помета обещают многое. Из двенадцати выжили четверо – и растут гладкие, сильные, смышленые. Но вот свирепости им не хватает, – видно, как раз им с генами по наследству не передалось. Кажется, они даже привязались ко мне – как собаки! Но конечно, в следующих поколениях можно будет постепенно исправить дело.

Человечество хранит в памяти зловещие предания о помесях, созданных скрещиванием различных видов. Таковы, среди прочих, Химера, грифон и Сфинкс. Мне кажется, эти устрашающие видения античного мира – своеобразное воспоминание о будущем, так Гарсия предощущает еще не содеянные мною преступления.

Плиний и Диодор повествуют о чудовищных полуверблюдах-полустраусах, полульвах-полуорлах, о созданиях, рожденных лошадью от дракона или тигра. Что подумали бы эти древние летописцы про помесь росомахи с крысой? Что подумает о таком чуде современный биолог?

Нынешние ученые нипочем не признают, что такая помесь возможна, даже когда мои геральдические звери станут кишмя кишеть в городах и селах. Ни один здравомыслящий человек не поверит, что существует тварь величиной с волка, свирепая и коварная, как росомаха, и притом такая же общественная, легко осваивающаяся в любых условиях и плодовитая, как крыса. Завзятый рационалист будет отрицать столь невероятный вымысел даже в ту минуту, когда зверь вцепится ему в глотку. И он будет почти прав. Такой продукт скрещивания всегда был явно невозможен… до тех самых пор, пока в прошлом году я его не получил.

Скрытность, вызванная необходимостью, иногда перерождается в привычку. Вот и в этом дневнике, где я намеревался сказать все до конца, я до сих пор не объяснил, чего ради надумал выводить чудовищ и к чему их готовлю.

Они возьмутся за работу примерно через три месяца, в начале июля. К тому времени здешние жители заметят, что в трущобах по окраинам Сокало появилось множество неизвестных животных. Внешность их будут описывать туманно и неточно, но станут дружно уверять, что твари эти крупные, свирепые и неуловимые. Новость доведут до сведения властей, промелькнут сообщения в газетах. Поначалу разбой припишут волкам или одичавшим псам, хотя незваные гости с виду на собак ничуть не похожи.

Попробуют истребить их обычными способами, но безуспешно. Загадочные твари рассеются по всей столице, проникнут в богатые пригороды – Педрегал и Койсокан. К тому времени станет известно, что они, как люди, всеядны. И уже возникнет подозрение (вполне справедливое), что размножаются они с необычайной быстротой.

Вероятно, только позже оценят, насколько они разумны.

На борьбу с нашествием будут направлены воинские части, но тщетно. Над полями и селениями загудят самолеты – но что им бомбить? Эти твари не мишень для обычного оружия, они не ходят стаями. Они прячутся по углам, под диванами, в чуланах, они все время тут, подле вас, но ускользают от взгляда… Пустить в ход отраву? Но они жрут то, что вы им подсовываете.

И вот настает август, и люди уже совсем бессильны повлиять на ход событий. Мехико занят войсками, но это одна видимость: орды зверей захлестнули Толуку, Икстапан, Тепальсинго, Куэрнаваку, и, как сообщают, их уже видели в Сан-Луис-Потоси, в Оахаке и Веракрусе.

Совещаются ученые, предложены чрезвычайные меры, в Мексику съезжаются специалисты со всего света. Зверье не созывает совещаний и не публикует манифестов. Оно попросту плодится и множится, оно уже распространилось к северу до самого Дуранго и к югу вплоть до Вилья-Эрмосы.

Соединенные Штаты закрывают свои границы – еще один символический жест. Звери достигают Пьедрас-Неграса, не спросясь переходят Игл-Пасс, без разрешения появляются в Эль-Пасо, Ларедо, Браунсвилле. Как смерч, проносятся по равнинам и пустыням, как прибой, захлестывают города. Это пришли мохнатые друзья доктора Вампира, и они уже не уйдут.

И наконец, человечество понимает: задача не в том, чтобы уничтожить загадочное зверье. Нет, задача – не дать зверью уничтожить человека.

Я нимало не сомневаюсь: это возможно. Но тут потребуются объединенные усилия и изобретательность всего человечества.

Вот чего хочу я достичь, выводя породу чудовищ.

Видите ли, надо что-то делать. Я задумал своих зверей как противовес, как силу, способную сдерживать неуправляемую машину – человечество, которое, обезумев, губит и себя, и всю нашу планету. В конце концов, какое у человека право истреблять неугодные ему виды жизни? Неужели все живое на Земле должно либо служить его так плохо продуманным планам, либо сгинуть? Разве каждый вид, каждая форма жизни не имеет права на существование – права бесспорного и неопровержимого?

Хоть я и решился на самые крайние меры, они небесполезны для рода людского. Никого больше не будут тревожить водородная бомба, бактериологическая война, гибель лесов, загрязнение водоемов и атмосферы, парниковый эффект и прочее. В одно прекрасное утро все эти страхи покажутся далеким прошлым. Человек вновь будет зависеть от природы. Он останется единственным в своем роде разумным существом, хищником, но отныне он вновь будет подвластен сдерживающим, ограничивающим силам, которых так долго избегал.

Он сохранит ту свободу, которую ценит превыше всего, – он все еще волен будет убивать; он только потеряет возможность истреблять дотла.

Пневмония – великий мастер сокрушать надежды. Она убила моих зверей. Вчера последний поднял голову и поглядел на меня. Большие светлые глаза его потускнели. Он поднял лапу, выпустил когти и легонько царапнул мою руку.

И я не удержался от слез, потому что понял: несчастная тварь старалась доставить мне удовольствие, она знала, как жаждал я сделать ее свирепой, беспощадной – бичом рода людского.

Усилие оказалось непомерным. Великолепные глаза закрылись. Зверь чуть заметно содрогнулся и испустил дух.

Конечно, пневмонией можно объяснить все. Помимо того, просто не хватило воли к жизни. С тех пор как Землею завладел человек, все другие виды утратили жизнестойкость. Порабощенные еноты еще резвятся в поредевших Адирондакских лесах, и порабощенные львы обнюхивают жестянки из-под пива в Крюгер-парке. Они, как и все остальное, существуют только потому, что мы их терпим, ютятся в наших владениях, словно временные поселенцы. И они это знают.

Вот почему трудно найти в животном мире жизнелюбие, стойкость и силу духа. Сила духа – достояние победителей.

Со смертью последнего зверя пришел конец и мне. Я слишком устал, слишком подавлен, чтобы начать сызнова. Мне горько, что я подвел человечество. Горько, что подвел львов, страусов, тигров, китов и всех, кому грозит вымирание. Но еще горше, что я подвел воробьев, ворон, крыс, гиен – всю эту нечисть, отребье, которое только для того и существует, чтобы человек его уничтожал. Самое искреннее мое сочувствие всегда было на стороне изгнанников, на стороне отверженных, заброшенных, никчемных – я сам из их числа.

Разве оттого только, что они не служат человеку, они – нечисть и отребье? Да разве не все формы жизни имеют право на существование – право полное и неограниченное? Неужели всякая земная тварь обязана служить одному-единственному виду, иначе ее сотрут с лица Земли?

Должно быть, найдется еще человек, который думает и чувствует, как я. Прошу его: пусть продолжает борьбу, которую начал я, единоличную войну против наших сородичей, пусть сражается с ними, как сражался бы с бушующим пламенем пожара.

Страницы эти написаны для моего предполагаемого преемника.

Что до меня, то недавно Гарсия и еще какой-то чин явились ко мне на квартиру для «обычного» санитарного осмотра. И обнаружили трупы нескольких выведенных мною тварей, которые я еще не успел уничтожить. Меня арестовали, обвинили в жестоком обращении с животными и в том, что я устроил у себя на дому бойню без соответствующего разрешения.

Я собираюсь признать себя виновным по всем пунктам. Обвинения эти ложны, но – согласен – по сути своей они безусловно справедливы.

Поднимается ветер

За стенами станции поднимался ветер. Но двое внутри не замечали этого – на уме у них было совсем другое. Клейтон еще раз повернул водопроводный кран и подождал. Ничего.

– Стукни-ка его посильнее, – посоветовал Неришев.

Клейтон ударил по крану кулаком. Вытекли две капли. Появилась третья, повисела секунду и упала. И все.

– Ну ясно, – с горечью сказал Клейтон. – Опять забило эту чертову трубу. Сколько у нас воды в баке?

– Четыре галлона, да и то если в нем нет новых трещин, – ответил Неришев.

Не сводя глаз с крана, он беспокойно постукивал по нему длинными пальцами. Он был крупный, рослый, но почему-то казался хрупким, бледное лицо обрамляла реденькая бородка. Судя по виду, он никак не подходил для работы на станции наблюдения на далекой чужой планете. Но, к великому сожалению Корпуса освоения, давно выяснилось, что для этой работы подходящих людей вообще не бывает.

Неришев был опытный биолог и ботаник. По натуре беспокойный, он в трудные минуты поражал своей собранностью. Таким людям нужно попасть в хорошую переделку, чтобы оказаться на высоте положения. Пожалуй, именно поэтому его и послали осваивать такую неуютную планету, как Карелла.

– Наверно, придется все-таки выйти и прочистить трубу, – сказал Неришев, не глядя на Клейтона.

– Видно, так, – согласился Клейтон и еще раз изо всех сил стукнул по крану. – Но ведь это просто самоубийство! Ты только послушай!

Клейтон, краснощекий коренастый крепыш с бычьей шеей, работал наблюдателем уже на третьей планете.

Пробовал он себя и на других должностях в Корпусе освоения, но ни одна не пришлась ему по душе. ПОИМ – Первичное обнаружение иных миров – сулило чересчур много всяких неожиданностей. Нет, это работа разве что для какого-нибудь сорвиголовы или сумасшедшего. А на освоенных планетах, наоборот, чересчур тихо и негде развернуться.

Вот теперешняя должность наблюдателя недурна. Знай сиди на планете, только что открытой ребятами из Первичного обнаружения иных миров и обследованной роботом-спутником. Тут требуется одно: стоически выдерживать любые неудобства и всеми правдами и неправдами оставаться в живых. Через год его заберет отсюда спасательный корабль и примет его отчет. В зависимости от этого отчета планету будут осваивать дальше или откажутся от нее.

Каждый раз Клейтон клятвенно обещал жене, что следующий полет будет последним. Уж когда закончится этот год, он точно осядет на Земле и станет хозяйничать на своей маленькой ферме. Он обещал…

Однако, едва кончался очередной отпуск, Клейтон снова отправлялся в путь, чтобы делать то, для чего предназначила его сама природа: стараться во что бы то ни стало выжить, пуская в ход все свое умение и выносливость.

Но на сей раз с него, кажется, и правда хватит. Они с Неришевым пробыли на Карелле уже восемь месяцев. Еще четыре – и за ними придет спасательный корабль. Если и на этот раз он уцелеет – все, баста, больше никуда!

– Слышишь? – спросил Неришев.

Далекий приглушенный ветер вздыхал и бормотал вокруг стального корпуса станции, как легкий летний бриз.

Таким он казался здесь, внутри станции, за трехдюймовыми стальными стенами с особой звуконепроницаемой прокладкой.

– А он крепчает, – заметил Клейтон и подошел к индикатору скорости ветра.

Судя по стрелке, этот ласковый ветерок дул с постоянной скоростью восемьдесят две мили в час!

На Карелле это всего лишь легкий бриз.

– Ах, черт, не хочется мне сейчас вылезать, – сказал Клейтон. – Пропади оно все пропадом!

– А очередь твоя, – заметил Неришев.

– Знаю. Дай хоть немного поскулить сначала. Вот что, пойдем спросим у Сманика прогноз.

Они двинулись через станцию мимо отсеков, заполненных продовольствием, запасами воздуха, приборами и инструментами, запасным оборудованием; стук их каблуков по стальному полу отдавался гулким эхом. В дальнем конце виднелась тяжелая металлическая дверь, выходившая в приемник. Оба натянули маски, отрегулировали приток кислорода.

– Готов? – спросил Клейтон.

– Готов.

Они напряглись, ухватились за ручки возле двери. Клейтон нажал кнопку. Дверь скользнула в сторону, и внутрь со свистом ворвался порыв ветра. Оба низко пригнулись и, с усилием одолевая напор ветра, вошли в приемник.

Это помещение футов тридцать в длину и пятнадцать в ширину служило как бы продолжением станции, но не было герметически непроницаемым. В стальной каркас стен были вделаны щитки, которые в какой-то мере замедляли и сдерживали воздушный поток. Судя по индикатору, здесь, внутри, ветер дул со скоростью тридцать четыре мили в час.

«Черт, какой ветрище, а придется еще беседовать с карелланцами», – подумал Клейтон. Но иного выхода не было. Здешние жители выросли на планете, где ветер никогда не бывает слабее семидесяти миль в час, и не могли выносить «мертвый воздух» внутри станции. Они не могли дышать там, даже когда люди уменьшали содержание кислорода до обычного на Карелле. В стенах станции у них кружилась голова, и они сразу пугались. Пробыв там немного, они начинали задыхаться, как люди в безвоздушном пространстве.

А ветер со скоростью тридцать четыре мили в час – это как раз та средняя величина, которую могут выдержать и люди, и карелланцы.

Клейтон и Неришев прошли по приемнику. В углу лежал какой-то клубок, нечто вроде высушенного осьминога. Клубок зашевелился и учтиво помахал двумя щупальцами.

– Добрый день, – поздоровался Сманик.

– Здравствуй, – ответил Клейтон. – Что скажешь об этой погоде?

– Отличная погода, – сказал Сманик.

Неришев потянул Клейтона за рукав.

– Что он говорит? – спросил он и задумчиво кивнул, когда Клейтон перевел ему слова Сманика.

Неришев был не так способен к языкам, как Клейтон. Он пробыл здесь уже восемь месяцев, но язык карелланцев все еще казался ему совершенно невразумительным набором щелчков и свистков. Появились еще несколько карелланцев и тоже вступили в разговор. Все они походили на пауков или осьминогов, у всех были маленькие круглые тела и длинные гибкие щупальца – самая удобная форма тела на этой планете, и Клейтон частенько ловил себя на том, что завидует им. Для него станция – единственное надежное прибежище, а для этих вся планета – дом родной.

Нередко он видел, как карелланец шагает против ураганного ветра: семь-восемь щупалец намертво впивались в почву, а остальные тянулись вперед в поисках новой опоры. Или же они катились по ветру, словно перекати-поле, плотно обвив себя всеми щупальцами, – ни дать ни взять плетеная корзинка. А как весело и дерзко управляются они со своими сухопутными кораблями, как лихо мчатся по ветру, точно гонимые им облака.

«Что ж, зато на Земле они выглядели бы преглупо», – подумал Клейтон.

– Какая будет погода? – спросил он Сманика.

Карелланец на минуту призадумался, втянул в себя воздух и потер два щупальца одно о другое.

– Пожалуй, ветер еще немного усилится, – сказал он наконец. – Но ничего страшного не будет.

Теперь призадумался Клейтон. «Ничего страшного» для карелланца может означать гибель для землянина. И все-таки это звучит утешительно.

Они с Неришевым вновь ушли на станцию и закрыли за собой дверь.

– Слушай, – сказал Неришев, – если ты предпочитаешь переждать…

– Уж лучше скорее отделаться.

Единственная тусклая лампочка под потолком освещала блестящую гладкую громаду Зверя. Так они прозвали машину, созданную специально для передвижения по Карелле.

Зверь был весь бронированный, как танк, и обтекаемый, как полушарие. В мощной стальной броне были прорезаны смотровые щели, забранные небьющимся стеклом, толщиной и прочностью не уступающим стали. Центр тяжести танка был расположен очень низко: основная масса двенадцатитонной громады размещалась у самого днища. Зверь закрывался герметически. Его тяжелый дизельный двигатель и все входные и выходные отверстия были снабжены особыми пыленепроницаемыми покрышками. Эта неподвижная махина на шести колесах с толстенными шинами напоминала некое доисторическое чудовище.

Клейтон залез внутрь, надел шлем и защитные очки, пристегнулся к мягкому сиденью. Потом включил мотор, прислушался и кивнул.

– В порядке, – сказал он. – Зверь готов к прогулке. Иди наверх и открой дверь гаража.

– Счастливо, – сказал Неришев и вышел.

Клейтон внимательно проверил приборы: да, все технические новинки, изготовленные специально для Зверя, работают отлично. Через минуту по радио раздался голос Неришева:

– Открываю дверь.

– Давай.

Тяжелая дверь скользнула в сторону, и Клейтон вывел Зверя.

Станция стояла на широкой пустой равнине. Конечно, горы могли бы хоть немного защитить от ветра, но горы на Карелле беспрестанно возникают и рушатся. Впрочем, на равнине есть и свои опасности. И чтобы избежать хотя бы самых грозных, вокруг станции установлены прочные стальные надолбы. Они стоят очень близко друг к другу и нацелены остриями наружу, точно старинные противотанковые укрепления, да и служат, собственно, тем же целям.

Клейтон повел Зверя по одному из узких извилистых проходов, проложенных в гуще этой стальной щетины. Выбрался на открытое место, отыскал водопроводную трубу и двинулся вдоль нее. На небольшом экране засветилась белая линия. Она будет показывать малейшую поломку или чужеродное тело в этой трубе.

Впереди простиралась однообразная скалистая пустыня. Время от времени на глаза Клейтону попадался одинокий низкорослый кустик. Ветер, приглушенный урчанием мотора, дул прямо в спину.

Клейтон взглянул на индикатор скорости ветра. Девяносто две мили в час!

Клейтон уверенно продвигался вперед, тихонько мурлыча что-то себе под нос. Временами слышался треск – камешки, гонимые ураганным ветром, барабанили по танку. Они отскакивали от толстой стальной шкуры Зверя, не причиняя ему никакого вреда.

– Все в порядке? – спросил по радио Неришев.

– Как нельзя лучше, – ответил Клейтон.

Вдалеке он различил сухопутный корабль карелланцев – футов сорок в длину, довольно узкий, корабль проворно скользил вперед на грубых деревянных катках. Паруса были сработаны из древесины лиственного кустарника – на планете их было всего несколько пород.

Поравнявшись с Клейтоном, карелланцы помахали ему щупальцами. Они, видимо, направлялись к станции.

Клейтон вновь стал следить за светящейся линией. Теперь шум ветра стал громче, его рев перекрывал даже звук мотора. Скорость его по индикатору составляла уже девяносто семь миль в час.

Клейтон угрюмо, неотрывно глядел в иссеченное песком смотровое стекло. Вдалеке сквозь пыльные вихри смутно маячили зазубрины скал. По корпусу Зверя барабанили камешки, и стук их глухо отдавался внутри. Клейтон заметил еще один сухопутный корабль, потом еще три. Они упрямо продвигались против ветра.

Странно: с чего это их всех вдруг потянуло на станцию? Клейтон вызвал по радио Неришева.

– Как дела? – спросил Неришев.

– Я уже почти добрался до колодца, поломки пока не видно, – сказал Клейтон. – Кажется, к тебе туда едет целая орава карелланцев?

– Да. С подветренной стороны приемника уже стоят шесть кораблей и подходят новые.

– Пока у нас с ними еще не бывало никаких неприятностей, – задумчиво проговорил Клейтон. – Как по-твоему, в чем тут дело?

– Они привезли с собой еду. Может, у них какой-нибудь праздник?..

– Может быть. Смотри там, поосторожней!

– Не беспокойся. Ты сам будь осторожен и давай скорей назад…

– Нашел поломку! После поговорим.

Поломка отражалась на экране белым пятном. Вглядевшись сквозь смотровое стекло, Клейтон понял, что по трубе, верно, прокатилась каменная глыба, смяла ее и покатилась дальше.

Он остановил танк с подветренной стороны трубы. Скорость ветра достигала уже ста тринадцати миль в час. Клейтон выскользнул из Зверя, прихватив несколько отрезков трубы, материал для заплат, паяльную лампу и ящик с инструментами. Все это он обвязал вокруг себя, а сам привязался к танку прочным нейлоновым канатом.

Снаружи ветер сразу его оглушил. Он грохотал и ревел, точно яростный морской прибой. Клейтон увеличил подачу кислорода в маску и принялся за работу.

Через два часа он наконец закончил ремонт, на который обычно хватает пятнадцати минут. Одежда его была изорвана в клочья, воздухоотвод забит песком и пылью.

Клейтон вскарабкался обратно в танк, задраил люк и без сил повалился на пол. Под порывами ветра танк начал вздрагивать. Но Клейтон не обратил на это никакого внимания.

– Алло! Алло! – кричал Неришев по радио.

Клейтон устало взобрался на сиденье и отозвался.

– Скорей назад, Клейтон! Отдыхать сейчас некогда. Ветер уже сто тридцать! По-моему, надвигается буря!

Буря на Карелле! Клейтону даже думать об этом не хотелось. За все восемь месяцев такое случилось только один раз, скорость ветра дошла тогда до ста шестидесяти миль.

Он развернул танк и тронулся в обратный путь, прямо навстречу ветру. Он дал полный газ, но машина ползла ужасающе медленно. Три мили в час – вот и все, что можно было выжать из мощного мотора при встречном ветре скоростью сто тридцать восемь миль в час.

Клейтон глядел упорно вперед. Судя по длинным струям пыли и песка, все вихри бескрайних небес устремились в одну-единственную точку – в его смотровое стекло. Каменные обломки, подхваченные ветром, летели навстречу, росли на глазах и обрушивались все на то же стекло. И всякий раз Клейтон невольно съеживался и втягивал голову в плечи.

Мотор начал захлебываться и давать перебои.

– Нет, нет, малыш, – выдохнул Клейтон. – Не сдавай, погоди! Сначала доставь меня домой, а там как хочешь. Уж пожалуйста!

Он прикинул, что до станции еще миль десять, и все против ветра.

Вдруг что-то загрохотало, будто с горы низвергалась лавина. Это грохотала каменная глыба величиной с дом. Ветер не мог поднять такую громадину и просто катил ее, вспахивая ею каменистую почву, как плугом.

Клейтон круто повернул руль. Мотор надрывно взревел, и танк невыносимо медленно отполз в сторону, давая глыбе дорогу. Клейтон смотрел, как она надвигается, его трясло; он барабанил кулаком по приборной доске:

– Скорей, крошка, скорей!

Глыба с грохотом пронеслась мимо, она делала добрых тридцать миль в час.

– Чуть не шарахнуло, – сказал себе Клейтон.

Он попытался снова повернуть Зверя против ветра по направлению к станции, но не тут-то было.

Мотор выл и ревел, силясь справиться с тяжелой машиной, но ветер, как неумолимая серая стена, отталкивал ее прочь.

Стрелка индикатора показывала уже сто пятьдесят девять в час.

– Как ты там? – спросил по радио Неришев.

– Превосходно! Не мешай, я занят.

Клейтон поставил танк на тормоза, отстегнулся от сиденья и кинулся к мотору. Отрегулировал зажигание, проверил смесь и поспешил назад к рулю.

– Эй, Неришев! Этот мотор скоро сдохнет!

Долгое мгновение Неришев не отвечал. Потом спросил очень спокойно:

– А что с ним случилось?

– Песок! – сказал Клейтон. – Ветер гонит его со скоростью сто пятьдесят девять миль в час. Песок в подшипниках, в форсунках, всюду и везде. Проеду сколько удастся.

– А потом?

– А потом поставлю парус, – отвечал Клейтон. – Надеюсь, мачта выдержит.

Теперь он был поглощен одним: вел машину. При таком ветре Зверем нужно было управлять, как кораблем в бурном море. Клейтон набрал скорость, когда ветер дул ему в корму, потом круто развернулся и пошел против ветра.

На этот раз Зверь послушался и лег на другой галс.

Что ж, больше ничего не придумаешь. Весь путь против ветра нужно пройти, беспрестанно меняя галс. Он стал поворачивать, но даже на полном газу машина не могла держать против ветра круче, чем на сорок градусов.

Целый час Клейтон рвался вперед, поминутно меняя галс и делая три мили для того, чтобы продвинуться на две. Каким-то чудом мотор все еще работал. Клейтон мысленно благословлял его создателей и умолял двигатель продержаться еще хоть сколько-нибудь.

Сквозь слепящую завесу песка и пыли он увидел еще один карелланский корабль. Паруса у него были зарифлены, и он кренился набок так, что страшно было смотреть. И все же он довольно бойко продвигался против ветра и вскоре обогнал Зверя.

«Вот счастливчики, – подумал Клейтон. – Сто шестьдесят пять миль в час для них – всего лишь попутный ветерок!»

Вдали показалось серое полушарие станции.

– Я все-таки доберусь! – завопил Клейтон. – Открывай ром, Неришев, дружище! Ох, и напьюсь же я сегодня!

Мотор словно того и ждал – тут-то он и заглох.

Клейтон яростно выругался и поставил танк на тормоза. Проклятое невезение! Дуй ветер ему в спину, он бы преспокойно прикатил домой. Но ветер, разумеется, дул прямо в лоб.

– Что думаешь делать? – спросил Неришев.

– Сидеть тут, – ответил Клейтон. – Когда ветер поутихнет и начнется ураган, я приду пешком.

Двенадцатитонная махина вся содрогалась и дребезжала под ударами ветра.

– Знаешь, что я тебе скажу? – продолжал Клейтон. – Теперь-то уж я наверняка подам в отставку.

– Да ну? Ты серьезно?

– Совершенно серьезно. У меня в Мэриленде ферма с видом на Чесапикский залив. И знаешь, что я буду делать?

– Что же?

– Разводить устриц. Понимаешь, устрица… Что за черт!

Станция медленно уплывала прочь, ее словно относило ветром. Клейтон протер глаза: уж не спятил ли он? Потом вдруг понял, что танк хоть и на тормозах, хоть и обтекаемой формы, но ветер неуклонно оттесняет его назад.

Клейтон со злостью нажал кнопку на распределительном щите и выпустил сразу правый и левый якоря. Они с тяжелым звоном ударились о камни, заскрипели и задребезжали стальные тросы. Клейтон вытравил семьдесят футов стального каната, потом закрепил тормоза лебедки. Танк вновь стоял как вкопанный.

– Я отдал якоря, – сообщил Клейтон Неришеву.

– И что, держат?

– Пока держат.

Клейтон закурил и откинулся на спинку кресла. Каждая мышца ныла от напряжения. Веки дергались от усталости: ведь он столько времени неотрывно следил за направлением ветра, который обрушивался то справа, то слева. Клейтон закрыл глаза и попытался хоть немного отдохнуть.

Свист ветра прорезал стальную обшивку танка. Ветер выл, стонал, дергал и тряс машину, словно искал, за что бы уцепиться на ее гладком полированном корпусе. Когда он достиг ста шестидесяти девяти миль в час, вырвало щитки вентилятора.

«Счастье, что на мне герметически закрытые очки, а то бы я ослеп, – подумал Клейтон, – и, если бы не кислородная маска, непременно бы задохся».

В кабине вихрем закружилась густая пыль, насыщенная электричеством.

По корпусу танка, точно пулеметная очередь, застучали камешки. Теперь они ударяли куда сильнее прежнего. Интересно, много ли им нужно, чтобы пробить стальную броню насквозь?

В такие минуты Клейтону всегда бывало нелегко сохранять хладнокровие и рассудительность. Он особенно остро ощущал, как уязвима человеческая плоть, и с ужасом думал, что грозным силам Вселенной ничего не стоит его раздавить. Зачем он здесь? Человеку здесь не место, он должен оставаться на Земле, где воздух тих и спокоен. Вернуться бы только домой…

– Как ты там? – спросил Неришев.

– Отменно, – устало ответил Клейтон. – А у тебя как?

– Неважно. Вся постройка дрожит и вибрирует. Если этот ветер надолго, фундамент может не выдержать.

– А наши еще собираются устроить тут заправочную станцию, – сказал Клейтон.

– Ну, ты же знаешь, в чем суть. Карелла – единственная твердая планета между Энгарсой и Южным Каменным поясом. Все остальные – газовые гиганты.

– Придется им строить свою станцию прямо в космосе.

– А ты знаешь, во сколько это обойдется?

– Да пойми ты, черт побери, дешевле построить новую планету, чем держать заправочную станцию на этой!

Клейтон сплюнул: рот у него был набит пылью.

– Хотел бы я уже очутиться на спасательном корабле! Много у тебя там карелланцев?

– Штук пятнадцать сидят в приемнике.

– Ничего угрожающего?

– По-моему, нет, но ведут себя как-то странно.

– А что?

– Сам не знаю, – отвечал Неришев. – Только не нравится мне это.

– Ты бы лучше не вылезал в приемник, что ли. Говорить с ними ты все равно не можешь, а я хочу застать тебя целым и невредимым, когда вернусь. – Он запнулся. – Если, конечно, вернусь.

– Прекрасно вернешься, – пообещал Неришев.

– Ясно, вернусь… Ах, черт!

– Что такое? Что случилось?

– На меня летит скала! После поговорим.

И Клейтон уставился на каменную громадину: черное пятно быстро увеличивалось, приближаясь к нему с наветренной стороны. Оно надвигалось прямиком на его неподвижный беспомощный танк. Клейтон мельком глянул на индикатор. Сто семьдесят четыре в час! Не может этого быть! Впрочем, и в земной стратосфере реактивная струя бьет со скоростью двести миль в час.

Камень, уже огромный как дом, все рос, надвигался, катился на Зверя.

– Сворачивай! Прочь! – заорал ему Клейтон, изо всех сил колотя по приборной доске.

Но камень под чудовищным напором ветра неуклонно мчался вперед.

С криком отчаяния Клейтон нажал кнопку и освободил оба якоря. Втягивать их не было времени, даже если бы лебедка выдержала нагрузку. А камень все ближе…

Клейтон отпустил тормоза.

Зверь, подгоняемый ветром в сто семьдесят восемь миль в час, стал набирать скорость. Через несколько секунд он делал уже тридцать восемь миль в час, но в зеркале заднего обзора Клейтон видел, что камень нагоняет.

Когда он был уже совсем близко, Клейтон рванул руль влево. Танк угрожающе накренился, вильнул в сторону, заскользил, как по льду, и едва не опрокинулся. Клейтон намертво вцепился в руль управления, стараясь выровнять машину.

«Надо же! Танк весит двенадцать тонн, а я развернул его по ветру, как парусную лодчонку, – подумал он. – Бьюсь об заклад, никому это до меня не удавалось!»

Камень величиной с добрый небоскреб пронесся мимо. Тяжелый танк чуть покачнулся и грузно осел на все свои шесть колес.

– Клейтон! Что случилось? Ты жив?

– Живехонек, – задыхаясь, выговорил Клейтон. – Но мне пришлось убрать якоря. Меня сносит по ветру!

– А повернуть можешь?

– Пробовал – чуть не опрокинулся.

– Куда же тебя сносит?

Клейтон посмотрел вдаль. Впереди, окаймляя равнину, дыбились грозные черные скалы.

– Еще миль пятнадцать – и я врежусь в скалы. При такой скорости этого ждать недолго.

Клейтон снова нажал на тормоза. Шины завизжали, прокладки тормозов яростно задымились. Но ветер – уже сто восемьдесят три в час – даже не заметил такого пустяка. Танк сносило теперь со скоростью сорок четыре мили в час.

– Попробуй паруса! – закричал Неришев.

– Не выдержат.

– А ты попробуй. Другого выхода нет! Здесь уже сто восемьдесят пять в час. Вся станция трясется! Камни срывают надолбы. Боюсь, пробьет стены и расплющит…

– Хватит, – прервал Клейтон. – Мне тут не до тебя.

– Не знаю, выдержит ли станция. Слушай, Клейтон, попробуй…

Радио вдруг захлебнулось и умолкло. Настала зловещая тишина.

Клейтон несколько раз стукнул по приемнику, потом махнул рукой. Танк сносило уже со скоростью сорок девять миль в час. Скалы вырастали перед ним с устрашающей быстротой.

«Ну что ж, – сказал себе Клейтон. – Вот и все».

Он выпустил последний запасной якорь. Стальной трос протянулся более чем на двести футов, и скорость Зверя замедлилась до тридцати миль в час. Якорь волочился следом и взрывал почву, как плуг на реактивном двигателе.

Теперь Клейтон включил парусный механизм. Земные инженеры установили его на танке точно так же, как на маленьких моторных лодках, выходящих в океан, на всякий случай ставят невысокую вспомогательную мачту и парус. Парус – страховка на случай, если откажет мотор. На Карелле человеку ни за что не добраться до дому, если его машина откажет. Тут без дополнительной энергии пропадешь.

Мачта – короткий мощный стальной столб – выдвинулась сквозь задраенное отверстие в крыше. Ее тут же со всех сторон закрепили магнитные каркасы и подпорки. На мачте тотчас развернулась металлическая кольчуга паруса. Поднимался он при помощи шкота – тройного каната гибкой стали; Клейтон управлял им, орудуя лебедкой.

Парус был площадью всего в несколько квадратных футов. Однако он увлекал вперед двенадцатитонное чудовище с замкнутыми тормозами и якорем, выпущенным на всю длину стального каната в двести пятьдесят футов.

Это не так трудно… когда скорость ветра – сто восемьдесят пять миль в час.

Клейтон вытравил шкот и повернул Зверя боком к ветру. Но этого оказалось недостаточно. Он опять взялся за лебедку и повернул парус еще круче к ветру.

Ураган ударил в бок, громоздкий танк угрожающе накренился, колеса с одной стороны поднялись в воздух. Клейтон поспешно убрал несколько футов шкота. Металлическая кольчуга вздрагивала и скрипела под свирепыми порывами ветра.

Искусно маневрируя оставшейся узкой полоской паруса, Клейтон ухитрялся кое-как удерживать все шесть колес танка на грунте и держался нужного курса.

В зеркало он видел позади черные зубчатые скалы. Это был его подветренный берег – берег, где ждало крушение. Но он все-таки выбрался из ловушки. Медленно, фут за футом, парус оттаскивал его прочь.

– Молодчина! – кричал Клейтон мужественному Зверю.

Но недолго он торжествовал победу; раздался оглушительный звон, и что-то со свистом пронеслось у самого виска. При ветре сто восемьдесят миль в час мелкие камешки уже пробивали броню. То, что обрушилось сейчас на Клейтона, можно сравнить разве что с беглым пулеметным огнем. Карелланский ветер рвался в отверстия, пробитые камешками, пытаясь свалить его на пол.

Клейтон отчаянно цеплялся за руль. Парус трещал. Кольчуга эта была сплетена из самых прочных и гибких металлических сплавов, но против такого урагана и ей долго не устоять; короткая толстая мачта, укрепленная шестью могучими тросами, раскачивалась, как тонкая удочка.

Тормозные прокладки начинали сдавать; Зверя несло уже со скоростью пятьдесят миль в час.

Клейтон так устал, что не мог ни о чем думать. Руки его судорожно сжимали руль, он машинально вел танк и, щуря воспаленные глаза, яростно всматривался в бурю.

С треском разорвался парус. Обрывки с минуту полоскались по ветру, потом мачта рухнула. Порывы ветра достигали теперь ста девяноста миль в час.

И Клейтона понесло назад, на скалы. А потом ветер дошел до ста девяноста двух миль в час, подхватил стальную махину, ярдов двенадцать нес ее по воздуху, вновь швырнул на колеса. От удара лопнула передняя шина, за ней – сразу же две задние. Клейтон опустил голову на руки и стал ждать конца.

И вдруг Зверь остановился как вкопанный. Клейтона кинуло вперед. Привязной ремень мгновение удерживал его в кресле, потом лопнул. Клейтон ударился лбом о приборную доску и свалился оглушенный, весь в крови.

Он лежал на полу и сквозь пелену, которая обволакивала сознание, силился сообразить, что же произошло. Мучительно медленно вскарабкался опять в кресло, смутно понимая, что кости целы. Живот, наверное, весь ободран. Изо рта текла кровь.

Наконец, поглядев в зеркало, он понял, что случилось. Дополнительный якорь, который волочился за танком на длинном канате, зацепился за какой-то каменный выступ и застрял, рывком остановив танк меньше чем в полумиле от скал. Спасен!

Пока – спасен…

Но ветер не унимался. Он дул уже со скоростью сто девяносто три мили в час. С оглушительным ревом он опять поднял Зверя в воздух, швырнул его оземь, снова поднял и снова швырнул. Стальной канат гудел, как гитарная струна. Клейтон цеплялся за кресло руками и ногами. «Долго не продержаться», – думал он. Но если не цепляться изо всех сил, его просто-напросто размажет по стенам бешено скачущего танка…

Впрочем, канат тоже может лопнуть – и Клейтон полетит кувырком прямо на скалы.

И он цеплялся. Танк снова взлетел в воздух, и тут Клейтон на миг поймал взглядом индикатор. Душа у него ушла в пятки. Все. Конец. Погиб. Нельзя продержаться, когда этот проклятый ветер дует со скоростью сто восемьдесят семь в час! Это уж чересчур!

Сколько?! Сто восемьдесят семь? Значит, ветер начал спадать!

Сперва Клейтон просто не поверил. Однако стрелка медленно, но верно ползла вниз. При ста шестидесяти в час танк перестал скакать и покорно остановился на якорной цепи. При ста пятидесяти ветер переменил направление – верный признак, что буря стихает.

Когда стрелка индикатора дошла до отметки сто сорок две мили в час, Клейтон позволил себе роскошь потерять сознание.

К вечеру за ним пришли карелланцы. Искусно маневрируя двумя огромными сухопутными кораблями, они подошли к Зверю, привязали к нему крепкие лианы – куда более прочные, чем стальные канаты, – и на буксире приволокли изувеченный танк обратно на станцию.

Они принесли Клейтона в приемник, а Неришев перетащил его в тишину и покой станции.

– Ни одна кость не сломана, только нескольких зубов не хватает, – сообщил ему Неришев. – Но на тебе живого места нет.

– Все-таки мы выстояли, – сказал Клейтон.

– Еле-еле. Защитная ограда вся разрушена. В станцию прямиком врезались два огромных валуна, она едва выдержала. Я проверил фундамент, ему тоже здорово досталось. Еще одна такая переделка – и мы…

– И мы опять как-нибудь да выстоим! Мы земляне, нас не так-то легко одолеть! Правда, за все восемь месяцев такого еще не бывало. Но еще четыре – и за нами придет корабль. Выше голову, Неришев! Идем!

– Куда!

– Хочу потолковать с этим чертовым Смаником.

Они вышли в приемник. Там было полным-полно карелланцев. Снаружи, с подветренной стороны станции, пришвартовалось несколько десятков сухопутных кораблей.

– Сманик! – окликнул Клейтон. – Что тут такое происходит?

– Летний праздник, – сказал Сманик. – Наш ежегодный великий праздник.

– Гм. А как насчет того ветра? Что ты теперь о нем думаешь?

– Я бы определил его как умеренный, – сказал Сманик. – Ничего опасного, но немного неприятно для прогулок под парусом.

– Вот как, неприятно! Надеюсь, впредь ты будешь предсказывать поточнее.

– Всегда угадывать погоду очень трудно, – возразил Сманик. – Мне очень жаль, что мой последний прогноз оказался неверным.

– Последний? Как так? Почему?

– Вот это, – продолжал Сманик и широко повел щупальцем вокруг, – весь мой народ, племя сиримаи. Мы отпраздновали Летний праздник. Теперь лето кончилось, и нам нужно уходить.

– Куда?

– В пещеры на дальнем западе. Отсюда на наших кораблях две недели ходу. Мы укроемся в пещерах и проживем там три месяца. Там мы будем в безопасности.

У Клейтона вдруг засосало под ложечкой.

– В безопасности от чего, Сманик?

– Я же сказал тебе. Лето кончилось. Теперь надо искать спасения от ветра, от сильных зимних бурь.

– Что такое? – спросил Неришев.

– Погоди минуту.

Мысли обгоняли одна другую. Бешеный ураган, едва не стоивший ему жизни, – это, по определению Сманика, безобидный умеренный ветер. Зверь вышел из строя, передвигаться по Карелле не на чем. Защитная ограда разрушена, фундамент станции расшатан, а корабль придет за ними только через четыре месяца!

– Пожалуй, мы тоже поедем с вами на ваших кораблях, Сманик, и укроемся с вами в пещерах… укроемся там…

– Разумеется, – равнодушно ответил Сманик.

«Что-то из этого выйдет, – сам себе сказал Клейтон, и у него опять засосало под ложечкой, куда сильнее, чем во время урагана. – Нам ведь нужно больше кислорода, другую еду, запас воды…»

– Да что там такое? – нетерпеливо спросил Неришев. – Какого черта он тебе наговорил? Ты весь позеленел!

– Он говорит, настоящий ветер только начинается.

Оба оцепенело уставились друг на друга.

А ветер крепчал.

Премия за риск

Редер очень осторожно приподнял над подоконником голову. Успел заметить пожарную лестницу, спускающуюся в тесный проулок, а в самом низу изношенную в хлам детскую коляску и три мусорных бака.

Моментально из-за бака вынырнула обтянутая черным рукавом, сжимающая что-то блестящее рука. Редер распластался на полу. Пробив окно, пуля вошла в потолок и осыпала беглеца штукатуркой.

Значит, через проулок не уйти. Окно, как и дверь, под прицелом.

Долговязый мужчина лежал на растрескавшемся линолеуме, и глядел на пулевую дырку в потолке, и ловил проникающие сквозь дверь звуки. Вот уже двое суток он не брился; глаза налились кровью; морщины казались еще глубже из-за грязи и усталости. Отражался на его лице и страх: тут напряжен мускул, там дергается нерв. Но вопреки всему теперь это было лицо человека решительного – постоянное ожидание смерти изменило характер Редера.

В проулке его караулит стрелок, еще два – на лестнице. Он в западне. Его уже можно считать покойником!

«Все же я пока дышу и двигаюсь, – размышлял Редер, – но это лишь благодаря нерасторопности смерти. Через считаные минуты она разберется со мной. Наделает дырок в голове и туловище, эффектно пропитает одежду кровью, раскинет руки и ноги в нелепой позе кладбищенского балета…»

Он с силой закусил губу. Ему хотелось жить. Должен же быть путь к спасению!

Перевернувшись на живот, он тщательно осмотрел грошовую квартирку, в которую его загнали убийцы. Кругом грязь, кран – только для холодной воды. Сущий гроб, а не комната. Единственная дверь – не выход, как и пожарная лестница.

Правда, есть еще крохотная, даже без окошка, ванная…

Он заполз в эту ванную и встал. Увидел в потолке дыру с неровными краями. Шириной она дюйма четыре. Если получится расширить и пролезть в верхнюю квартиру…

Раздался глухой удар. Убийцы теряют терпение – уже взялись дверь высаживать.

А Редер все смотрел на потолок. Бесполезно. Увеличить отверстие под ширину своего тела он никак не успеет.

Громко крякая при каждом ударе, враги ломились в дверь. Долго замок не продержится, а может, раньше вылетят из гнилой коробки петли. А когда упадет дверь, войдут двое с ничего не выражающими лицами, стряхивая пыль с курток…

Но ведь должен кто-нибудь прийти на помощь!

Он выхватил из кармана крошечный телеприемник. Изображение расплывалось, однако возиться с настройкой Редер не стал. Слышимость нормальная, и это главное.

Хорошо поставленным голосом Майк Терри обращался к своей широчайшей аудитории:

– …В какой-то убогой дыре. Да, сограждане, нашему Джиму Редеру сейчас несладко. Как вы помните, он под вымышленным именем поселился в третьесортной бродвейской гостинице. И когда уже совсем поверил, что беда миновала, коридорный опознал его и известил банду Томпсона…

Под шквалом ударов трещала дверь. Редер сжимал в руках миниатюрный телевизор и слушал.

– Джим Редер был на волосок от гибели, когда убегал из той гостиницы. Преследуемый по пятам, он заскочил в дом из темно-коричневого песчаника, Вест-Энд-авеню, сто пятьдесят шесть. Намеревался уйти от погони по крышам. И ведь у него могло получиться! Да-да, дорогие телезрители, у нашего Джима был бы шанс, не окажись чердачная дверь на замке. Тут бы ему и конец, но подвернулась квартира номер семь, незапертая и незанятая. Беглец проник в эту квартиру… – Терри сделал драматическую паузу, а затем торжествующе грянул: – И угодил в ловушку! Теперь он точно крыса в клетке! А банда Томпсона ломает дверь! Пожарный выход перекрыт! Наша съемочная бригада, расположившаяся в соседнем здании, сейчас даст увеличенное изображение. Смотрите, друзья мои, смотрите! Это что же получается, у Джима Редера не осталось никакой надежды на спасение?

«Никакой надежды?» – беззвучно повторил Редер, обливаясь смертным потом в тесной душной клетушке и слушая размеренные удары в дверь.

– Нет-нет, подождите-ка! – воскликнул Майк Терри. – Джим Редер, не падай духом! Продержись еще чуть-чуть! По линии, выделенной для добрых самаритян, поступил срочный звонок от нашего телезрителя. Джим, кажется, этот человек способен тебе помочь. Эй, Джим Редер, ты меня слышишь?

Редер ждал, внемля жалобному взвизгиванию петель.

– Итак, сэр, вам слово, – сказал Майк Терри. – Извольте представиться.

– Чего? А… Феликс Бартолемью меня зовут.

– Не волнуйтесь, мистер Бартолемью. Излагайте.

– Ага, сейчас… Мистер Редер, я вот что сказать хочу, – звучал в эфире дребезжащий старческий голос. – Сто пятьдесят шесть по Вест-Энд-авеню – это мой прежний адрес. Ей-богу, та самая квартира, куда вас загнали. И в ванной, чтоб вы знали, имеется окошко, только вы его не видите, потому как закрашено. Но ежели поискать, обязательно…

Торопливо затолкав телеприемник в карман, Редер разглядел контуры окошка и ударил ногой. Брызнуло стекло, в пробоину хлынул солнечный свет. Очистив раму от осколков, он рискнул высунуть голову.

Далеко внизу – бетонный двор.

Петли наконец сорвались. Редер услышал, как распахнулась дверь. Он быстро вылез наружу, повисел секунду-другую на кончиках пальцев и отпустил подоконник.

Удар был оглушителен. Кое-как Редер поднялся на ноги; перед глазами все плыло. В проеме окна, из которого он только что выпрыгнул, появилась физиономия.

– Не спеши радоваться, – сказал бандит, высовываясь до пояса и старательно наводя короткоствольный револьвер тридцать восьмого калибра.

В ванной хлопнула дымовая граната.

Пуля киллера ушла в молоко. Выругавшись, он обернулся. Еще несколько гранат упало во двор, и Редер исчез в дыму.

Но он слышал, как телевизор в его кармане кричит взволнованным голосом Майка Терри:

– А теперь беги! Беги со всей силы, Джим Редер! Спасайся, пока не рассеялся дым! И скажи спасибо доброй самаритянке Саре Уинтерс, проживающей в Броктоне, штат Массачусетс, по адресу Эдгар-стрит, триста сорок один. Это она пожертвовала пять дымовых гранат и наняла специалиста, чтобы их подбросить. – Сбавив тон, Терри продолжил: – Миссис Уинтерс, сегодня вы спасли человеческую жизнь. Не согласитесь ли рассказать нашей аудитории, как получилось, что…

Больше Редер слушать не мог. Он бегом пересек задымленный двор, проскочил под веревками с вывешенным на просушку бельем и очутился на широкой улице.

Он шагал по Шестьдесят третьей, сильно сутулясь, чтобы казаться меньше ростом, и пошатываясь от изнеможения. Голова кружилась – сказывались недоедание и недосыпание.

– Эй, вы!

Редер остановился и повернулся на голос. На ступеньках дома из темно-коричневого песчаника сидела хмурая женщина.

– Вы же Редер? Тот самый, которого пытаются убить?

Он пошел дальше.

– Заходите, – позвала женщина.

Возможно, она заманивала в ловушку. Но Редер понимал, что не может не полагаться на щедрость и добросердечность обывателей. Он сам один из них, типичный образчик и представитель – среднестатистический человечек, попавший в беду. Без помощи сограждан ему долго не протянуть. А пока общество на его стороне, никакой враг не страшен.

«Доверяй простым людям, – внушал ему Майк Терри. – Они не откажут в содействии».

Редер направился за женщиной в гостиную. Велев ему сесть, она прошла в кухню и почти тотчас вернулась с тарелкой тушеного мяса. Пока он ел, хозяйка дома стояла рядом и наблюдала. Так в зоопарке глядят на уплетающую орехи обезьяну.

Из кухни появились двое детей, они тоже уставились на Редера. А из спальни вышли трое в спецовках и направили на него телекамеру. В гостиной стоял большой телевизор. Подчищая тарелку, Редер смотрел на голову Майка Терри и слушал его сильный, искренний, взволнованный голос:

– Вот он, друзья, перед вами. Джиму Редеру впервые за двое суток удалось поесть досыта. Благодаря самоотверженной работе нашей съемочной группы вы это видели собственными глазами! Парни, вы молодцы… Дорогие телезрители, нашему Джиму Редеру предоставила кратковременное убежище миссис Вельма О’Делл, проживающая в доме триста сорок три на Шестьдесят третьей улице. Спасибо вам, добрая самаритянка О’Делл! До чего приятно видеть, как люди из всех слоев общества принимают близко к сердцу судьбу Джима Редера!

– Вам следует поспешить, – сказала миссис О’Делл.

– Да, мэм, – кивнул Редер.

– Мне не нужны перестрелки в моем доме.

– Я уже почти закончил, мэм.

– Ма, его что, убить хотят? – спросил один из детей.

– Замолчи! – рявкнула на него миссис О’Делл.

– Она права, Джим! – нараспев вещал Майк Терри. – В самом деле стоит поторопиться. Твои убийцы рядом, и нет оснований считать их дураками. Да, они злобные, порочные, даже чокнутые! Но не глупые. Они идут по кровавому следу… А кровь, Джим, течет из твоей рассаженной ладони.

Надо же, Редер даже не заметил, как поранил руку о подоконник.

– Давайте забинтую, – предложила миссис О’Делл.

Редер встал и протянул руку для перевязки. Потом женщина вручила ему коричневый пиджак и серую шляпу с мягкими полями.

– Это мужнин, – сказала она.

– Сограждане, Джим переодевается! – восторженно вскричал Майк Терри. – Это что-то новенькое. Маскировка! Осталось семь часов. Если продержится этот срок, он спасен!

– А теперь уходите! – велела миссис О’Делл.

– Ухожу, мэм, – кивнул Редер. – Спасибо.

– Знаете, а я вас считаю глупцом, – сказала она. – Будь у вас хоть капля ума, вы бы в это не впутались.

– Да, мэм.

– Просто не стоит овчинка выделки.

Редер еще раз поблагодарил ее и ушел. Он дошагал до Бродвея, на метро доехал до Пятьдесят девятой улицы, потом на автобусе до Восемьдесят шестой. Там купил газету и сел на прямой поезд метро до Манхэссета.

Он глянул на часы. Еще шесть часов с половиной…

Поезд с шумом несся под Манхэттеном. Редер дремал, пряча под газетой забинтованную руку; шляпа была надвинута на брови. Неужели он до сих пор не опознан? Неужели удалось оторваться от бандитов Томпсона? Или кто-то прямо сейчас звонит им?

«В этом случае, – сонно думал он, – я все равно что искусно гальванизированный труп. Хожу, дышу, но только благодаря тому, что смерть не спешит взяться за меня всерьез. Смерть, почему ты такая копуша? Джим Редер, покойник, вот уже сколько часов на ногах, даже на вопросы сограждан отвечает, вместо того чтобы мирно лежать в могиле».

У Редера вдруг распахнулись глаза. Приснилось что-то… малоприятное. А что именно, не вспомнить.

Он снова смежил веки и вспомнил – не без удивления – свою прежнюю беззаботную жизнь.

Беззаботной она была два года назад. Молодой, приятной наружности, он работал помощником у водителя грузовика. Никакими особыми талантами Редер не обладал. Излишняя скромность не позволяла ему предаваться смелым мечтам.

А вот напарник, коротышка с непроницаемым лицом, помечтать любил: «Джим, а почему бы тебе не попытать счастья в телешоу? Будь у меня твоя внешность, я бы непременно попробовал. Там как раз таких и ценят: обыкновенных, среднестатистических, не хватающих с неба звезд. Участники все будто на подбор заурядные – должно быть, именно такие зрителям по нраву. Так отчего бы не сходить на кастинг?»

Редер заинтересовался. Кое-что ему разъяснил владелец местного магазина телевизоров: «Видишь ли, Джим, зрителю давно надоели накачанные бойцы с молниеносными рефлексами и профессиональным бесстрашием. Глядя на такого парня, разве будешь сопереживать ему? Захочешь ли отождествлять себя с ним? Нет, людям подавай что-нибудь волнующее, и они не поверят ловкачу, который за пятьдесят тысяч в год возьмется щекотать им нервы. А ты думал, почему организованный спорт в таком упадке? Зато телевизионные игры на выживание расцвели буйным цветом».

«Понятно», – сказал Редер.

«Шесть лет назад, Джим, конгресс принял закон о добровольном самоубийстве. А перед тем престарелые сенаторы много судили и рядили о свободе воли, о праве личности на самоопределение. Все это чушь собачья, чтоб ты знал. Хочешь, скажу, для чего понадобился этот закон? Чтобы своей жизнью в телеиграх могли рисковать не только профи, но и дилетанты. В былые времена только профессиональный боксер, футболист или там хоккеист мог рассчитывать на то, что ему выбьют мозги легально и за деньги. Теперь же, Джим, такая возможность есть и у обычных парней вроде тебя».

«Понятно», – повторил Редер.

«И это прекрасная возможность! Не упусти же ее! Ты ничем не лучше других. Что по силам тебе, по силам любому. Ты средний, и этим все сказано. Мне кажется, экстремальное телешоу – это твоя судьба».

В кои-то веки Редер позволил себе размечтаться. И впрямь телешоу казалось прямой дорогой к богатству для симпатичного молодого мужчины, не обладающего какими-либо особенными талантами или навыками. Он написал в редакцию телеигры под названием «Азарт». К письму прилагалась фотография.

«Азарт» заинтересовался его особой. Канал Джи-би-си навел справки и пришел к заключению: Редер достаточно зауряден, типичен и неблистателен, чтобы удовлетворить самого взыскательного телезрителя. Его родственники и друзья также прошли проверку. Наконец он получил приглашение в Нью-Йорк, на собеседование с мистером Мулайном.

Темнокожий, напористый, Мулайн за разговором жевал резинку.

«Годитесь! – отчеканил вдруг он. – Но не в „Азарт“, а в „Дребезги“. Это дневная получасовая передача на Третьем канале».

«Класс!» – воскликнул Редер.

«Не благодарите. Если займете первое или второе место, получите тысячу долларов, и даже проигравшему полагается утешительный приз в сто зеленых. Но это не важно».

«Не важно, сэр?»

«„Дребезги“ – мелочь. В сети Джи-би-си это просто испытательная площадка. Игрокам, вышедшим на первое и второе место, мы предлагаем участие в шоу „Чрезвычайная ситуация“. Там ставки куда серьезнее».

«Да, сэр, я знаю».

«И если вы хорошо покажете себя в „Чрезвычайной ситуации“, вас ждут игры первого класса, такие как „Азарт“ и „Подводные страсти“, а это уже вещание на всю страну и огромные призы. Ну а дальше открываются поистине великие перспективы. Как далеко вы продвинетесь, зависит только от вас».

«Сэр, я сделаю все, что в моих силах», – пообещал Редер.

На минуту перестав жевать, Мулайн произнес чуть ли не благоговейно:

«Джим, знайте: вы способны выиграть. И не забывайте об этом. Вы человек из народа, а народ может все!»

Услышав эти слова, Редер даже пожалел миссис Мулайн, темнокожую, лупоглазую, с пышной прической. Она-то явно не из народа человек.

Стороны обменялись рукопожатиями. Затем Редер подписал бумагу, снимающую с Джи-би-си любую ответственность в случае утраты им жизни, конечностей или рассудка в ходе состязаний. Расписался он и в другом документе – о подчинении Закону о добровольном самоубийстве. Простая формальность, но ее соблюдения требовали юристы.

Через три недели он появился в «Дребезгах».

По форме это были классические автогонки. Неопытные водители рассаживались по мощным американским и европейским спортивным машинам и на скорости двести миль в час мчались по сложнейшей трассе. Редер, трясясь от страха, врубил не ту передачу, и его «мазерати» рванул с места.

Гонки эти вспоминались ему как кошмарный сон, заполненный ревом мотора и дымом от покрышек. Он держался позади, предоставляя другим, чересчур рьяным, расшибаться всмятку о надолбы на крутейших поворотах. И оказался третьим, после того как мчавшийся впереди «ягуар» врезался в «альфа-ромео» и обе машины улетели на вспаханное поле. Когда до финиша оставались три мили, он ударил по газам, но соперник никак не желал его пропускать. На s-образном повороте Редера снесло с трассы, но он ухитрился вырулить обратно и даже каким-то чудом остался третьим. За пятьдесят ярдов до финиша у лидера сломался коленвал, и Джим занял второе место.

Он разбогател на тысячу долларов, а еще получил четыре письма от поклонников и вязанные ромбиком носки от какой-то старушки из Ошкоша. И его пригласили в «Чрезвычайную ситуацию».

Эта передача не имела состязательного характера, а делала упор на личную инициативу. От дозы не вызывающего привыкания наркотика Редер потерял сознание, а очнулся в кабине маленького самолета. Автопилот держал высоту десять тысяч футов, но топливо почти закончилось, и отсутствовал парашют. Других вариантов, кроме попытки сесть, не предусматривалось.

Редер осторожно поэкспериментировал с управлением. Вспомнилось, как неделю назад игрок очухался на борту подлодки, открыл не тот клапан и утонул. Тысячи и тысячи глаз зачарованно следили за этим среднестатистическим индивидуумом – на его месте любой действовал бы точно так же. Все, что мог предпринять игрок, было по силам и телезрителям. Он выступал как типичный представитель народа.

То, что в конце концов совершил Редер, посадкой самолета можно назвать лишь с большой натяжкой. Машина несколько раз перевернулась, но пристяжной ремень выдержал. И вопреки ожиданиям не взорвался топливный бак.

Место аварии покидал шатающийся обладатель двух сломанных ребер, трех тысяч долларов и возможности после излечения выступить в шоу «Тореро».

Ну наконец-то перворазрядная игра на экстремальное выживание! Победителю в «Тореро» полагалось десять тысяч. И всего-то нужно заколоть шпагой черного боевого быка с фермы «Миура», как это делает настоящий обученный матадор. Съемки ведутся в Мадриде, поскольку в Соединенных Штатах бой быков запрещен. Зато не запрещено транслировать передачу на всю страну.

Редеру досталась хорошая куадрилья. Пикадорам нравился рослый флегматичный американец, и они честно орудовали пиками, чтобы ослабить быка. Бандерильерос постарались загонять его до изнеможения, прежде чем вонзили свои бандерильи. А второй матадор, унылый выходец из Альхесираса, так виртуозно орудовал капоте, что едва не сломал торо шею.

Но когда ими все было сказано и сделано, на арене остался Джим Редер, неловко держащий в левой руке мулету, а в правой шпагу. Лицом к лицу с тонной окровавленной широкорогой черной смерти.

«Бей в легкое, омбре! – донесся чей-то крик. – Не геройствуй, в легкое коли!»

Но Джим помнил совет, услышанный в Нью-Йорке от инструктора: надо целить над рогами, чтобы попасть в шею между лопатками.

Он и ударил над рогами. Клинок отскочил от кости, и бык опрокинул незадачливого тореро на спину. Чудом не погибший Редер поднялся на ноги, взял другую шпагу и ткнул с закрытыми глазами – опять же норовя попасть между лопатками. Должно быть, за этой авантюрой наблюдал тот самый бог, что покровительствует детям и дуракам: клинок вошел как раскаленная иголка в масло, и бык, озадаченно посмотрев на своего убийцу, повалился на песок.

Джиму выплатили десять тысяч, а сломанная ключица зажила очень быстро. Пришли письма от двадцати трех поклонников, в том числе от девицы из Атлантик-Сити, – на ее пылкое приглашение он не откликнулся. А еще его спросили, не желает ли он принять участие в новой игре.

Основательно подрастерявший былую наивность, Редер уже понял, что до сих пор чудовищный риск приносил ему смешные деньги. Но теперь впереди ждет большой куш. Если уж помирать, то ради чего-то стоящего.

Он выступил в «Подводных страстях» – передаче, спонсируемой «Мылом прекрасной леди». С маской, респиратором, грузовым поясом, ножом и ластами он окунулся в теплые воды Карибского моря. Его и еще четырех участников состязания сопровождала клетка со съемочной группой. Предстояло обнаружить и поднять припрятанное спонсорами сокровище.

Дайвинг – не слишком рискованное занятие, но устроители, блюдя интересы зрителей, добавили в действо перчику. На этом участке моря кишмя кишели гигантские моллюски, мурены, разномастные акулы, спруты-великаны, ядовитые кораллы и прочие подводные враги рода человеческого.

Состязание получилось волнующим. Клад в глубокой расселине посчастливилось найти жителю Флориды, но одновременно мурене посчастливилось найти его самого. Добычей завладел другой пловец, вскоре ставший добычей акулы. Чистейшей синевы вода замутилась кровью, однако картинка на экранах цветных телевизоров от этого только выиграла. За падающим на дно кладом устремился Редер, не обращая внимания на острую боль в ушах, схватил приземлившийся на колонию кораллов ларец, сбросил грузовой пояс и поспешил обратно. В тридцати футах от поверхности ему пришлось выдержать схватку с четвертым участником состязания. Дрались ножами, и противник изловчился полоснуть Джима по груди. Тогда Редер, выказав хладнокровие опытного игрока, бросил нож и сорвал с лица врага респиратор.

Это решило поединок в его пользу. Редер всплыл и предъявил добычу наблюдателям на ближайшем судне. В ларце оказалось «Величайшее из сокровищ мира» – упаковка с «Мылом прекрасной леди».

За свой подвиг он получил двадцать две тысячи долларов в наличных деньгах и ценных подарках, а еще триста восемь восторженных писем от фанатов и интересное предложение от девушки из Мэйкона, которое он серьезно обдумывал в больнице, где ему бесплатно зашивали лопнувшую барабанную перепонку, лечили ножевую рану и выгоняли из организма яд коралла.

Но больше всего его обрадовало предложение участвовать в самом крупном экстремальном телешоу – «Премии за риск».

Как выяснилось вскоре, прежние неприятности были цветочками…

Резкая остановка поезда прервала раздумья Редера. Он поправил шляпу и увидел стоящего через проход мужчину, который косился на него и что-то шептал своей толстой спутнице. Неужели узнали?

Как только открылась дверь, Джим встал и посмотрел на часы.

Еще пять часов!

На станции «Манхэссет» он сел в такси и велел отвезти его в Нью-Сейлем.

– В Нью-Сейлем? – переспросил водитель, глядя на него в зеркальце заднего вида.

– Правильно.

Водитель буркнул в рацию:

– У меня пассажир до Нью-Сейлема. Да-да, в Нью-Сейлем еду.

Они тронулись. Редер хмурился, гадая, не были ли слова сигналом. Конечно, доклад таксиста своему диспетчеру – обычное дело, но как-то подозрительно звучал голос этого типа…

– Остановите, я выйду, – потребовал он.

Заплатив водителю, он двинулся по узкому проселку, петлявшему среди леска – слишком чахлого и редкого, чтобы давать укрытие. Редер шагал и искал, где бы спрятаться.

Приближался тяжелый грузовик. Джим не останавливался, он лишь надвинул шляпу пониже на лоб. Когда машина была совсем близко, телевизор крикнул из кармана:

– Берегись!

Редер бросился в придорожную канаву. Грузовик пронесся мимо, едва не задев его, и остановился под визг тормозов.

– Вот он! – заорал водитель. – Стреляй, Гарри! Стреляй!

Джим со всех ног бросился в лес. Летевшие вдогонку пули сбивали листья с деревьев.

– Ну вот, опять! – говорил тонким от волнения голосом Майк Терри. – Похоже, наш Джим Редер поддался ложному чувству безопасности. Зря ты так, Джим! Напрасно забыл, что на кону твоя жизнь, что убийцы не считают ворон. Будь осторожен, старина, тебе надо продержаться еще четыре с половиной часа!

– Клод, Гарри, садитесь в машину, обгоните его, – распорядился водитель. – Возьмем в клещи.

– Джим, они берут тебя в клещи! – закричал Майк Терри. – Но пока еще не взяли! И у тебя есть возможность поблагодарить добрую самаритянку Сьюзи Петерс из Саут-Оранджа, Нью-Джерси, проживающую в доме двенадцать по Эльм-стрит, – это ее предостерегающий возглас ты услышал за миг до того, как тебя едва не сбил грузовик. Сограждане, над сценой появился вертолет нашей студии. Теперь вы можете видеть убегающего Джима и преследующих, окружающих его убийц…

Преодолев сто ярдов леса, Редер очутился возле бетонной автострады; до следующей опушки отсюда было далеко. Позади бежал среди деревьев один из убийц. Через милю на трассу сбоку выехал грузовик и направился к Джиму.

С другой стороны приближалась легковушка. Запаленно дыша, Редер выбежал на автостраду. Машина остановилась.

– Скорее! – крикнула сидевшая за рулем блондинка.

Редер нырнул в салон, и лобовое стекло продырявила пуля. Девушка развернулась и поехала в противоположном направлении. Она до отказа выжала педаль газа и едва не сбила оказавшегося на пути убийцу.

Грузовик так и не успел приблизиться на дистанцию выстрела.

Редер откинулся на спинку сиденья и зажмурился. Девушка сосредоточилась на вождении; то и дело она поглядывала в зеркало заднего вида на грузовик.

– И снова посторонний человек приходит на выручку Джиму Редеру! – в экстазе голосил Майк Терри. – Его выхватила прямо из пасти у смерти добрая самаритянка Дженис Морроу, жительница Нью-Йорка, Лексингтон-авеню, четыреста тридцать три. Сограждане, вы видели раньше что-нибудь подобное? Вы восхищены тем, как мисс Морроу пронеслась под ливнем пуль и спасла Джима Редера от верной смерти? У нас еще будет время взять интервью у мисс Морроу и выяснить, какие чувства испытывала она в ту роковую минуту. А теперь, пока Джим Редер мчится то ли к своему спасению, то ли навстречу новой беде, послушайте рекламу от нашего спонсора. Оставайтесь с нами! Джиму необходимо продержаться четыре часа и десять минут, за это время может случиться все, что угодно!

– Ну вот, сейчас мы не в эфире, – сказала девушка. – Редер, какого черта?

– А? – не понял Джим.

Девушке было чуть за двадцать, она выглядела деловитой, привлекательной и невинной. Редер отметил и правильные черты лица, и стройную фигуру. Не укрылось от него также, что спасительница рассержена.

– Мисс, даже не знаю, как вас благодарить…

– К делу, – перебила Дженис Морроу. – Я не самаритянка, я работаю на Джи-би-си.

– Так это передача меня спасла?

– Тебе не откажешь в логике.

– Но почему?

– А потому, Редер, что это дорогое шоу. Мы должны в лепешку разбиться, но сделать достойную игру. Если упадут рейтинги, вся наша команда пойдет на улицу леденцами торговать. А от тебя никакой помощи.

– То есть? Вы о чем?

– О том, что ты не игрок, а горе луковое. Из-за тебя нас ждет провал, фиаско. Может, ты самоубийство задумал? Или не читал руководства по выживанию?

– Я делаю все, что могу.

– Уже раз десять Томпсоны могли с тобой разделаться. Мы им велели не увлекаться, потянуть время. Но это все равно что стрелять в глиняного голубя высотой шесть футов. Томпсоны пошли нам навстречу, да только больше они притворяться не могут. Если бы я не вмешалась, им бы пришлось бить наверняка.

Редер оторопело глядел на свою спасительницу – такая красотка и такие речи! Девушка покосилась на него и снова сосредоточилась на дороге.

– Не надо так на меня таращиться, – буркнула она. – Рисковать ради денег – это твое решение. И деньги огромные. Ты знал, дружок, на что шел, так что поздно корчить из себя наивного бакалейщика, обнаружившего, что за ним гонятся гадкие уголовники. У нас совсем другой сюжет.

– Понимаю, – вздохнул Редер.

– Не сумел хорошо пожить, так сумей хорошо умереть.

– Конечно, вы не всерьез…

– Не будь слишком уверен в этом. Еще три часа сорок минут до конца шоу. Доживешь до победы – прекрасно, заберешь приз. Ну а если не судьба выиграть, так хотя бы заставь убийц хорошенько побегать за тобой.

Редер кивнул, пристально глядя на девушку.

– Через несколько минут мы вернемся в эфир. Я имитирую поломку двигателя и высажу тебя. Томпсоны уже спущены с поводка – прикончат при первой возможности. Это понятно?

– Да, – ответил Редер. – Если выкарабкаюсь, можно будет с вами встретиться?

Она насупилась:

– Ты что, издеваешься?

– Нет, просто хочу увидеться. Так можно или нет?

В ее глазах злость уступила любопытству.

– Не знаю даже… Забудь, сейчас не до того. По-моему, лес справа – то, что тебе нужно. Готов?

– Да. Так где я смогу вас найти? Потом, когда все закончится?

– Ох, Редер, почему ты меня не слушаешь? Иди по лесу, увидишь промытый дождем овраг. Он невелик, но все же укрытие.

– Где вас можно найти? – повторил Редер.

– В телефонном справочнике Манхэттена. – Она остановила машину. – А теперь, Редер, беги.

Джим открыл дверцу.

– Подожди. – Она наклонилась к нему и поцеловала в губы. – Удачи, дурень ты этакий. Позвони, если жив будешь.

В следующую секунду он уже бежал по лесу. Миновал березу и сосну, затем разноуровневый дом, мельком заметив лица зевак в панорамном окне. Должно быть, кто-то из жильцов позвонил бандитам: когда Джим добрался до промоины, преследователи оказались совсем рядом.

«Спокойные, вежливые, законопослушные люди, но они не хотят, чтобы я убежал, – печально подумал Редер. – Они хотят увидеть убийство. Или, на худой конец, как я чудом избегну смерти. Для них это почти одно и то же».

Он спустился в овражек и залег в густом кустарнике. На обоих краях промоины появились Томпсоны, они шли медленно, высматривая любое шевеление. Когда убийцы поравнялись с Редером, он затаил дыхание.

Вдруг хлопнул револьвер. Но это всего лишь застрелили подвернувшуюся белку. Она недолго попищала и затихла.

Редер, лежа в кустах, слышал шум повисшего студийного вертолета. Возможно, сверху на беглеца смотрят камеры. Опять можно надеяться на помощь добрых самаритян?

Он перевернулся на спину, лицом к вертолету. Принял благочестивую мину, сложил ладони перед грудью. У каждого человека есть право на молитву, но лучше это делать молча – публике по нраву показная религиозность. И молитва должна быть настоящая. Однажды среди зрителей нашелся чтец по губам и разоблачил притворщика, который беззвучно шептал таблицу умножения. Помощи этот игрок не получил.

Закончив молиться, Редер посмотрел на часы. Осталось два часа.

Нет, он не желал умирать. Сколько бы за это ни платили, цена недостаточна. Он просто чокнутый, законченный безумец, если влез в такую авантюру…

Джим знал, что не обманет себя. Он прекрасно помнит, что находился в здравом уме, принимая роковое решение.

Неделю назад он стоял на сцене в студии «Премии за риск», моргал в ярком свете софитов, и Майк Терри пожимал ему руку.

– Итак, Джим Редер, – торжественно и мрачно спросил Терри, – понимаешь ли ты правила игры, в которой намереваешься участвовать?

Редер кивнул.

– Джим, если примешь наши условия, на тебя в течение недели будет вестись охота. По твоему следу пойдут убийцы, которые очень хорошо знают свое ремесло. Они объявлены в розыск за ранее совершенные преступления, но, в соответствии с Законом о добровольном самоубийстве, им предоставлен временный иммунитет – для расправы над тобой. Это понятно?

– Вполне, – ответил Редер.

Понимал он и то, что получит двести тысяч долларов, если проживет эту неделю.

– Джим Редер, я еще раз повторяю: мы никого не заставляем играть со смертельными ставками.

– Я сам хочу, – сказал Редер.

Майк Терри повернулся к зрителям:

– Леди и джентльмены, я располагаю результатами исчерпывающего исследования, которому специализирующаяся на психологическом тестировании фирма по нашей просьбе подвергла Джима Редера. Копии этого отчета будут разосланы всем желающим, мы возьмем всего лишь двадцать пять центов для покрытия почтовых расходов. Тесты показали, что Джим Редер здоров рассудком и уравновешен, он полностью отвечает за свои действия. – Ведущий повернулся к Редеру. – Ну так что, Джим, не раздумал участвовать в состязаниях?

– Не раздумал.

– Отлично! – воскликнул Майк Терри. – Джим Редер, познакомься со своими потенциальными убийцами.

На сцену под свист и улюлюканье зрителей вышла банда Томпсона.

– Вы только поглядите на них, сограждане! – с нескрываемым презрением предложил Майк Терри. – Только поглядите! Асоциальные типы, беспредельно жестокие, совершенно аморальные. Эти люди не признают никакого закона, кроме так называемого воровского. У них нет чести, да она и не нужна убивающим из-за угла трусам. Это отверженные, обреченные души. Общество не желает мириться с их деяниями, поэтому рано или поздно они примут позорную смерть.

Публика с энтузиазмом зааплодировала.

– Клод Томпсон, что вы хотите нам сказать? – спросил Терри.

Тощий, чисто выбритый, консервативно одетый Клод, выступавший от лица всей банды, подошел к микрофону.

– Я считаю… – хрипло заговорил Клод Томпсон. – Я считаю, что мы ничем не хуже других. Ну, вроде как солдаты на войне: они тоже убивают. А деньги всем нужны. Что, скажете, в правительстве и профсоюзах никто на лапу не берет? От денег глупо отказываться.

Майк Терри в два счета разгромил эту сомнительную аргументацию, его формулировки были убийственно точны, острые как скальпель вопросы проникали прямо в нечистую совесть собеседника. К концу интервью Клод Томпсон взмок, он часто вытирал лицо шелковым носовым платком и затравленно оглядывался на подельников.

Майк Терри положил ладонь на плечо Редеру:

– Вот человек, согласившийся стать вашей жертвой, – конечно, если вы сумеете его поймать.

– Мы поймаем, – пообещал Томпсон, к которому быстро вернулось нахальство.

– Не будьте слишком самонадеянны, – усмехнулся Терри. – Джим Редер бился с дикими быками, а теперь ему предстоит схватка с шакалами. Это среднестатистический человек, плоть от плоти народа, а народ – смертельный враг вашего преступного племени.

– Мы до него доберемся, – повторил Томпсон.

– И еще кое-что, – очень мягко произнес Терри. – Джим Редер не будет одинок. За него болеют такие же, как он, среднестатистические граждане Америки, а их очень и очень много. Во всех уголках нашей великой страны добрые самаритяне только и ждут возможности помочь ему. Безоружный, беззащитный Джим Редер может рассчитывать на сочувствие и содействие общества, чьим типичным представителем он является. Так что не рассчитывайте, Клод Томпсон, на легкий успех! Против вас весь народ!

Обо всем этом Редер думал, неподвижно лежа в кустах. Да, народ выручал его. Но он же помогал и убийцам.

Его била дрожь.

«Ты сам сделал выбор, – напомнил он себе. – Никто, кроме тебя, не виноват в твоих бедах. Это и психологические тесты подтвердили».

Но неужели в случившемся нет никакой вины психологов, которые тестировали его? И Майк Терри, предложивший бедняку такие деньжищи, ни при чем? Общество свило петлю и накинуло ее на шею Редеру, а уж вешается он сам… и называет это свободой выбора.

Так кто же виноват?

– Ага! – раздался возглас.

Редер повернул голову и увидел рядом дородного мужчину. Твидовый пиджак крикливой расцветки, бинокль на шее, трость в руке.

– Мистер, – шепотом попросил Редер, – пожалуйста, молчите!

– Эй, вы! – закричал дородный, показывая на Редера тростью. – Я его нашел!

«Псих, – подумал Джим. – Чертов дурак. Небось решил, что мы играем в „зайца и собаку“».

– Он тут! – вопил человек в твидовом пиджаке.

Выругавшись, Редер вскочил на ноги и пустился наутек. Он выбежал из промоины и заметил в отдалении белое здание. Туда и направился. Вдогонку летели маниакальные вопли:

– Сюда! Вот он! Да глядите же, болваны, неужели не видите его?!

Убийцы открыли огонь. Редер пробежал, спотыкаясь на неровной земле, под домиком на деревьях, где играли трое детей.

– Он здесь! – закричали дети. – Сюда, сюда!

Редер задыхался от изнеможения. Вот и крыльцо дома. Оказывается, это церковь.

Когда он распахивал дверь, ему в правую ногу, в коленный сгиб, попала пуля.

Джим упал и заполз в церковь.

– Какой финал, сограждане, какой финал! – восклицал телеприемник в кармане. – Нашего героя подстрелили! Он ранен, друзья мои, он ползет, ему больно! Но Джим Редер никогда не сдается!

Редер лежал в проходе между креслами, неподалеку от алтаря, и слышал взволнованный детский голос:

– Мистер Томпсон, он вошел сюда. Если поспешите, еще успеете до него добраться.

«Разве церковь не считается убежищем?» – подумал Редер.

Тут распахнулась дверь, и он понял, что обычай утратил силу. Джим собрал волю в кулак и пополз мимо алтаря к открывшемуся запасному выходу.

Он очутился на старом кладбище. Пробирался мимо крестов и звезд, мимо обелисков из мрамора и гранита и грубых деревянных надгробий. Над головой в памятник ударила пуля, осыпав Джима мелким щебнем. Он добрался до края свежевыкопанной могилы.

«Тебя обманули, – подумал он. – Все эти милые, нормальные, любезные среднестатистические люди обвели вокруг пальца. Разве не называли своим представителем, не клялись защищать всеми силами? И одновременно ненавидели тебя. Почему же ты этого не видел? На самом деле их герои – хладнокровные стрелки с пустыми глазами, изверги, не знающие человеческих надежд и страхов: Томпсоны, Капоне, Билли Кид, младой Лохинвар, Эль Сид, Кухулин. Безжалостный, бездушный робот-убийца – бог для обывателя, жаждущего ощутить железную стопу на своем лице».

Редер попытался миновать могилу, но лишь беспомощно свалился в нее.

Он лежал на спине и смотрел вверх. Вскоре над ним вырос черный силуэт, закрыл собой небесную синеву. Блеснул металл. Охотник на человека неторопливо прицелился.

И тогда Редер окончательно поверил: это конец.

– Томпсон, подождите! – взревел усиленный техникой голос Майка Терри.

Револьвер дрогнул.

– Уже одна секунда после пяти! Неделя закончилась! Джим Редер победил.

В студии зрители встретили эту новость овациями. Не обрадовалась только обступившая могилу банда Томпсона.

– Он выиграл, друзья мои, он выиграл! – ликовал Майк Терри. – Смотрите, смотрите на ваши экраны! Прибыли полицейские, они оттаскивают Томпсонов от добычи – добычи, которая им так и не досталась. И все это благодаря вам, добрые самаритяне Америки. Глядите, сограждане, как заботливые руки аккуратно вытаскивают Джима Редера из могилы, ставшей для него последним убежищем. Здесь и добрая самаритянка Дженис Морроу. Может, это начало романа? Кажется, наш герой лишился чувств – ему дают стимулятор. Он выиграл двести тысяч долларов! И сейчас Джим Редер скажет нам несколько слов…

Последовала короткая пауза.

– Это странно, – заключил Майк Терри. – Боюсь, сограждане, мы не услышим сейчас Джима. Над ним хлопочут врачи. Секундочку…

Снова молчание. Майк Терри вытер лоб и улыбнулся:

– Это все нервы, друзья мои, чудовищные стрессы. Врачи мне сказали… Да, сограждане, Джим Редер сейчас не в себе. Но это пройдет! Джи-би-си наймет лучших психиатров и психоаналитиков. Будет сделано все, что в человеческих силах, для этого отчаянного смельчака. Разумеется, за наш счет.

Майк Терри посмотрел на студийные часы:

– Что ж, сограждане, нам пора закругляться. Следите за анонсами следующей великолепной игры на выживание. И не волнуйтесь за Джима Редера – я уверен, что вскоре он вернется в наше шоу.

Майк Терри улыбнулся и подмигнул телезрителям:

– Он просто обязан вернуться, друзья мои. Зря, что ли, мы все так страстно болели за него?

Мой двойник – робот

«Роботорама Снэйта» – неприметное на вид предприятие на бульваре КБ в Большом Новом Ньюарке. Оно втиснуто между ректификационным заводом и протеиновым магазином. И на витрине ничего необычного – три одетых в соответствии с назначением человекоподобных робота. Застывшие улыбки и броская реклама:

Модель ПБ-2 – повар-француз.

Модель РЛ-9 – английская няня.

Модель ИХ-5 – итальянский садовник.

Каждый готов служить вам.

Каждый внесет в ваш дом теплоту

и уют ушедшего старого времени.

Я толкнул дверь и через пыльный демонстрационный зал прошел в цех – нечто среднее между бойней и мастерской великана. На полках, стеллажах и просто на полу лежали головы, руки, ноги, туловища, неприятно похожие на человеческие, если бы не торчащие провода.

Из подсобного помещения ко мне вышел Снэйт – маленький невзрачный человечек со впалыми щеками и красными заскорузлыми руками. Он был иностранец; самых лучших нелегальных роботов всегда делают иностранцы.

– Все готово, мистер Уатсон.

(Мое имя не Уатсон, имя Снэйта – не Снэйт. Фамилии, естественно, я изменил.)

Снэйт провел меня в угол, где стоял робот с обмотанной головой, и театральным жестом сорвал ткань.

Мало сказать, что робот внешне походил на меня, – этот робот был мною, достоверно и безошибочно, до мельчайших подробностей. Я рассматривал это лицо, словно в первый раз заметил оттенок жесткости в твердых чертах и нетерпеливый блеск глубоко посаженных глаз. Да, то был я. Я не стал прослушивать его голос и проверять поведение. Я просто заплатил Снэйту и попросил доставить заказ на дом. Пока все шло по плану.

Я живу в Манхэттене, на Верхней Пятой Вертикали. Это обходится недешево, но, чтобы видеть небо, не жалко и переплатить. Здесь же и мой рабочий кабинет. Я межпланетный маклер, специализируюсь на сбыте редких минералов.

Как всякий, кто хочет сохранить свое положение в нашем динамичном мире конкуренции, я строго придерживаюсь жесткого распорядка дня. Работа занимает бо́льшую часть моей жизни, но и всему остальному уделено место и время. Два часа в неделю уходят на дружбу, два часа – на праздный отдых. На сон предусмотрено шесть часов сорок восемь минут в сутки; я включаю снонаводитель и использую это время для изучения специальной литературы при помощи гипнопедии. И так далее.

Я все делаю только по графику. Много лет назад вместе с представителями компании «Ваша жизнь» я разработал всеобъемлющую схему, задал ее своему компьютеру и с тех пор от нее не отступаю ни на шаг.

Разумеется, предусмотрены и отклонения на случай болезни, войны, стихийных бедствий. Про запас введены две подпрограммы. Одна учитывает появление жены и преобразует график для выделения особых четырех часов в неделю. Вторая предусматривает жену и ребенка и освобождает еженедельно дополнительно еще два часа. Тщательная обработка подпрограмм позволит снизить мою производительность лишь соответственно на два и три десятых и два и девять десятых процента.

Я решил жениться в возрасте тридцати двух с половиной лет, поручив подбор жены агентству «Гарантированный матримониальный успех» – фирме с безупречной репутацией. Но тут случилось нечто совершенно непредвиденное.

Однажды в часы, отведенные на досуг, я присутствовал на свадьбе моего знакомого. Подружку нареченной звали Илэйн. Это была изящная живая девушка со светлыми волосами и очаровательной фигуркой. Мне она пришлась по вкусу, но, вернувшись домой, я тут же позабыл о ней. То есть мне казалось, что позабыл. В последующие дни и ночи ее образ неотрывно стоял перед моими глазами. У меня пропал аппетит и ухудшился сон. Мой компьютер, обработав всю доступную ему информацию, предположил, что я либо нахожусь на грани нервного расстройства, либо – и скорее всего – серьезно влюблен.

Нельзя сказать, что я был недоволен. Любовь к будущей супруге является положительным фактором для установления добрых отношений. Корпорация «Благоразумие» по моему запросу навела справки и установила, что Илэйн – в высшей степени подходящий объект. Я поручил Мистеру Счастье, известному посреднику в брачных делах, сделать за меня предложение и заняться обычными приготовлениями.

Мистер Счастье – невысокий седовласый джентльмен с блуждающей улыбкой – принес неважные новости.

– Юная дама, – сообщил он, – приверженка старых взглядов. Она ожидает от вас ухаживаний.

– Что это значит конкретно? – спросил я.

– Это значит, что вы должны позвонить ей по видеофону, назначить свидание, повести ужинать, посетить с ней места общественного увеселения и так далее.

– Распорядок дня не оставляет мне времени для подобных занятий, – сказал я. – Но если это совершенно необходимо, я постараюсь освободиться в четверг с девяти до двенадцати.

– Для начала великолепно, – одобрил Мистер Счастье.

– Для начала? Сколько же вечеров мне придется на это убить?

Мистер Счастье полагал, что ухаживание по всем правилам потребует по меньшей мере три вечера в неделю и будет продолжаться в течение двух месяцев.

– Нелепо! – воскликнул я. – Можно подумать, у девушки уйма свободного времени.

– Вовсе нет, – заверил меня Мистер Счастье. – Илэйн, подобно каждому образованному человеку наших дней, ведет очень насыщенный, детально распланированный образ жизни. Ее время целиком поглощают работа, семья, благотворительная деятельность, артистические поиски, политика.

– Так почему же она настаивает на этом расточительном занятии?

– Похоже, для нее это вопрос принципа. Короче говоря, она этого хочет.

– Илэйн склонна к нелогичным поступкам?

Мистер Счастье вздохнул:

– Что вы хотите – она ведь женщина…

Весь свой следующий час я посвятил размышлениям. На первый взгляд у меня было всего два пути: либо отказаться от Илэйн, либо потакать ее прихоти. В последнем случае я потеряю около семнадцати процентов дохода и к тому же буду проводить вечера самым глупым, скучным и непродуктивным образом.

Оба пути я счел неприемлемыми и оказался в тупике.

В досаде я ударил кулаком по столу, так что подпрыгнула старинная пепельница. Гордон, один из моих секретарей-роботов, поспешил на шум:

– Вам что-нибудь требуется, сэр?

Гордон – андроид серии ОНЛХ (ограниченно наделенные личностными характеристиками) класса «де-люкс», худой, слегка сутулый и как две капли воды похож на Лесли Говарда. Если бы не обязательные правительственные клейма на лбу и руках, его не отличить от человека. И вот при виде Гордона меня осенило.

– Гордон, – медленно сказал я, – не знаешь ли ты, кто производит лучших индивидуализированных роботов?

– Снэйт из Большого Нового Ньюарка, – уверенно ответил он.

Я имел беседу со Снэйтом и убедился, что это вполне нормальный, в меру жадный человек. Снэйт согласился сделать робота без правительственных клейм, который был бы похож на меня и дублировал мою манеру поведения. Мне пришлось уплатить более чем солидную сумму, но я остался доволен: денег у меня было предостаточно, а вот времени – в обрез. Так все и началось.

Когда я вернулся домой, робот, посланный пневмоэкспрессом, уже ждал меня. Я оживил его и сразу принялся за дело. Мой компьютер внес всю касающуюся меня информацию непосредственно в память робота. Я ввел план ухаживания и сделал необходимые проверки. Результаты превзошли все ожидания. Окрыленный успехом, я позвонил Илэйн и договорился о встрече.

Остаток дня я разбирался с делами на бирже. Ровно в восемь Чарлз II, как я стал его называть, отправился на свидание. Я немного вздремнул и снова принялся на работу.

Чарлз II возвратился точно в полночь, согласно программе. Мне не пришлось расспрашивать его: все происшедшее было запечатлено скрытой камерой, которую Снэйт встроил роботу в левый глаз. Я смотрел и слушал начало моего ухаживания со смешанным чувством.

Робот, безусловно, был мной, вплоть до покашливания перед тем, как заговорить, и привычки потирать в задумчивости большой и указательный палец. Впервые в жизни я заметил, что мой смех неприятно напоминает хихиканье, и решил избавиться от этой и некоторых других раздражающих манер в себе и Чарлзе II.

И все же, на мой взгляд, первый опыт прошел блестяще. Я остался доволен. И работа, и ухаживание продвигались успешно. Осуществилась древняя мечта: одно «я» располагало двумя телами. Можно ли было ждать большего?

Какие изумительные вечера мы проводили! Мои переживания, хоть и не из первых рук, были искренними. До сих пор помню первую ссору с Илэйн: как красива она была в своем упрямстве и как чудесно последовавшее примирение!

Кстати, «примирение» обнаружило некоторые проблемы. Я запрограммировал Чарлза II не переступать в своих действиях определенных границ. Но жизнь показала, что человек не может предусмотреть все хитросплетения в отношениях двух независимых существ, особенно если одно из них – женщина. Ради большего правдоподобия мне пришлось пойти на уступки.

После первого потрясения я уже с интересом следил за собой и Илэйн. Какой-нибудь надутый психиатр, вполне вероятно, распознал бы в этом эротоманию или что-то и похуже. Однако подумать так – значит пренебречь самим естеством человеческой натуры. В конце концов, какой мужчина не мечтает посмотреть на себя со стороны!

Мои отношения с Илэйн развивались драматически, в поразившем меня направлении. Появилось какое-то отчаяние, какое-то любовное безумие, в чем я никогда не мог себя заподозрить. Наши встречи приобрели оттенок возвышенной печали, окрасились чувством надвигающейся неотвратимой утраты. Порой мы вовсе не разговаривали, просто сидели, держась за руки и не отрывая глаз друг от друга. А однажды Илэйн расплакалась без всякой видимой причины. «Что же нам делать?» – прошептала она. Я гладил ее волосы и не знал, что сказать.

Разумеется, я прекрасно понимаю, что все это происходило с роботом. Но робот был мной – моим двойником, моей тенью. Он вел себя так, как вел бы себя в подобной ситуации я сам, следовательно, его переживания принадлежали мне.

Все это было крайне интересно. Но настала пора подумать и о свадьбе. Я велел роботу предложить дату обручения и прекратить ухаживание как таковое.

– Ты молодец, – похвалил я. – Когда все завершится, тебе сделают пластическую операцию, наделят новыми личностными характеристиками и ты займешь почетное место в моей фирме.

– Благодарю вас, сэр, – проговорил Чарлз II.

Его лицо было непроницаемо и голос выражал идеальное послушание. Он отправился к Илэйн, унося мой последний дар.

Наступила полночь, а Чарлз II не возвращался. Я начал беспокоиться. К трем часам ночи я истерзал себя самыми нелепыми фантазиями, обнаружив, что способен на самую настоящую ревность. Мучительно тянулись минуты. Мои фантазии приобрели садистский характер; я уже представлял, как жестоко отомщу им обоим: роботу за неповиновение, а Илэйн за глупость – принять механическую подделку за настоящего мужчину!

Наконец я забылся сном.

Но и утром Чарлз II не пришел. Я отменил все дневные встречи и помчался к Илэйн.

– Чарлз! – воскликнула она. – Вот неожиданность! Я так рада!

Я вошел в ее квартиру с самым беспечным видом, решив сохранять спокойствие, пока не узнаю точно, что произошло ночью.

– Неожиданность? – переспросил я. – Разве я не упоминал, что могу зайти к завтраку?

– Возможно, – сказала Илэйн. – Честно говоря, я была слишком взволнована, чтобы запомнить все твои слова.

– Но ты помнишь остальное?

Она мило покраснела:

– Конечно, Чарлз. У меня на руке до сих пор остался след.

– Вот как!

– И болят губы.

– Я бы не отказался от кофе.

Она налила кофе, и я в два глотка осушил чашку.

– Ты узнаешь меня? Не находишь ли перемен со вчерашнего вечера?

– Разумеется, нет, – удивилась она. – Я, кажется, знаю все твои настроения. Чарлз, что случилось? Тебя что-то огорчило вчера?

– Да! – дико закричал я. – Мне вспомнилось, как ты голая танцевала на веранде! – Я пристально смотрел на нее, ожидая взрыва негодования.

– На меня что-то нашло, – нерешительно проговорила Илэйн. – К тому же я не была совсем голой. Ты же сам попросил…

– Да. Да-да… – Я смутился, но решил не отступать. – А когда ты пила шампанское из салатницы…

– Я только отхлебнула, – вставила она. – Это было чересчур дерзко?

– А помнишь, как мы, совсем обезумев, поменялись одеждой?

– Какие мы с тобой испорченные! – рассмеялась она.

Я встал.

– Илэйн, что именно ты делала прошлой ночью?

– Странный вопрос, – произнесла она. – Была с тобой. Все, о чем ты говорил…

– Я это выдумал.

– Тогда с кем был ты?

– Я был дома, один.

Она замолчала и с минуту собиралась с мыслями.

– Чарлз, мне надо тебе признаться.

Я в ожидании скрестил руки на груди.

– Я тоже вчера была дома одна.

Мои брови поползли вверх.

– А остальные дни?

Она глубоко вздохнула:

– У меня больше нет сил тебя обманывать. Мне действительно хотелось старомодного ухаживания. Но когда настала пора, я убедилась, что у меня нет на это ни минуты. Видишь ли, как раз заканчивался курс ацтекской керамики, и меня выбрали председателем Лиги помощи алеутам, да и мой новый магазин женского платья требовал особого внимания…

– И что ты сделала?

– Ну, не могла же я сказать тебе: «Послушай, давай бросим эти ухаживания и поженимся». В конце концов, мы едва были знакомы.

– Что ты сделала?

Она опустила голову:

– Кое-кто из моих подруг попадал в подобные переделки… Они обращались к одному специалисту по роботам, Снэйту… Почему ты смеешься?

– Я тоже должен тебе признаться. Снэйт помог и мне.

– Чарлз! Ты послал робота ухаживать за мной? Как ты мог? А если бы я сама…

– По-моему, ни ты, ни я не вправе возмущаться. Твой робот вернулся?

– Нет. Я решила, что Илэйн-два и ты…

Я покачал головой:

– Я никогда не встречался с Илэйн-два, а ты – с Чарлзом-два. Наши роботы, надо думать, так увлеклись друг другом, что сбежали вместе.

– Разве роботы на это способны?

– Наши – способны. По всей видимости, они перепрограммировали друг друга.

– Или просто полюбили, – с завистью произнесла Илэйн.

– Я выясню, что произошло. Но сейчас, Илэйн, давай подумаем о себе. Предлагаю пожениться при первой же возможности.

– Да, Чарлз, – промурлыкала она.

Мы поцеловались. А потом кропотливо стали координировать наши графики.

Мне удалось проследить путь беглецов до космодрома Кеннеди. Оттуда они попали на Пятую станцию, где пересели на экспресс, отправлявшийся к созвездию Кентавра. Продолжать поиски не имело смысла. Они могли избрать любую из дюжины планет.

Пережитое произвело на нас с Илэйн глубокое впечатление. Мы поняли, что слишком привержены принципу «время – деньги» и пренебрегаем простыми древними радостями. И поступили, как подсказали наши сердца, – выкроили по часу из каждого дня – семь часов в неделю! – лишь для того, чтобы быть вместе. Друзья считают нас глупыми романтиками, но мы не обращаем на это внимания. Чарлз II и Илэйн II, наши альтер эго, поддержали бы нас.

Осталось добавить только одно. Как-то ночью Илэйн проснулась в истерике. Ей привиделось во сне, что Чарлз II и Илэйн II – настоящие люди, которые вырвались из холодной деловитости Земли в какой-то другой, простой и более щедрый на человеческое тепло мир. А мы – роботы, оставленные на их месте и запрограммированные верить в то, что мы люди.

Я объяснил Илэйн всю нелепость ее сна. Это было непросто и заняло много времени, но в конце концов я ее убедил. Мы – счастливая пара. Теперь я должен кончать свой рассказ и идти работать.

Чем питается грифон?

Когда хозяин магазина пошел к дверям, посетитель вздохнул с облегчением. Старик изрядно действовал на нервы, возбужденно блестя очками, заглядывая через плечо в каждую раскрытую Треггисом книгу, тыча туда-сюда узловатым грязным пальцем, подобострастно стирая пыль с полок носовым платком с табачными пятнами. И какая же это мука слушать скучные визгливые разглагольствования низкорослого книготорговца!

Он, конечно, хотел как лучше, но все хорошо в меру, даже услужливость. Треггису ничего другого не оставалось, как вежливо улыбаться и надеяться, что звякнет колокольчик над притолокой. И тот наконец звякнул.

Треггис поспешил уйти в глубину магазина, мысленно заклиная надоедливого старикашку, чтобы не потащился следом. Миновал полсотни книг с греческими буквами на обложках, секцию научно-популярной литературы. Потом увидел странную смесь названий и имен: тут и Эдгар Райс Берроуз, и Энтони Троллоп, и труды по теософии, и поэмы Лонгфелло. Чем дальше по коридору, тем толще слои пыли, тем реже лампочки без абажуров, тем выше стопки тронутых плесенью, с разлохмаченными переплетами книг.

У Треггиса просто в голове не укладывалось, как он мог до сих пор не знать о существовании такой сокровищницы. Не было у него в жизни большего удовольствия, чем посещение магазинов старой книги. Там он проводил все свободные часы, в блаженном трансе бродя между стеллажами.

Разумеется, интересовали его не любые книги.

Дойдя до высокого пандуса, Треггис обнаружил еще три коридора, они ответвлялись от главного под абсурдными углами. Пошел по среднему, отмечая, что снаружи магазин не казался таким большим. Всего лишь дверь, угнездившаяся между двумя домами; на верхней филенке старая самодельная табличка. Но букинистические магазины обманчивы, нередко они тянутся до середины квартала.

Этот коридор разделялся, в свою очередь, на два. Треггис выбрал левый и принялся читать названия книг, опытным взглядом скользя вверх и вниз по стеллажам. Делал он это без спешки – при желании мог бы провести здесь остаток дня, да хоть до утра задержаться.

Он продвинулся по коридору на восемь-десять футов, и тут одна из книг привлекла его внимание. Треггис повернулся к ней. Маленький том в черном переплете, старый, но неплохо сохранившийся, – есть такое свойство у некоторых книг. Только уголки замялись да выцвела краска.

– Ну-ка что тут у нас? – пробормотал Треггис.

«Уход за грифоном и его кормление», – прочитал он на обложке. А ниже шрифтом помельче: «Советы смотрителю».

Треггис знал, что грифон – мифическое чудовище. Наполовину лев, наполовину орел. Он раскрыл книгу, прочитал содержание:

1. Виды грифонов

2. Краткая грифонология

3. Подвиды грифонов

4. Корм для грифона

5. Создание естественной среды обитания для грифона

6. Грифон в период линьки

7. Грифон и…

– Что ж, весьма необычно, весьма, – сказал он себе.

Треггис пробежался по страницам, тут и там выхватывая фразу-другую. Сначала подумал, что ему попалась одна из столь любезных сердцу королевы Елизаветы компиляций на тему «неестественной естественной истории». Впрочем, он сразу понял свою ошибку: книга была явно моложе, и текст не пестрел эвфемизмами, мудреными антитезисами, изысками синтаксического параллелизма и тому подобными выкрутасами. Только прямолинейное, конкретное, четкое изложение. Треггис перевернул еще несколько страниц и наткнулся на следующие строки: «Грифон питается только юными и девственными. Частота кормления – раз в месяц. Смотрителю рекомендуется соблюдать осторожность».

Он снова закрыл книгу. Прочитанное вызвало целый поток мыслей, но Треггис, покраснев от смущения, выбросил их из головы. И взглянул на стеллаж, надеясь обнаружить другие подобные книги. Что-нибудь вроде «Краткой истории любовных отношений сирен» или там «Надлежащего разведения минотавров». Ничего даже отдаленно похожего. И на соседних полках тоже.

– Что-нибудь подыскали? – раздался голос за спиной.

Треггис судорожно сглотнул, улыбнулся и протянул старую книгу в черном переплете.

– Ну да, ну да, – произнес маленький очкарик, стирая с обложки пыль. – Довольно редкий экземпляр.

– В самом деле? – пробормотал Треггис.

– Так ведь и грифон – редкость, – задумчиво ответил старик, вороша страницы. – Уникальный представитель… мира животных, – закончил он после секундного колебания. – С вас, сэр, доллар пятьдесят.

Треггис вышел, прижимая к груди покупку тощей рукой, и направился прямо к себе. Не каждый день находишь в букинистической лавке «Уход за грифоном». Хотелось поскорее усесться за чтение.

Жилище Треггиса разительно смахивало на магазин старой книги. Такая же теснота, серая пыль на всем, мешанина имен, названий, шрифтов. Он не уделил минутки, чтобы полюбоваться своими сокровищами. Даже взглядом не скользнул по выблекшему томику «Либидонозных строф». Бесцеремонно скинул с кресла «Psychopathia Sexualis», уселся и раскрыл новое приобретение.

Оказывается, уход за грифоном – занятие очень даже хлопотное. Кто бы мог подумать, что полулев-полуорел обладает такой капризной натурой. А в еде до чего разборчив! Хватает в книге и других ценных сведений. И читается руководство легко – совсем как любимые до недавних пор лекции Эллиса Хэвлока по сексологии.

Заключала книгу подробная инструкция, как добраться до зоопарка. «Все страньше и страньше!»

Книгу он закрыл изрядно за полночь. Сказать, что почерпнул в высшей степени необычные сведения, – ничего не сказать. Одно предложение так и вовсе намертво засело в голове: «Грифон питается только юными и девственными».

У Треггиса это вызвало беспокойство: какая-то несправедливость тут кроется, что ли.

Спустя некоторое время он снова открыл книгу – на заголовке «Как добраться до зоопарка».

Решительно непонятно, зачем понадобился этот раздел. С другой стороны, наставление очень доходчивое. Чрезмерные физические усилия не требуются. Всего лишь несколько слов и движений. Вдруг подумалось, как опротивела ему работа банковского клерка, – что может быть скучнее? И до чего обидно тратить восемь часов в день совершенно впустую… Куда интереснее смотрителем в зоопарке, где содержится грифон. Пользовать его особыми мазями в период линьки, посвящать любопытных в нюансы грифонологии, распоряжаться кормежкой. «Грифон питается исключительно…»

– Да-да-да-да, – бубнил себе под нос Треггис, расхаживая по тесной комнатке. – Инструкция – чушь собачья… Но почему бы не попробовать? Просто ради смеха?

И он глухо захохотал.

Не было ни громового раската, ни ослепительной вспышки, и тем не менее Треггис перенесся – похоже, мгновенно – в желаемое место. Немножко пошатался, утвердился на ногах и открыл глаза. В них ударил ярчайший солнечный свет. Он огляделся. Кто-то явно не пожалел труда для «Создания естественной среды обитания грифона».

Треггис пошел вперед, крайне отчетливо ощущая судороги в лодыжках, коленях и животе. Вскоре он увидел грифона.

Одновременно грифон увидел его. И двинулся навстречу – поначалу медленно, но стремительно разгоняясь. Распахнулись громадные орлиные крылья, выпростались львиные когти. Грифон не то прыгнул, не то вспорхнул, в один миг преодолев разделявшее его и человека расстояние.

Треггис попытался отскочить, но лишь неуклюже дернулся в сторону. Золотой в лучах солнца, мифический монстр набросился на жертву, и та в панике запротестовала:

– Нет-нет! Грифон питается только юными девственницами!

Тут в Треггиса впились когти, он понял свою ошибку – и закричал.

Мат

Игроки встретились за грандиозной и бесконечной доской космоса. Плавно двигающиеся светящиеся точки, служившие им фигурами, составляли две разделенные пространством комбинации. По начальному расположению фигур, еще до первого хода, исход игры был уже предрешен.

Оба соперника видели это и знали, кто из них победит. Но продолжали игру.

Потому что партию следовало довести до конца.

– Нильсон!

Лейтенант Нильсон с блаженной улыбкой сидел перед орудийным пультом. На обращение не отреагировал.

– Нильсон!

Лейтенант посмотрел на свои пальцы недоуменным взглядом ребенка.

– Нильсон! Ну-ка оторвись от клавиатуры! – Над лейтенантом стремительно выросла фигура генерала Брэнча. – Ты слышишь меня, лейтенант?

Нильсон вяло кивнул и снова посмотрел на пальцы, однако его вниманием тут же опять завладел светящийся строй кнопок на орудийном пульте.

– Классно, – сказал он.

Генерал Брэнч ворвался в кабину, схватил лейтенанта за плечи и хорошенько встряхнул.

– Классная штука, – указывая на пульт, улыбнулся генералу Нильсон.

Маргрейвс, второй по чину в команде, просунул голову в дверь. На рукаве у него все еще красовались сержантские нашивки, поскольку его произвели в полковники всего три дня назад.

– Послушай, Эд, прибыл представитель президента, – сообщил он. – Незапланированный визит.

– Погоди, – отозвался Брэнч. – Я хочу закончить инспекцию.

Он мрачно улыбнулся. Черта ли в инспекции, если при обходе обнаруживается, сколько свихнувшихся еще осталось!

– Ты слышишь меня, лейтенант?

– Десять тысяч кораблей, – проговорил Нильсон. – Десять тысяч, раз – и нету!

– Прошу прощения, – сказал генерал и, нагнувшись, залепил лейтенанту сильную пощечину.

Лейтенант Нильсон разрыдался.

– Эй, Эд, ну так что насчет представителя?

От полковника Маргрейвса несло виски, но Брэнч не стал устраивать ему разнос. Если у тебя остался толковый офицер, ты не должен учинять ему разносов, что бы он там ни вытворял. А потому Брэнч одобрял виски. Не самый скверный способ разрядиться, особенно в данных обстоятельствах. «Возможно, даже лучше, чем мой собственный», – подумал он, взглянув на свои покрытые шрамами пальцы.

– Я поступил с тобой правильно, Нильсон, ты понимаешь?

– Да, сэр, – дрожащим голосом ответил лейтенант. – Теперь я в норме, сэр.

– Ну вот и отлично, – заявил Брэнч. – Можешь нести дежурство?

– Какое-то время да, – ответил Нильсон. – Но, сэр, я все же не совсем в полном порядке. И чувствую это.

– Знаю, – согласился генерал. – Ты заслужил отдых. Но ты единственный стрелковый офицер, которого я оставил на борту корабля. Отдохнуть сможешь только в дурдоме.

– Постараюсь, сэр, – сказал Нильсон, снова прирастая взглядом к пульту. – Но временами мне слышатся голоса. Я ничего не могу обещать, сэр.

– Эд, – снова начал Маргрейвс, – этот представитель…

– Пошли. Пока, Нильсон.

Лейтенант не отрываясь смотрел на пульт и даже не обернулся в сторону уходящих командиров.

– Я привел его на мостик, – сообщил Маргрейвс. Его слегка кренило вправо. – Предложил ему выпить, но он не пожелал.

– Ладно.

– Он лопается от вопросов, – продолжал, хихикая, Маргрейвс. – Один из тех усердных загорелых чиновников Госдепа, явившийся выиграть войну за пять минут. Очень дружелюбный парень. Хотел знать мое личное мнение, почему флот маневрировал в космосе целый год, не производя никаких боевых действий.

– И что ты ему ответил?

– Да сказал, что мы ждали партию лучевых пушек. Думаю, он мне почти поверил. А потом завел разговор насчет материально-технического обеспечения.

Брэнч хмыкнул. Не следовало обсуждать, что полупьяный Маргрейвс наговорил представителю. Не в этом дело. Уже долгое время официальное вмешательство в ведение войны считалось обязательным.

– Однако вынужден тебя покинуть, – заявил Маргрейвс. – У меня осталось кой-какое незавершенное дело, которому я просто обязан уделить серьезное внимание.

– Давай, – сказал Брэнч, поскольку это было все, что он мог ответить, ибо незавершенное дело Маргрейвса имело отношение к бутылке.

Генерал Брэнч в одиночестве отправился на мостик.

Представитель президента смотрел на огромный, целиком занимавший одну из стен экран локатора. На экране медленно двигались светящиеся точки. Тысячи зеленых точек слева представляли собой земной флот, отделенный черным пустым пространством от оранжевых точек флота противника. Объемное изображение подвижной линии фронта медленно менялось. Армии точек группировались, перемещались, отступали и наступали, совершая движения в гипнотизирующей тишине.

Но между ними постоянно оставалась черная пустота. Генерал Брэнч наблюдал это зрелище уже почти год. По его мнению, экран был излишней роскошью. По экрану все равно невозможно определить, что происходит в действительности. Это могли сделать лишь ПВК-компьютеры, а они в экране не нуждались.

– Приветствую вас, генерал, – поздоровался представитель президента, протягивая руку. – Меня зовут Ричард Элснер.

Брэнч пожал руку, отметив про себя, что описание Маргрейвса оказалось довольно точным. Представителю было не больше тридцати, а его загар выглядел довольно странно среди бледных лиц, окружавших генерала целый год.

– Вот мои полномочия, – заявил Элснер, вручая Брэнчу целую пачку бумаг.

Генерал бегло пробежал по ним взглядом, отметив, что полномочия Элснера определяют его как Глас Президента в Космосе. Высокая честь для такого молодого человека.

– Ну как там Земля? – спросил Брэнч, исключительно ради того, чтобы что-нибудь сказать. Он предложил Элснеру кресло и сел сам.

– Трудно, – ответил Элснер. – Мы дочиста выгребли из планеты радиоактивные элементы, чтобы сохранить боеспособность вашего флота, не говоря уже о чудовищных затратах на доставку пищи, кислорода, запчастей и прочего требующегося вам оборудования для удержания на поле боя флота подобной величины.

– Знаю, – пробормотал Брэнч. Его широкое лицо не выражало никаких эмоций.

– Я бы хотел начать прямо с претензий президента, – с извиняющимся смешком произнес Элснер. – Просто ради того, чтобы облегчить душу.

– Давайте прямо с них, – согласился Брэнч.

– Значит так, – сказал Элснер, сверяясь по записной книжке, – ваш флот находится в космосе уже одиннадцать месяцев и семь дней.

– Да.

– В течение всего этого времени имели место лишь мелкие столкновения, но ни одного по-настоящему развернутого боевого действия. Вы и командующий противника, очевидно, удовлетворились покусыванием друг друга, словно недовольные псы.

– Мне бы не хотелось проводить подобную аналогию, – ответил Брэнч, мгновенно ощутив неприязнь к молодому человеку. – Но продолжайте.

– Прошу прощения. Это было неудачное и вынужденное сравнение. Так или иначе, но сражения не произошло, несмотря на ваше некоторое численное превосходство.

– Да.

– Тем более вы знаете, что содержание флота подобной величины расточает ресурсы Земли. Президенту хотелось бы знать, почему не состоялось сражение.

– Сперва мне бы хотелось выслушать остальные претензии, – сказал генерал, сжимая разбитые кулаки и с завидным самообладанием удерживаясь от того, чтобы не пустить их в ход.

– Очень хорошо. Теперь моральный фактор. Мы продолжаем получать от вас доклады об имеющих место инцидентах боевого утомления – помешательствах, прямо говоря. Цифры абсурдны! Тридцать процентов молодых людей помещены в сумасшедший дом. Это переходит всякие границы, даже учитывая нынешнюю напряженную обстановку.

Брэнч не ответил.

– Короче, – закончил Элснер, – я бы хотел получить ответы на эти вопросы. А затем я бы просил вашей помощи в переговорах о перемирии. Война изначально была абсурдна. И начала ее не Земля. Президенту кажется, что ввиду сложившейся ситуации командующий противника согласится с подобной идеей.

Пошатываясь, в рубку вошел полковник Маргрейвс. Его лицо покраснело. Он закончил свое незавершенное дело, убавив еще на четверть содержимое уже начатой наполовину бутылки.

– Похоже, я слышу о перемирии? – воскликнул он.

Элснер бросил на него быстрый взгляд и снова повернулся к Брэнчу:

– Полагаю, вы позаботитесь об этом сами. Если вы свяжетесь с командующим неприятеля, я попробую с ним договориться.

– Им неинтересно, – сказал Брэнч.

– Откуда вы знаете?

– Я пробовал. Я пытаюсь вести мирные переговоры вот уже шесть месяцев. Однако противная сторона требует нашей полной и безоговорочной капитуляции.

– Но ведь это же полный абсурд, – качая головой, удивился Элснер. – У них нет намерений вести переговоры? Силы флотов примерно равны. И даже не было решающих сражений. Как же они могут…

– Проще простого! – заорал Маргрейвс, идя прямо на представителя и свирепо глядя ему в лицо.

– Генерал, этот человек пьян. – Элснер встал.

– Конечно, ты, юный кретин! Разве ты еще не понял! Война проиграна. Окончательно и бесповоротно.

Элснер сердито обернулся к Брэнчу. Генерал вздохнул и встал:

– Правда, Элснер. Война проиграна. Всему флоту известно об этом. Вот почему так плохо с моральным духом. Мы просто болтаемся здесь в ожидании всеобщего уничтожения.

Флоты перестраивались и лавировали. Тысячи точек плавали в космосе, создавая искривленные хаотичные структуры.

Кажущиеся хаотичными.

Структуры блокировались, раскрывались и закрывались, динамично и легко уравновешивались. Каждая конфигурация представляла собой планируемое движение фронта на сто тысяч миль. Противостоящие друг другу точки совершали перемещения, чтобы занять местоположение в соответствии с требованиями новой комбинации.

Где преимущество? Для неискушенного наблюдателя игра в шахматы кажется бессмысленным построением фигур и позиций. Но игроки, понимающие суть построений, заранее могут знать, выиграна партия или проиграна.

Механические игроки, делавшие ходы тысячами точек, знали, кто из них выиграл, а кто проиграл.

– А теперь давайте-ка лучше расслабимся, – утешающе проговорил Брэнч. – Маргрейвс, смешай нам пару коктейлей. А я все объясню.

Подполковник подошел к стенному бару в углу рубки.

– Я жду, – заявил Элснер.

– Для начала краткий обзор. Помните, когда два года назад была объявлена война, обе стороны подписали Холмстедский пакт, запрещающий подвергать бомбардировке обитаемые планеты? Была оговорена встреча в космосе, флот на флот…

– Это древняя история, – перебил Элснер.

– Это отправная точка. Земной флот вылетел, сгруппировался и прибыл к назначенному месту встречи. – Брэнч прочистил горло. – Вам известно о ПВК? Позиционно-вероятностных компьютерах? Это нечто вроде шахматистов, только с необычайно расширенным пределом возможностей. Они распределяют элементы флота по оптимальной оборонительно-атакующей схеме, основываясь на конфигурации флота противника. Так была установлена исходная позиция.

– Не вижу нужды… – начал было Элснер, но Маргрейвс, вернувшийся с выпивкой, перебил его:

– Погоди, мой мальчик. Вскоре наступит поразительное просветление.

– Когда флоты встретились, ПВК просчитали вероятности нападения. И вычислили, что в случае нашей атаки мы лишимся примерно восьмидесяти семи процентов своего флота против шестидесяти пяти процентов потерь неприятеля. Если атакует противник, то потери составят семьдесят девять процентов от их флота против шестидесяти четырех от нашего. Такова была изначальная ситуация. По экстраполяции в то время оптимальная атакующая позиция противника давала им в результате сорок пять процентов потерь своего флота, а нашего – семьдесят два процента.

– Я не так уж сильно разбираюсь в ПВК, – признался Элснер. – Мое поле деятельности – психология.

Он отпил глоток, скривился и отпил еще.

– Думайте о них как о шахматистах, – посоветовал Брэнч. – Они способны оценить вероятность потерь при атаке в любой данной точке в любой момент времени в любой позиции. Они могут просчитать любые возможные ходы обеих сторон. Поэтому, когда мы сошлись, сражения так и не произошло. Ни один командующий не согласился подвергнуть уничтожению почти весь свой флот.

– Ну а потом? – спросил Элснер. – Что же помешало вам использовать имеющееся у вас некоторое численное превосходство? Почему вы не использовали это свое преимущество?

– Ага! – воскликнул, хлебнув из стакана, Маргрейвс. – Грядет просветление!

– Позвольте мне продолжить аналогию, – сказал Брэнч. – Если имеются два шахматиста равновысокого мастерства, исход игры определяется при получении кем-то из них преимущества. Раз появилось такое преимущество, другой игрок не способен победить, если первый не допустит ошибки. И если все идет как должно, исход игры предрешен. Поворотный момент может наступить всего через несколько ходов после начала партии, хотя сама игра может длиться еще несколько часов.

– И помните, – вмешался Маргрейвс. – Для неискушенного наблюдателя видимого преимущества может и не быть. Ведь ни одна из фигур не потеряна.

– Именно так и произошло, – печально закончил Брэнч. – ПВК обоих флотов действуют с максимальной эффективностью. Однако противник имеет преимущество, которое тщательным образом развивает. И мы ничего не можем сделать в противовес.

– Но как это случилось? – спросил Элснер. – Кто допустил ошибку?

– ПВК определили случай ошибки, – пояснил Брэнч. – Исход войны был заложен в нашем стартовом боевом порядке.

– Что вы имеете в виду? – спросил Элснер, отставляя стакан.

– Только то, что сказал. Боевой порядок флота был установлен за несколько световых лет от места сражения, еще до того, как мы вошли в соприкосновение с флотом противника. Этого оказалось достаточно. Достаточно для ПВК, по крайней мере.

– В утешение можно лишь добавить, – опять влез Маргрейвс, – что, если бы шансы были пятьдесят на пятьдесят, преимущество с тем же успехом могло оказаться и у нас.

– Мне нужно разобраться в этом получше, – заявил Элснер. – Я пока еще всего не понимаю.

– Война проиграна. Что вам еще хочется знать?

Элснер покачал головой.

– «Я духом пал, а потому попался в сети злого рока, – процитировал Маргрейвс. – Неужто стоит после этого винить меня в грехопадении?»

Лейтенант Нильсон сидел у орудийного пульта, сцепив пальцы в замок, поскольку испытывал почти непреодолимое желание нажать кнопки.

Красивенькие кнопочки.

Лейтенант выматерился и засунул руки под себя. Он обещал генералу продолжать. А что продолжать – не важно. Минуло три дня с тех пор, как он последний раз видел генерала, а он все еще был назначен продолжать. Лейтенант сконцентрировал все внимание на шкалах пульта.

Чувствительные стрелки индикаторов колебались и подрагивали, постоянно измеряя расстояние и устанавливая дальнобойность ствола. Стрелки индикаторов точной настройки опускались и поднимались в соответствии с маневрами корабля, приближаясь к красной линии, но ни разу не доходя до нее.

Красная линия означала готовность. Стоит лишь маленькой черной стрелочке пересечь красную черточку, он должен открыть огонь.

Лейтенант ждал уже целый год, наблюдая за маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой…

Прекрати!

…когда нужно открывать огонь.

Лейтенант Нильсон вытащил из-под себя руки и принялся изучать ногти. Брезгливо выковырнул грязь из-под ногтя и снова сцепил пальцы.

Опять посмотрел на красивые кнопочки, черную стрелку, красную черту.

И улыбнулся. Он обещал генералу. Всего три дня назад.

А потому старался не слушать, что кнопки нашептывали ему.

– Вот чего я не понимаю, – заявил Элснер, – так это почему вы не можете изменить позицию? Отступить и перегруппироваться, к примеру.

– Я объясню, – сказал Маргрейвс. – Это даст возможность Эду прерваться и выпить. Идите сюда.

Он повел Элснера к контрольному пункту. Брэнч с Маргрейвсом три дня знакомили Элснера с кораблем, скорее чтобы немного разрядиться самим, чем по какой-либо иной причине. Последний день они посвятили длительной попойке.

– Видите эту шкалу? – Маргрейвс ткнул пальцем в пульт. Пульт имел размеры около четырех футов в ширину и двадцати в длину, а с помощью расположенных на нем кнопок и переключателей велось управление движением всего флота. – Видите затемненную зону? Ею отмечен предел безопасности. Если мы применим запрещенную конфигурацию, стрелка перейдет в другую область и все полетит в тартарары!

– А что такое «запрещенная конфигурация»?

– Запрещенные конфигурации – это такие боевые порядки, которые могут обеспечить неприятелю преимущества в атаке. Или, иными словами, перемещения, которые изменяют картину вероятностных потерь настолько, что дают гарантию атаки противника.

– И потому вы можете перемещаться только в строго заданных пределах? – спросил Элснер, глядя на шкалу.

– Точно. Из бесконечного количества возможных боевых порядков мы можем выбрать лишь несколько, если хотим вести безопасную игру. Совсем как в шахматах. Скажем, вы хотите провести свою пешку на шестое поле в тыл сопернику. Но для этого необходимо сделать два хода. Однако, после того как вы пойдете на седьмое поле, у вашего противника открывается свободная линия, что неизбежно ведет к мату. Конечно, если противник сам пойдет слишком нагло, преимущество изменится снова и мы атакуем.

– Но это лишь наши надежды, – вставил генерал Брэнч. – И мы молимся, чтобы враги допустили какую-нибудь ошибку, флот находится в постоянной боевой готовности. И если наши ПВК определят, что противник где-то слишком рассредоточился…

– В этом-то и кроется причина психозов, – заключил Элснер. – Все люди на грани нервного срыва в ожидании шанса, который, как они уверены, так и не появится. И тем не менее они продолжают ждать. Сколько еще, по-вашему, это продлится?

– Перемещения и проверки могут занять больше двух лет, – сказал Брэнч. – После чего противник окажется в оптимальном атакующем боевом порядке, имея двадцать девять процентов вероятностных потерь против наших девяноста трех. Враги просто будут обязаны атаковать, иначе вероятность начнет изменяться в нашу пользу.

– Эх вы, черти несчастные! – мягко произнес Элснер. – Ждать шанса, который никогда не появится, зная, что рано или поздно космос уничтожит вас!

– Зато как славно, – сказал Маргрейвс с инстинктивным отвращением к симпатии, проявленной гражданским.

В коммутаторе что-то зажужжало. Генерал Брэнч подошел и воткнул в гнездо штекер. «Алло? Да. Да… Верно, Уильямс. Верно». И отключил связь.

– Полковник Уильямс вынужден запереть своих людей в каютах, – объяснил Брэнч. – В третий раз за месяц. Я должен заняться с ПВК. Необходимо просчитать новую конфигурацию, которая учтет вывод его группы.

Он подошел к пульту и принялся нажимать кнопки.

– Безумья дух и здесь витает, – заявил Маргрейвс. – Ну и каковы ваши планы, мистер представитель президента?

– О да! – сказал лейтенант Нильсон смеющейся комнате. – О да!

И, глядя на все кнопки сразу, лейтенант думал и радостно улыбался своим мыслям.

Какая глупость! Джорджия!

Нильсон принял всепоглощающую глубину святости, накинул ее на плечи. Откуда-то слышалось птичье пение.

Конечно.

Три красные кнопки. Нажать. Три кнопки зеленые. Нажать. Четыре шкалы. Переместить.

«Ого! Нильсон свихнулся».

– Три – это за меня, – произнес Нильсон и украдкой коснулся лба. Затем снова потянулся к клавиатуре.

В его мозгу переплетались невообразимые ассоциации, производимые неисчислимыми раздражителями.

«Лучше упрятать его в дурдом. Осторожно!»

– Ласковые руки обняли меня, когда я нажал две коричневые за маму и одну, главную, за всех остальных.

«Не дайте ему открыть огонь из этого орудия!»

– А я поднимаю руки и лечу, лечу.

– Есть ли какая-нибудь надежда в отношении этого парня? – спросил Элснер после того, как они заперли Нильсона в камере.

– Кто его знает, – ответил Брэнч. На его широком лице играли желваки. Внезапно он развернулся, закричал и со всей силой врезал кулаком по стальной стене. Потом фыркнул и застенчиво улыбнулся. – Глупо, не правда ли? Маргрейвс пьет. Я выпускаю пар, колошматя стены. Пойдемте лучше перекусим.

Офицеры питались отдельно от солдат. Брэнч опасался, что с некоторыми из них могли расправиться психопаты из команды. Лучше уж держать их порознь.

Во время еды Брэнч вдруг повернулся к Элснеру:

– Приятель, я не сообщил тебе всей правды. Я сказал, что это может продлиться два года? Послушай, люди не выдержат столько. Я и сам не знаю, смогу ли удержать флот больше двух недель.

– И что же вы предлагаете?

– Не знаю, – ответил Брэнч.

Он все еще отказывался рассматривать возможность капитуляции, хотя и знал, что это был единственный реалистичный ответ на вопрос Элснера.

– Я не вполне уверен, – заявил Элснер, – но все же считаю, что решение вашей дилеммы есть.

Офицеры перестали жевать и уставились на него.

– У вас найдется для нас какое-нибудь супероружие? – поинтересовался Маргрейвс. – Дезинтегратор за пазухой?

– Боюсь, нет. Но думаю, оттого, что вы так близко столкнулись с проблемой, вы и не видите здесь никакого просвета. Именно тот самый случай, когда за деревьями не видно леса.

– Продолжайте, – методично пережевывая хлеб, произнес Брэнч.

– Подойдите к Вселенной с точки зрения ПВК. Как к строго причинно-следственному миру, где в логической последовательности каждый результат имеет свою причину и каждый фактор может быть мгновенно просчитан. Но это не будет картиной реального мира. ПВК рассчитаны на то, чтобы видеть специализированную Вселенную и проводить экстраполяцию на ее базисе.

– Ну и как бы вы поступили? – спросил Маргрейвс.

– Надо разорвать связь соединений, – сказал Элснер. – Привести мир к неопределенности. Ввести человеческий фактор, который машины просчитать не смогут.

– Интересно, как это вы введете в шахматную партию фактор неопределенности? – спросил Брэнч.

– Да просто плюнуть на решающий момент, и все тут. Как это просчитает машина?

– А никак. Она классифицирует ваш плевок как постороннюю помеху и проигнорирует его.

– Верно. – Элснер на секунду задумался. – А само сражение… Сколько времени оно продлится, если считать от начала боевых действий?

– Минут шесть, – ответил Брэнч. – Плюс-минус двадцать секунд.

– Ага, значит, это подтверждает мою идею, – заявил Элснер. – Аналогия шахматной партии, примененная вами, ошибочна. Здесь нет реального сравнения.

– Зато это очень удобный способ сравнения, – заметил Маргрейвс.

– Но неверный. Шах и мат королю не эквивалентен уничтожению всего флота, впрочем, как и другие шахматные комбинации. В шахматах игра ведется по правилам, предварительно согласованным игроками. В данной игре вы можете сыграть по собственным правилам.

– Данная игра имеет присущие самой себе правила, – сказал Брэнч.

– Нет, – не согласился Элснер. – Только ПВК играют по правилам. Разве нет? Предположите, что можно обойтись без ПВК. Пусть каждый командир полагается лишь на себя и атакует по собственному усмотрению, а не по боевой схеме. Что тогда случится?

– Ничего не получится, – сказал Маргрейвс. – ПВК вдобавок обладают способностью подводить итоги общего положения дел, основываясь на базисе возможностей планирования среднего человека. Более того, они управляют наступлением в несколько раз быстрее человека. Это будет напоминать стрельбу по глиняным болванам.

– Но вы должны попытаться сделать хоть что-нибудь, – настаивал Элснер.

– Подождите-ка минутку, – сказал Брэнч. – Вы можете развивать какие угодно теории. Но я знаю, что мне сообщают ПВК, и верю им. Пока еще я командующий флотом и не собираюсь рисковать жизнями подчиненных ради каких-то дурацких прожектов.

– Дурацкие прожекты порой выигрывают войны, – ответил Элснер.

– Обычно они их проигрывают.

– Согласно вашему собственному признанию, война и так проиграна.

– Я могу еще ждать, когда неприятель допустит ошибку.

– И вы считаете, это произойдет?

– Нет.

– Ну и тогда?..

– Я намерен ждать.

Трапеза была завершена в тягостной тишине. После чего Элснер ушел в свою каюту.

– Ну, Эд? – спросил Маргрейвс, расстегивая рубашку.

– Гну! – огрызнулся генерал.

Он вытянулся на кровати и попытался собраться с мыслями. Это уже слишком. Логистика. Предрешенные сражения. Предстоящий разгром. Он хотел было врезать кулаком по стене, но удержался. И так уже растянуты сухожилия. Ему надо поспать.

В полузабытьи, находясь на грани сна и дремы, генерал услышал щелчок.

Дверь!

Брэнч выпрыгнул из кровати и дернул ручку. Затем навалился на дверь всем телом.

Заперто.

– Пристегнитесь, пожалуйста, генерал. Мы атакуем, – раздался по внутренней связи голос Элснера. – Я изучил клавиатуру на вашем пульте, сэр, и отыскал включение магнитных затворов. Огромное удобство в случае мятежа.

– Идиот! – заорал Брэнч. – Ты всех нас погубишь! ПВК…

– Отключил я ваши ПВК, – вежливо объяснил Элснер. – Сам я довольно логичный парень и, кажется, знаю, какой плевок побеспокоит их.

– Да он же просто псих! – крикнул Маргрейвс.

И они вдвоем бросились на стальную дверь. И тут же оказались на полу.

– Всем стрелка́м – огонь по усмотрению! – радировал Элснер флоту.

Корабль пришел в движение. Атака началась.

Точки поплыли навстречу друг другу, пересекая ничейное пространство космоса.

И соединились! Сражение началось.

Шесть минут по человеческому времясчислению. Часы – по мерке скоростного электронного шахматиста. Шахматист за мгновение проверил свои фигуры в поисках боевой схемы атаки.

Схемы не было!

Половина фигур соперника-шахматиста понеслись в космос, полностью нарушив правила партии. Наступление велось по всем флангам. Фланги разъединялись, воссоединялись снова, вырывались вперед, разрушая свои боевые порядки и создавая их вновь.

Нет схемы?

Должна быть. Шахматист знал, что все имеет схему. Вопрос лишь в том, как ее найти. Необходимо только проанализировать проделанные ходы и вычислить дальнейшие, чтобы просчитать предполагаемый итог партии.

Итог был – хаос!

Точки мчались во все стороны, расходились под прямыми углами, останавливались и возвращались, делая совершенно бессмысленные ходы.

Что это означает? – спросил себя шахматист с холодным беспристрастием металла. Он ожидал появления узнаваемой комбинации, без всяких эмоций наблюдая, как его фигуры снимаются с доски.

– Сейчас я выпущу вас из каюты, – сообщил Элснер. – Но не пытайтесь остановить меня. Думаю, я выиграю это сражение.

Замок открылся. Генерал с полковником со всех ног помчались по коридору к мостику, собираясь разорвать Элснера на мелкие кусочки.

Ворвавшись в рубку, они замерли.

Экран показывал огромное количество точек землян, плавающих вокруг рассеянных точек противника.

Однако остановило их вовсе не это зрелище, а Нильсон. Лейтенант смеялся, а его руки порхали над переключателями и кнопками главного пульта управления.

ПВК монотонно бубнил: «Земля – восемнадцать процентов. Потери противника – восемьдесят три процента. Восемьдесят четыре. Восемьдесят шесть. Земля – девятнадцать процентов».

– Мат! – закричал Элснер. Он стоял рядом с Нильсоном, сжимая в руке разводной ключ. – Множественность схем. Я подсунул неприятельским ПВК нечто такое, что они не сумели переварить. Атака при явном отсутствии схемы. Бессмысленные боевые порядки.

– Но они-то что делают? – спросил Брэнч, показывая на тающие точки противника.

– Все еще рассчитывают на своего шахматиста, – пояснил Элснер. – До сих пор ждут от его свихнувшегося разума выдачи информации о боевом порядке атаки. Слишком много веры в машины, генерал. А вот этот человек и понятия не имеет, что ведет стремительное наступление.

…И нажать еще три – за папу, на ветвях оливы я всегда хотел, две-две-две, к любимой с пряжками на туфельках, коричневая, все коричневые кнопки вниз, восемь красных – за грех…

– А гаечный ключ зачем? – спросил Маргрейвс.

– Ах это? – Элснер взвесил в руке ключ. – Чтобы после наступления отключить Нильсона.

…И пять – за любовь, и черная, все черные, любимая, кнопки нажать, когда я юным был совсем, я помню брошку на траве…

Чудовища

Кордовир и Хам стояли на скалистом гребне и с неподдельным интересом наблюдали за происходящим. С подобным явлением они столкнулись впервые в жизни и были чрезвычайно довольны, что им довелось увидеть нечто совершенно новое.

– Между прочим, от этой штуки отражается солнце, – заметил Хам. – Скорее всего, она из металла.

– Допустим, – отозвался Кордовир. – Но что, по-твоему, удерживает ее в воздухе?

Оба не отрывали взгляда от долины, где происходило что-то непонятное: над самой землей завис остроконечный предмет. Из нижнего его конца извергалось нечто напоминающее пламя.

– Он балансирует на пламени, – сказал Хам. – Даже твои старые глаза должны заметить это.

Чтобы разглядеть получше, Кордовир приподнялся, опираясь на мощный хвост. Объект тем временем опустился на землю, и пламя исчезло.

– Не пойти ли нам взглянуть на него поближе? – спросил Хам.

– Давай! Думаю, у нас еще есть время… Хотя постой! Какой сегодня день?

Хам прикинул в уме:

– Пятый день луггата.

– Проклятие! – воскликнул Кордовир. – Мне пора домой – убивать жену.

– До заката еще несколько часов, – произнес Хам. – Думаю, ты вполне успеешь и посмотреть, и вернуться вовремя домой.

Но Кордовира терзали сомнения.

– Терпеть не могу опаздывать.

– Что ж, тогда сделаем так, – предложил Хам. – Ты ведь знаешь, какой я проворный. Если мы задержимся, я поспешу назад и сам убью твою жену. Как ты смотришь на это?

– Очень любезно с твоей стороны, – поблагодарил Кордовир юношу, и они заскользили вниз по крутому склону горы.

У металлического предмета оба остановились и приподнялись на хвостах.

– Он немного больше, чем я ожидал, – сказал Кордовир, прикинув на глаз размеры предмета: чуть подлиннее их деревни, а шириной почти с ее половину.

Они оползли вокруг предмета и заметили на металле следы обработки. Возможно даже, человеческими щупальцами.

За горизонт закатилось малое солнце.

– Думаю, нам лучше вернуться, – произнес Кордовир, заметив, что стемнело.

– Ерунда, у меня еще масса времени, – откликнулся Хам и самодовольно поиграл мускулами.

– Да, но убивать своих жен лучше все-таки самому.

– Как хочешь.

И они поспешили в деревню.

Дома жена Кордовира заканчивала стряпать. Она стояла спиной к двери, как требовал этикет. Резким ударом хвоста Кордовир убил ее, оттащил тело за дверь и сел ужинать.

После еды и медитации он отправился на Собрание. Хам – нетерпеливый, как и все молодые люди, – был уже там и рассказывал о металлическом предмете. Он, наверное, проглотил свой ужин не разжевывая, недовольно подумал Кордовир.

Когда юноша закончил, Кордовир высказал свои собственные соображения. К сказанному Хамом он добавил одно очень важное предположение: в металлическом предмете могут находиться разумные существа.

– Почему ты так думаешь? – спросил Мишилл, который, как и Кордовир, был старейшиной.

– Да хотя бы потому, что при посадке из него выходило пламя, – ответил Кордовир, – а когда он приземлился, пламя исчезло. Следовательно, внутри предмета есть некто, кто выключил это пламя.

– Не обязательно, – возразил Мишилл.

Между жителями деревни разгорелся жаркий спор, который продолжался до поздней ночи. Затем они похоронили убитых жен и разошлись по домам.

Ночью Кордовир долго не мог уснуть, все размышляя о странном предмете. Если в нем действительно разумные существа, то нравственны ли они? Существуют ли у них понятия добра и зла? Так ничего и не решив, он заснул.

Наутро вся мужская часть населения потянулась к металлическому предмету. Это было в порядке вещей, поскольку в обязанности мужчин входило не только ограничение женской популяции, но и изучение новых явлений.

Они окружили предмет, строя всевозможные догадки относительно его содержимого.

– Уверен, что там разумные существа, – заявил старший брат Хама Эсктел.

Кордовир затрясся всем телом, выражая несогласие.

– Скорее всего, чудовища, – возразил он. – Если принять во внимание…

– Не обязательно, – перебил его Эсктел. – Следует учесть общие закономерности развития нашего организма. Один фокусирующий глаз…

– Но великий внешний мир многолик, – сказал Кордовир. – В нем могут встретиться миры, населенные непохожими на нас существами, бо́льшая часть которых не принадлежит к роду человеческому. В бесконечности…

– Однако, – вмешался Эсктел, – общие закономерности…

– Как я уже сказал, – продолжал Кордовир, – вероятность того, что прилетевшие к нам существа похожи на нас, бесконечно мала. Взять хотя бы их летательный аппарат! Разве мы соорудили бы…

– Но логика нам подсказывает, – снова прервал его Эсктел, – что…

Терпение Кордовира лопнуло: наглый юнец осмелился уже в третий раз перебить его. Одним движением хвоста он насмерть расшиб Эсктела об металлический предмет. Мертвое тело рухнуло на землю.

– Я всегда считал своего брата грубияном, – сказал Хам. – Так о чем ты говорил?

Но Кордовиру снова помешали. Металлическая крышка на странном предмете вдруг скрипнула и повернулась. Затем она распахнулась, и наружу с трудом выбралось странное существо.

Кордовиру было достаточно одного взгляда, чтобы убедиться в том, что он оказался прав. Тварь, что вылезла из проема, имела раздвоенный хвост. С головы до пят она была покрыта чем-то вроде кожи. А ее цвет!.. Кордовир содрогнулся.

Существо было цвета только что ободранной туши.

Все невольно отпрянули. Кто знает, чего от него можно ожидать в следующий момент!.. Сначала существо ничего не предпринимало. Оно стояло на металлической плите, а венчавший его туловище шаровидный нарост поворачивался то в одну, то в другую сторону. Само туловище, как ни странно, не двигалось, чтобы придать хоть какой-то смысл движению шаровидного нароста. Наконец существо подняло два щупальца и издало непонятный звук.

– Как ты думаешь, он, наверное, пытается нам что-то сказать? – тихо спросил Мишилл.

Из проема вылезли еще три подобных существа, держа в щупальцах металлические палки. Все четверо обменялись между собой странными звуками.

– Это явно не люди, – твердо заявил Кордовир. – Остается выяснить, нравственны ли они.

Одно существо сползло по металлическому боку предмета и ступило на землю. Остальные опустили свои палки. Это походило на некую религиозную церемонию.

– Да могут ли подобные уроды быть нравственными? – воскликнул Кордовир, и шкуру его передернуло от отвращения.

При ближайшем рассмотрении существа оказались еще безобразнее; такое не приснилось бы и в самом страшном сне. Шарообразный нарост на их туловищах вполне мог сойти за голову, решил Кордовир, хотя подобных голов он не встречал за всю свою долгую жизнь. Но до чего ж уродлива эта голова! Привычно гладкую поверхность лица нарушал нелепо торчащий, как горный кряж посреди долины, бугор с двумя округлыми впадинами. Вдобавок по обе стороны головы – если она была таковой – виднелись еще две выпуклости, а ее нижнюю половину пересекал блеклый красноватый разрез. После небольших раздумий Кордовир решил, что это, должно быть, рот, особенно если поднапрячь воображение.

Перечень их уродств был бы неполным, если не упомянуть еще одно. В строении организма существ угадывалось наличие костей! Движения их конечностей не были похожи на плавные человеческие жесты; чужаки двигались так, словно были деревянными.

– Боже мой! – изумленно раскрыл рот Джилриг, мужчина средних лет. – Нам следует убить их, избавив от мучений.

Остальные, похоже, испытывали те же чувства и двинулись было вперед, но кто-то из молодых крикнул:

– Подождите! Давайте попробуем поговорить с ними, если это возможно. А вдруг они все-таки нравственные существа. Вспомните, внешний мир огромен и многолик. Всякое возможно.

Кордовир тоже был за немедленное истребление чужаков, но жители деревни его не послушались. Они остановились и принялись обсуждать этот нелегкий вопрос.

Между тем Хам, со своей обычной беспечностью, приблизился к существу, стоявшему на земле.

– Привет, – сказал он.

Существо что-то ответило.

– Не разберу, что ты там сказал. – Хам хотел отползти назад, но тут существо взмахнуло суставчатыми щупальцами – если это были щупальца – и указало на одно из солнц, медленно ползущих по небосклону. При этом существо издало звук.

– Да, сегодня тепло! – воскликнул весело Хам.

Существо указало на землю и издало другой звук, не похожий на первый.

– В этом году у нас не особенно хороший урожай, – продолжал разговор словоохотливый Хам.

Существо указало на себя и снова издало какой-то звук.

– Согласен, – подтвердил Хам. – Ты безобразен как смертный грех.

Вскоре мужчины проголодались и поползли в деревню. А Хам все стоял и вслушивался в звуки, издаваемые существами специально для него, а Кордовир дожидался его невдалеке, нервничая от нетерпения.

– Знаешь, – сказал Хам, присоединившись к Кордовиру, – я думаю, что они хотят изучить наш язык. Или научить меня своему.

– Не делай этого, – предостерег его Кордовир, на секунду словно ощутив зловещее дыхание великого зла, надвигающегося на них из-за туманного края неизвестности.

– Я все-таки попробую, – пробормотал Хам.

Они проворно вскарабкались по скале, на вершине которой находилась их деревня.

Под вечер Кордовир отправился к загону, где содержались лишние женщины деревни, и, в полном соответствии с законом нравственности и обычаем, предложил приглянувшейся ему молодой женщине стать хозяйкой в его доме на все двадцать пять дней. Женщина, естественно, с благодарностью приняла его предложение.

По дороге домой Кордовир повстречал Хама, шедшего в загон.

– Только что убил жену, – сообщил Хам, что было ясно и без слов: иначе зачем бы он шел к стаду лишних самочек?

– Ты собираешься завтра пойти к пришельцам? – спросил Кордовир.

– Возможно, – неопределенно ответил Хам. – Если не подвернется что-нибудь новенькое.

– Главное, выясни – нравственны они или нет.

– Ладно! – бросил Хам и заскользил дальше.

Вечером, после ужина, состоялось Собрание. Все жители деревни согласились с тем, что пришлые существа – не люди. Кордовир горячо убеждал, что даже сам внешний вид пришельцев не допускает наличия у них каких-либо признаков человеческой природы. У подобных уродов вряд ли могут быть нравственные устои, понятия добра и зла, а главное, знания истины.

Молодые возражали ему – возможно, потому, что в последнее время испытывали несомненный дефицит свежей информации. Они обратили внимание присутствующих на то, что металлический предмет был явно продуктом разумной деятельности. Разум же предполагает наличие способности подмечать закономерности явлений, различать их, деля на черное и белое, – и это очевидно.

На бурные дебаты спорящих стоило полюбоваться. Олголел начал возражать Арасту и пал от его хвоста. Всегда спокойный, Маврт внезапно пришел в ярость и убил трех братьев Холиан, но тут же был убит Хамом, жаждавшим схватки. Даже в стаде лишних самочек разгорелась бурная дискуссия по волнующему всех вопросу. Они спорили так громко в своем загоне на краю деревни, что их крики разносились по всей округе.

Усталые, но довольные, жители деревни расползлись по домам и мирно заснули.

В последующие недели споры не утихали. Однако жизнь шла своим чередом. По утрам женщины выходили собирать пищу, готовили ее, откладывали яйца, которые затем относили лишним женщинам для высиживания. Как обычно, на восемь самочек вылуплялось по одному самцу. На двадцать пятый день после женитьбы или даже чуть раньше каждый мужчина убивал свою жену и брал новую.

Поначалу мужчины еще спускались к летательному аппарату – послушать, как Хам учится языку пришельцев, затем, когда им это порядком надоело, вернулись к своим обычным занятиям: бродили по окрестным холмам и лесам в поисках нового.

Чужаки не выходили из корабля; они спускались на землю только с приходом Хама.

Через двадцать четыре дня после появления чудовищ Хам объявил, что хоть и с большим трудом, но может объясняться с ними.

– Они говорят, что прилетели издалека, – рассказывал он вечером на Собрании. – А еще они говорят, что так же двуполы, как мы, и что они такие же разумные существа, как мы. Они мне объясняли что-то насчет причин их внешнего отличия от нас, но я не очень разобрался.

– Если мы будем считать их людьми, – сказал Мишилл, – то должны верить им во всем.

Все затряслись, соглашаясь с ним.

– Они говорят, – продолжал Хам, – что не хотят вмешиваться в нашу жизнь, но им было бы интересно понаблюдать за ней. Они хотят прийти в деревню и посмотреть, как мы живем.

– Почему бы и нет! – воскликнул один из молодых.

– Нет! – вскричал Кордовир. – Вы впускаете зло. Эти чудовища коварны. Я уверен, что они способны… даже лгать!

Старики согласились с ним, но, когда от Кордовира потребовали доказательств его ужасного обвинения, он не смог предъявить их.

– В конце концов, – заметил Сил, – мы не можем считать их нравственными уродами только потому, что они похожи на чудовищ.

– А я могу! – заявил Кордовир, но его не поддержали.

– Они, – вновь продолжил Хам, – предложили мне – или нам (я не совсем понял кому) – различные предметы из металла, которые, по их словам, могут производить различные операции. Я оставил без внимания это нарушение этикета, поскольку решил, что они не знакомы с ним.

Кордовир одобрительно кивнул. Юноша взрослел на глазах. Наконец-то он начинает проявлять себя по части хороших манер.

– Завтра они хотят прийти в деревню.

– Нет! – воскликнул Кордовир, но большинство высказалось за приход чужаков.

– Да, кстати, – произнес Хам, когда Собрание уже начало расходиться. – Среди них есть несколько женских особей. Это те, у которых ярко-красный рот. Интересно будет посмотреть, как мужчины их убивают. Ведь завтра двадцать пять дней, как они появились.

На следующий день жители с интересом следили за мучительными усилиями пришельцев вскарабкаться по отвесной скале в деревню. Они поражались хрупкости их конечностей и чудовищной неуклюжести движений.

– До чего же уродливы, – пробормотал Кордовир. – И выглядят все одинаково.

В деревне существа вели себя крайне непристойно. Они заползали в хижины, болтали у загона с лишними самочками, брали и разглядывали яйца, рассматривали жителей сквозь различные устройства – черные и блестящие.

В полдень старейшина Рантан решил, что настала пора убивать свою жену. Он отстранил пришельца, который в это время разглядывал его хижину, и резким ударом хвоста убил свою женщину.

Два существа тотчас затараторили между собой и поспешно покинули хижину.

У одного из них был красный рот женщины.

– Должно быть, ее муж вспомнил, что пора убивать свою жену, – заметил Хам.

Жители застыли в ожидании, но ничего не происходило.

– Наверное, он хочет, чтобы кто-нибудь убил ее за него. Вполне возможно, в их стране такой обычай, – предположил Рантан и, недолго думая, хлестнул женщину хвостом.

Существо мужского пола страшно закричало и направило на Рантана металлическую палку. Тот рухнул замертво.

– Странно, – сказал Мишилл. – Не является ли это выражением неодобрения?

Пришельцы – а их было восемь – образовали плотный круг, повернувшись друг к другу спиной. Один держал на руках мертвую женщину, а другие целились во все стороны металлическими палками. Хам подошел к ним и спросил, чем их обидели.

– Я не понял, – сказал Хам после разговора с ними. – Они использовали слова, которых я не знаю, но в их тоне я уловил упрек.

Чудовища отступали. Тем временем еще один житель деревни, посчитавший, что сейчас самая пора, убил свою жену, которая стояла в дверях хижины. Чудовища остановились и стали тараторить между собой. Потом жестами подозвали Хама.

По окончании беседы все телодвижения Хама выражали лишь недоумение и сомнения по поводу услышанного.

– Если я правильно понял, – сказал он, – они требуют, чтобы мы больше не убивали своих женщин!

– Что?! – в один голос вскричали Кордовир и еще с дюжину других мужчин.

– Спрошу их еще раз. – И Хам возобновил переговоры с чудовищами, которые размахивали металлическими палками. – Все верно, – подтвердил он и без всяких церемоний щелкнул хвостом, отшвырнув одно из чудовищ через площадь.

Чудовища стали немедленно отступать, направляя на толпу свои палки.

Когда они ушли, жители деревни обнаружили, что семнадцать мужчин погибли, а Хама, по счастливой случайности, даже не задело.

– Теперь-то вы поверите мне! – закричал Кордовир. – Эти существа нам заведомо лгали! Они сказали, что не будут вмешиваться в нашу жизнь, а кончили тем, что убили семнадцать из нас. Это не просто аморальный поступок, а заранее спланированное убийство.

Поистине это было выше человеческого понимания.

– Преднамеренная ложь! – Кордовир выкрикнул эти святотатственные слова, кипя от ненависти к пришельцам.

Мужчины редко рассуждали о возможных последствиях для тех, кто прибегал ко лжи, – уж слишком кощунственна была тема для обсуждения.

Жители деревни были вне себя от гнева и отвращения, ведь они только что воочию увидели лживое существо и получили о нем полное представление. Вдобавок ко всему – страшно даже подумать! – чудовища замышляли убийство.

Это был кошмар наяву, самый страшный, который только мог привидеться. Оказалось, что существа не убивают женщин, а, несомненно, позволяют им беспрепятственно размножаться. Мысль об этом вызывала тошноту у самых мужественных.

Лишние самочки вырвались из загона и, присоединившись к женам, потребовали рассказать им о случившемся. Когда им объяснили, они рассвирепели куда сильнее мужчин – такова уж природа женщин.

– Убейте их! – рычали лишние самочки. – Не позволяйте им вмешиваться в нашу жизнь! Не позволяйте им распространять безнравственность!

– Они правы, – печально вымолвил Хам. – Мне следовало догадаться об этом раньше.

– Их надо убить немедленно! – закричала какая-то самочка. Поскольку она была лишней и жила в загоне, у нее пока не было имени, но она компенсировала этот недостаток яркостью темперамента. – Мы, женщины, всего лишь хотим вести добродетельную жизнь, высиживая в загоне яйца, пока не придет время замужества. А потом – двадцать пять упоительных дней! Это ли не счастье! Чудовища разрушат нашу жизнь. Мы станем такими же страшными, как они!

– Теперь-то вы поняли? – вскричал Кордовир, обращаясь к мужчинам. – А я ведь предупреждал, я раскрыл перед вами их подлинное лицо, но вы не вняли мне! В трудные времена молодежь обязана слушаться старших!

В ярости он убил двух юношей ударом хвоста. Жители зааплодировали.

– Истребите их, пока они не успели развратить нас! – кричал Кордовир.

Самочки бросились за чудовищами в погоню.

– У них есть убивающие палки, – заметил Хам. – Знают ли об этом самочки?

– Думаю, что нет, – ответил Кордовир. Он уже совершенно успокоился. – Ступай предупреди их.

– Я устал, – угрюмо отозвался Хам. – Я все время переводил. Почему бы тебе не сходить самому?

– Ну тогда пойдем вместе, – сказал Кордовир, которому надоели эти юношеские капризы.

Сопровождаемые чуть ли не половиной мужского населения деревни, они поспешили вслед за женщинами.

Они догнали их на гребне скалы, с которого хорошо просматривался летательный аппарат пришельцев. Пока Хам рассказывал об убивающих палках, Кордовир прикидывал, как лучше расправиться с чужаками.

– Спихните на них камни, – приказал он женщинам. – Может, вам удастся повредить их аппарат.

Женщины энергично взялись за дело. Некоторые камни, падающие с огромной высоты, попадали в металлический предмет и с глухим звуком отскакивали от него. Внезапно из предмета вырвались лучи, красными строчками прошив пространство между ним и женщинами. Те упали замертво. Земля содрогнулась.

– Давайте отойдем, – предложил Кордовир. – Женщины прекрасно управятся и без нас, а то у меня от этой тряски кружится голова.

Мужчины отошли на безопасное расстояние и оттуда продолжали следить за ходом боевых действий.

Женщины гибли одна за другой, но к ним уже подоспели женщины из других деревень, прослышавшие об угрозе их благополучию. Они сражались за свои дома и права с женским неистовством, превосходившим самую сильную ярость мужчин. Металлический предмет метал огонь по всей скале, но этим только выбивал камни, которые градом сыпались вниз. Вдруг из его нижнего конца вырвался столб пламени – летательный аппарат стал плавно подниматься в воздух. И вовремя – начался оползень. Аппарат медленно, затем все быстрее и быстрее набирал высоту и вскоре превратился в крохотное черное пятнышко на фоне большого солнца. Потом исчезло и это пятнышко.

Вечером того же дня жители деревни подсчитали, что в общей сложности погибли пятьдесят три самочки. Их гибель пришлась как нельзя кстати. Ведь в связи с потерей семнадцати мужчин проблема женского излишка в деревне еще более обострилась, а гибель самочек ощутимо уменьшила возросшую таким образом популяцию женских особей.

Кордовир чрезвычайно гордился собой. Его жена доблестно пала в сражении, но он тотчас взял себе другую.

– Пока наша жизнь не войдет в норму, нам следует чаще убивать своих жен, – внес предложение Кордовир на вечернем Собрании.

Уцелевшие самочки, которые к тому времени уже вернулись в загон, бешено зааплодировали, услышав слова старейшины.

– Интересно, куда направились эти существа? – спросил Хам, предлагая Собранию новую тему для дискуссии.

– Вероятно, порабощать какой-нибудь беззащитный народ, – предположил Кордовир.

– Необязательно, – возразил Мишилл.

Начались вечерние прения.

Поднадзорный

Знаете, а у меня проблема. Да еще какая. Вот уж не думал не гадал, что моя жизнь обернется так удивительно.

Как это случилось, объяснить непросто, поэтому я, пожалуй, начну с самого начала.

В 1991 году я закончил производственную школу и получил неплохую работу сборщика сфинкс-клапанов на конвейере «Старлинг спейсшип», фирмы по строительству звездолетов. До чего же нравились мне эти большущие корабли, с ревом улетающие к Лебедю, альфе Центавра и другим планетам, чьи названия постоянно звучат в новостях! Я был молод, имел виды на будущее, не жаловался на нехватку друзей и даже периодически увлекался девушками.

Но все это не делало меня счастливым.

Работа мне нравилась, вот только трудиться с полной отдачей мешали постоянно следящие за руками скрытые камеры. Не то чтобы я был против съемки как таковой, но очень уж противно жужжали эти штуковины. Просто невозможно сосредоточиться!

Досаждала и уйма других мелочей. Таких, например, как миниатюрный магнитофон в квартире. Агент ФБР, поместивший машинку в телевизор, не удосужился ее отрегулировать как следует, и она скрипела от зари до зари. Думаете, я не жаловался куда следует? Думаете, не спрашивал, почему у других жучки не шумят и за что мне такая немилость? А в ответ одни и те же увещевания: мы должны победить в холодной войне, и вообще, на всех не угодишь.

Согласитесь, при таком отношении к личному достоинству любой почувствует себя человеком второго сорта. Нет-нет да и закрадется неприятная мысль: должно быть, я нисколько не интересен своему правительству.

Возьмем хотя бы наружное наблюдение. Да будет вам известно, я считался подозреваемым категории 18-D – а в нее, между прочим, входит сам вице-президент. К персоне столь солидного уровня полагается приставлять штатного топтуна, мне же достался субчик, не иначе возомнивший себя киношным агентом: всегда в замурзанном просторном плаще и нахлобученной по самые брови шляпе с широкими вислыми полями. Тощий, нервный, он панически боялся потерять меня из виду.

Что ж, надо отдать парню должное: он очень старался не ударить лицом в грязь. В шпионском бизнесе сильна конкуренция, и я не мог не посочувствовать человеку, который явно взялся не за свое дело. Но таскать за собой такого, с позволения сказать, профессионала – это же стыда не оберешься! Глядя, как он дышит мне в затылок, мои друзья чуть со смеху не падали. «Билл, – спрашивали они, – неужели это все, чего ты заслуживаешь?» Да и у подружек моих этот филер вызывал острую антипатию.

Естественно, я отправился в Сенатскую комиссию по расследованиям и спросил: «Послушайте, почему нельзя выделить для меня толкового топтуна, как у моих друзей?» – «Посмотрим, что можно сделать», – ответили мне.

Но я понимал: ничего не изменится. Слишком уж мелкая я сошка.

Все эти свидетельства пренебрежения моей особой довели меня до нервного истощения. А ведь любой психотерапевт вам скажет: в таком состоянии человеку ничего не стоит свихнуться. Падение самооценки еще никому не прибавило душевного здоровья.

Вот тогда-то и забродили в моей голове мысли о бегстве в дальний космос. Меня влекли миллиарды и миллиарды кубических миль пустоты, усеянной бессчетными звездами. Там предостаточно планет земного типа – хватит на всех мужчин, женщин и детей. Найдется и для меня местечко.

Я купил справочник «Свет Вселенной» и подержанный самоучитель «Галактический пилот». Я проштудировал книгу «Гравитационная волна» и изучил атлас межзвездных рейсов. И наконец пришел к выводу, что накопил достаточно знаний. Все свои сбережения я потратил на старый космический клипер фирмы «Крайслер». У этого антикварного предмета из каждого шва сочился кислород, и все же его разношенные атомные двигатели, работающие на принципе искривления пространства, теоретически могли доставить меня в любую точку Вселенной.

Я шел на чудовищный риск, но по большому счету на кону лежала только моя жизнь. По крайней мере, так я считал тогда.

И вот я получил паспорт, синий допуск, красный допуск, бесчисленные справки и выписки, а также укол от космической болезни. На работе я взял расчет и сделал камерам ручкой. В квартире собрал чемоданы и сказал «пока-пока» жучкам. На улице пожал вялую кисть моему бедному филеру и пожелал ему не скучать. Словом, сжег за собой все мосты.

Осталось получить последнее – разрешение, и я поспешил в Департамент последних разрешений. Чиновник, покрытый искусственным загаром, с которым контрастировали белые руки, посмотрел на меня с сомнением.

– Куда желаете направиться? – спросил он.

– В космос, – ответил я.

– Понимаю, что в космос, но куда именно?

– Не знаю пока, – сказал я. – Просто в космос. В далекий космос. В свободный космос.

Клерк устало вздохнул:

– Если хотите получить разрешение на выезд, советую отвечать поконкретнее. Вы намерены поселиться в американском космосе? Или предпочитаете эмигрировать в британский? Может, в голландский? Во французский?

– Да что вы?! – удивился я. – Вот уж не знал, что космос кому-то принадлежит.

– Отстали от жизни? – с ухмылочкой превосходства спросил чиновник. – На все пространство между координатами 2XA и D2B заявили свои права Cоединенные Штаты, оставив лишь незначительный сегмент, на который претендует Мексика. Советский Союз хозяйничает между координатами 3DB и LO2 – смею уверить, это весьма суровый край. А еще есть бельгийская концессия, китайская концессия, цейлонская концессия, нигерийская концессия…

Я перебил его:

– А где же свободный космос?

– Нет такого.

– Совсем, что ли, нет? До каких же пределов простираются владения государств?

– До бесконечности! – гордо ответил собеседник.

Признаться, он поставил меня в тупик. Мне почему-то не приходило раньше в голову, что каждая кубическая пядь космического пространства может быть чьей-то собственностью. Но если вдуматься, это вполне логично. Раз существует космос, существуют и желающие наложить на него лапу.

– Хочу в американский сектор, – сказал я.

Тогда мне было все равно, куда лететь. Если бы я знал, чем это обернется, мой выбор не был бы таким скоропалительным.

Клерк мрачно кивнул, проверил все документы, вплоть до полученных мною в пятилетнем возрасте (копать глубже не имело смысла), и выдал Окончательное Разрешение.

Подготовку моего корабля к полету взял на себя космопорт, и старт прошел благополучно. Лишь когда Земля превратилась в крошечную точку, а потом и вовсе исчезла за кормой, я осознал, что остался совершенно один. Через пятьдесят часов, в ходе рутинной инвентаризации запасов, я заметил, что один мешок с овощами по форме отличается от других. Развязав его горловину, я вместо сотни фунтов картофеля обнаружил девушку.

Заяц!

Я смотрел на нее, раскрыв от изумления рот.

– И что дальше? – спросила она. – Поможете выбраться или предпочтете завязать мешок и забыть обо мне?

Я помог.

– Ох, и рельефная же у вас еда! – посетовала она.

То же самое я мог сказать о ней самой, причем с оттенком одобрения. Очень неплохо сложенная, с ярко-рыжими, как огонь из корабельного сопла, волосами, и на нахальном испачканном личике синеют задумчивые глаза. На Земле ради встречи с такой милашкой я бы охотно прошагал десять миль. В космосе не было уверенности, что я рад появлению попутчицы.

– Может, поделитесь ею? – спросила она. – А то я уже двое суток питаюсь только сырой морковкой.

Я соорудил ей бутерброд и, пока она ела, осведомился насчет причины ее присутствия.

– Вам не понять, – ответила она, жуя.

– Пойму, не сомневайтесь.

Она подошла к иллюминатору и посмотрела на россыпь звезд. Это были в основном американские звезды, и они блистали в американском космосе.

– Мне так хотелось свободы! – сказала она.

– Да неужели?

Девушка устало присела на мою койку.

– Можете считать меня неисправимым романтиком, – сказала она. – Я из тех наивных глупышек, которые по ночам в одиночестве читают стихи и плачут над какой-нибудь нелепой статуэткой. Желтая осенняя листва вызывает у меня трепет, роса на зеленой лужайке кажется слезами земли. Психоаналитик сказал, что я плохо приспособлена к жизни.

Она в изнеможении закрыла глаза. Шутка ли, простоять двое суток между мешками с картошкой.

– В общем, на Земле у меня развилась тяжелая депрессия, – продолжала она. – Дефицит, бюрократия, железная дисциплина, холодная война, горячая война… Я не могла больше терпеть эту пытку. Мне хотелось смеяться на вольном воздухе, бегать по изумрудным лугам и золотым полям, безмятежно бродить по тенистым кущам, распевать песенки…

– Но почему ваш выбор пал на меня?

– Потому что вы тоже стремитесь к свободе, – ответила она. – Впрочем, если настаиваете, я сойду.

Сойти с корабля в открытом космосе? Не самая удачная идея. И тратить топливо на возвращение мне не с руки.

– Можете остаться, – вздохнул я.

– Спасибо, – сказала она очень тихо. – Вы и правда меня поняли.

– Конечно-конечно, – закивал я. – Но нам необходимо сразу кое о чем договориться. Во-первых…

Она уже лежала на моей койке. Спала с доверчивой улыбкой на устах.

Ни секунды не медля, я обыскал ее сумочку. Обнаружил пять тюбиков губной помады, пудреницу, пузырек духов «Венера-5», сборник стихотворений в мягкой обложке, а еще жетон специального следователя ФБР.

Разумеется, я сразу заподозрил обман. Наивные романтичные глупышки не станут вести такие речи, а вот шпионки – запросто. Отрадно было узнать, что родное правительство все еще присматривает за мной. Подобная забота мало-мальски согревает в космической стуже.

Клипер продвигался вглубь американского космоса. Я, трудясь по пятнадцать часов в сутки, не давал развалиться искривляющим пространство двигателям, худо-бедно справлялся с охлаждением реактора и своевременно герметизировал обшивку. Мэвис О’Дэй – так представилась моя шпионка – взяла на себя стряпню и приборку в отсеках и между делом рассовала по всему кораблю следящие устройства. Как же противно они жужжали! Но я притворялся, что не слышу.

Никаких вольностей в обращении с мисс О’Дэй я себе не позволял.

Однажды я клевал носом над пультом управления, как вдруг в правом переднем иллюминаторе полыхнуло. Я даже отпрянул, налетев на Мэвис, которой именно в этот момент понадобилось заменить кассету в камере номер три.

– Извини, – сказал я.

– Пустяки, – ответила она. – Подумаешь, с ног сбил.

Я помог ей встать. Близость красивых женских форм была столь же опасной, сколько и приятной. От волнующего запаха «Венеры-5» защипало в ноздрях.

– Теперь можешь отпустить меня.

– Ну да… – проговорил я, не убирая рук и хмелея от женского тепла. – Мэвис, мы знакомы очень недолго, но…

– Но что, Билл? – спросила она.

В тот умопомрачительный миг я совершенно забыл, что отношения между подозреваемым и специальным следователем – особые отношения. Никакие слова не шли на ум… И тут за бортом снова сверкнуло.

Я оставил Мэвис и поспешил к пульту. Не без труда вынудил старый звездный клипер сбросить скорость до минимальной и выглянул наружу. Там в бескрайнем космическом вакууме плыла уродливая глыба. На ней примостился ребенок в скафандре, держа одной рукой коробку с сигнальными ракетами, а другой поводок, который тянулся к собаке, тоже облаченной в скафандр.

Мы поспешили переправить ребенка на борт.

– А мой песик?.. – пролепетал он.

– Не волнуйся, сынок, с ним все в порядке, – ответил я.

– Умоляю, не сердитесь, что я оказался у вас на пути, – извинился мальчик. – Понимаю, это так невежливо…

– Чепуха, – отмахнулся я. – Ну, рассказывай, что ты там делал.

– Сэр, – с дрожью в голосе ответил он, – мне придется объяснить с самого начала. Мой отец был космонавтом-испытателем, и доблестная попытка преодолеть световой барьер стоила ему жизни. Недавно мама снова вышла замуж, ее избранник – черноволосый здоровяк с узкими бегающими глазами и вечно поджатыми губами. До недавних пор он работал рядовым продавцом в большом универмаге. Меня этот тип сразу невзлюбил. Наверное, я ему напоминал моего покойного отца: такие же светлые кудри, большие овальные глаза и веселый, общительный нрав. В общем, не сложились у нас отношения. А недавно при крайне подозрительных обстоятельствах умер его родственник. Отчиму достался в наследство участок земли в британском космосе. И вот мы отправились в путь на собственном звездолете. Как только добрались до этой безлюдной области пространства, отчим сказал моей матери: «Рэйчел, твой сын уже достаточно большой, чтобы самому о себе заботиться». – «Ну что ты, Дерк! – возразила мама. – Он совсем малыш!» Моя смешливая мягкосердечная мамочка! Где ей было устоять против стальной воли человека, которого я так ни разу и не назвал отцом. И вот он напялил на меня скафандр, сунул в руки коробку ракет, запихнул Фликера в его собственный скафандрик и заявил: «В наши дни человек не пропадет даже в космосе». – «Но, сэр, – возразил я, – тут в радиусе двухсот световых лет ни одной планеты!» – «Ничего, – ухмыльнулся он, – как-нибудь справишься». И посадил меня на эту каменюку.

Рассказчик сделал паузу, чтобы перевести дух. Тем временем Фликер смотрел на меня влажными круглыми глазами. Я дал собачонке миску молока и ломоть хлеба, мальчик же не отказался от бутерброда с джемом и ореховым маслом. Мэвис отвела бедняжку в спальный отсек и заботливо уложила на койку.

Я вернулся к пульту, снова разогнал корабль и включил внутреннюю связь.

– Проснись, идиот малолетний! – грянул динамик голосом Мэвис.

– Отвяжись, дай поспать, – взмолился мальчик.

– Хватит дрыхнуть, говорю! Что тут забыл агент Сенатской комиссии по расследованиям? Неужели твоему начальству не понятно, что это дело в компетенции ФБР?

– Подозреваемый перемещен в категорию 10-F, – ответил мальчик. – Это означает надзор и контроль по полной программе.

– Да? – вскричала Мэвис. – А я здесь, по-твоему, в игрушки играю?

– Ты не очень хорошо справилась с предыдущим заданием, – объяснил малец. – Извини, дорогая, но безопасность превыше всего.

– И они прислали тебя! – Мэвис до того расстроилась, что заплакала. – Двенадцатилетнего мальчишку!..

– Через семь месяцев будет тринадцать.

– Сопляка, желторотика… А я так старалась, учебники зубрила, по вечерам ходила на лекции…

– Да, не повезло, – сочувственно произнес мальчик. – Но пойми и ты меня. Я мечтаю стать космонавтом-испытателем. В моем возрасте нет другой возможности набрать летные часы. Как думаешь, он подпустит меня к управлению кораблем?

Я отключил внутреннюю связь. Меня переполнял восторг. За моей особой следят два настоящих агента! Получается, я действительно чего-то стою!

Но факт оставался фактом: мои соглядатаи – девушка и двенадцатилетний мальчишка. Видно, спецслужбы не слишком высокого мнения обо мне, если прислали поскребышей.

До конца полета мы жили душа в душу. Мальчик, назвавший себя Роем, напросился вести корабль; его песик нес неусыпную вахту в кресле второго пилота. Девушка продолжала готовить пищу и наводить чистоту. Я тоже не сидел без дела – приходилось конопатить дырки в обшивке. Вряд ли во всем космосе нашлась бы другая столь же дружная компания, состоящая из надзирателей и поднадзорного.

Нам удалось подыскать необитаемую планету земного типа. Маленькая и изящная, она понравилось Мэвис. Девушка разглядела на ее поверхности и изумрудные луга, и золотые поля, и тенистые леса – все то, о чем она читала у любимых поэтов. Юному Рою пришлись по душе чистые озера и горы, достаточно высокие, чтобы почувствовать себя настоящим альпинистом.

Мы совершили посадку и приступили к обустройству жилья.

Я достал из морозильного отсека и оживил скот и домашнюю птицу, которыми тут же заинтересовался мальчик. Он сам себя назначил опекуном коров и лошадей, смотрителем уток и гусей, покровителем свиней и кур. До того увлекся, что все реже и реже посылал донесения в сенат, а потом и вовсе забросил это занятие.

А чего еще можно ждать от шпиона в таком возрасте?

После того как я установил купольные теплицы и засеял несколько акров земли, мы с Мэвис пристрастились к долгим прогулкам по тенистому лесу, окруженному изумрудными лугами и золотыми полями.

Однажды мы отправились на пикник. Возле маленького водопада Мэвис распустила волосы, в ее синих глазах появилась мечтательная истома. В общем, совершенно не так полагается выглядеть настоящей сотруднице ФБР. Я был вынужден постоянно напоминать себе о необходимости уважать наши роли.

– Билл… – сказала она чуть позже.

– Что?

– Ничего, – вздохнула она, грызя былинку.

Я не ожидал такого поворота событий. Ее рука теребила траву рядом с моей рукой. Наши пальцы соприкоснулись… и сплелись.

Мы долго молчали. Я еще никогда не был так счастлив.

– Билл…

– Что?

– Билл, дорогой, не мог бы ты…

О чем она хотела спросить и что я мог бы ответить, так и осталось загадкой. Идиллию нарушил рев дюз. С неба спускался космический корабль.

Эд Уоллас, пилот, был стар, сед, носил шляпу с вислыми полями и замызганный плащ. Он был коммивояжер, работал на «Клир-фло», компанию, очищающую воду в планетарных масштабах. Поскольку я не нуждался в его услугах, он попросил прощения за беспокойство и отправился восвояси.

Вернее, попробовал это сделать. Двигатели включились и сразу намертво заглохли. Я заглянул во внутренности корабля и понял, что взорвался сфинкс-клапан. Изготовить новый с подручными средствами можно было за месяц, никак не раньше.

– Мне чертовски неудобно, – пробормотал Эд, – но, похоже, я здесь задержусь.

– Да, похоже, – согласился я.

Он печально взглянул на свой корабль:

– Ума не приложу, как это могло случиться.

– Может, клапан ослаб, когда вы поработали с ним ножовкой? – буркнул я и отошел.

Следы, оставленные пилой, были очень красноречивы.

Мистер Уоллас будто не услышал.

В тот же вечер я перехватил радиограмму на космической волне – рация на борту его судна работала безукоризненно. Что интересно, адресовалось донесение не «Клир-фло», а Центральному разведывательному управлению.

Мистер Уоллас оказался способным агрономом, хоть он и тратил уйму времени на скрытные перемещения с камерой и блокнотом по нашей колонии. Его появление побудило юного Роя удвоить усилия в животноводстве. Мы с Мэвис перестали гулять по тенистой куще. Так и не выкроили денек, чтобы посетить золотые поля и изумрудные луга и закончить давешний разговор.

Как бы то ни было, маленькое поселение процветало. Наведались к нам и другие гости. Приземлившаяся поблизости супружеская пара из Региональной разведки представилась сезонными сборщиками фруктов. Затем явились две девчушки с фотоаппаратами, секретные сотрудницы Оперативного информационного бюро, а вскоре прилетел молодой журналист, тайно работавший на Комиссию по космической нравственности, территориально расположенную в штате Айдахо.

На каждом корабле, когда ему наставало время улетать, взрывался сфинкс-клапан.

Я даже не знал, гордиться таким вниманием или стыдиться его. За мной наблюдала целая толпа агентов, однако никто из них не принадлежал к сливкам профессии.

Проведя на моей планете несколько недель, эти люди неизбежно увлекались сельским хозяйством – разумеется, в ущерб шпионским обязанностям. Рано или поздно они напрочь забывали о своей первоначальной миссии.

Иногда это обстоятельство не на шутку коробило меня. Я для них что, испытательный стенд? Сюда присылают новичков, чтобы оттачивали зубы? Невысокого же мнения правительство о моей персоне, если подсовывает перестарков или недорослей – малоопытных, разболтанных, а то и попросту бестолковых. Не иначе, меня считают неполноценным гражданином, из тех, кого можно обеспечивать контролем и надзором по остаточному принципу.

Впрочем, такие минуты душевного упадка случались редко. Как ни крути, в колонии я занял почетное место лидера. А мои шпики, будто на подбор, оказались людьми приятными в общении и готовыми к сотрудничеству.

В нашей маленькой колонии царили мир да лад, и я уже было поверил, что это навсегда.

Но однажды вечером вдруг поднялась суматоха. Очевидно, пришла какая-то важная весть по радио. Вскоре эфир заполнился взволнованными ответными шифровками. Я был вынужден обратиться к обществу с просьбой: будьте любезны пользоваться одним-двумя передатчиками на всех, чтобы не сжечь мои генераторы.

Но наконец рации умолкли, и шпики собрались на совещание. Всю ночь они спорили шепотом, а наутро пригласили меня: лица у всех вытянутые, мрачные. Огласить общее решение взялась Мэвис.

– Билл, случилось нечто ужасное, – сказала она. – Но прежде чем ввести тебя в курс дела, необходимо кое в чем признаться. Мы, все до одного, не те, за кого ты нас принимаешь, а присланные сюда правительством агенты.

– В самом деле? – сдержанно произнес я, не желая задеть ничьи чувства.

– Это правда, Билл, – сказала она. – Мы шпионили за тобой.

– В самом деле? – повторил я. – Даже ты?

– Даже я, – чуть не плача, подтвердила Мэвис.

– Но больше этому не бывать! – выпалил юный Рой.

Я был потрясен:

– Почему?

Наступила пауза – они переглядывались.

Мистер Уоллас, комкая поля шляпы в мозолистых руках, наконец сказал:

– Билл, только что в ходе повторной съемки выяснилось: этот сектор космоса не принадлежит Соединенным Штатам.

– А кому принадлежит?

– Не нервничай, – попросила Мэвис. – Постарайся понять. Так случилось, что в первый раз международная картографическая экспедиция проглядела целый сектор и ни одна страна не предъявила на него права. И теперь эта планета, как и несколько миллионов миль окружающего ее пространства, принадлежит тебе, Билл, как первопоселенцу.

От изумления я утратил дар речи.

– Учитывая это обстоятельство, – продолжала Мэвис, – мы не имеем оснований находиться здесь и должны немедленно улететь.

– Но это невозможно! – вскричал я. – Ведь я еще не отремонтировал ваши сфинкс-клапаны!

– Плох тот шпион, – мягко объяснила она, – который не возит с собой запасной сфинкс-клапан заодно с ножовкой по металлу.

Глядя, как они расходятся по своим кораблям, я представил себе дальнейшую жизнь в полном одиночестве, до самой смерти. Никакое правительство уже не будет за мной следить. Я никогда не услышу шагов в вечернем сумраке, а повернувшись, не увижу человека с характерным отсутствующим выражением лица. Днем меня не отвлечет от работы жужжание старенькой камеры, ночью не убаюкает скрип дефектного магнитофона.

А еще мне было жалко улетавших. Этих простых, старательных, неловких, неумелых шпионов, которые возвращались в мир бешеных скоростей и свирепой конкуренции. Где они найдут другого такого подозреваемого? Или другое такое место?

– Прощай, Билл, – пожала мне руку Мэвис. И пошла к кораблю мистера Уолласа.

Провожая ее взглядом, я только сейчас понял, что она больше не шпионит за мной.

– Мэвис! – закричал я и пустился бегом.

Она не обернулась, лишь прибавила шагу. Я схватил ее за руку:

– Погоди! Тогда, в полете, я хотел тебе кое-что сказать. Потом еще раз пытался это сделать на пикнике.

Она попробовала высвободиться. Мои слова прозвучали хрипло и совершенно неромантично:

– Мэвис, я люблю тебя!

Секунду спустя она уже была в моих объятиях. Мы целовались, и я говорил, что ее дом здесь, на этой планете, с тенистыми лесами, янтарными полями и изумрудными лугами. Она была слишком счастлива, чтобы отвечать.

А поскольку осталась Мэвис, раздумал улетать и Рой. У мистера Уолласа как раз созревал урожай, и он захотел продолжить уход за растениями. Каждый нашел ту или иную причину, чтобы не покидать колонию.

И кто я теперь? Администратор, король, диктатор, президент? Да не важно – как пожелаю, так и буду себя называть.

К нам потянулись шпионы изо всех секторов космоса, не только из американского. Чтобы прокормить такую ораву, вскоре придется ввозить продовольствие. Но возможно, другие правители откажут мне. Говорят, я подкупаю и склоняю к дезертирству их разведчиков. Честное слово, я этого не делаю, люди прилетают сами. А сложить с себя обязанности руководителя я не могу, поскольку являюсь собственником этой планеты. И не настолько я суров, чтобы давать приезжим от ворот поворот. Взялся за лямку, вот и тяну ее – не бросать же.

Поскольку все наше население состоит из бывших сотрудников государственных спецслужб, вы можете подумать, что сформировать правительство для меня не проблема. Как бы не так! Претендентов на высокие посты почему-то не находится. Ваш покорный слуга – абсолютный монарх над пахарями, доярками и пастухами, так что, смею надеяться, голод нам все же не грозит. Но остается другая проблема, о которой я говорил в самом начале.

Как, черт побери, я буду править, если никто из этих людей не согласится для меня шпионить?

Носитель инфекции

Эдвард Экс проснулся, зевнул и потянулся. Потом покосился на солнечный свет, льющийся через открытую восточную стену его однокомнатной квартиры, и позвал одежду.

Она не подчинилась! Экс прогнал сон и повторил приказ. Но дверь шкафа осталась закрытой, а одежда не двигалась. Основательно встревоженный, Экс вскочил с кровати. Он вновь начал было формулировать ментальную команду, но остановил себя. Нельзя паниковать. Если одежда не подчиняется, значит в этом виновато его полусонное состояние.

Экс неторопливо повернулся и подошел к восточной стене. Он откатил ее ночью и сейчас остановился там, где обрывался пол, и взглянул на город.

Было раннее утро. Молочники уже разносили молоко по террасам. Мужчина в вечернем костюме пролетел мимо, как раненая птица. Пьян, заключил Экс по неуверенной левитации. Мужчина накренился, увернулся от молочника и, недооценив высоту, упал с двух футов. Чудом сохранив равновесие, он потряс головой и продолжил свой путь пешком.

Экс ухмыльнулся, наблюдая, как тот, покачиваясь, брел по улице. Там для него будет безопаснее. Никто не пользуется улицами, кроме нормалов или психов, которые по какой-нибудь причине решили прогуляться. Но лавировать в таком состоянии… Либо его зажмет телепортационный парашют, либо он свернет себе шею между домами.

За окном пролетел разносчик газет. Из кармана на его бедре высовывались защитные очки. Паренек выровнял дыхание и взлетел к особняку, выстроенному на крыше двадцатиэтажного небоскреба.

«Особняк, – думал Экс, – вот это жизнь!»

Он жил на четвертом этаже такого старого здания, что здесь была даже лестница с лифтом. Вот когда он закончит Университет Микровски… когда получит степень…

Но сейчас не время мечтать. Мистер Оплен не любил опозданий, а работа в его магазине позволяла продолжать учебу.

Экс открыл стенной шкаф и оделся. Потом совершенно спокойно, приказал постели застелиться. Одеяло наполовину приподнялось и упало назад на кровать. Экс сердито повторил приказ. Простыни лениво разгладились, одеяло медленно поползло на место. Подушка двигаться не желала.

После пятого приказа подушка легла в изголовье кровати. Уборка постели заняла пять минут. Обычно на это требовались секунды.

Ужасная мысль потрясла Экса, его колени задрожали. Он был не в состоянии управлять простейшей телепортацией! Это – болезнь.

Но почему? Как она началась? Он не испытал никаких необъяснимых напряжений, не ломал голову над безнадежными проблемами. Он только начал жить в свои двадцать шесть! Занятия в университете шли успешно. Его главный показатель был в первой десятке, а показатель восприимчивости – у высшего уровня Спящего. Почему это должно было случиться с ним? Почему именно его угораздило подхватить последнюю оставшуюся на Земле болезнь?

– Будь я проклят, если плохо себя чувствую, – сказал Экс громко и вытер с лица пот.

Он быстро скомандовал стене закрыться, и она сделала это! Мысленной командой он открыл кран, поднял стакан, наполнил его и поднес к себе, не уронив ни капли.

– Временная блокада, – сказал он сам себе, – флюктуация. Возможно, я просто перезанимался. Больше общения – вот что мне надо.

Он послал стакан назад, любуясь его скольжением по воздуху и игрой солнечных бликов на гранях.

– Я так же хорош, как и вчера, – сказал Экс.

Стакан упал и разбился.

– Просто временное потрясение, – придумал он новое оправдание.

Конечно, следует обратиться в службу пси-здоровья для проверки. Если твои пси-возможности не в порядке – не медли. Иди на обследование.

Но агенты службы пси-здоровья нервные ребята. Если он попадется им на глаза, ему гарантировано несколько лет лечения в одиночке. И все – ради безопасности.

Это будет конец. Экстраверт в высшей степени, Экс понимал, что никогда не сможет выдержать одиночного заключения. Оно полностью разрушит его пси-возможности.

– Тупицы!

Выругавшись, Экс подошел к отодвигающейся стене, посмотрел вниз, напрягся и выпрыгнул. В какое-то ужасное мгновение ему показалось, что утрачены даже основы искусства левитации. Но он взял себя в руки и полетел к магазину мистера Оплена. Летел Экс неуверенно, как раненая птица.

Штаб-квартира службы пси-здоровья располагалась на восемьсот третьем этаже гудящего от активности здания. Посыльные влетали и вылетали в огромные окна, проносились через комнату, чтобы бросить свои отчеты на стол приема. Другие отчеты телепатировались и записывались конторскими девицами с телепатической чувствительностью третьего класса. Образцы телепортировались через окна. Худенькая пси-девушка четвертого класса собирала отпечатанные бумаги и левитировала их через комнату регистрирующим клеркам.

Трое посыльных, смеясь, влетели в окно. Перелетая через комнату, один из них зацепил кипу отчетов.

– Почему вы так неосторожны? – сердито спросила девушка четвертого класса. Ее бумаги упали на пол и пришлось левитировать их назад.

– Извини, сладкая моя, – сказал посыльный, опуская отчет на стол.

Он подмигнул ей, сделал петлю под потолком и вылетел в окно.

– Нервы, – промурлыкала девушка, глядя ему вслед.

Оставленные без внимания бумаги опять стали расползаться.

Конечный продукт всей этой деятельности возвышался на черном столе старшего офицера службы пси-здоровья Пола Мэрина.

– Что-то не так, шеф?

Мэрин поднял взгляд на своего ассистента Джо Леферта и кивнул. Молча он вручил ему пять регистрационных карточек. Это были сообщения о болезнях.

– Джун Мартинелли, официантка. «Серебряная корова», четыре тысячи пятьсот сорок три, Бродвей. Наблюдения: нарушение пси-моторных функций. Диагноз: резкая потеря самоуверенности. Заразна. Карантин на неопределенное время.

Остальные донесения были о том же.

– Довольно мало, – сказал Леферт.

Еще одна стопка карточек упала на черный стол. Мэрин их бесстрастно просмотрел.

– Еще шесть.

Он повернулся к большой карте Нью-Йорка и булавками отметил новые точки.

Леферту не было необходимости говорить. Даже не направленная, его мысль была достаточно сильна, чтобы Мэрин ее уловил: «ЭПИДЕМИЯ!»

– Держи это при себе, – сказал низким голосом Мэрин.

Он прошел назад к столу, размышляя, что означают одиннадцать случаев в один день, если обычная норма – один случай в неделю.

– Собери мне все сведения об этих людях, – сказал Мэрин Леферту, вручая ему регистрационные карточки. – Нужен список, с кем они были в контакте за последние две недели. И без шума.

Леферт поспешил уйти.

Мэрин чуть-чуть подождал и послал телепатический вызов Крэндолу, главе проекта Спящего. Обычно такого рода послания проходили через группу телепатически чувствительных девушек. Но Мэрин обладал пси-возможностями невероятной силы. К тому же после многих лет совместной работы у них с Крэндолом было полное взаимопонимание.

– Что такое? – спросил Крэндол. Сопроводительный идентифицирующий образ имел все, даже не поддающиеся описанию, особенности человека.

Мэрин быстро обрисовал ситуацию.

– Я хочу, чтобы ты разобрался, случайный это разброс или мы имеем дело с носителем инфекции, – закончил он.

– За это с тебя причитается ужин, – телепатировал Крэндол. На самой периферии ощущений чувствовалось, что он сидит на молу и рыбачит. – Ужин в «Орлах».

– Хорошо. У меня все данные. Пять тридцать подходит?

– Мой мальчик! Давай, пожалуйста, в шесть тридцать. Человеку моей… э-э… комплекции не пристало левитировать слишком быстро. – Завершающий образ представлял собой чрезвычайно туго набитую колбасу.

– Тогда до шести тридцати.

Контакт завершился. На мгновение Мэрин пожелал стать медиком из прошлого. Там бы у него был хороший жирный микроб для охоты.

Диагноз: «РЕЗКАЯ ПОТЕРЯ САМОУВЕРЕННОСТИ». Попробуй рассмотреть это под микроскопом.

Мэрин вспомнил об официантке. Первый случай. Возможно, она ставила тарелки. Сомнения пустили корни в ее мозгу за несколько часов до этого, за несколько минут… Расцвели… Тарелки упали. И сейчас девушка серьезно больна последней болезнью человечества. ПОТЕРЯ КООРДИНАЦИИ ДВИЖЕНИЙ. Ей придется отправиться в одиночку, чтобы не заражать других. На какой срок? День, год, жизнь?

Между тем некоторые из ее клиентов могли заразиться. И принести болезнь своим женам…

Мэрин сел прямо и послал телепатический вызов жене. Ее ответные мысли пришли быстро и были наполнены теплотой:

– Хэлло, Пол!

Он сообщил ей, что будет работать допоздна.

– Хорошо, – сказала она, но во всех сопутствующих мыслях чувствовалось смущение. Ей очень хотелось узнать, в чем дело, но она понимала, что муж не может ответить, и не спросила.

– Ничего серьезного, – коротко ответил Мэрин на невысказанный вопрос и тут же пожалел. Ложь, неправда, полуправда, даже маленький обман с самыми лучшими намерениями телепатировались отвратительно. Тем не менее он не взял свои слова обратно.

В пять часов служащие отделов откладывают свои бумаги и устремляются к окнам, чтобы лететь домой в Уэстчестер, Лонг-Айленд и Нью-Джерси.

– Порядок, шеф, – сказал Леферт, подлетая к столу с толстым портфелем в руках. – Больше никого?

– Я бы хотел, чтобы ты был наготове, – сказал Мэрин, взяв портфель, – добавь еще агентов.

– Хорошо. Что-то должно стрястись?

– Не знаю. Иди лучше ужинать.

Леферт кивнул. Его глаза заблестели, и Мэрин понял, что Леферт уже успел телепатировать жене в Гринвич, чтобы к ужину его не ждали.

Мэрин чувствовал себя очень одиноко. Только он и эта возможная эпидемия.

Точно в шесть двадцать Мэрин взял портфель и полетел к «Орлам».

Ресторан «Орлы» висел на высоте две тысячи футов над Нью-Йорком, опираясь на спины двухсот мужчин. Мужчины были рабочими первого класса пси, прошедшими правительственную проверку. Приближаясь, Мэрин увидел их под фундаментом здания. Ресторан плавал, легко поддерживаемый необыкновенной пси-силой.

Мэрин спустился за столик почетных гостей.

– Приветствую вас, мистер Мэрин, – сказал главный официант. – Вы должны посещать нас иногда и в других местах. Если будете в Майами, то помните, «Орлы» есть и там. Еда высшего качества.

И цены высшего качества, подумал Мэрин, заказывая мартини. Владелец «Орлов» был баловнем судьбы. Воздушные рестораны стали обычным явлением, но ресторан «Орлы», первый среди них, все еще оставался самым популярным. А его хозяин ухитрялся не платить даже налог с собственности, так как после закрытия ресторана улетал на свою базу в Пенсильвании.

Терраса начала приподниматься, когда прибыл запыхавшийся и вспотевший Крэндол.

– Боже мой, – выдохнул он, садясь, – почему больше нет самолетов? Всю дорогу дул встречный ветер. Виски со льдом.

Официант поспешил за заказом.

– Что у тебя так неожиданно появилось к выходному? – спросил Крэндол. – Полеты на длинные дистанции – для сильных молодых обезьян. А я работник умственного труда. Как твоя жена?

– Так же, – сказал Мэрин и бесстрастно улыбнулся.

Он заказал обед и вручил Крэндолу портфель.

– Гм…

Крэндол склонился над страницами. По мере запоминания информации его породистое лицо с резкими чертами приобретало все более рассеянное выражение.

Пока Крэндол читал, Мэрин окинул взглядом террасу. Солнце уже почти зашло, стемнело. Под ними светились огни Нью-Йорка, а над ними поблескивали звезды.

Быстро перелистывая страницы, Крэндол забыл про свой суп. Еще до того, как суп остыл, все было просмотрено.

– Так-так, о чем мы будем говорить?

Лучший среди пси-вычислителей, Крэндол, как никто другой, подходил на место главы проекта Спящего. Подобно другим вычислителям, он выполнял свою работу машинально, не обращая внимания на данные, когда память их усваивала. Бессознательно информация поглощалась, проверялась, сравнивалась, синтезировалась. За несколько минут или часов получался ответ. Но помимо огромного таланта Крэндол обладал недостатками. Он не мог выдержать, к примеру, тест на левитацию, предназначенный для разносчиков газет. А о телепортационных и телекинетических способностях вообще не могло быть и речи.

– Есть что-нибудь новое о Спящем? – спросил Мэрин.

– Все еще спит. Кое-кто из наших ребят сварганил технику подсознательной инфильтрации. Через пару дней будут пробовать.

– Думаешь, сработает?

Крэндол засмеялся:

– Я предсказал вероятность один к одному. Высока, если сравнивать с предыдущими попытками.

Крэндолу подали речную форель, свежую, телепортированную чуть ли не из горного ручья. За ней последовало мясо для Мэрина.

– Ты думаешь, что-нибудь подействует? – спросил Мэрин.

– Нет. – Лицо Крэндола стало серьезным. – Я не верю, что Спящий когда-нибудь проснется.

Мэрин нахмурился. Проект Спящего был самым важным и наименее удачным. Он начался около тридцати лет тому назад. Пси стало нормой, но все еще было непредсказуемо. Оно прошло долгий двухсотлетний путь от экспериментов Райна по экстрасенсорному восприятию, но идти надо было намного дальше.

Микровски приобрел множество талантов с пси-точки зрения. Чрезвычайно чувствительный, с пси-возможностями на уровне гения, он был самым выдающимся человеком своего времени.

С людьми, подобными Крэндолу, Майерсу Блэйсенку и другим, Микровски возглавлял телекинетические проекты, исследовал теорию мгновенного переноса в телепортации и проверял наличие новых, еще не открытых пси-возможностей.

В свободное время он работал над собственными любимыми идеями и основал Школу парапсихологических исследований, названную позднее Университетом Микровски.

То, что действительно случилось с Микровски, обсуждалось годами. Однажды Крэндол и Блэйсенк обнаружили его лежащим на диване с пульсом слабым настолько, что его почти нельзя было обнаружить. Вернуть его к жизни не удалось.

Микровски всегда верил, что разум – самостоятельная, отличающаяся от тела сущность. Некоторые считали, что он открыл технику проективного отделения разума от тела.

Но ему разум не удалось возвратить.

Кое-кто утверждал, что разум Микровски сломался из-за перенапряжения и его хозяин погрузился в состояние кататонии. В любом случае периодические попытки разбудить его оказывались безуспешными. Крэндол, Майерс и еще несколько человек поддерживали проект и получали для него все, в чем только возникала нужда. Огромная ценность гения Микровски была общепризнана.

Там, где лежало тело Спящего, выросло надгробие, ставшее Меккой для туристов.

– Есть у вас идеи, что он мог искать? – спросил Мэрин.

– Не думаю, что он сам знал это, – ответил Крэндол, принимаясь за шерри. – Чертовски странный человек, самый странный в мире. Не любил говорить о деле до тех пор, пока не мог швырнуть его тебе в лицо законченным. Ни у кого из нас не было причин подозревать, что такое могло случиться. Мы были уверены, что звезды и бессмертие ждут нас уже за углом. – Он покачал головой. – Ах, молодость, молодость…

За кофе Крэндол поднял глаза, поджал губы и нахмурился. Произошел синтез усвоенных им данных. Сознательная часть его разума получила ответ тем способом, который раньше называли интуицией, до тех пор пока пси-исследования не связали это темное явление с подсознательным мышлением.

– Знаешь, Мэрин, определенно мы имеем дело с разрастающейся эпидемией. Это не случайный разброс.

Мэрин почувствовал, как в груди все сжимается. Он телепатировал короткий вопрос:

– Есть разносчик инфекции?

– Есть. – Крэндол мысленно отметил имя в своем списке. Его подсознание произвело корреляцию частотных факторов, табулировало вероятность и выдало: – Его зовут Эдвард Экс. Он студент, живет на Четвертой авеню, сто сорок один.

Мэрин немедленно телепатировал Леферту приказ взять Экса.

– Оставь, – вмешался Крэндол. – Я думаю, что его нет. Вот вероятный расчет его перемещений.

– Все равно, сначала проверь дом, – сказал Леферту Мэрин. – Если его там нет, проверь следующую вероятность. Я встречусь с тобой внизу в городе, если вы его выследите. – Он разорвал контакт и повернулся к Крэндолу. – Я могу рассчитывать на ваше сотрудничество? – Это был в какой-то мере даже не вопрос.

– Разумеется, – уклончиво ответил Крэндол, – здоровье в первую очередь. А Спящий и не собирается шевелиться. Я сомневаюсь, что так уж трудно окажется взять Экса. Сейчас он должен быть полным калекой.

При посадке Экс потерял равновесие и тяжело упал на колени. Он поднялся, отряхнулся и пошел пешком. Неаккуратная левитация, отметил он про себя. Значит, ЭТО продолжается.

Трущобы Нью-Йорка были заполнены нормалами, людьми, не владевшими даже основами пси-энергетики. Всю эту массу народа никогда не видели в более респектабельных районах города. Экс смешался с толпой, чувствуя себя в большей безопасности.

Внезапно он обнаружил, что голоден. Зайдя в закусочную, он уселся у пустого прилавка и заказал гамбургер. У повара уже был один готовый. Телепортировав гамбургер на тарелку, повар, не глядя, легко опустил ее перед Эксом.

Тот мысленно выругал повара: ему хотелось кетчупа. Он надеялся, что бутылка сама заскользит по прилавку, но она не сдвинулась с места. Пришлось протянуть руку. Делая такие ошибки, надо следить за каждым своим шагом.

Экс начал постигать, что значит быть калекой.

Покончив с едой, он вытянул руку ладонью вверх, ожидая, что на нее опустятся деньги из кармана. Но они, конечно, не опустились. Экс медленно выругался. Он так часто делал это… Казалось невозможным утратить одновременно все свои способности.

Но он уже знал, что утратил их. Так решила бессознательная часть его разума, и никакая внушенная самоуверенность помочь не могла.

Повар смотрел на него с удивлением. Эксу пришлось полезть в карман, найти деньги и заплатить. Он попытался улыбнуться и поспешил уйти.

Чудной парень, решил повар. Он уже перестал думать об этом, но далеко в глубине разума продолжал оценивать увиденное. Невозможность командовать бутылкой… Невозможность командовать монетами…

Экс вышел на переполненную грязную улицу. Ноги начали болеть. В жизни он не ходил так много. Вокруг перемешались нормалы и пси. Нормалы ходили так, как ходили всю жизнь. Пси, непривычные к длительным пешим прогулкам, выглядели неуклюже. С облегчением они взмывали в свою привычную стихию – воздух. Люди приземлялись и взлетали, воздух был заполнен телепортируемыми объектами.

Оглянувшись назад, Экс увидел хорошо одетого мужчину. Тот спустился на землю, остановил одного из гуляющих пси, поговорил с ним и пошел восвояси.

Агент службы здоровья! Экс догадался, что его выследили. Он повернул за угол и побежал.

Чем дальше он бежал, тем темнее становились улицы. С трудом переставляя гудящие ноги, Экс попытался левитировать, но не смог даже оторваться от земли.

В панике он пытался телепатировать друзьям. Бесполезно. Телепатические возможности тоже исчезли.

Шок накрыл его, как океанская волна. Экс наткнулся на фонарный столб и остановился. Пришло полное понимание.

В мире, где люди летали, он был привязан к земле.

В мире телепатических контактов он мог общаться лишь неуклюжими словами на расстоянии слышимости.

В мире, где не было нужды в искусственном свете, он мог видеть лишь тогда, когда это позволяли его глаза.

Калека. Слепой, глухой, немой.

Он шел вперед по сужающимся улицам, по грязноватым сырым переулкам. У него было лишь одно преимущество. Неполноценный мозг не транслировал сильную идентификационную волну. Это затрудняло поиски.

Экс решил, что ему необходимо убежище. Какое-нибудь место, где он никого не сможет заразить, а офицеры службы здоровья не смогут его найти. Возможно, ему удастся снять жилье у нормалов. Он мог бы остаться там и разобраться, что с ним не так, подлечиться. К тому же он не может быть один. Нормалы – это лучше, чем отсутствие людей вообще.

Экс дошел до конца переулка, где улицы переплетались. Автоматически он включил свои чувства локации, пытаясь узнать, что впереди.

Бесполезно. Они были парализованы, так же мертвы, как и все остальное. Но правый поворот казался безопасным. Он направился туда.

– Не надо!

Экс закружился, напуганный произнесенными словами. Из подъезда к нему выбежала девушка.

– Меня ждут? – спросил Экс. Его сердце колотилось.

– Офицеры службы здоровья. Они знают, что ты повернешь направо. Что-то говорили насчет твоего правостороннего тропизма, я в этом не разбираюсь. Иди налево.

Экс посмотрел на девушку. Сначала он подумал, что ей около пятнадцати, но потом увеличил ее возраст до двадцати. Маленькая, стройная, с большими темными глазами на худеньком лице.

– Почему ты мне помогаешь?

– Мне поручил мой дядя, – ответила девушка. – Спеши.

Времени для дальнейших объяснений не было. Экс побежал по переулку за девушкой, беспокоясь, что не успеет за ней.

Девушка была из нормалов, если судить по ее уверенным широким шагам. Но как она могла перехватить разговор офицеров службы здоровья? Почти наверняка он телепатирован узким лучом. Возможно, ее дядя?

Переулок кончился двором. Экс вбежал и остановился. С крыши зданий летели вниз люди. Кольцо окружения сжималось.

Офицеры службы здоровья!

Экс оглянулся, но девушка мчалась назад по переулку. Экс прислонился спиной к зданию, удивляясь, как можно так сглупить! Именно так они обычно берут людей. Спокойно, чтобы никого не заразить.

Проклятая девчонка! Он собрался бежать, но больные ноги не слушались.

Как и предсказывал Крэндол, подумал шеф службы здоровья.

– Держите его за руки и за ноги.

Вися в футах пятидесяти над землей, Пол Мэрин наблюдал за операцией.

Он смотрел без жалости. Агенты действовали осторожно. Зачем использовать против жертвы силу своих умов? А кроме того, он же калека.

Они уже почти взяли его, когда…

Экс стал постепенно исчезать. Мэрин спустился пониже, не веря своим глазам. Экс растворялся в стене, становился ее частью, таял.

Потом его не стало…

– Ищите дверь! – телепатировал Мэрин. – И проверьте тротуар!

Пока агенты производили осмотр, Мэрин размышлял над увиденным. Поиски дверей – оправдание для его агентов. Хорошо, если они думают, что человек исчез через потайную дверь. На пользу их уверенности в себе, их здравомыслию не пойдет, если они поверят в то, что случилось на самом деле.

Калека Экс растворился в стене.

Мэрин приказал обыскать здание. Но там не было ни Экса, ни волн его мозга. Он исчез, будто его никогда не было.

– Но как? – спросил себя Мэрин. – Кто-то помог ему?

Кто мог помочь заразному?

Первое, что увидел Экс, когда пришел в сознание, была потрескавшаяся оштукатуренная стена прямо перед ним. Он смотрел на нее долго, наблюдая, как пылинки плавают в воздухе над кроватью, покрытой изорванным коричневым одеялом.

Кровать! Он сел и огляделся. Это была маленькая розовая комната. По потолку бежали длинные трещины. Единственным предметом мебели, не считая кровати, был простой деревянный стул, стоящий у полуоткрытой двери.

Но как он сюда попал? Экс помнил события прошлой ночи. Да, скорее всего, это была прошлая ночь, подумал он. Белая стена, офицеры службы здоровья… Наверное, его спасли. Но как?

– Как ты себя чувствуешь? – спросил от дверей девичий голос.

Экс повернулся и узнал бледное выразительное лицо. Это была девушка, предупредившая его прошлой ночью.

– Я чувствую себя хорошо. Но как я здесь очутился?

– Мой дядя перенес тебя, – ответила девушка, входя в комнату. – Ты, должно быть, голоден.

– Не особенно.

– Тебе надо поесть. Мой дядя говорил, что дематериализация – значительная нагрузка на нервную систему. Знаешь, именно так он спас себя от пси. – Она помолчала. – Я могу принести тебе очень хороший бульон.

– Он дематериализовал меня?

– Он может делать разные вещи наподобие этого, – сказала девушка безмятежно. – Такая власть пришла к нему после смерти. – Она открыла окно. – Так принести тебе бульон?

Экс недовольно посмотрел на нее. Ситуация становилась все более ирреальной именно тогда, когда он нуждался в четком понимании действительности… Эта девушка, кажется, считает совершенно нормальным иметь дядю со способностями и энергией для дематериализации, хотя пси-наука никогда ничего не знала об этом.

– Принести бульон? – опять спросила девушка.

– Нет, – ответил Экс.

Он заинтересовался, почему она так упорно предлагает ему еду. Внешность девушки ни о чем ему не говорила. Она была достаточно симпатична даже в дешевеньком, ни на что не претендующем платье. У нее были необычные черные глаза и необычно холодное выражение лица. А точнее – отсутствие выражения.

На некоторое время Экс придержал свои опасения и спросил:

– Твой дядя – пси?

– Нет, мой дядя не обладает пси-энергией. Его сила – духовная.

– Ясно, – сказал Экс и подумал, что это и есть ответ.

В течение всей истории люди предпочитали верить, что их природный пси-талант был результатом вмешательства демона. Странная энергия была даром дьявола, пока пси не отрегулировали и не объяснили. Но даже в эти дни находились наивные нормалы, люди, предпочитающие верить, что случайные вспышки колоссальной силы – порождение духа. Очевидно, дядя попадал в эту категорию.

– Давно ли твой дядя может делать подобные вещи? – спросил Экс.

– Только около пяти лет. С тех пор, как умер.

– Совершенно верно, – раздался голос. Экс быстро оглянулся. Голос как будто шел из-за спины. – Не ищи. Единственное в этой комнате – мой голос. Я дух дяди Кари – Джона.

Экс испытал короткий приступ паники, но потом понял трюк. Это был, конечно, телепатированный голос, умело сфокусированный, чтобы создать эффект речи. Телепатированный голос может означать только одно: это пси, выдающий себя за духа.

– Мистер Экс, – сказал голос, умело симулируя произнесенные слова, – своим вмешательством я спас вас. Вы – пси-калека, заразный. Арест и изоляция – для вас катастрофа. Правда ли это?

– Вполне.

Своими притупившимися чувствами Экс пытался прозондировать источник голоса. Имитация была абсолютной. Никакой признак не указывал на то, что источник – телепатия человека.

– Возможно, вы чувствуете ко мне определенную благодарность? – спросил голос.

Экс посмотрел на девушку. Ее лицо оставалось лишенным выражения.

– Конечно, – ответил он.

– Я знаю ваше желание, – сказал дядя Джон, – вы желаете получить убежище на достаточное время, чтобы восстановить свою энергию. И вы его получите, Эдвард Экс. У вас будет убежище.

– Я вам очень благодарен.

Экс быстро соображал, пытаясь обдумать дальнейший план действий. Притвориться, что он верит в духа? Наверняка телепатирующий пси знает, что человек, обученный в университете, не может принять на веру что-либо подобное. С другой стороны, он может иметь дело с невротиком, разыгрывающим духа по каким-то своим причинам. Экс решил подыграть. Чужие претензии его не касаются. Его дело – убежище.

– Я уверен, вы не откажете мне в одной любезности, – сказал голос.

– Что вы хотите? – Экс немедленно насторожился.

– Я чувствую ваши мысли. Вы думаете, что можете оказаться втянутым в опасное дело. Уверяю, это не так. Хоть я и не всесилен, но обладаю определенной мощью, не известной ни вам, ни пси-науке вообще. Примиритесь с этим фактом. Ваше спасение – лучшее тому доказательство. И примите к сведению, что все это крепко связано с вашими собственными интересами.

– Когда я должен буду выполнить поручение? – спросил Экс.

– Когда придет время. А сейчас – до свидания, Эдвард Экс.

Голос умолк.

Экс сел на стул. А что, если дядя – пси-мутант? Следующий уровень эволюции. Что тогда?

Кари вышла и вернулась с супом.

– Кто был твой дядя? – спросил Экс у девушки. – Что за человек?

– О, он был очень хороший человек, – сказала девушка, осторожно разливая суп, – сапожник. Он взял меня к себе после смерти моего отца.

– Обнаруживал ли он какие-нибудь признаки пси-энергии? Или другой необычной энергии?

– Нет, он вел спокойный образ жизни. Это началось, только когда он умер.

Экс с жалостью посмотрел на девушку. Ее участь была самой печальной. Пси, без сомнения, прочел ее разум и обнаружил, что дядя умер. А теперь использует ее как пешку. Жестокая игра.

– Пожалуйста, ешь суп, – сказала девушка.

Экс автоматически принялся за еду, глядя ей в лицо. Потом его рука опустилась.

– И ты ешь, – сказал он.

Первые признаки румянца появились на щеках девушки. Словно извиняясь, она принялась за суп, даже немного расплескав его от волнения.

Парусная шлюпка резко накренилась, и Мэрину пришлось на фут опустить главный парус, чтобы добиться равновесия. Жена, сидящая на носу шлюпки, качнулась к нему, наслаждаясь этим ныряющим движением.

Внизу можно было видеть гряду грозных туч, рождение шторма.

– Давай устроим пикник на тех облаках, вон там.

Майра указала на участок перистых облаков, ярко отражающих солнечные лучи над грозовыми тучами. Мэрин изменил курс. Жена легла на носу, вытянув ноги к мачте.

Едва заметив это, Мэрин принял на себя полный вес лодки. Все легкое снаряжение весило двести фунтов вместе с парусами. Суммарный вес его и Майры добавил еще двести шестьдесят фунтов, а тестированные возможности Мэрина левитировать превышали две тонны.

Почти всю работу делал ветер. Управляющие лодкой должны были лишь прилагать достаточное усилие, чтобы удерживать ее в воздухе. Ветер нес их как белое перышко.

Мэрин не мог забыть разносчика инфекции. Куда мог исчезнуть Экс? Дематериализация? Невозможно! Но это было.

Экс в стене. Прошел и… никакого отверстия.

– Прекрати думать, – сказала Майра. – Доктор велел тебе не думать сегодня ни о чем, кроме меня.

Мэрин знал, что у него не было ни утечки мыслей, ни каких-либо изменений в выражении лица. Просто Майра очень чувствительна к его настроению. Ему не надо было делать какую-нибудь веселую гримасу, чтобы показать, что он счастлив, или плакать, чтобы продемонстрировать грусть.

Мэрин остановил легкую лодку среди облаков и, сориентировавшись по ветру, спустил парус. Они устроили пикник на носу. Мэрин осуществил бо́льшую часть левитации, хотя Майра тоже пыталась… деликатно.

Так она пыталась уже семь лет после частичного заражения от носителя инфекции. Хотя пси-возможности никогда не покидали ее полностью, они были судорожными.

Еще одна причина для охоты на Экса.

Сандвичи Майры были очень похожи на нее – маленькие и красивые. И вкусные, подумал Мэрин, телепатируя мысль.

– Зверь, – громко сказала Майра.

Солнце изливало на них тепло своих лучей. Мэрин ощущал удивительную негу. Они вдвоем были распростерты на палубе. Поддержку Мэрин осуществлял чисто рефлекторно. Он отдыхал, как ему не приходилось отдыхать много недель.

– МЭРИН!

Мэрин насторожился, пробужденный от своего полусна телепатированным голосом.

– Пойми, мне ужасно жаль, парень. – Это был Крэндол, надоедающий и извиняющийся. – Я ненавижу портить тебе отдых, но у него есть след. Чертовски занятный след. Очевидно, наш носитель инфекции не нравится кому-то еще. Мне сообщили, где он будет в четыре часа.

– Я иду, – сказал Мэрин, – мы не можем позволить себе пропустить хоть что-то. – Он разорвал контакт и обернулся к жене. – Пожалуйста, извини меня, дорогая.

Она улыбнулась. В ее глазах ясно читалось понимание. Майра не попала в узкий луч послания Крэндола, но сумела разобраться, что к чему.

– Ты сможешь опустить все это? – спросил Мэрин.

– Конечно. Счастливой охоты.

Мэрин поцеловал ее и выпрыгнул из лодки. Несколько секунд он следил, удается ли ей удерживать лодку под контролем. Потом телепатировал в службу проката:

– Моя жена все вам вернет, присматривайте за ней.

Мэрин резко бросился вниз. Он был настолько занят расчетами темпов разрастания болезни, что едва успел вовремя увидеть кинжал.

Клинок пронесся мимо, потом развернулся в двадцати футах и опять атаковал. Мэрин попытался достать его мысленно, но телекинетически управляемый клинок вырвался. Все же он чуть-чуть отклонил его, зацепив, и наконец взял в руки. Тут же Мэрин попытался обнаружить владельца, но тот исчез без следа.

Но не совсем. Мэрину удалось ухватить самый кончик идентификационной волны нападавшего, хуже всего поддающейся контролю. Он задумался над ней, пытаясь воссоздать образ. И он его получил.

Экс!

Экс! Калека! Слепой Экс, заразный, исчезнувший в стене. Он же, очевидно, смог трусливо направить кинжал.

Или кто-то сделал это вместо него.

Угрюмо, с возрастающей уверенностью, что дело усложняется, Мэрин левитировал в отдел пси-здоровья.

Эдвард Экс неподвижно лежал в полутемной комнате на изорванном коричневом одеяле. Его глаза были прикрыты. Мускулы ног дрожали. Он старался расслабить их.

«Расслабление – один из ключей к пси-энергии. Полное расслабление возвращает уверенность в себе: страхи исчезают, напряжение испаряется. Расслабление – насущная необходимость для пси».

Произнося этот внутренний монолог, Экс глубоко дышал.

Не думать о болезни. Болезни нет, есть только отдых и расслабление.

Мышцы на ногах стали вялыми. Экс сконцентрировался на своем сердце, приказав ему работать спокойно. Послал приказ легким дышать глубоко и медленно.

Дядя Джон? Он не слышал о нем уже почти два дня. Он не должен о нем думать хотя бы сейчас. Необъяснимый феномен дяди Джона разрешится со временем.

А что с бледной, голодной, привлекательной девушкой? И о ней не думать.

Мысли обо всем неулаженном выталкивались прочь по мере того, как давление углублялось.

Следующее – глаза. Расслабить мышцы глаз тяжело. После образы танцевали на сетчатке. Солнечный свет. Темнота, здание, исчезновение.

Нет. Не думать.

«Мои глаза так тяжелы, – говорил он себе, – мои глаза сделаны из свинца. Желание спуститься, спуститься…»

И глазные мышцы расслабились. Мысли стали холодными, но под самой поверхностью было безумное столпотворение образов и впечатлений.

Калека, затемненная улица. Призрак, которого нет. Голодная племянница. В чем ее голод? Суматоха впечатлений и чувств, вспышка красного и пурпурного цвета, воспоминания о занятиях в Университете Микровски, телеборьба в Палладиуме, свидание у Кайтопа.

«Расслабление – первый шаг к восстановлению».

Экс вызвал голубизну. Все мысли провалились в огромную голубую пропасть.

Медленно он достигал желаемого холода в мозгу. В него начала просачиваться глубочайшая умиротворенность. Медленно, утешающе…

– ЭДВАРД ЭКС!

– Да?

Экс открыл глаза, расслабление оказалось поверхностным. Он осмотрелся и обнаружил, что это был дядин голос.

– Возьмите это.

В комнату влетела маленькая сфера и остановилась перед Эксом. Казалось, она сделана из блестящего твердого пластика.

– Что это? – спросил Экс.

– Вы положите эту сферу внутри нужного мне здания, – сказал голос дяди Джона, игнорируя вопрос. – Оставьте ее за дверью, на столе, в пепельнице – где угодно. Потом возвращайтесь прямо сюда.

– Что сделает ваша сфера? – спросил Экс.

– Не ваша забота, сфера – вершина психического треугольника, сущности которого вы не поймете. Достаточно сказать, что она никому не принесет вреда, а мне окажет огромную помощь.

– Кажется, в городе ищут меня, – сказал Экс, – и возьмут, как только я вернусь в центр.

– Вы забыли о моей помощи, Экс. Вы будете в безопасности, если не свернете с маршрута, который я вам намечу.

Экс колебался. Он хотел знать больше о дяде и его игре. А самое главное, почему он маскируется под духа?

Или он и есть дух?

Если так, то что хочет сделать дух с Землей? Классические сказки о демонах, ищущих временной власти, до смешного переполнены сырым антропоморфизмом.

– Вы оставите меня одного после возвращения?

– Я вам дал слово. Удовлетворите мое желание – и будете иметь убежище, в котором нуждаетесь. Сейчас идите. Маршрут у Кари. Она за дверью.

Голос умолк. Даже своими притупленными чувствами Экс смог ощутить исчезновение контакта.

Он пошел к дверям со сферой в руке. Кари ждала.

– Здесь инструкции, – сказала она.

Экс пристально посмотрел на девушку. Утраченные пси-способности… Многое бы он отдал, чтобы узнать, что скрывает это спокойное симпатичное лицо. Пси никогда не утруждали себя чтением лиц. Аура, окружающая каждого индивидуума, была лучшим индикатором.

Если иметь нормальную пси-чувствительность для ее прочтения.

Солнечный свет ослепил Экса после двух дней полутьмы в маленькой комнате. Он замигал и автоматически оглянулся. Вокруг никого не было.

Они молча шли, следуя инструкциям дяди Джона. Экс бросал взгляды направо и налево, уверенный в своей уязвимости перед ищейками.

Инструкция предлагала извилистый и бессмысленный путь, дважды проходящий по одним и тем же улицам, но обходящий другие. У Западного Бродвея пришлось выйти из трущоб на территорию пси.

– Твой дядя говорил тебе когда-нибудь, что хочет сделать? – спросил Экс.

– Нет, – ответила Кари.

Они опять пошли молча. Экс пытался смотреть в небо, где в любой момент ожидал увидеть пси-офицеров, падающих, как ангелы-мстители.

– Бывает, я боюсь дяди Джона, – отважилась Кари некоторое время спустя. – Иногда он такой странный…

Экс растерянно кивнул. Он подумал о положении девушки. Действительно, ей было хуже, чем ему. Он знал об игре. Она же использовалась для какой-то неизвестной цели и, возможно, была в опасности.

– Слушай, – сказал Экс, – если что-нибудь случится, знаешь ли ты бар Энглера на углу Листай и Бликера?

– Нет, но я могу найти его.

– Будешь ждать меня там, если что-нибудь произойдет.

– Хорошо, спасибо.

Экс криво усмехнулся. Какой идиотизм с его стороны опекать эту девушку, когда он не может помочь себе!

Они прошли еще несколько кварталов. Потом девушка нервно посмотрела на Экса.

– Есть одна вещь, которую я не могу объяснить, – сказала она. – Ну… Я иногда вижу события, которые только еще должны произойти. Картины чего-то. Я никогда не знаю, когда точно, но через некоторое время это случается.

– Интересно, – сказал Экс. – Возможно, ты обладаешь задатками ясновидения и должна пойти в Университет Микровски. Они всегда искали таких людей.

– До сих пор все, что я видела, происходило.

– Прекрасный результат.

Эксу стало интересно, к чему клонит девушка. Ждет похвалы? Нельзя же быть настолько наивной, чтобы считать себя единственным в мире человеком, обладающим скрытым ясновидением!

– Мой дядя тоже до сих пор был прав во всем, что говорил.

– Очень хорошо, – рассеянно сказал Экс.

У него не было времени для семейного панегирика. Они достигли Сороковой улицы, и в воздухе было темно от пси. Пешком шло мало людей, очень мало.

Оставалось пройти два квартала.

– Что мне интересно, – не успокаивалась девушка, – так это когда я вижу, что события пойдут одним путем, а мой дядя предсказывает другое. Кто из нас будет прав?

– Что ты имеешь в виду?

– Мой дядя говорит, что ты будешь в безопасности, а я не согласна.

– Что? – Экс остановился.

– Я думаю, они попытаются захватить тебя сейчас, – сказала девушка.

Экс посмотрел на нее и оцепенел. Не нужно было обладать пси-энергией, чтобы почувствовать себя в капкане.

Люди из службы здоровья уже не были такими нежными. Телепатическая сила сбила его с ног, больно нагнула голову, схватила руки и ноги.

Психически. Ни одна рука не коснулась его.

Экс боролся в слепой ярости. Арест, казалось, избавил его от последних признаков неустойчивости. Он отчаянно попытался разорвать телекинетические путы.

И он почти сделал это. К нему пришла мощь. Он освободил руки, ухитрился подняться в воздух и в неистовстве устремился в высоту.

Но тут же шлепнулся на тротуар.

Опять попытался, приложив сверхчеловеческие усилия…

И потерял сознание…

Последняя мысль мелькнула в мозгу у Экса: дядя надул его…

Он точно убьет его, если представится удобный случай.

А потом была чернота.

Встречу в службе здоровья мира созвали сразу же. Мэрин в штаб-квартире в Нью-Йорке открыл специальный канал. Руководители в Рио, Лондоне, Париже, Кантоне собрались на чрезвычайное заседание.

Плотно сжатая Мэрином информация была распространена по миру меньше чем за минуту. И сразу стали поступать вопросы.

– Я хотел бы узнать, – сказал шеф пси-здоровья из Барселоны, – как Экс ДВАЖДЫ убегал от вас?

Мысль сопровождалась его неизменной идентификационной структурой. Лицо шефа из Барселоны было еле различимо: высокий, грустный, усатый. Конечно, не его истинное лицо. Идентификационная структура всегда идеализировала своего хозяина по его желанию. В действительности барселонец был низенький, толстый и чисто выбритый.

– Второй побег – среди бела дня? – спросил берлинский шеф.

Члены руководства увидели его идеализированное лицо, широкое и энергичное.

– Действительно. Я не могу это объяснить. – Мэрин сидел за своим черным столом. – Вот полная последовательность событий.

Телепатирование продемонстрировало сцену за спиной.

После атаки летящего кинжала Мэрин сосредоточил своих людей вокруг точки, где, по словам информатора Крэндола, должен был появиться Экс.

– Этот информатор. Кто…

– Позднее. Дайте закончить.

Полсотни агентов перекрыли весь район. Экс появился вовремя в указанном месте. Поначалу его удерживали с незначительными трудностями, во время борьбы он продемонстрировал легкое нарастание скрытых сил, потом не выдержал…

И вдруг энергетический потенциал Экса увеличился прыжком, подобным взрыву. Экс пропал.

С разрешения Мэрина его воспоминания об этом моменте были извлечены и исследованы более скрупулезно. Картина оставалась неясной. В одно мгновение Экс был – в следующее его не стало.

Показ образов был замедлен до одного в половину секунды. На такой скорости удалось заметить ореол энергии вокруг Экса перед тем, как он исчез. Уровень ее был настолько высок, что источник практически невозможно было определить.

Никакого разумного объяснения этому не было.

Впечатления отдельных агентов, как и предсказывал Мэрин, были просмотрены без какого-либо результата.

– Не потрудится ли нью-йоркский шеф пси-здоровья предложить свои объяснения?

– С тех пор как Экс стал калекой, – заявил Мэрин, – я все время предполагал, что ему кто-то помогает.

– Есть другая возможность, – сказал шеф из Варшавы. Его идеализированный образ появился вместе с мыслями: худой, с белыми волосами, веселый. – Экс наткнулся на какую-то еще не открытую форму пси-энергии.

– Это выходит из сферы возможного, – телепатировал барселонец с грустными глазами.

– Не совсем. Подумайте о появлении первых пси. Они были поначалу дикими талантами. Почему следующая мутация не может стать очередной стадией дикого таланта?

– Ужасное предзнаменование, – сказал шеф из Лондона, – но если так, то почему Экс не использует свою силу для своей выгоды?

– Возможно, он не уверен в ней, возможно, он имеет присущую только ему систему защиты, которая предохраняет его от опасности в стрессовые моменты. Я не знаю, – сказал Мэрин. – Все это, конечно, возможности. Все мы уверены, что существует еще много нетронутых тайн разума. Еще…

– Аргументом против твоей теории, – вмешался варшавянин, телепатируя прямо Мэрину, – является тот факт, что некто, помогающий Эксу, должен обладать сверхэнергией пси. Он должен иметь ее хотя бы для осуществления почти мгновенного исчезновения. Если он сделал это, то как он мог допустить такую случайность…

– Или кажущуюся случайность, – сказал лондонец, – возможна проба сил. Подсовывая Мэрину Экса, такая группа могла предвидеть соотношение между своими возможностями и возможностями всех пси. Повторившаяся невозможность схватить Экса может означать многое.

– Сомнительно, – осторожно сказал Мэрин.

Он находил, что дискуссия интересна, но лишь в академическом плане. Казалось, что она не принесет никакой практической пользы.

– Как насчет информатора, сообщившего Крэндолу? – телепатировал барселонец. – Его спросили?

– Не сумели найти. Он блокировал идентифицирующую мысленную волну, а мы потеряли след.

– Что вы планируете делать?

– Во-первых, – сказал Мэрин, – предупредить вас. В этом основной смысл нашей встречи, ведь носитель может покинуть Нью-Йорк. Показатель болезни перешагнул минимальный эпидемический уровень. Можно предполагать расширение, хотя я и закрываю город. – Он помолчал и вытер лоб. – Во-вторых, я собираюсь лично выслеживать Экса, работая по новой системе вероятности поиска, предложенной Крэндолом. Бывает так, что один человек в состоянии сделать то, чего не могут многие.

Мэрин продолжал обсуждение еще полчаса и разорвал контакт. Он немного посидел, уныло сортируя бумаги. Потом, постаравшись отделаться от чувства безнадежности, отправился к Крэндолу.

Крэндол был в своем отделе в гробнице Спящего. Когда Мэрин влетел, он невразумительно поздоровался и пододвинул стул.

– Я хотел бы посмотреть на твою систему вероятностного поиска, – попросил Мэрин.

– Хорошо, – буркнул Крэндол. – Ничего особенного, просто список улиц и времен.

Для того чтобы получить всю эту информацию, Крэндол произвел корреляцию огромного количества данных. Места исчезновения Экса, его новых появлений, его психологический индекс плюс суммарная корреляция потайных мест, подходящих калеке тем, что в них его невозможно обнаружить.

– Я думаю, у тебя довольно хорошие шансы найти его, – усмехнулся ученый. – Но вот взять – это совсем другое дело.

– Знаю, – ответил Мэрин. – Я уже обдумал свое решение. – Он отвел взгляд от Крэндола. – Я должен буду убить Экса.

– Знаю.

– Что?

– Да, ты не можешь рисковать, оставляя его и дальше на свободе. Показатели распространения инфекции растут.

– Действительно. Полиция Департамента здоровья помещает в карантин всех больных. Дело касается общественной безопасности. Очевидно, Экс не может быть схвачен. Посмотрим, можно ли его убить.

– Хорошей охоты. Я уверен, что тебе повезет больше, чем мне.

– Что-то со Спящим?

– Последняя попытка провалилась. Даже не пошевелился.

Мэрин нахмурился. Это были плохие новости. Именно сейчас-то им и пригодился бы интеллект Микровски. Он был именно тем человеком, который мог разобраться со всеми этими случаями.

– Хочешь посмотреть на него? – спросил Крэндол.

Мэрин бросил взгляд на свой вероятностный список и увидел, что до первой встречи на улице остался еще почти час. Он кивнул и последовал за Крэндолом. По тусклому коридору они спустились к лифту, а потом прошли еще один коридор.

– Ты никогда не был здесь? – спросил Крэндол в конце коридора.

– Нет. Но я помогал рисовать план перестройки десять лет тому назад.

Крэндол отомкнул последнюю дверь.

Спящий лежал в ярко освещенной комнате. По трубкам, подходящим к его рукам, подавался питательный раствор, поддерживающий жизнь. Кровать, на которой находился Спящий, медленно массировала его вялые мышцы. Лицо Спящего было белым и ничего не выражающим, как и все последние тридцать лет. Лицо мертвеца. Еще живого.

– Хватит, – не выдержал Мэрин. – Я достаточно поражен.

Они поднялись наверх.

– Учти, улицы, которые я перечислил, находятся в трущобах, – сказал Крэндол, – следи за каждым своим шагом. В таких местах еще встречаются антисоциальные явления.

– Я сам чувствую себя довольно антисоциально, – ответил Мэрин.

Он левитировал к окраине трущоб и там спустился на улицу. Чувствительный тренированный разум был настроен на прием. Мэрин шел в поисках вялой, почти сгладившейся пульсации. Носитель инфекции! Паутина чувств Мэрина растянулась на кварталы, просеивая, ощущая, сортируя.

Если Экс жив и в сознании – он найдет его.

И убьет.

– Ты дурак! Невежа! Слабоумный! – орал на Экса голос, лишенный тела.

Сквозь туман Экс понял, что находится в трущобах, у Кари в комнате.

– Я дал тебе описание пути! – визжал дядя Джон, и его голос отражался от стен. – Ты сделал неправильный поворот!

– Я его не делал.

Экс поднялся. Ему было интересно, как долго он пролежал без сознания.

– Не спорь со мной! Сделал. И ты должен пойти снова.

– Минутку, – спокойно сказал Экс, – я не знаю, в чем ваша игра, но я следовал всем вашим письменным инструкциям. Я поворачивал на всех улицах там, где вы указали.

– Нет!

– Прекратите этот фарс! – крикнул Экс. – Кто вы, черт возьми!

– Иди! – взревел дядя Джон. – Иди или я убью тебя!

– Не делайте глупостей, – сказал Экс. – Скажите мне, что вам надо. Объясните, что вы предлагаете мне сделать. Объясните! Я не могу работать хорошо, не зная цели.

– Иди! – зловеще сказал голос.

– Не могу, – ответил Экс в отчаянии. – Почему бы вам не сбросить эту маску духа и не сказать мне, что вы хотите? Я – обыкновенный человек. Везде офицеры службы здоровья. Они убьют меня. Сначала мне надо восстановить свои возможности. Но я не могу…

– Ты идешь? – спросил голос.

Экс не ответил.

Невидимые руки сдавили шею Экса. Он рванулся. Захват стал крепче. Какая-то сила била Экса об стенку. Он крутился, пытаясь избавиться от безжалостного избиения. Воздух стал живым от переполнявшей его энергии, он давил, швырял, сплющивал…

Мэрин почувствовал возрастание выхода энергии. Он проследил его и зафиксировал. Затем левитировал к месту расположения, пытаясь идентифицировать структуру.

– Экс!

Мэрин проломил непрочную деревянную дверь и остановился. Он увидел скрюченное тело Экса.

В комнате обитала сила берсеркера. Внезапно Мэрин обнаружил, что ему приходится отчаянно сражаться, пытаясь спасти собственную жизнь. Закрывшись, он нанес удар по телекинетической мощи, нараставшей вокруг.

Стул был поднят и брошен в Мэрина. Тот отклонил его, но получил удар сзади кувшином. Кровать пыталась прижать Мэрина к стене. Увернувшись, он получил столом по спине. Лампа врезалась в стену над головой, осыпав его осколками. Метла бросилась под колени…

Защищаясь, Мэрин определил источник пси-энергии. Он был в подвале здания.

Мэрин послал туда волну угроз, стал метать стулья и столы. Атака внезапно прекратилась. Комната напоминала свалку ломаной мебели.

Мэрин оглянулся. Экс опять исчез. Поиски его идентификационной волны тоже были безуспешны.

Человек из подвала?!

И этот исчез. Но остался след!

Мэрин выскочил из окна, направляясь по следу. Обученный такой работе, он держал контакт с ослабленной приглушенной мыслью по мере того, как ее обладатель мчался в город. Погоня шла по извилистому лабиринту зданий и на открытом пространстве.

Если бы только удалось схватить и задержать соучастника! Мэрин постоянно сокращал дистанцию между собой и человеком, помогавшим Эксу и атаковавшим Экса. Тот летел прочь из города, на запад.

– Стакан пива, пожалуйста, – сказал Экс, стараясь отдышаться. Хорошая получилась пробежка.

К счастью, бармен был нормалом, притом довольно флегматичным. Он вяло повернулся к крану.

В глубине бара Экс увидел Кари. Девушка прислонилась к стене. Слава богу, что запомнила! Он заплатил за пиво и направился к ней.

– Что случилось? – спросила Кари, глядя на его помятое лицо.

– Твой хороший дядя пытался убить меня, – скривился Экс, – потом вломился офицер службы здоровья, и я оставил их драться.

Во время драки Экс выскользнул за дверь. Он рассчитывал, что низкая интенсивность мыслей скроет его. Покалеченный, он вряд ли в состоянии излучать идентифицирующие волны. Иногда утрата телепатических способностей оказывалась ценным качеством.

– Не понимаю. – Кари грустно покачала головой. – Ты можешь не поверить, но дядя Джон всегда был хорошим человеком. Это был самый безвредный человек, которого я знала. Не понимаю.

– Это просто, – сказал Экс, – попробуй понять. Он – не дядя Джон. Какой-то пси очень высокого класса под него маскировался.

– Но почему? – спросила девушка.

– Не знаю. Он спасает меня, потом пытается сделать так, чтобы меня схватили, потом пытается убить. Это бессмысленно.

– Что нам делать сейчас?

– Сейчас все, конец. – Экс допил пиво.

– Разве нет места, куда бы мы могли пойти, – спросила Кари, – где можно спрятаться?

– Я такого не знаю. И тебе лучше идти одной. Я слишком опасная личность.

– А я не пойду, – заявила она.

– Почему? – поинтересовался Экс.

– Не пойду.

Даже без телепатии Экс мог понять, что имела в виду Кари. Он мысленно выругался. Идея, что девушка тоже каким-то образом отвечает за всю эту историю, ему не нравилась. Служба пси-здоровья должна быть в отчаянии. За последнее время им досталось не раз. А это ожесточает.

– Уходи. – Экс был тверд.

– Нет!

– Ну что ж, пойдем. Мы должны уходить как можно скорее. Единственное, о чем я могу думать, – это как выбраться из города. Именно с этого надо было начинать, а не играть с духами. Сейчас, без сомнения, слишком поздно. Офицеры службы здоровья будут проверять каждого пешехода. Ты можешь использовать свое ясновидение? Тебе что-нибудь видно?

– Нет, – грустно ответила Кари, – в будущем пусто.

Экс видел то же самое.

Мэрин чувствовал, что обладает большей мощью, чем человек, которого он преследовал. Появились признаки, что тот слабеет, и Мэрин поднажал.

Беглец был уже виден, до него оставалось около мили. Приблизившись, Мэрин послал телекинетический удар, сбросив противника на землю.

Тот упрямо сопротивлялся. Мэрин догнал его и прижал к земле. Потом поискал его идентифицирующую волну.

И нашел.

Крэндол!!!

Мгновение Мэрин мог только таращить глаза.

– Ты взял Экса? – телепатировал Крэндол.

Напряжение полностью истощило его. Толстяк боролся за каждый вздох.

– Нет. Ты был его помощником все это время? Правда?

В мыслях Крэндола читалось подтверждение.

– Как ты мог? – телепатировал Мэрин. – О чем ты думал? Ты же знаешь, что такое болезнь.

– Я объясню позднее. – Крэндол задыхался.

– Сейчас!

– Нет времени. Ты должен найти Экса.

– Знаю. Но почему ты помогал ему?

– Я не помогал, – ответил толстяк, – я не по-настоящему. Я пытался убить его. А ты ДОЛЖЕН его убить. – Он поднялся. – Экс представляет куда большую опасность, чем ты думаешь. Поверь мне, Мэрин. Он должен быть убит.

– Почему ты спасал его?

– С целью вовлечь в еще большую опасность. Я не мог захватить и изолировать Экса. Он должен быть убит.

– Объясни.

– Не сейчас, – покачал головой Крэндол. – Это я послал в тебя кинжал, чтобы убедить в опасности Экса. Я вывел тебя в точку, где ты мог убить его.

– Кто он? Что он?

– Не сейчас! Расправься с ним!

– Но ты не обладаешь такой большой телекинетической силой. Кто был с тобой?

– Девушка, – сказал Крэндол, поднимаясь, – девушка Кари. Я выдавал себя за духа ее дяди. За всем этим стоит она. Ты должен убить ее тоже. – Он вытер пот, ручьями текущий по лицу. – Извини, Пол, что я действовал подобным образом. В свое время ты услышишь эту историю полностью. Главное – поверь мне сейчас.

Крэндол затряс перед Мэрином кулаками:

– Ты должен убить этих двоих! До того как они убьют все, что тебе дорого!

Мэрин видел, что Крэндол не врет. Мэрин поднялся в воздух, связался с агентами и проинструктировал их.

– Убейте этих двоих. Возьмите Крэндола и держите его под прицелом.

Экс направился вниз по улице, надеясь, что отсутствие плана собьет пси. Каждая тень пугала. Он ожидал телекинетического удара, который наконец уничтожит его.

Почему дядя пытался убить его? Ответить невозможно. В чем его кажущаяся важность? Еще один вопрос без ответа. А девушка?

Экс наблюдал за ней уголком глаза. Кари шла молча. Ее лицо покрылось румянцем и оживилось. Она казалась почти веселой. Возможно, свобода от дяди и была этому причиной. Какая еще могла быть причина?

То, что она с ним?

Воздух был наполнен обычным движением дня. Летели тонны руды под присмотром дюжины опытных рабочих. Приплывали грузы с юга: фрукты и овощи из Бразилии, мясо из Аргентины.

И пси-офицеры. Экс не особенно удивился. Город охранялся слишком бдительно. Убежать было невозможно, тем более калеке.

Пси-офицеры опускались, формируя плотную фронтальную цепь.

– Ну хорошо, – сказал Экс, – черт с вами, я сдаюсь.

Он пришел к выводу, что сейчас тот случай, когда можно уступить неизбежному. Стоило подумать о девушке. Пси устали от игр. Если он попытается, они могут сыграть слишком жестоко.

Поток энергии сбил его с ног.

– Я же сказал, что сдаюсь! – крикнул Экс.

Сзади Кари тоже упала. Энергия смела их, завертела по двору. Ее поток усиливался, возрастал.

– Прекратите! – крикнул Экс. – Вы нас…

У него было время, бесконечно малая доля секунды, чтобы полностью разобраться в своем отношении к девушке. Он не мог допустить, чтобы с ней что-нибудь случилось. Экс знал, что это было Чувство.

Грустное и горькое ощущение любви.

Экс попытался подняться. Очередь ментальной энергии сбила с ног, не дала устоять. К нему летели камешки и булыжники.

Экс осознал, что ему не позволят сдаться. Его намереваются убить.

И Кари.

Он попробовал защититься, хотя и знал о своей слабости, попробовал укрыть Кари. Девушка согнулась: булыжник ударил ее в живот. Камни свистели вокруг.

Увидев, что Кари получила такой удар, Экс пришел в ярость. Он сумел подняться и пройти два шага вперед.

Его опять сбили. Часть стены начала обрушиваться на них под действием пси-силы. Он попытался вытащить Кари. Слишком поздно. Стена падала…

И в этот момент Экс перескочил через пропасть. Его измученный перенапряжением разум совершил прыжок на новый энергетический уровень. Понимание мгновенно заполнило разум Экса.

Стена обрушилась, но Экса и Кари под ней не было.

– МЭРИН!

Шеф службы пси-здоровья уныло поднял голову. Он сидел за своим столом. Это случилось опять.

– МЭРИН!

– Кто это?

– Экс.

Сейчас уже ничто не могло его удивить. Не важно, что Экс владеет узконаправленной телепатией.

– Что ты хочешь?

– Я хочу встретиться. Назови место.

– Где пожелаешь, – ответил Мэрин с холодным отчаянием. Любопытство переполняло его. – Как ты можешь телепатировать?

– Все пси могут телепатировать, – поддразнивая, ответил Экс.

– Так где же? – спросил Мэрин.

Он попытался проследить за посланием. Но Экс настолько легко управлял узким лучом, что позволял проходить только посланию.

– Я хочу немного покоя, – сказал Экс, – так что я сейчас в гробнице Спящего. Не мог бы ты встретиться со мной здесь?

– Приду. – Мэрин разорвал контакт. – Леферт, – сказал он.

– Да, шеф. – Ассистент вошел в комнату.

– Я хочу, чтобы ты руководил, пока я не вернусь. Если я вернусь.

– Как там Экс? – спросил Леферт.

– Я не знаю. Я не знаю, какой энергией он обладает. Я не знаю, почему Крэндол хотел убить его, но я согласен с приговором.

– Нам можно бомбить гробницу?

– Нет ничего быстрее мысли, – ответил Мэрин. – Экс открыл какую-то форму нуль-транспортировки и сможет исчезнуть еще до того, как бомба упадет. – Он помолчал. – Есть еще способ, но я больше не буду говорить об этом. Экс может прослушать наш разговор.

– Невозможно! Это прямая направленная беседа. Он не мог…

– Он не мог, но убежал, – устало напомнил Мэрин. – Мы недооцениваем мистера Экса. Отныне считай его всемогущим.

– Хорошо, – сказал Леферт в сомнении.

– У тебя есть последние цифры показателя инфекционности? – спросил Мэрин, подходя к окну.

– Они превосходят эпидемические. Болезнь перепрыгнула пределы города.

– Это сейчас не проверить. Мы были сбиты с утеса. И упали с той стороны. Нам повезет, если за год мир потеряет только тысячу пси. – Мэрин сжал кулаки. – За одно это я мог бы разрезать Экса на мелкие кусочки.

Первым, кого увидел Мэрин, войдя в комнату Спящего, был сам Микровски, лежащий в саркофаге. За ним стояли Экс и девушка.

– Мне хотелось, чтобы ты встретился с Кари, – улыбнулся Экс.

– Я хотел бы получить объяснение. – Мэрин не обращал внимания на изумленную девушку.

– Конечно. Для начала ты хочешь узнать, кто я?

– Да.

– Я – следующая стадия пси. Парапси.

– Понимаю. И это пришло…

– Когда вы пытались убить Кари.

– Начни-ка лучше с другого, – сказал Мэрин. Перед тем как сделать последний шаг, он предполагал услышать объяснение. – Почему ты вытащил из Спящего питающие трубки?

– Потому что Микровски больше в них не нуждается, – ответил Экс.

Он повернулся к Спящему, и комната загудела от энергии.

– ХОРОШО СДЕЛАНО, ЭКС.

На мгновение Мэрин подумал, что телепатировала девушка. Потом сообразил, что это был сам Микровски.

– Некоторое время он еще будет в полубессознательном состоянии, – сказал Экс, – позволь мне пока начать с самого начала. Как тебе известно, тридцать лет назад Микровски искал сверхпси-мощь. Чтобы найти ее, он разделил разум и тело. Потом, уже обладая знанием, он был не в состоянии вернуться в тело. Для этого требовался переход на более высокий энергетический уровень, а без находящейся под командой нервной системы он не мог овладеть такой мощью. Не мог ему помочь и никто из обычных пси. Для достижения нового уровня все нормальные каналы должны быть блокированы и перенаправлены, а вся нервная система должна оказаться под ужасным перенапряжением. Короче, я – первый настоящий пси, овладевший подобным методом.

– Так ты не мутант? – озадаченно спросил Мэрин.

– Мутация здесь ни при чем. Дай мне продолжить. Микровски не мог сам, без помощи, перескочить через пропасть. Для этого нужен был я.

– Не только. Также ты, – телепатировал Микровски Мэрину, – и девушка, и Крэндол. Я был с ним в телепатическом контакте. Вместе с Крэндолом мы выбрали Экса для эксперимента. Сам Крэндол не годился из-за неподходящей нервной системы. Экса взяли за его темперамент и чувствительность. И, я должен добавить, за его эгоизм и мнительность. Все было предусмотрено, включая роль Кари.

Мэрин холодно слушал. Пусть объяснит. У него есть собственный ответ. Окончательный.

– Во-первых, перекрытие каналов. Пси-чувства Экса были блокированы. Потом его ввели в стрессовую ситуацию: назревающий арест, изоляция. И то и другое неприемлемо для его натуры. Когда он оказался не в состоянии перескочить пропасть, Крэндол спас его с моей помощью. С Крэндолом, выдающим себя за дядю Кари, мы угрожали жизни Экса, усиливая стресс.

– Так вот что имел в виду Крэндол, – пробормотал Мэрин.

– Да, Крэндол сказал тебе, что ты должен убить Экса. Это правда. Ты должен был попробовать. Он сказал, что девушка – ключ ко всему. И это тоже правда. Потому что, лишь когда под угрозой оказалась жизнь Экса и девушки, был достигнут сильнейший из стрессов, который мы могли создать. Экс перебрался через пропасть к более высокому потенциалу. За этим немедленно пришло понимание.

– И он вернул тебе твое тело, – добавил Мэрин.

– И он вернул мне мое тело, – согласился Микровски.

Мэрин знал, что он должен делать, и поблагодарил Бога за предусмотрительность службы пси-здоровья.

– Итак, если я правильно понял, все это: заражение Экса, его чудесные спасения, все хитрости, что ты использовал, – предназначалось для того, чтобы создать силу, достаточно большую, чтобы вернуть тебя в твое тело?

– Это одна из частей, – ответил Микровски, – другая часть – создание в лице Экса другого парапси.

– Очень хорошо, – сказал Мэрин. – Вам будет интересно узнать, что служба пси-здоровья всегда размышляла над одной возможностью: возвращение Спящего, но безумного Спящего. На такой случай эта комната подготовлена для атомного взрыва. Все четыре стены, пол, потолок закрыты мною. Атомный взрыв не мгновенный, – в его улыбке не было юмора, – но я сомневаюсь, что парапси – переход более быстрый. Скорость моих мысленных способностей такая же, как у вас. Я собираюсь взорвать это место.

– Твои люди из службы здоровья подозрительны, – сказал Микровски, – но почему, ради всего святого, ты хочешь сделать подобную вещь?

– Почему? Ты осознаешь, что натворил? Ты вернул себе тело. Но болезнь вышла из-под контроля. Пси-наука на всех ее позициях уничтожена! И все из-за твоего эгоизма. – Мысленно Мэрин достал ключ.

– Подожди! – вмешался Экс. – Очевидно, ты не понимаешь. Это все временное возмущение. Правда. Никто не останется пораженным. Больные люди могут быть тренированы.

– Тренированы? Для чего?

– Парапси, конечно. Полное перекрытие каналов необходимо, чтобы совершить следующий парапсихологический шаг. Болезнь – это исходная точка. Нынешний уровень пси неустойчив. Если бы я его не покинул, это сделал бы кто-нибудь другой в ближайшие несколько лет.

– Дальше, когда появятся несколько людей, перебравшихся через пропасть, будет легче, – добавил Микровски. – Так же как и начало пси. Остальное пойдет сравнительно легко, когда появятся первые достижения. Чем больше парапси, тем легче.

– Как я могу поверить? – тряхнул головой Мэрин.

– Как? Смотри!

Телепатия передает тонкие нюансы смысла, теряющиеся в разговорной речи. Состояние «правды» при телепатировании открывает, насколько человек, посылающий сигнал, верит этой «правде». Существует бесконечное число градаций «истины».

Как и Экс, Мэрин прочитал веру Микровски в парапси. На подсознательном уровне. Невообразимо «правдивая» истина! Больше не надо было никаких аргументов.

Внезапно Кари улыбнулась. Ее постигла одна из вспышек предчувствия. Приятного предчувствия.

– Помоги мне подняться, – сказал Микровски Мэрину, – и позволь обрисовать в общих чертах мою программу тренировок.

Мэрин направился к нему.

Экс усмехнулся. Он прочитал предвидение Кари.

Заяц

В Марсопорт я приехал за несколько часов до посадки корабля с Земли. Он вез алмазные буры, заказанные мною больше года назад, и я не хотел, чтобы кто-нибудь успел наложить на них лапу. Это, конечно же, не намек на существование такого нехорошего явления, как воровство, – здесь, на Марсе, мы все интеллектуалы и джентльмены. Однако чего-нибудь необходимого для нашей деятельности вечно не хватает, вот и сложилась у научной интеллигенции эта практика: опоздавшим – кости.

Я успел погрузить буры в джип за минуту до появления Карсона из «Горнодобычи», который размахивал сверхособым чрезвычайным ультраприоритетным разрешением. К счастью, я не поленился запастись экстраультраприоритетным разрешением директора Берка. Карсона это так «обрадовало», что я сжалился и отдал ему три бура.

Он укатил на тарахтящем скутере по марсианским красным пескам, что так классно смотрятся на цветных фотографиях и так надежно гробят наши двигатели.

А я пошел поглазеть на земной корабль. И не потому, что питаю к этим штуковинам хоть малейший интерес, а просто в нашей пустыне что-то новенькое появляется крайне редко.

И тут я увидел зайца.

Он стоял возле корабля, глаза – что твои блюдца. И таращились эти глаза на красный песок, на черные от нагара посадочные пусковые шахты, на пять зданий Марсопорта. И на восхищенной физиономии читалось: «Марс! Вот это да!»

Я мысленно застонал. Работы у меня нынче столько, что и за месяц не переделаешь, но этот заяц – не чья-нибудь проблема, а моя. Директору Берку блажь в голову приходит не часто, но все же такое случается, и как-то раз он мне заявил: «Талли, ты умеешь ладить с людьми. Ты их понимаешь, и они неплохо к тебе относятся. А потому назначаю тебя начальником Марсианской службы безопасности».

Вот так я и стал ответственным за зайцев.

Этому было лет двадцать. Рост выше шести футов, на костях добрая сотня фунтов лишнего мяса. В нашем здоровом марсианском климате его нос не замедлил густо покраснеть. Руки большие, на вид неуклюжие, и такие же ноги. И дышит как рыба, выброшенная из воды в нашу здоровую марсианскую атмосферу. Само собой, дыхательной маски у него нет. Еще ни один заяц не догадался ею обзавестись.

Я подошел к парню и задал вопрос:

– Ну и как тебе у нас?

– О-бал-денно! – сказал он.

– Необычные ощущения, правда же? Ты на самой настоящей, вот ей-богу взаправдашней, другой планете.

– Да, да, да! – пропыхтел заяц.

От кислородного голодания у него уже посинело лицо – все, кроме кончика носа. Я дал ему еще немного помучиться.

– Итак, ты тайком забрался в трюм этого грузового корабля. Бесплатно слетал на чудесный, чарующий, экзотический Марс.

– Насчет бесплатно – это вы не правы, – возразил, хватая ртом воздух, заяц. – Я не безбилетник, я… как бы это сказать…

– Подмазал капитана, – договорил я за него.

У парня уже подкашивались длинные и тонкие ноги. Я нахлобучил ему на нос мой запасной респиратор.

– Пошли, зайчик, покормлю тебя. А после у нас будет серьезный разговор.

По пути к столовой пришлось держать его за руку – он так увлеченно глазел по сторонам, что запросто мог споткнуться и сломать что-нибудь ценное. Внутри я подкачал воздуха и разогрел для парня свинины с фасолью.

Он все уплел с волчьим аппетитом, потом откинулся на стуле и улыбнулся до ушей.

– Меня зовут Джонни Франклин, – представился заяц. – Марс! Просто не верится, что я здесь!

Все зайцы так говорят. Все, кому удается пережить полет. За год набирается до десяти попыток, но только одна или две заканчиваются благополучно. Эти безбилетники – круглые идиоты, кого ни возьми. Но они как-то ухитряются проникать на грузовые корабли и прятаться там от проверок.

Корабль стартует с ускорением порядка двадцати g, и без специальной защиты заяц превращается в кровавую лепешку. Если он избежит этой участи, за него возьмется радиация. Или он задохнется в безвоздушном трюме, не успев доползти до отсека с пилотами.

У нас даже кладбище специальное имеется, только для безбилетников.

Но все же некоторые добираются живыми. И ступают с великими надеждами и звездами в глазах на марсианскую почву.

А я – тот человек, который должен избавлять их от иллюзий.

– Ну и зачем же ты прилетел на Марс? – спросил я.

– Сейчас объясню, – сказал Франклин. – На Земле надо быть как все. Думай так же, как другие думают, делай то же, что другие делают. А будешь не как все – попадешь в кутузку.

Я кивнул. Земля наконец-то взялась за ум, впервые в истории человечества. Мир во всем мире, единое правительство, общее процветание. Это благолепие вполне устраивает власти, и они не хотят ничего менять. Пожалуй, с подавлением индивидуализма, даже самого безобидного, малость перестарались, но кто я такой, чтобы судить? Может, Земля еще целый век, а то и больше, просуществует без потрясений. Но зайцу, который живет сегодняшним днем, этого показалось мало.

– И ты почувствовал, что пора открывать новые горизонты.

– Да, сэр, – ответил Франклин. – Пусть вам это покажется слишком банальным, но я хочу стать одним из вас, покорителей Марса. И никакие трудности мне не страшны. Я готов к труду! Вот увидите, сэр, от меня будет прок, только позвольте остаться! Я буду работать не покладая рук…

– О какой работе речь? – перебил я.

– А? – Он опешил, но лишь на миг. – О любой. Что поручите, то и сделаю.

– И что же ты умеешь делать? Конечно, нам бы пригодился специалист по неорганической химии. Имеются ли у тебя знания и опыт работы в этой области?

– Нет, сэр, – ответил заяц.

Моя обязанность – открыть зайцу глаза на злую и горькую правду, и я всегда это делаю добросовестно, хоть и без малейшего удовольствия.

– Значит, химия – не твой конек, – задумчиво проговорил я. – Пожалуй, здесь нашлось бы местечко для высококлассного геолога. Пригодился бы и статистик.

– Боюсь, что…

– Скажи-ка, Франклин, у тебя есть докторская степень?

– Нет, сэр.

– Кандидатская? Магистерская? Бакалаврская, на худой конец?

– Нет, – понурился Франклин. – Я даже среднюю школу не окончил.

– И чем же ты намерен тут заниматься?

– Сэр, – сказал заяц, – я читал, что у Программы освоения Марса много объектов и они разбросаны по всей планете. Я бы курьером мог, что ли… Мне плотничать доводилось, и в сантехнике я кое-что смыслю. Да наверняка найдется, к чему руку приложить.

Я налил Франклину еще кофе, а он не сводил с меня полных мольбы большущих глаз. Когда наступает этот момент, все зайцы так делают. Им представляется, что Марс вроде Аляски в семидесятые или Антарктики в двухтысячном – фронтир для смелых и решительных. Но Марс – не фронтир. Это тупик.

– А известно ли тебе, Франклин, – заговорил я, – что Программа освоения Марса себя не обеспечивает? Возможно, никогда и не будет. Известно ли тебе, что цена пребывания человека на этой планете – пятьдесят тысяч долларов в год? По-твоему, ты достоин такого содержания?

– Много я не съем, – ответил заяц. – И как только втянусь в работу…

– А известно ли тебе, Франклин, – перебил его я, – что на Марсе не найдешь человека с ученой степенью ниже докторской?

– Нет, этого я не знал, – прошептал Франклин.

Да, зайцы этого не знают. Мой долг – просвещать их. Поэтому я рассказал Франклину, что корифеи науки у нас по совместительству и сантехники, и плотники, и курьеры, и повара, и уборщики. Всем этим они занимаются в свободное от основной работы время. Может, и не слишком добротно выходит, но как-то справляются.

Факт остается фактом: на Марсе нет неквалифицированных работников. Они для нас непозволительная роскошь.

Казалось, из глаз Франклина вот-вот брызнут слезы. Но он сумел взять себя в руки.

Он обвел нашу тесную столовую тоскливым взглядом, задерживая его на каждом предмете. Это же все марсианское!

– Пошли, – сказал я, вставая. – Найду тебе койку. Завтра организуем твое возвращение на Землю. Да не переживай так. Ты же, по крайней мере, Марс повидал.

– Да, сэр. – Заяц вяло поднялся на ноги. – Только на Землю я не вернусь.

Я не стал спорить. Зайцы горазды на громкие слова. Но откуда мне знать, что на уме у этого?

Устроив Франклина, я вернулся в лабораторию и посвятил несколько часов самым неотложным делам, а потом, совершенно обессиленный, уснул как убитый.

Наутро пошел будить Франклина – а его койка оказалась пуста. Сразу полезли в голову мысли о диверсии – от героя-космопроходца, лишившегося главной цели в жизни, всякого можно ждать. Выдернет несколько стержней из ядерного реактора или топливохранилище подожжет… Я в панике забегал по лагерю и наконец обнаружил зайца возле недостроенной лаборатории камеральной обработки образцов.

Эту лабораторию мы сооружали в свободное от основной работы время. Найдется у человека полчасика, и он положит на раствор несколько кирпичей, выпилит столешницу или прикрепит к двери петли. Но еще никому не хватило времени довести начатое дело до конца.

За несколько часов Франклин успел больше, чем все мы – за несколько месяцев. Он и впрямь оказался хорошим плотником и трудился так споро, словно за ним гнались все фурии ада.

– Франклин! – рявкнул я.

– Да, сэр. – Он подбежал ко мне. – Хотел как-то окупить мое содержание, мистер Талли. Дайте еще несколько часов, и тут будет крыша. А если никому не нужны вот эти обрезки труб, я к завтрашнему утру доделаю водопровод.

Хороший ты парень, Франклин. Как раз такие на Марсе и нужны. По всем законам человеческой порядочности и справедливости я должен похлопать тебя по плечу и сказать: «Дружище, книжные знания реального опыта не заменят. Так что оставайся, ты нам пригодишься».

Да-да, я бы так и сказал, если бы имел право решать. Но не было у меня такого права. На Марсе не бывает историй успеха. Нельзя прилететь сюда зайцем и преуспеть. Мы, ученые, постелем эту крышу; уж как выйдет, так и выйдет. Мы не можем себе позволить дублирования профессий.

– Франклин, не усложнял бы ты мне жизнь, а? Я человек мягкосердечный, меня убедить нетрудно. Но есть правила, и я обязан их соблюдать. Ты полетишь назад.

– Нельзя мне назад, – еле слышно произнес Франклин.

– Почему?

– Вернусь – попаду за решетку.

Я аж застонал:

– Ладно, расскажи мне свою историю. Но ради бога, покороче.

– Хорошо, сэр. Как я вам уже говорил, на Земле нужно быть таким, как все. Ну, поначалу меня это вполне устраивало. А потом мне открылась Истина.

– Что-что тебе открылось?

– Истина, – гордо ответил Франклин. – Узнал я ее случайно, и оказалась она совсем простой. До того простой, что я решил рассказать сестре: если она сумеет понять, то все остальные и подавно. Сестра поняла, и я принялся учить всех подряд.

– Продолжай, – сказал я.

– Вот только никому это не нравилось, они ужасно сердились. Психом меня называли, велели заткнуться. Но разве я могу молчать, мистер Талли? Ведь это же Истина! А когда пришли меня арестовывать, я сбежал на Марс.

Ну до чего же здорово, подумал я. Как раз тебя-то, Франклин, нам здесь и не хватало. Миляга-парень, старомодный религиозный фанатик, проповедующий среди закостенелых ученых. А уж для меня персонально – то, что доктор прописал. Вот отправлю его на Землю, за тюремную решетку, и буду горько каяться до конца моих дней.

– Но это не все, – сказал Франклин.

– Хочешь сказать, твоя трагическая история имела продолжение?

– Да, сэр.

– Что ж, выкладывай.

– За моей сестрой тоже пришли, – сообщил Франклин. – Понимаете, познав Истину, она не слабей моего загорелась желанием учить других. И теперь вынуждена прятаться и ждать, когда… когда… – Он вытер нос и судорожно сглотнул. – Я надеялся доказать вам, что на Марсе от меня будет прок, и тогда сестра переберется ко мне…

– Хватит! – рявкнул я.

– Ладно, сэр.

– Не хочу больше слушать этот бред, – сказал я. – И так уже уши вянут.

– А давайте я вам открою Истину? – с надеждой предложил Франклин. – Я могу объяснить…

– Ни слова больше!

– Хорошо, сэр.

– Франклин, я ничем, ну абсолютно ничем не в силах тебе помочь. У тебя нет квалификации, а у меня нет такого права, чтобы разрешить тебе остаться. Единственное, что в моей власти, – поговорить о тебе с директором.

– Ура! Огромное вам спасибо, мистер Талли. Вы ведь ему скажете, что я еще не полностью оправился от путешествия? Как только силенки вернутся, я вам покажу…

– Конечно, конечно, – перебил его я и поспешил уйти.

Директор таращился на меня так, будто подозревал, что в моей маске барахлит регулятор подачи кислорода.

– Талли, – сказал он, когда к нему вернулся дар речи, – ты же знаешь порядок.

– Само собой, – кивнул я. – Но мальчишка и впрямь может пригодиться. Да и тошно думать о том, чтобы собственноручно сдать его в полицию.

– Содержание одного человека на Марсе стоит пятьдесят тысяч долларов в год, – напомнил директор. – По-твоему, он стоит жалованья полноценного…

– Знаю, знаю, – перебил я. – Но ведь это особый случай. Жалко парня, он же так хочет здесь работать, и руки у него откуда надо растут…

– Зайцев всегда жалко, – возразил директор.

– Ну да. Это же низшие существа, верно? Не то что мы, ученые. Так что нечего им под ногами путаться.

– Эд, – спокойно, взвешенно заговорил директор, – я вижу, что ты с моим мнением не согласен. А потому предоставляю решать тебе. Ты в курсе, что ежегодно Программа освоения Марса получает тысячи заявок от желающих в ней поучаствовать. Мы отказываем профессионалам более высокого уровня, чем мы сами. Ребята несколько лет старательно учатся в университетах, рассчитывая получить здесь приглянувшуюся должность, а потом узнают, что вакансия уже занята. Вот если подумаешь обо всем этом, хватит ли у тебя совести сказать, что Франклин может остаться?

– О черт!.. Если ты так ставишь вопрос – то нет.

– Разве существует какой-нибудь другой вариант? – спросил директор.

– Конечно, его нет.

– Много званых, мало избранных – печальная ситуация, что ни говори, – размышлял вслух директор. – Нам нужен новый фронтир. Моя бы воля, я бы настежь распахнул ворота Марса для колонизации. Уверен, однажды это случится. Но не раньше, чем мы достигнем самообеспечения.

– Все правильно, – сказал я скрепя сердце. – Пойду займусь отправкой зайца.

Вернувшись, я застал Франклина за кровельной работой. И ему достаточно было увидеть мое лицо, чтобы угадать результат.

Я сел в джип и поехал в Марсопорт. Надо было сказать пару ласковых капитану, взявшему Франклина на борт. Ведь это уже далеко не первый случай. Раз ты такой добренький, повезешь зайца обратно на Землю бесплатно.

Корабль стоял в пусковой шахте, устремив нос в небо. Кларксон, наш инженер-атомщик, готовил его к старту.

– Где капитан этой лохани? – спросил я.

– Нет у нее капитана, – ответил Кларксон. – Это дрон, радиоуправляемый.

У меня свело желудок.

– Нет капитана?

– Ага.

– А экипаж?

– Зачем он на дроне? – сказал Кларксон. – Талли, да ты же в курсе.

– А раз на борту нет людей, – бодро произнес я, – то нет и кислорода.

– Откуда ж ему взяться?

– И защиты от радиации.

– Ну да. – Кларксон посмотрел на меня с недоумением.

– Изоляции тоже нет.

– Минимальная – чтобы корпус не расплавился.

– А значит, стартует он с предельным ускорением. Это примерно тридцать пять g?

– Точно, – подтвердил Кларксон. – Самый экономный вариант, когда на борту нет людей. А что тебя гложет?

Я не ответил. Просто вернулся в джип и помчался обратно к камералке.

Человек не пережил бы такой полет. Это физически невозможно. Ни одного шанса из десяти миллиардов.

К моему приезду Франклин уже закончил крышу. Теперь он работал внизу, сращивал трубы. Время было обеденное, и ему помогали несколько человек из «Горнодобычи».

– Франклин! – позвал я.

– Да, сэр.

Я набрал в грудь побольше воздуха:

– Франклин, ты действительно прилетел на том грузовозе?

– Нет, сэр, – ответил он. – Я пытался вам объяснить, что не давал капитану взятку, но вы не стали…

– Но если это правда, – произнес я очень медленно, – то как ты сюда добрался?

– Мне помогла Истина!

– А показать можешь?

Франклин помолчал, обдумывая мою просьбу.

– Мистер Талли, я в этом полете ужасно вымотался, – сказал он. – Но попробую – может, и получится.

И он исчез.

Я стоял с отпавшей челюстью. Наконец один шахтер показал вверх. Там, футах в трехстах, парил Франклин.

И вот он уже снова стоит передо мной и держится за покрасневший на морозе нос.

Мгновенное перемещение в пространстве! Ну и дела!

– Это и есть Истина? – спросил я.

– Да, сэр. Это другой способ смотреть на вещи. Если увидеть Истину – по-настоящему увидеть, – то для тебя уже не будет ничего невозможного. Но на Земле мне сказали, что это галлюцинации и чтобы я прекратил гипнотизировать людей, иначе…

– И ты можешь этому научить? – спросил я.

– Само собой, – ответил Франклин. – Но понадобится время.

– Насчет этого не беспокойся. Время мы выкроим. Думаю, никто не откажется. Сдается мне, Истина того стоит…

Я бы и дальше лепетал в полнейшем душевном смятении, если бы обнадеженный Франклин не перебил:

– Мистер Талли, так это значит, что я могу остаться?

– Да, Франклин, ты можешь остаться. Я даже больше скажу: захочешь сбежать от нас – пристрелю.

– Ох, сэр, спасибо огромное! А как насчет сестренки? Можно и ей сюда?

– Конечно, о чем разговор. Твоей сестре мы тоже будем рады. Пусть прилетает, когда захочет…

Люди из «Горнодобычи» дружно ахнули. У меня на затылке дыбом встали волосы, и я очень медленно повернулся.

И увидел девушку – высокую, худую, с глазами как блюдца. Поведя вокруг взглядом лунатика, она прошептала:

– Марс! Вот это да!

А когда увидела меня, покраснела.

– Сэр, простите, пожалуйста, – сказала она. – Я подслушивала.

Соблюдай форму!

Пид Пилот сбросил скорость почти до нулевой и обеспокоенно вгляделся в зеленую планету.

Даже без приборов было ясно: это она. Третья от солнца, единственная в системе, способная питать жизнь. Как же мирно кружится она под облачной вуалью…

Да, выглядит совершенно невинно. Но уже двадцать экспедиций с Грома были посланы сюда, чтобы подготовить Вторжение. И все они исчезли – как в воду канули.

Пид колебался лишь мгновение, а затем решительно повел корабль вниз. Что толку висеть на орбите? Храбрее, чем сейчас, ни он, ни двое его спутников уже не станут. Компактные Переносчики в их телесных сумках неактивны, но готовы включиться в любой момент.

Пид хотел произнести торжественную речь, однако подходящие слова не шли на ум. Экипаж ждал. Ильг Радист только что отправил на Гром донесение о прибытии к цели. Гер Приборист одновременно снял показания с шестнадцати приборов и доложил: «Никаких признаков инопланетной деятельности». Поверхность его тела при этом беззаботно текла и колыхалась.

Заметив столь вопиющее нарушение, Пид наконец понял, что нужно сказать экипажу. С того момента, когда они покинули Гром, на борту самым возмутительным образом падала дисциплина. Командующий Вторжением предупреждал, что этого не избежать, но все же Пит обязан как-то противодействовать. Это его служебный долг, ведь всем известно, что низшие касты, к которым принадлежат Радисты и Прибористы, подвержены несоблюдению формы.

– На нашу экспедицию возложены огромные надежды, – начал он исподволь. – А мы теперь очень далеко от родины.

Гер Приборист кивнул. Ильг Радист расплылся, окончательно утратив уставную форму, и удобно притек к стенке.

– Но тем не менее, – взял жесткий тон Пид, – удаленность не оправдывает Бесформенности. Бесформенность – это расхлябанность!

Ильг опомнился и мигом вернул себе надлежащий облик Радиста.

– Нет никаких сомнений в том, что обстоятельства вынудят нас принимать экзотические формы, – продолжал Пид. – Для таких случаев нам дано специальное разрешение. Но не забывайте: в нормальной ситуации любая форма, не предусмотренная точной должностной инструкцией, – не что иное, как гнусное беззаконие! Не что иное, как коварный происк Бесформенного!

На поверхности тела Гера мигом прекратилось всякое движение.

– Это все, что я хотел вам сказать. – И Пид потек к пульту управления.

Корабль двинулся вниз, да так плавно, так послушно, что Пид слегка загордился собой.

У меня хороший экипаж, решил он. Просто нельзя ожидать от этих парней такого же формоблюдения, как от касты Пилотов. На это даже Командующий Вторжением указывал.

– Пид, – сказал он на последнем инструктаже, – нам нужно во что бы то ни стало заполучить эту планету.

– Так точно, Командующий, – отчеканил Пид, не шелохнувшись в стойке смирно, ни на йоту не нарушив оптимальную форму Пилота.

– После высадки, – сурово назидал Командующий, – хотя бы один из вас должен добраться до ближайшего источника атомной энергии и установить там Переносчик. А мы, армия Вторжения, будем в полной боеготовности ждать сигнала.

– Мы справимся, Командующий, – пообещал Пид.

– Эта экспедиция обязана добиться успеха. – На мгновение начальник дал волю чувствам, и у него расплылись черты. – Сугубо между нами: положение отчаянное, Гром охвачен беспорядками. Прямо сейчас бастует каста Шахтеров – говорят, форма копальщика уже безнадежно устарела, подавай им новую, эффективную.

Пид изобразил надлежащее негодование. Форму для Шахтеров ввели Древние еще пятьдесят тысяч лет назад, заодно с прочими основными формами. Какая дерзость – покушаться на святое!

– Ах, если бы это была единственная наша проблема! – продолжал Командующий. – Недавно обнаружился новый культ Бесформенного. С поличным захвачено без малого восемь тысяч громитян, и можно только догадываться, скольким удалось улизнуть.

Пиду было известно, что Бесформенность – самый страшный из грехов, доступных громитянскому воображению. Но как же могло случиться, что тысячи его сопланетников позволили Бесформенному совратить себя?

Начальник прочитал вопрос в глазах подчиненного.

– Пид, – сказал он, – я знаю, как трудно поверить в подобное. Скажи, по душе ли тебе профессия Пилота?

– Так точно, Командующий, – дал простой ответ Пид.

Профессия Пилота! Для него это не профессия, а сама жизнь. Без корабля он ничто.

– Не каждый громитянин относится к своей работе с таким же пиететом, – сказал Командующий. – Это обстоятельство не укладывается у меня в мозгу. Все мои предки от начала времен – Командующие Вторжением. И я, конечно же, люблю унаследованное ремесло. Такая любовь не только естественна, но и законна. А вот низшие касты… – Начальник грустно покачал телом. – Этот разговор я завел неспроста. Нам, громитянам, нужно больше жизненного пространства. У народного недовольства есть только одна причина – теснота. Об этом в один голос твердят все наши психологи. Планета, пригодная для заселения, – вот лучшее лекарство. Так что мы рассчитываем на тебя, Пилот.

– Оправдаю, Командующий! – с гордостью пообещал Пид.

Начальник встал, и это означало конец разговора. Но в следующий миг он передумал и сел.

– Следи во все глаза за экипажем, – потребовал он. – Безусловно, эти ребята преданы родине, но они из низших каст. А ты знаешь, что такое низшие касты.

Да, Пид знал.

– Твой Гер Приборист выказывает тягу к Измененчеству. Он даже тайком прошел специальный курс и научился принимать форму квази-Охотника. Ильг ни в чем столь же предосудительном не замечен, но, по слухам, у него бывают подозрительно долгие периоды неподвижности. Может, он вообразил себя Мыслителем?

– Но как же так, Командующий?! – запротестовал Пид. – Если они хоть чуть-чуть замараны Измененчеством или Бесформенностью, почему их зачислили в мой экипаж?

Командующий подумал, прежде чем дать ответ.

– На Громе хватает специалистов, которых абсолютно не в чем упрекнуть, – медленно заговорил он, – но эти двое обладают предприимчивостью и воображением. Возможно, именно такие качества необходимы для успешного выполнения миссии. – Вздохнув, он добавил: – И хоть убей, я не понимаю, почему они почти всегда связаны с Бесформенностью.

– Ясно, Командующий.

– В общем, держи с этой парочкой ухо востро.

– Ясно, Командующий, – повторил Пид и, отдав честь, направился к выходу.

В его телесной сумке дремал Переносчик, готовый превратить вражеский источник энергии в мост, по которому сквозь космическое пространство ринутся орды громитянских завоевателей.

– Желаю удачи, – напутствовал Пилота начальник. – Она тебе наверняка понадобится.

Гер Приборист проанализировал расстилавшиеся внизу облака и ввел полученные данные в Маскировщик. Тот взялся за дело, и вскоре корабль, с какой стороны ни посмотри, выглядел как самое обыкновенное перистое облачко.

Пид позволил ему медленно и беззвучно дрейфовать к поверхности таинственной планеты. Сам он пребывал в оптимальной форме Пилота, самой практичной из созданных для его касты: слепоглухонемой придаток к органам управления; все внимание сосредоточено на контроле скорости, чтобы двигаться не быстрее и не медленнее высоких облаков. Стать одним из них, витать вместе с ними.

Гер уже давно пребывал в одной из двух доступных Прибористам форм и менять ее не собирался. Он снова поработал с Маскировщиком, и корабль уподобился высококучевому облаку.

Враждебная планета никак не проявляла своей враждебности.

Ильг обнаружил источник атомной энергии и сообщил Пилоту необходимые для прокладки курса данные. Корабль достиг нижнего облачного слоя, завис пышным белым руном чуть ли не в миле над поверхностью.

И по-прежнему ни малейших признаков опасности. Где же ты таишься, неведомый рок, погубивший двадцать экспедиций?

На поверхность планеты уже наползали сумерки, когда Пид приступил к маневрированию вблизи атомной электростанции. Миновав окружающие строения, он завис над урочищем.

Наступила ночь; сквозь облачный покров проглянула единственная луна этой зеленой планеты.

Одно из облаков снизилось. Коснулось земли.

– Оба наружу, живо! – прокричал, торопливо отсоединяясь от органов управления, Пид.

Предположив, что форма Пилота вполне годится для бега, он выскочил из люка. Гер и Ильг поспешили за ним.

В пятидесяти ярдах от корабля они остановились. Дождались, когда на борту замкнется редко используемый контур. Корабль беззвучно содрогнулся и начал таять. Растворялись пластмассы, корродировали металлы. Летательный аппарат стремительно превратился в громадную мусорную кучу, но на этом процесс распада не закончился. Большие фрагменты дробились на меньшие, те – на крошечные, крошечные – на микроскопические…

Наблюдая за самоуничтожением корабля, Пид вдруг остро ощутил беспомощность. Он же Пилот, из касты Пилотов. И его отец был Пилотом, и дед, и все предки с тех туманных времен, когда на Громе зародилось космическое кораблестроение. Все детство Пида прошло возле кораблей, а вся взрослая жизнь – на их борту.

А теперь, без корабля, на чужой планете, он все равно что голый.

Через несколько минут остался лишь пыльный бугор. Ночной ветер быстро рассеял эту пыль по лесу.

Экипаж ждал. Ничего не происходило, лишь вздыхал ветер да поскрипывали деревья, урчали белки да шуршали в гнездах птицы. И падали наземь желуди.

Пид вздохнул с облегчением и сел. Двадцать первая экспедиция с Грома приземлилась благополучно.

Теперь Пид свободен до утра, и можно это время посвятить составлению плана. Высадка произведена на самом малом удалении от источника ядерной энергии, которое сочли безопасным. Теперь кому-то нужно подойти вплотную к реактору и установить Переносчик.

Задача не из простых. Но есть у Пида предчувствие, что ее удастся успешно выполнить. Недаром громитяне славятся изобретательностью.

Изобретательности хоть отбавляй, с горечью подумал Пилот, а вот о радиоактивных элементах так не скажешь. Еще одна причина, по которой столь важна эта экспедиция. Ядерного топлива на принадлежащих громитянам планетах осталось в обрез. Века назад его было вволю, но все потрачено на экспансию, на захват ближайших пригодных для жизни миров.

Ныне колонизация едва-едва успевает за растущей рождаемостью. Снова и снова требуется новый мир для заселения.

Требуется вот этот мир, открытый разведывательной экспедицией. Он идеально подходит для громитян. Проблема в том, что он слишком далек от Грома. Флоту завоевателей просто-напросто не хватит топлива, чтобы добраться до него.

Но к счастью, есть и другой способ. Поистине великолепный!

Веками ученые Грома трудились над созданием Переносчика. И теперь этот триумф телепортационной инженерии мгновенно перемещает массу между двумя связанными друг с другом точками пространства.

Первая точка – на Громе, на его единственной атомной электростанции; она всегда в активном режиме. Вторая – вблизи атомной электростанции на другой планете, и когда включается Переносчик, по образовавшейся линии бежит переменный энергопоток.

Так армия громитян обрела возможность шагать с планеты на планету, а то и катиться широкой всепоглощающей волной.

Казалось бы, кто может устоять перед такой силищей?

Однако на Земле ни одна из двадцати экспедиций не сумела включить Переносчик. И неизвестно, какая судьба постигла этих громитян.

Поскольку ни один из них не вернулся на Гром.

Едва забрезжил рассвет, все трое крадучись двинулись через лес, тщательно приноравливаясь к расцветке окружающих растений. Слабо пульсировали Переносчики, чуя близость атомной энергии.

Впереди промелькнуло крошечное четвероногое существо. Приборист, мигом отрастив четыре ноги и длинное гибкое тело, устремился в погоню.

– Гер! Вернись сейчас же! – взвыл Пид, напрочь забыв об осторожности.

Гер настиг и повалил животное. Куснул – и вспомнил, что не догадался отрастить зубы. Зверек вырвался и исчез в подлеске. Увлекшийся Приборист не только зубы выпростал, но и весь превратился в клубок тугих мышц.

– Гер!

Тот неохотно повернулся и запрыгал к Пиду.

– Есть хочется, – сообщил Приборист.

– Не хочется! – сурово отрезал Пилот.

– А вот и хочется, – пробормотал Гер, корчась от азарта.

Пид вспомнил разговор с Командующим. Да, и впрямь у Гера охотничьи наклонности. Надо хорошенько приглядывать за ним.

– Больше никаких глупостей, – предостерег Пид. – Не забывай ни на секунду, что поддаваться соблазну экзотических форм строжайше запрещено. Соблюдай форму, данную тебе при рождении.

Гер кивнул и оплыл, возвращая себе прежний облик. Экспедиция двинулась дальше.

И вот они на самом краю леса, откуда видны сооружения атомной электростанции. Пид замаскировался под кустарник, а Гер изобразил длинное бревно. Немножко подумав, Ильг прикинулся молодым дубком.

Цель имела форму вытянутого низкого здания, окруженного металлическим забором. У ворот дежурила охрана.

Первым делом, заключил Пид, надо пробраться через ворота. И задумался о способах решения этой задачи.

Судя по обрывочным сведениям, полученным от разведчиков, жители Земли – тоже люди. В том смысле, что они в некоторых отношениях похожи на громитян. У них есть жилища и дети, одомашненные животные и цивилизация – с уклоном в технику, как и на Громе.

Но есть и серьезнейшие отличия. У туземцев форма стабильная, неизменная, как у камней и деревьев. И планета, чтобы компенсировать этот недостаток, произвела на свет фантастическое разнообразие видов, родов и пород. А это уже совсем не похоже на Гром, где всего-навсего восемь четких форм животной жизни.

Напрашивается вывод, что здешние люди научились выявлять инопланетян. Ах, если бы знать, что случилось с прежними экспедициями! Как бы это облегчило работу Пиду и его подчиненным…

Мимо на двух невероятно плотных ногах проковылял человек. В каждом его движении сквозила жесткость. Он даже не глянул в сторону пришельцев.

– Я знаю, что надо делать, – проводив его взглядом, сказал Гер. – Замаскируюсь под землянина, пройду через ворота, доберусь до реактора и включу Переносчик.

– Ты не владеешь здешним языком, – возразил Пид.

– А говорить и не придется. Просто войду, не обращая внимания на охрану. Глядите. – Гер быстро принял форму землянина.

– Неплохо, – сказал Пилот.

Гер сделал на пробу несколько шагов – вперевалку, подражая дерганой походке туземца.

– А вдруг не получится? – сомневался Пид.

– Это же очень логично, – возразил Гер.

– То-то и оно, что логично. Значит, этот же трюк применили и предыдущие экспедиции. И ни одна не вернулась.

Такой довод оспорить было невозможно. Гер снова принял форму бревна.

– Но что же делать? – спросил он.

– Дай подумать, – сказал Пид.

Мимо пробежало другое существо, на этот раз четвероногое. Пид узнал землянина-собаку, домашнее животное землянина-человека, и решил понаблюдать за ним.

Собака, опустив голову, неспешно приблизилась к воротам. Беспрепятственно прошла на территорию электростанции и разлеглась на траве.

– Гм… – произнес Пид.

Вскоре проходивший возле собаки человек погладил ее по голове. Собака вывалила язык и перевернулась на бок.

– Я тоже так могу! – разволновался Гер и потек, принимая форму собаки.

– Отставить! – приказал ему Пид. – До темноты еще есть время, подождем, все как следует обдумаем. Слишком важная у нас миссия, чтобы пороть горячку.

Гер подчинился, помрачнев.

– Отходим, – скомандовал Пид.

Они с Гером направились в лес. И тут Пилот вспомнил об Ильге.

– Ильг? – тихо позвал он.

Никакого ответа.

– Ильг!

– Чего? Ах да, – отозвался дубок и растекся по земле. – Виноват. Что вы сказали?

– Возвращаемся, – сказал Пид. – А ты, случайно, не мыслил?

– Нет-нет, – уверил его Ильг. – Просто отдыхал.

Пид решил обойтись без выволочки – хватало других проблем.

Эти проблемы экипаж, укрывшийся в самой густой части леса, обсуждал весь остаток дня. На самом деле вариантов было только два: землянин-человек и землянин-собака. Дереву через ворота не пройти, потому что хождение вообще несвойственно деревьям. И любое другое существо не проберется незамеченным.

Идти в форме человека, пожалуй, слишком рискованно. Было решено, что на рассвете Гер обернется собакой.

– А теперь надо поспать, – сказал Пид.

Его подчиненные послушно расплющились, стали Бесформенными.

К Пиду же сон не шел.

Почему на вид все так просто? Почему на атомной электростанции слабая охрана? Уж конечно, земляне-люди должны были чему-то научиться у прежних экспедиций, которые им удалось пленить. Или громитян просто убивали, не задавая вопросов?

Душа инопланетянина – потемки.

Не ждет ли за открытыми воротами ловушка?

Наконец Пид принял удобную позу на неровной земле. Но тотчас же спохватился. Он стал Бесформенным!

Комфорт несовместим со служебным долгом, напомнил себе Пид и решительно вернулся в форму Пилота.

Вот только эта форма не предназначена для отдыха на сыром, ухабистом грунте. Всю ночь Пид размышлял о кораблях, мечтая оказаться в кабине одного из них.

Уснул он лишь перед рассветом, а пробудился изнуренный, в дурном настроении. Растолкал Гера:

– Давай сделаем то, для чего нас сюда послали.

Гер бодро всплыл на ноги.

– Эй, Ильг! – раздраженно позвал Пид. – Подъем!

Тишина.

– Ильг!

Опять никакого отклика.

– Помоги найти его, – велел Пид Геру. – Он где-то поблизости.

Они обыскали окрестности, не пропустив ни одного куста, дерева, бревна и кочки. Но среди них не оказалось Ильга.

Пида объял ледяной ужас. Что могло случиться с Радистом?

– Может, он задумал пройти через ворота вместо меня? – предположил Гер.

Пид поразмыслил над этим. Нет, маловероятно – Ильг не замечен в излишней инициативности. Ему больше нравится выполнять распоряжения.

Решено было подождать. Но настал полдень, а Ильг так и не появился.

– Больше тянуть нельзя, – сказал Пид, и они с Гером направились к опушке.

Неужели Ильг все-таки попытался на свой страх и риск пройти на территорию электростанции? Иной тихоня на поверку оказывается таким сорвиголовой…

Однако нет никаких признаков того, что затея Ильга увенчалась успехом. Приходится предположить самое плохое: Радист погиб или угодил в плен.

А значит, осталось двое громитян, способных включить Переносчик.

И они по-прежнему не знают, что произошло с остальными экспедициями.

На краю леса Гер сделался точной копией собаки. Пид подверг его самому пристрастному осмотру.

– Хвост нужно чуть меньше.

Гер укоротил хвост.

– Уши побольше.

Гер удлинил уши.

– Выровняй.

Они стали одинаковыми.

Наконец результат удовлетворил Пида. Насколько мог судить Пилот, Гер-землянин выглядел идеально – от кончика хвоста до влажного черного носа.

– Удачи, – сказал Пид.

– Спасибо. – И Гер осторожно двинулся к электростанции, тщательно подражая неуклюжей поступи землян-собак и землян-людей.

Возле ворот его окликнул охранник. У Пида перехватило дыхание.

Гер невозмутимо прошествовал мимо человека, даже не посмотрев в его сторону. Человек двинулся к громитянину. Гер побежал.

Пид сформировал себе пару сильных нижних конечностей, чтобы броситься наутек, если схватят Гера. Но охранник остановился и повернулся к воротам. Гер моментально перешел на шаг, коим и двинулся к главному входу в здание.

Пид со вздохом облегчения размягчил ноги… и снова напряг.

Главная дверь закрыта!

Пид надеялся, что Приборист не попытается ее отворить. Такое несвойственно собакам.

И тут он увидел, как к Геру приблизилась другая собака. Гер попятился. Земная собака приблизилась и обнюхала его. Гер ответил тем же.

И они убежали за угол здания.

Умно, подумал Пид. С той стороны тоже должна быть дверь.

Он глянул на высокое солнце. Как только включится Переносчик, сюда хлынут войска громитян. Прежде чем туземцы опомнятся, на их планету высадится не меньше миллиона солдат с самым мощным оружием. А вскоре прибудет несметное подкрепление.

Медленно текли часы, но ничего не происходило.

Пид нервничал, не отрывая взгляда от фасада здания. Гер уже давно должен был справиться со своей задачей.

Пилот ждал до поздней ночи. В здание входили и выходили люди, у ворот лаяли собаки. Но Приборист не появлялся.

Гер не справился. Ильг пропал. Остался только Пид.

И он по-прежнему не знает, что случилось с предшественниками.

К утру Пид совершенно извелся. Понимал: двадцать первая миссия на грани полного краха. Спасти ее может только он.

Прибыли рабочие, причем во множестве. Пид решил воспользоваться толчеей у ворот и принять форму землянина-человека.

Но тут возле его укрытия появилась собака.

– Привет, – сказала она.

Это же Гер!

– Что случилось? – облегченно вздохнув, спросил Пид. – Почему так долго? Можно ли проникнуть на объект?

– Понятия не имею, – ответил Гер, помахивая хвостом. – Я даже не пытался.

Пид утратил дар речи.

– Я охотился, – беспечно пояснил Гер. – Да будет вам известно, эта форма идеально подходит для охоты. Мы с другой собакой вышли через задние ворота…

– Но наша миссия?!. Твой долг?!.

– Пилот, я тут кое о чем подумал, – сообщил Гер. – В общем, быть Прибористом мне больше не хочется.

– Но ты же родился Прибористом!

– Что верно, то верно, – сказал Гер. – Но какая разница? Мне всегда хотелось быть Охотником.

Пид раздраженно потряс всем телом.

– Это исключено, – произнес он очень медленно, словно втолковывая наивному малолетнему громитянчику. – Нет у тебя права на форму Охотника.

– Здесь – есть, – все так же виляя хвостом, возразил Гер.

– Отставить пререкания! – рассердился Пид. – Отправляйся на объект и устанавливай Переносчик. А я постараюсь забыть о том, что слышал от тебя эту ересь.

– Ну уж дудки, – возразил Гер. – Мне тут армия Вторжения не нужна. Она только испортит все.

– А ведь он прав, – сказало ближайшее дерево.

– Ильг! – изумился Пид. – Ты где?

Зашевелились ветви.

– Я здесь, – ответил Ильг. – Я теперь Мыслитель.

– Но… как же твоя каста?!

– Пилот, – грустно заговорил Гер, – ну почему бы тебе не проснуться? На Громе большинство населения несчастно. И только в силу обычая мы соблюдаем кастовую форму, унаследованную от предков.

– Пилот, – вторил ему Ильг, – каждый громитянин рождается Бесформенным.

– И поэтому каждый громитянин имеет право выбора формы, – добавил Гер.

– Вот именно, – подтвердил Ильг. – Но он все равно не поймет. А сейчас прошу извинить – мне захотелось Мыслить. – И дуб умолк.

Пид рассмеялся, но вовсе не от веселья.

– Люди-земляне вас уничтожат, – пообещал он. – Как уничтожили все предыдущие экспедиции.

– Ни один громитянин не погиб, – сообщил Гер. – Они все здесь.

– Живы?!

– Конечно. Земляне даже не подозревают о нашем существовании. Собака, вместе с которой я охотился, – из двенадцатой экспедиции. Пилот, нас десятки кругом. И нам тут очень нравится.

Пид пытался усвоить услышанное. Он всегда знал, что у низших каст плохо с кастовым самосознанием. Но то, что происходит здесь, – сущий абсурд!

Так вот что за таинственная опасность подстерегала громитян на этой планете! Свобода!

– Присоединяйся к нам, Пилот, – предложил Гер. – Здесь мы обрели рай. Ты даже не представляешь, какое на этой планете разнообразие жизненных форм. Вовек не счесть! На любой вкус!

Пид был глух к уговорам.

Измена! Мерзавцы! Ну что ж, он выполнит задание самостоятельно.

Итак, земляне-люди не знают о присутствии громитян. А следовательно, подобраться к реактору будет несложно. Подчиненные не выполнили свой долг, потому что они принадлежат к низшим кастам. Они слабохарактерны и безответственны. Наверное, даже Пилоты из прежних экспедиций тайно симпатизировали упомянутому Командующим культу Бесформенности. Иначе как объяснить, что они поддались соблазнам чужой планеты?

Какую же принять форму для предстоящей операции?

Похоже, собака – лучший вариант. Собакам позволено разгуливать, где им вздумается. Ну а если что-то пойдет не так, Пид сменит форму, действуя по ситуации.

– Со всеми дезертирами разберется Высший Совет, – прорычал он и обернулся каштанового окраса собачонкой. – А я пойду и установлю Переносчик.

Он оглядел себя, оскалился на Гера и запрыгал к воротам.

Проскакав с десяток футов, Пид замер в полнейшей растерянности. Со всех сторон на него обрушились запахи – в изобилии и разнообразии, о каком он и помыслить прежде не мог. Запахи грубые, сладкие, резкие, густые, таинственные, всепоглощающие. Чужеродные, отвратительные, неотвязные запахи повергли его в кромешную панику.

Он оттопырил губы и затряс головой. Он снова побежал – и снова был вынужден остановиться. Запахи не давали дышать!

Пид хотел изменить ноздри, чтобы убавить чуткости. Не получилось. И не получится, пока он в форме собаки. Не удалась и попытка усилить обмен веществ.

И все это произошло за какие-то две-три секунды. Не в силах сойти с места, он боролся с запахами – и гадал, что делать дальше.

А в следующий миг на него обрушились звуки.

Это был непрерывный умопомрачительный рев, но в нем явственно различался наислабейший шорох. Такой какофонии Пиду не доводилось слышать ни разу в жизни. За его спиной лес вдруг превратился в сумасшедший дом.

И Пид, совершенно утратив самообладание, сделался Бесформенным.

Он не то побежал, не то поплыл к ближайшим кустам. Укрывшись там, яростными ударами мысли стер и ноздри, и уши.

Нет, собачья форма не годится. Абсолютно. Такая острота чувств хороша для Охотника – наверное, Гер от нее в восторге. Для Пилота же это чудовищная пытка – Пид запросто спятил бы, побудь он еще хоть минуту в облике четвероногого землянина.

И что теперь?

Над этим вопросом он размышлял, лежа в кустах и понемногу оправляясь от сильнейшего удара по органам чувств.

Пид взглянул на ворота. Стоявшие там земляне-люди, судя по всему, не заметили его неудачной попытки. Они в тот момент смотрели в противоположном направлении.

Человек?..

Что ж, стоит попробовать.

Пид тщательно изучил охранников и сделался точной копией землянина-человека. Вернее, принял собирательный образ – что-то от одного, что-то от другого.

Из кустов напротив ворот он выполз на четвереньках. Принюхался и отметил, что запахи, улавливаемые человеческими ноздрями, вовсе не противны. Никакого сравнения с фантастическим собачьим чутьем, способным воспринимать такой огромный диапазон запахов и так точно их различать.

Что до звуков, то они тоже не оглушали. Выделялись лишь те, чьи источники находились вблизи; все прочие сливались в неясный шепот.

Должно быть, немало воды утекло с тех пор, как земляне-люди были Охотниками, подумал Пид.

Он проверил ноги: встал и сделал несколько неловких шагов. Топ – одной ногой. Другой – вперед по крутой дуге. Топ, топ, топ… Шатаясь, прошелся взад-вперед под прикрытием кустов. Болтаются руки – тело ищет равновесия. Голова мотается на шее – Пид вспомнил, что нужно держать ее прямо. Держа голову прямо и глядя вперед, он не заметил подвернувшийся под пятку камешек. Оступился и сел, крепко ударившись оземь.

Кривясь от боли, уполз обратно в кусты.

Нет, форма землянина-человека слишком неудобна. Поочередно переставлять ноги – сущая пытка. А еще нужно держать тело вертикально и махать руками… Если в собачьей форме постоянно подвергаешься натиску бесчисленных ощущений, то в человеческой ты тупая неуклюжая пародия на живое существо…

Это не только противно, подумалось Пиду, но еще и опасно. Вряд ли он способен управлять телом так, чтобы не вызвать подозрений. Слишком мало знает о землянах-людях. Да и откуда ему знать?

Больше нельзя ошибаться. Слишком важное дело поручено Пиду – установить Переносчик. А ведь Пилот запросто мог попасться на глаза землянам, когда под натиском чувств начисто утратит контроль над собой.

В телесной сумке пульсировало, подрагивало устройство, будто требовало, чтобы Пид двинулся наконец к далекому реактору.

Приунывший Пилот выдохнул остатки воздуха из человеческих легких и расплавил их.

Какую же принять форму?

Он снова пригляделся к воротам, к стоявшим возле них людям, к зданию, в котором прятался вожделенный реактор.

Форма должна быть миниатюрной. Проворной. И малозаметной.

Он лежал и думал.

Над ним зашуршало. Это спорхнула и устроилась на ветке куста маленькая коричневая форма. Перепрыгнула на другую ветку, зачирикала. А потом сорвалась, хлопая крыльями, и исчезла.

Вот она, решил Пид.

Через несколько минут из куста взмыла ненастоящая ласточка. Был бы кто-нибудь поблизости, он бы мог заметить, как птица летала вокруг – барражировала, пикировала, даже выписывала петли. Осваивала все доступные ласточкам маневры.

Пид напряг плечевые мышцы, наклонил крылья. Скользнул вправо с головокружительной скоростью, которую, как он понял, может развить только такое миниатюрное тело. За миг до того, как врезаться в куст, задрал хвост. Впрочем, недостаточно быстро – он обогнул куст по дуге, но задел лапами листья и несколько футов прокувыркался в воздухе.

Поморгав глазами-бусинками, Пид решил не сдаваться. Снова устремился к кусту, взмыл, снизился – на сей раз безупречно.

Он выбрал дерево. Впорхнул в густую крону, соткал невидимую паутину из пируэтов, проныривая между узкими развилками, вылетел, описал несколько кругов впритирку к стволу.

Наконец уселся на нижней ветке и восторженно зачирикал.

Из ветки вытянулось тонкое щупальце и потрогало хвост и крылья.

– Любопытно, – сказало дерево. – Как-нибудь на досуге попробую и эту форму.

– Предатель! – Пиду, чтобы прошипеть оскорбление, пришлось отрастить рот.

А затем он сделал то, отчего Ильг возмущенно вскрикнул.

Пилот вылетел из леса, пронесся над кустами у опушки и помчался через луг к воротам.

С таким телом у него получится!

С таким телом можно совершать чудеса!

За считаные удары ласточьего сердца он набрал высоту в сотню футов. С нее ворота, земляне-люди и здание казались крошечными – четкие силуэтики на зелено-коричневом фоне. Пид обнаружил, что его взор приобрел не только непривычную остроту, но и поразительную дальность. Справа и слева в небесной синеве нет преград, и чем выше поднимаешься, тем больше открывается твоим глазам.

Он поднялся выше.

Запульсировал Переносчик, напоминая о боевой задаче.

Пид напряг крылья и повис на воздушном потоке, с грустью переборов желание поэкспериментировать еще в этой изумительной форме. Вот установит Переносчик, а потом найдет местечко подальше от глаз Ильга и Гера и позабавится всласть. Время на это будет – армия Вторжения явится не сразу.

Выписывая круги, он ощущал уколы совести. Это же тяжкий грех – сохранять инопланетную форму дольше, чем необходимо по службе. Сей соблазн – орудие Бесформенного…

Но как там сказал Ильг? На Громе все рождаются Бесформенными? Да, это правда. Дети у громитян аморфны, пока не повзрослеют достаточно, чтобы внять наставлениям и унаследовать кастовую форму предков.

Может, это не такое уж и тяжкое преступление – побыть в чужой форме еще немножко. Чтобы успешно противиться злу, надо досконально изучить его природу, верно же?

Он снижался по спирали. Все сильнее пульсировал Переносчик. И это отчего-то раздражало. Пид на сильных крыльях снова набрал высоту, снова заложил круг. Пронизываемый его клювом, воздух шелестел, невидимо проносился мимо зорких глаз, крошечными струйками прижимал оперение к коже.

И тут подумалось… Да какое там подумалось – Пида оглушило открытие, что принадлежность к касте Пилотов и возможность летать – это вовсе не одно и то же.

Он ощутил силу своих крыльев, крепость позвоночника – и рванул вперед и вверх. Вспомнил, как управлять кораблем. Представил, что сливается с органами управления, становится с кораблем одним целым – и впервые в жизни эта мысль не привела его в восторг.

Никакая машина не сравнится с тем, что он имеет сейчас!

Собственные крылья! Чего бы он только не отдал за них!

Изыди, Бесформенный! Переносчик должен быть установлен и включен! От того, справится ли Пид с этой задачей, зависит судьба Грома!

Он взглянул на стоящее далеко внизу здание. Можно запросто подлететь к нему. Переносчик подскажет, через какое окно проникнуть – так, чтобы добраться до реактора кратчайшим путем, не попавшись на глаза землянам.

Пид направился вниз – и подвергся нападению…

Ястреб обрушился сверху. О беде Пиду сообщили жгучая боль в спине и парализующий удар в голову.

Оглушенный, он стал Бесформенным. Его плоть вытекла из острых когтей. Пролетев отвесно десяток футов, Пид снова принял форму ласточки – и услышал изумленный клекот нападавшего.

Он перевернулся через крыло и увидел ястреба. Тот смотрел на него. Когти врастопырку, разинут острый клюв. Ястреб спикировал.

Пид понял, что надо принимать бой. И сделать это придется, оставаясь в форме птицы. Иначе никак – до земли четыреста футов.

И он сделался чрезвычайно опасной птицей.

Вырос вдвое крупнее ястреба. Вооружился футовой длины клювом с обоюдоострыми челюстями. Зажег в глазах дерзкий алый огонек.

Ястреб прервал атаку. Клекоча в панике, опустил и распахнул веером хвост, бешено забил крыльями и остановился в шести футах от Пида. А рассмотрев его, камнем полетел вниз. Футов через сто распластал крылья, вытянул шею и кинулся наутек так стремительно, что превратился в расплывчатое пятно.

У Пида не было причин его преследовать.

Но миг спустя он ринулся в погоню.

Пид скользил в воздушных потоках, не упуская ястреба из виду. Новые мысли, новые ощущения, новая сила. Какое же это чудо – свобода выбора формы!

Свобода…

Нет, теперь он ни за что не откажется от нее!

Форма птицы – это потрясающе. И Пид наэкспериментируется с ней всласть. А если она наскучит, он примет другую, какого-нибудь ползающего или бегающего существа, возможно даже плавающего. Какие потрясающие открываются перспективы! Можно пускаться в головокружительные приключения, исполнять самые смелые желания, получать бесчисленные чувственные удовольствия!

Свобода выбора формы дается громитянину с рождения, и теперь уже очевидно, что это святая правда. Так же очевидно, что деление на касты противоестественно. Оно выгодно только политикам и жрецам.

Изыди, Бесформенный!.. Тебя это все не касается.

Пид взмыл на тысячефутовую высоту… И еще тысяча, и еще. Пульсация Переносчика все слабела, а потом и вовсе прекратилась.

На четырех тысячах футов Пид вынул устройство и проводил его, кувыркающееся, взглядом, пока оно не исчезло в облаке.

А теперь надо выяснить, как удается ястребу резко останавливаться, зависая в воздухе. Пиду тоже пригодится этот трюк.

«За неделю, – подумал он, – я освою все навыки, которые птицы получили за тысячелетия эволюции. Начинается новая жизнь!»

Он превратился в торпеду с огромными крыльями и возобновил погоню за ястребом, успевшим съежиться в точку на горизонте.

Заповедная зона

– Славное местечко, правда, капитан? – с нарочитой небрежностью сказал Симмонс, глядя в иллюминатор. – С виду прямо рай. И он зевнул.

– Выходить вам еще рано, – ответил капитан Килпеппер и увидел, как вытянулась физиономия разочарованного биолога.

– Но, капитан…

– Нет.

Килпеппер поглядел в иллюминатор на волнистый луг. Трава, усеянная алыми цветами, казалась такой же свежей, как два дня назад, когда корабль совершил посадку. Правее луга пестрел желтыми и оранжевыми соцветьями коричневый лес. Левее вставали холмы, в их окрасе перемежались оттенки голубого и зеленого. С невысокой горы сбегал водопад.

Деревья, цветы и прочее. Что и говорить, недурно выглядит планета, и как раз поэтому Килпеппер ей не доверяет. На своем веку он сменил двух жен и пять новехоньких кораблей и по опыту знал, что за очаровательной внешностью может скрываться всякое. А пятнадцать лет космических полетов прибавили ему морщин на лбу и седины в волосах, но не дали никаких оснований отказаться от этого недоверия.

– Вот отчеты, сэр.

Помощник капитана Мориней подал Килпепперу пачку бумаг. На широком, грубо вылепленном лице Моринея – нетерпение. Килпеппер услыхал, как за дверью шепчутся и переминаются с ноги на ногу. Он знал, там собралась команда, ждет, что он скажет на этот раз.

Всем до смерти хочется выйти наружу.

Килпеппер перелистал отчеты. Все то же, что в предыдущих четырех партиях. Воздух пригоден для дыхания и не содержит опасных микроорганизмов; бактерий никаких, радиация отсутствует. В соседнем лесу есть какие-то животные, но пока они себя никак не проявляли. Показания приборов свидетельствуют, что на несколько миль южнее имеется большая масса металла, – возможно, в горах скрыто богатое рудное месторождение. Надо обследовать подробнее.

– Все прекрасно, – с огорчением сказал Килпеппер. Отчеты вызывали у него неясную тревогу. По опыту он знал – каждая планета прячет что-то за пазухой. И лучше выяснить это с самого начала, пока не стряслось беды.

– Может, нам выйти, сэр? – стоя навытяжку, спросил коротышка Мориней.

Килпеппер прямо почувствовал, как команда за дверью затаила дыхание.

– Не знаю. – Килпеппер почесал в затылке, пытаясь найти предлог для нового отказа. Наверняка тут что-нибудь да неладно. – Хорошо, – сказал он наконец. – Покуда выставьте полную охрану. Выпустите четверых. Дальше двадцати пяти футов от корабля не отходить.

Хочешь не хочешь, а людей надо выпустить. Иначе после шестнадцати месяцев полета в жаре и в тесноте они просто взбунтуются.

– Слушаю, сэр! – И помощник капитана выскочил за дверь.

– Полагаю, это значит, что и ученым можно выйти, – сказал Симмонс, сжимая руки в карманах.

– Конечно, – устало ответил Килпеппер. – Я иду с вами. В конце концов, если наша экспедиция и погибнет, невелика потеря.

После шестнадцати месяцев в затхлой, искусственно возобновляемой атмосфере корабля воздух безымянной планеты был упоительно сладок. С гор налетал несильный свежий бодрящий ветерок.

Капитан Килпеппер скрестил руки на груди, пытливо принюхался. Четверо из команды бродили взад-вперед, разминали ноги, глубоко, с наслаждением вдыхали эту свежесть. Ученые сошлись в кружок, гадая, с чего начинать. Симмонс нагнулся, сорвал травинку.

– Странная штука, – сказал он, разглядывая травинку на свет.

– Почему странная? – спросил, подходя, Килпеппер.

– А вот посмотрите. – Худощавый биолог поднял травинку повыше. – Все гладко. Никаких следов клеточного строения. Ну-ка, поглядим… – Он наклонился к красному цветку.

– Эй! К нам гости! – астронавт по фамилии Флинн первым заметил туземцев. Они вышли из леса и рысцой направились по лугу к кораблю.

Капитан Килпеппер быстро глянул на корабль. Охрана у орудий начеку. Для верности он тронул оружие на поясе и остановился в ожидании.

– Ну и ну! – пробормотал Эреймик.

Лингвист экспедиции, он рассматривал приближающихся туземцев с чисто профессиональным интересом. Остальные земляне просто таращили глаза.

Первым шагало существо с жирафьей шеей не меньше восьми футов в вышину, но на коротких и толстых бегемотьих ногах. У него была веселая, приветливая физиономия. И фиолетовая шкура в крупный белый горошек.

За ним следовали пять белоснежных зверьков размером с терьера, у этих вид был важный и глуповатый. Шествие заключал толстячок красного цвета с длиннейшим, не меньше шестнадцати футов, зеленым хвостом.

Они остановились перед людьми и поклонились. Долгая минута прошла в молчании, потом раздался взрыв хохота.

Казалось, хохот послужил сигналом. Пятеро белых малышей вскочили на спину жирафопотама. Посуетились минуту, потом взобрались друг дружке на плечи. И еще через минуту вся пятерка вытянулась вверх, удерживая равновесие, точь-в-точь цирковые акробаты.

Люди бешено зааплодировали.

И сейчас же красный толстячок начал раскачиваться, стоя на хвосте.

– Браво! – крикнул Симмонс.

Пятеро мохнатых зверьков спрыгнули с жирафьей спины и принялись плясать вокруг зеленохвостого красного поросенка.

– Ура! – крикнул Моррисон, бактериолог.

Жирафопотам сделал неуклюжее сальто, приземлился на одно ухо, кое-как поднялся и низко поклонился.

Капитан Килпеппер нахмурился, крепко потер руки. Он пытался понять, почему туземцы так странно себя ведут.

А те запели. Мелодия странная, но ясно, что это песня. Так они музицировали несколько секунд, потом раскланялись и начали кататься по траве.

Четверо из команды корабля все еще аплодировали. Эреймик достал записную книжку и записывал звуки, которые издавали туземцы.

– Ладно, – сказал Килпеппер. – Команда, на борт.

Четверо посмотрели на него с упреком.

– Дайте и другим поглядеть, – сказал капитан.

И четверо нехотя гуськом поплелись к люку.

– Надо думать, вы хотите еще к ним присмотреться, – сказал Килпеппер ученым.

– Разумеется, – ответил Симмонс. – Никогда не видел ничего подобного.

Килпеппер кивнул и вернулся в корабль. Навстречу уже выходила другая четверка.

– Мориней! – закричал капитан. Помощник влетел в рубку. – Подите поищите, что там за металл. Возьмите с собой одного из команды и все время держите с нами связь по радио.

– Слушаю, сэр. – Мориней широко улыбнулся. – Приветливый тут народ, правда, сэр?

– Да, – сказал Килпеппер.

– Славная планетка, – продолжал помощник.

– Да.

Мориней пошел за снаряжением.

Капитан Килпеппер сел и принялся гадать, что же неладно на этой планете.

Почти весь следующий день он провел, разбираясь в новых отчетах. Под вечер отложил карандаш и пошел пройтись.

– Найдется у вас минута, капитан? – спросил Симмонс. – Хочу показать вам кое-что в лесу.

Килпеппер по привычке что-то проворчал, но пошел за биологом. Ему и самому любопытно было поглядеть на этот лес.

По дороге к ним присоединились трое туземцев. Эти очень походили на собак, только вот окраска не та – все трое красные в белую полоску, точно леденцы.

– Ну вот, – сказал Симмонс с плохо скрытым нетерпением, – поглядите кругом. Что тут, по-вашему, странного?

Капитан огляделся. Стволы у деревьев очень толстые, и растут они далеко друг от друга. Так далеко, что между ними видна следующая прогалина.

– Что ж, – сказал Килпеппер, – тут не заблудишься.

– Не в том дело, – сказал Симмонс. – Смотрите еще.

Килпеппер улыбнулся. Симмонс привел его сюда, потому что капитан для него – куда лучший слушатель, чем коллеги-ученые, те заняты каждый своим.

Позади прыгали и резвились трое туземцев.

– Тут нет подлеска, – сказал Килпеппер, когда они прошли еще несколько шагов.

По стволам деревьев карабкались какие-то вьющиеся растения, все в многочисленных цветах. Откуда-то слетела птица, на миг повисла, трепеща крылышками, над головой одной из красно-белых, как леденец, собак и улетела.

Птица была серебряная с золотом.

– Ну как, не замечаете, что тут неправильно? – нетерпеливо спросил Симмонс.

– Только очень странные краски, – сказал Килпеппер. – А еще что не так?

– Посмотрите на деревья.

Деревья увешаны были плодами. Все плоды висели гроздьями на самых нижних ветках и поражали разнообразием красок, форм и величины. Были такие, что походили на виноград, а другие – на бананы, и на арбузы, и…

– Видно, тут множество разных сортов, – наугад сказал Килпеппер, он не очень понимал, на что Симмонс хочет обратить его внимание.

– Разные сорта! Да вы присмотритесь. Десять совсем разных плодов растут на одной и той же ветке.

И в самом деле, на каждом дереве – необыкновенное разнообразие плодов.

– В природе так не бывает, – сказал Симмонс. – Конечно, я не специалист, но точно могу определить, что это плоды совсем разных видов, между ними нет ничего общего. Это не разные стадии развития одного вида.

– Как же вы это объясняете? – спросил Килпеппер.

– Я-то объяснять не обязан, – усмехнулся биолог. – А вот какой-нибудь бедняга-ботаник хлопот не оберется.

Они повернули назад к кораблю.

– Зачем вы пошли сюда, в лес? – спросил капитан.

– Я? Кроме основной работы, я немножко занимаюсь антропологией. Хотел выяснить, где живут наши новые приятели. Не удалось. Не видно ни дорог, ни какой-либо утвари, ни расчищенных участков земли – ничего. Даже пещер нет.

Килпеппера не удивило, что биолог на досуге занимается еще и антропологическими наблюдениями. В такую экспедицию, как эта, невозможно взять специалистов по всем отраслям знания. Первая забота – о жизни самих астронавтов, значит нужны люди, сведущие в биологии и бактериологии. Затем – язык. А уж потом ценятся познания в ботанике, экологии, психологии, социологии и прочее. Когда они подошли к кораблю, кроме прежних животных – или туземцев, – там оказалось еще восемь или девять птиц. Все тоже необычайно яркой раскраски – в горошек, в полоску, пестрые. Ни одной бурой или серой.

Помощник капитана Мориней и член команды Флинн выбрались на опушку леса и остановились у подножия невысокого холма.

– Что, надо лезть в гору? – со вздохом спросил Флинн, на спине он тащил громоздкую фотокамеру.

– Придется, стрелка велит. – Мориней ткнул пальцем в циферблат. – Прибор показывает, что как раз за гребнем холма есть большая масса металла.

– Надо бы в полет брать с собой автомашины, – сказал Флинн, сгибаясь, чтобы не так тяжело было подниматься по некрутому склону.

– Ага, или верблюдов.

Над ними пикировали, парили, весело щебетали красные с золотом пичуги. Ветерок колыхал высокую траву, мягко напевал в листве недальнего леса. За ними шли двое туземцев. Оба очень походили на лошадей, только шкура у них была в белых и зеленых крапинах. Одна лошадь галопом пустилась по кругу, центром круга оказался Флинн.

– Чистый цирк! – сказал он.

– Ага, – подтвердил Мориней.

Они поднялись на вершину и начали было спускаться. И вдруг Флинн остановился:

– Смотри-ка!

У подножия холма стояла тонкая прямая металлическая колонна. Оба вскинули голову. Колонна вздымалась выше, вершину ее скрывали облака.

Они поспешно спустились с холма и стали осматривать колонну. Вблизи она оказалась солиднее, чем подумалось с первого взгляда. Около двадцати футов в поперечнике, прикинул Мориней. Металл голубовато-серый, похоже на сплав вроде стали, решил он. Но, спрашивается, какой сплав может выдержать при такой вышине?

– Как по-твоему, далеко до этих облаков? – спросил он.

Флинни задрал голову:

– Кто его знает, добрых полмили. А может, и вся миля.

При посадке колонну не заметили за облаками, да притом, голубовато-серая, она сливалась с общим фоном.

– Невозможная штука, – сказал Мориней. – Любопытно, какая сила сжатия в этой махине?

Оба в почтительном испуге уставились на исполинскую колонну.

– Что ж, – сказал Флинн, – буду снимать.

Он спустил с плеч камеру, сделал три снимка на расстоянии в двадцать футов, потом для сравнения снял рядом с колонной Моринея. Следующие три снимка он сделал, направив объектив кверху.

– По-твоему, что это такое? – спросил Мориней.

– Это пускай наши умники соображают, – сказал Флинн. – У них, пожалуй, мозга за мозгу заскочит. – И опять взвалил камеру на плечи. – А теперь надо топать обратно. – Он взглянул на зеленых с белым лошадей. – Приятней бы, конечно, верхом.

– Ну-ну, валяй, сломишь себе шею, – сказал Мориней.

– Эй, друг, поди сюда, – позвал Флинн.

Одна из лошадей подошла и опустилась подле него на колени. Флинн осторожно забрался ей на спину. Уселся верхом и, ухмыляясь, поглядел на Моринея.

– Смотри не расшиби аппарат, – предостерег Мориней, – это государственное имущество.

– Ты славный малый, – сказал Флинн лошади. – Ты умница.

Лошадь поднялась на ноги и улыбнулась.

– Увидимся в лагере, – сказал Флинн и направил своего коня к холму.

– Погоди минутку, – сказал Мориней. Хмуро поглядел на Флинна, потом поманил вторую лошадь: – Поди сюда, друг.

Лошадь опустилась подле него на колени, и он уселся верхом.

Минуту-другую они на пробу ездили кругами. Лошади повиновались каждому прикосновению. Их широкие спины оказались на диво удобными. Одна красная с золотом пичужка опустилась на плечо Флинна.

– Ого, вот это жизнь! – сказал Флинн и похлопал своего коня по шелковистой шее. – Давай к лагерю. Мориней, кто доскачет первым.

– Давай, – согласился Мориней.

Но как ни подбадривали они коней, те не желали переходить на рысь и двигались самым неспешным шагом.

Килпеппер сидел на корточках возле корабля и наблюдал за работой Эреймика. Лингвист был человек терпеливый. Его сестры всегда удивлялись братнину терпению. Коллеги неизменно воздавали хвалу этому его достоинству, а в годы, когда он преподавал, его за это ценили студенты. И теперь ему понадобились все запасы выдержки, накопленные за шестнадцать лет.

– Хорошо, попробуем еще раз, – сказал Эреймик спокойнейшим тоном. Перелистал «Разговорник для общения с инопланетянами второго уровня разумности» (он сам же и составил этот разговорник), нашел нужную страницу и показал на чертеж.

Животное, сидящее рядом с Эреймиком, походило на невообразимую помесь бурундука с гималайским медведем-пандой. Одним глазом оно покосилось на чертеж. Другой глаз нелепо вращался в глазнице.

– Планета, – сказал Эреймик и показал пальцем. – Планета.

Подошел Симмонс:

– Извините, капитан, я хотел бы тут поставить рентгеновский аппарат.

– Пожалуйста.

Килпеппер подвинулся, освобождая биологу место для его снаряжения.

– Планета, – повторил Эреймик.

– Элам весел холам крам, – приветливо пробормотал бурундук-панда.

Черт подери, у них есть язык! Они произносят звуки, несомненно что-то означающие. Стало быть, надо только найти почву для взаимопонимания. Овладели ли они простейшими отвлеченными понятиями? Эреймик отложил книжку и показал пальцем на бурундука-панду.

– Животное, – сказал он и посмотрел выжидательно.

– Придержи его, чтоб не шевелился, – попросил Симмонс и навел на туземца рентгеновский аппарат – Вот так, хорошо. Еще несколько снимков.

– Животное, – с надеждой повторил Эреймик.

– Ифул бифул бокс, – сказало животное. – Хофул тофул локс, рамадан, самдуран, ифул бифул бокс.

Терпение, напомнил себе Эреймик. Держаться уверенно. Бодрее. Не падать духом.

Он взял другой справочник. Этот назывался «Разговорник для общения с инопланетянами первого уровня разумности».

Он отыскал нужную страницу и отложил книжку. С улыбкой поднял указательный палец.

– Один, – сказал он.

Животное подалось вперед и понюхало палец.

Эреймик хмуро улыбнулся, выставил второй палец.

– Два, – сказал он. И, выставив третий палец: – Три.

– Углекс, – неожиданно заявило животное.

Так они обозначают число «один»?

– Один, – еще раз сказал Эреймик и опять показал указательный палец.

– Вересеревеф, – благодушно улыбаясь, ответило животное.

Неужели это – еще одно обозначение числа «один»?

– Один, – снова сказал Эреймик.

– Севеф хевеф улуд крам, араган, билаган, хомус драм, – запел бурундук-панда.

Потом поглядел на трепыхающиеся под ветерком страницы «Разговорника» и опять перевел взгляд на лингвиста, который с замечательным терпением подавил в себе желание придушить этого зверя на месте.

Когда вернулись Мориней с Флинном, озадаченный капитан Килпеппер стал разбираться в их отчете. Пересмотрел фотографии, старательно, в подробностях изучал каждую.

Металлическая колонна – круглая, гладкая, явно искусственного происхождения. От народа, способного сработать и воздвигнуть такую штуку, можно ждать неприятностей. Крупных неприятностей.

Но кто поставил здесь эту колонну? Уж конечно, не веселое глупое зверье, которое вертится вокруг корабля.

– Так вы говорите, вершина колонны скрыта в облаках? – переспросил Килпеппер.

– Да, сэр, – сказал Мориней. – Этот чертов шест, наверно, вышиной в целую милю.

– Возвращайтесь туда, – распорядился капитан. – Возьмите с собой радар. Возьмите что надо для инфракрасной съемки. Мне нужен снимок верха этой колонны. Я хочу знать точно, какой она вышины и что там наверху. Да побыстрей.

Флинн и Мориней вышли из рубки.

Килпеппер с минуту рассматривал еще не просохшие снимки, потом отложил их. Одолеваемый смутными опасениями, прошел в корабельную лабораторию. Какая-то бессмысленная планета, вот что тревожно. На горьком опыте Килпеппер давно убедился: во всем на свете есть та или иная система. Если ее вовремя не обнаружишь, тем хуже для тебя.

Бактериолог Моррисон был малорослый унылый человечек. Сейчас он казался просто придатком к своему микроскопу.

– Что-нибудь обнаружили? – спросил Килпеппер.

Моррисон поднял голову, прищурился и замигал.

– Обнаружил полное отсутствие кое-чего, – сказал он. – Обнаружил отсутствие черт знает какой прорвы кое-чего.

– То есть?

– Я исследовал образцы цветов, – сказал Моррисон, – и образцы почвы, брал пробы воды. Пока ничего определенного, но наберитесь храбрости.

– Набрался. А в чем дело?

– На всей планете нет никаких бактерий.

– Вот как? – только и нашелся сказать капитан. Новость не показалась ему такой уж потрясающей. Но по лицу и тону бактериолога можно было подумать, будто вся планета состоит из зеленого сыра.

– Да, вот так. Вода в ручье чище дистиллированной. Почва на этой планете стерильней прокипяченного скальпеля. Единственные микроорганизмы – те, что привезли с собой мы. И они вымирают.

– Каким образом?

– В составе здешней атмосферы я нашел три дезинфицирующих вещества, и, наверное, есть еще десяток, которых я не обнаружил. То же с почвой и с водой. Вся планета стерилизована!

– Ну и ну, – сказал Килпеппер. Он не вполне оценил смысл этого сообщения. Его все еще одолевала тревога из-за стальной колонны. – А что это, по-вашему, означает?

– Рад, что вы спросили, – сказал Моррисон. – Да, я очень рад, что вы об этом спросили. А означает это просто-напросто, что такой планеты не существует.

– Бросьте.

– Я серьезно. Без микроорганизмов никакая жизнь невозможна. А здесь отсутствует важное звено жизненного цикла.

– Но планета, к несчастью, существует. – Килпеппер мягко повел рукой вокруг. – Есть у вас какие-нибудь другие теории?

– Да, но сперва я должен покончить со всеми образцами. Хотя кое-что я вам скажу; может быть, вы сами подберете этому объяснение.

– Ну-ка.

– Я не нашел на этой планете ни одного камешка. Строго говоря, это не моя область, но ведь каждый из нас, участников экспедиции, в какой-то мере мастер на все руки. Во всяком случае, я кое-что смыслю в геологии. Так вот, я нигде не видел ни единого камешка или булыжника. Самый маленький, по моим расчетам, весит около семи тонн.

– Что же это означает?

– А, вам тоже любопытно? – Моррисон улыбнулся. – Прошу извинить, мне надо успеть до ужина закончить исследование образцов.

Перед самым заходом солнца были проявлены рентгеновские снимки всех животных. Капитана ждало еще одно странное открытие. От Моррисона он уже слышал, что планета, на которой они находятся, существовать не может. Теперь Симмонс заявил, что не могут существовать здешние животные.

– Вы только посмотрите на снимки, – сказал он Килпепперу. – Смотрите. Видите вы какие-нибудь внутренние органы?

– Я плохо разбираюсь в рентгеновских снимках.

– А вам и незачем разбираться. Просто смотрите.

На снимках видно было немного костей и два-три каких-то органа. На некоторых можно было различить следы нервной системы, но большинство животных словно бы состояли из однородного вещества.

– Такого внутреннего строения и на дождевого червя не хватит, – сказал Симмонс. – Невозможная упрощенность. Нет ничего, что соответствовало бы легким и сердцу. Нет кровообращения. Нет мозга. Нервной системы кот наплакал. А когда есть какие-то органы, в них не видно ни малейшего смысла.

– И ваш вывод…

– Эти животные не существуют, – весело сказал Симмонс.

В нем было сильно чувство юмора, и мысль эта пришлась ему по вкусу. Забавно будет напечатать научную статью о несуществующем животном.

Мимо, вполголоса ругаясь, шел Эреймик.

– Удалось разобраться в их наречии? – спросил Симмонс.

– Нет! – выкрикнул Эреймик, но тут же смутился и покраснел. – Извините. Я их проверял на всех уровнях разумности, вплоть до класса ББ-три. Это уровень развития амебы. И никакого отклика.

– Может быть, у них совсем отсутствует мозг? – предположил Килпеппер.

– Нет. Они способны проделывать цирковые трюки, а для этого требуется некоторая степень разумности. У них есть какое-то подобие речи и явная система рефлексов. Но что им ни говори, они не обращают на тебя внимания. Только и знают, что поют песенки.

– По-моему, всем нам надо поужинать, – сказал капитан. – И пожалуй, не помешает глоток-другой подкрепляющего.

Подкрепляющего за ужином было вдоволь. После полудюжины глотков ученые несколько пришли в себя и смогли наконец рассмотреть кое-какие предположения. Они сопоставили полученные данные.

Установлено: туземцы – или животные – лишены внутренних органов, систем размножения и пищеварения. Налицо не менее трех дюжин разных видов, и каждый день появляются новые. То же относится к растениям.

Установлено: планета свободна от каких-либо микробов – явление из ряда вон выходящее – и сама себя поддерживает в состоянии стерильности.

Установлено: у туземцев имеется язык, но они явно не способны кого-либо ему научить. И сами не могут научиться чужому языку.

Установлено: нигде вокруг нет мелких или крупных камней.

Установлено: имеется гигантская стальная колонна высотой не меньше полумили, точнее удастся определить, когда будут проявлены новые снимки. Никаких следов машинной цивилизации не обнаружено, однако эта колонна явно продукт такой цивилизации. Стало быть, кто-то эту колонну сработал и здесь поставил.

– Сложите все факты вместе – и что у вас получится? – спросил Килпеппер.

– У меня есть теория, – сказал Моррисон. – Красивая теория. Хотите послушать?

Все сказали, что хотят, промолчал один Эреймик, он все еще маялся оттого, что не сумел расшифровать язык туземцев.

– Как я понимаю, эта планета кем-то создана искусственно. Иначе не может быть. Ни одно племя не может развиться без бактерий. Планету создали существа, обладающие высочайшей культурой, те же, что воздвигли тут стальную колонну. Они сделали планету для этих животных.

– Зачем? – спросил Килпеппер.

– Вот в этом-то и красота, – мечтательно сказал Моррисон. – Чистый альтруизм. Поглядите на туземцев. Беззаботные, игривые. Не знают никакого насилия, свободны от каких-либо дурных привычек. Разве они не заслуживают отдельного мира? Мира, где им можно играть и резвиться и где всегда лето?

– И правда, очень красиво, – сказал Килпеппер, сдерживая усмешку. – Но…

– Здешний народ – напоминание, – продолжал Моррисон. – Весть всем, кто попадет на эту планету, что разумные существа могут жить в мире.

– У вашей теории есть одно уязвимое место, – возразил Симмонс. – Эти животные не могли развиться естественным путем. Вы видели рентгеновские снимки.

– Да, верно. – Мечтатель в Мориссоне вступил в короткую борьбу с биологом и потерпел поражение. – Может быть, они роботы.

– Вот это, по-моему, и есть объяснение, – сказал Симмонс. – Как я понимаю, то же племя, которое создало стальную колонну, создало и этих животных. Это слуги, рабы. Знаете, они, пожалуй, даже думают, что мы и есть их хозяева.

– А куда девались настоящие хозяева? – спросил Моррисон.

– Почем я знаю, черт возьми? – сказал Симмонс.

– И где эти хозяева живут? – спросил Килпеппер. – Мы не обнаружили ничего похожего на жилье.

– Их цивилизация ушла так далеко вперед, что они не нуждаются в машинах и домах. Их жизнь непосредственно слита с природой.

– Тогда на что им слуги? – безжалостно спросил Моррисон. – И зачем они построили эту колонну?

В тот вечер готовы были новые снимки стальной колонны, и ученые жадно принялись их исследовать. Высота колонны оказалась около мили, вершину скрывали плотные облака. Наверху, по обе стороны, под прямым углом к колонне выдавались длинные, в восемьдесят пять футов, выступы.

– Похоже на наблюдательный пункт, – сказал Симмонс.

– Что они могут наблюдать на такой высоте? – спросил Моррисон. – Там, кроме облаков, ничего не увидишь.

– Может быть, они любят смотреть на облака, – заметил Симмонс.

– Я иду спать, – с отвращением сказал капитан.

Наутро Килпеппер проснулся с ощущением: что-то неладно. Он оделся и вышел из корабля. Ветерок и тот доносил какое-то неуловимое неблагополучие. Или просто разыгрались нервы?

Килпеппер покачал головой. Он доверял своим предчувствиям. Они означали, что у него в подсознании завершился некий ход рассуждений.

Возле корабля как будто все в порядке. И животные тут же, лениво бродят вокруг.

Килпеппер свирепо поглядел на них и обошел корабль кругом. Ученые уже взялись за работу, они пытались разгадать тайны планеты. Эреймик пробовал понять язык серебристо-зеленого зверька со скорбными глазами. В это утро зверек был необычно вял. Он еле слышно бормотал свои песенки и не удостаивал Эреймика вниманием.

Килпепперу вспомнилась Цирцея. Может быть, это не животные, а люди, которых обратил в зверей какой-нибудь злой волшебник? Капитан отмахнулся от нелепой фантазии и пошел дальше.

Команда не замечала перемены по сравнению со вчерашним. Все пошли к водопаду купаться. Килпеппер отрядил двоих провести микроскопический анализ стальной колонны.

Колонна тревожила его больше всего. Ученых она, видно, нисколько не занимала, но капитан этому не удивлялся. У каждого свои заботы. Вполне понятно, что для лингвиста на первом месте язык здешнего народа, а ботаник ищет ключ к загадкам планеты в деревьях, приносящих несусветное разнообразие плодов.

Ну а сам-то он что думает? Капитан Килпеппер перебирал свои догадки. Ему необходима обобщающая теория. Есть же какая-то единая основа у всех этих непонятных явлений.

Какая тут подойдет теория? Почему на планете нет микробов? Почему нет камней? Почему, почему, почему? Наверняка всему есть более или менее простое объяснение. Оно почти уже нащупывается – но не до конца.

Капитан сел в тени корабля, прислонился к опоре и попробовал собраться с мыслями.

Около полудня к нему подошел Эреймик. И один за другим швырнул свои лингвистические справочники о бок корабля.

– Выдержка, – заметил Килпеппер.

– Я сдаюсь, – сказал Эреймик. – Эти скоты теперь уже вовсе не обращают на меня внимания. Они больше почти и не разговаривают. И перестали показывать фокусы.

Килпеппер поднялся и подошел к туземцам. Да, прежней живости как не бывало. Они слоняются вокруг, такие вялые, словно дошли до крайнего истощения.

Тут же стоит Симмонс и что-то помечает в записной книжке.

– Что случилось с нашими приятелями? – спросил Килпеппер.

– Не знаю, – ответил Симмонс. – Может быть, они были так возбуждены, что провели бессонную ночь.

Жирафопотам неожиданно сел. Медленно перевалился на бок и замер.

– Странно, – сказал Симмонс. – Я еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из них лег.

Он нагнулся над упавшим животным, прислушался, не бьется ли сердце. И через несколько секунд выпрямился.

– Никаких признаков жизни, – заключил он.

Еще два зверька, покрытые блестящей черной шерстью, опрокинулись наземь.

– О господи! – кинулся к ним Симмонс. – Что же это делается?

– Боюсь, я знаю, в чем причина, – сказал, выходя из люка, Моррисон, он страшно побледнел. – Микробы. Капитан, я чувствую себя убийцей. Думаю, этих бедных зверей убили мы. Помните, я вам говорил, что на этой планете нет никаких микроорганизмов? А сколько мы сюда занесли! Бактерии так и хлынули от нас к новым хозяевам. А хозяева, не забудьте, лишены какой-либо сопротивляемости.

– Но вы же говорили, что в атмосфере содержатся разные обезвреживающие вещества?

– По-видимому, они действуют недостаточно быстро. – Моррисон наклонился и осмотрел одного зверька. – Я уверен, причина в этом.

Все остальные животные, сколько их было вокруг корабля, падали наземь и лежали без движения. Капитан Килпеппер тревожно озирался.

Подбежал, задыхаясь, один из команды. Он был еще мокрый после купания у водопада.

– Сэр, – задыхаясь, начал он, – там у водопада… животные…

– Знаю, – сказал Килпеппер – Верните людей сюда.

– И еще, сэр, – продолжал тот. – Водопад… понимаете, водопад…

– Ну-ну, договаривайте.

– Он остановился, сэр. Он больше не течет.

– Верните людей, живо!

Купальщик кинулся обратно к водопаду. Килпеппер огляделся по сторонам, он сам не знал, что высматривает. Вот стоит коричневый лес, там все тихо. Слишком тихо.

Кажется, он почти уже нашел разгадку…

Он вдруг осознал, что мягкий ровный ветерок, который непрерывно овевал их с первой минуты высадки на планете, замер.

– Что за чертовщина, что такое происходит? – беспокойно произнес Симмонс.

Они направились к кораблю.

– Как будто солнце светит слабее? – прошептал Моррисон.

Полной уверенности не было. До вечера еще очень далеко, но, казалось, солнечный свет и вправду меркнет.

От водопада спешили люди, поблескивали мокрые тела. По приказу капитана один за другим скрывались в корабле. Только ученые еще стояли у входного люка и осматривали затихшую округу.

– Что же мы натворили? – спросил Эреймик. От вида валяющихся замертво животных его пробирала дрожь.

По склону холма большими прыжками по высокой траве неслись те двое, что ходили к колонне, – неслись так, будто за ними гнался сам дьявол.

– Ну что еще? – спросил Килпеппер.

– Чертова колонна, сэр, – выговорил Мориней. – Она поворачивается! Этакая махина в милю вышиной, из металла неведомо какой крепости – и поворачивается!

– Что будем делать? – спросил Симмонс.

– Возвращаемся в корабль, – пробормотал Килпеппер.

Да, разгадка совсем близко. Ему нужно еще только одно небольшое доказательство. Еще только одно…

Все животные повскакали на ноги! Опять, трепеща крыльями, высоко взмыли красные с серебром птицы. Жирафопотам поднялся, фыркнул и пустился наутек. За ним побежали остальные. Из леса через луг хлынул поток невиданного, невообразимого зверья.

Все животные мчались на запад, прочь от землян.

– Быстрее в корабль! – закричал вдруг Килпеппер.

Вот она, разгадка. Теперь он знал, что к чему, и только надеялся, что успеет вовремя увести корабль подальше от этой планеты.

– Скорей, черт побери! Готовьте двигатели к пуску! – кричал он ошарашенным людям.

– Так ведь вокруг раскидано наше снаряжение, – возразил Симмонс. – Не понимаю, почему такая спешка…

– Стрелки, к орудиям! – рявкнул Килпеппер, подталкивая ученых к люку.

Внезапно на западе замаячили длинные тени.

– Капитан, но мы же еще не закончили исследования…

– Скажите спасибо, если останетесь живы, – сказал капитан, когда все вошли в корабль. – Вы что, не сообразили? Закрыть люк! Все закупорить наглухо!

– Вы имеете в виду вертящуюся колонну? – спросил Симмонс, он налетел в коридоре на Моррисона, споткнулся и едва не упал. – Что же, надо думать, какой-то высокоразвитый народ…

– Эта вертящаяся колонна – ключ в боку планеты, – сказал Килпеппер, почти бегом направляясь к рубке. – Ключ, которым ее заводят. Так устроена вся планета. Животные, реки, ветер – у всего кончился завод.

Он торопливо задал автопилоту нужную орбиту.

– Пристегнитесь, – сказал он. – И соображайте. Место, где на ветках висят лакомые плоды. Где нет ни единого вредного микроба, где не споткнешься ни об единый камешек. Где полным-полно удивительных забавных ласковых зверюшек. Где все рассчитано на то, чтобы радовать и развлекать… Детская площадка!

Ученые во все глаза уставились на капитана.

– Эта колонна – заводной ключ. Когда мы, незваные, сюда заявились, завод кончился. Теперь кто-то сызнова заводит планету.

За иллюминатором по зеленому лугу на тысячи футов протянулись тени.

– Держитесь крепче, – сказал Килпеппер и нажал стартовую клавишу. – В отличие от игрушечных зверюшек я совсем не жажду встретиться с детками, которые здесь резвятся. А главное, я отнюдь не жажду встречаться с их родителями.

К водам тихим

Марк Роджерс, старатель, отправился в пояс астероидов на поиски радиоактивных руд и редких металлов. Он занимался этим несколько лет, перебираясь от одного каменного обломка к другому, но без особых удач. Наконец он обосновался на каменной глыбе толщиной около полумили.

Роджерс словно уже родился старым: после определенного возраста его внешность почти перестала меняться. Лицо его стало бледным от долгого пребывания в космосе, а руки слегка дрожали. Каменную глыбу он назвал Мартой – в честь девушки, с которой никогда не был знаком.

Ему немного повезло: он нашел небольшую жилу и заработал достаточно, чтобы привезти на Марту воздушный насос, скромный домик, скорее, хижину, несколько тонн земли, баки с водой и робота. А затем обустроился и предался созерцанию звездного неба.

Робота он купил стандартного – универсальную рабочую модель со встроенной памятью и словарем в тридцать слов, который Марк начал по словечку увеличивать. Он имел кое-какой опыт по части всяческих железок, к тому же Марку очень нравилось приспосабливать на свой вкус все, что его окружало.

Поначалу робот умел произносить лишь: «Да, сэр» и «Нет, сэр». Он мог излагать простейшие проблемы: «Воздушный насос барахлит, сэр», «Пшеница прорастает, сэр». Был способен и на вполне удовлетворительное приветствие: «Доброе утро, сэр».

Марк все изменил. Для начала он выкинул всяческих «сэров» из словаря робота; на его астероиде равенство стало законом. Затем назвал робота Чарлзом – в честь отца, которого никогда не видел.

Шли годы, и воздушный насос начал протекать, превращая содержащийся в скалах планетоида кислород в пригодную для дыхания атмосферу. Воздух понемногу просачивался в космос, и насосу приходилось работать несколько интенсивнее, вырабатывая больше кислорода.

На ухоженном клочке чернозема исправно вырастали урожаи. Подняв голову, Марк мог видеть пронзительную черноту космической реки и плывущие по ней точечки звезд. Вокруг него, под ним и над головой медленно дрейфовали обломки скал, и изредка на их темных боках поблескивало сияние звезд. Иногда Марк замечал Марс или Юпитер. Однажды ему показалось, что он увидел Землю.

Марк начал записывать на встроенную в Чарлза ленту новые ответы, которые тот произносил, услышав ключевую фразу. И теперь на вопрос: «Неплохо смотрится, верно?» – Чарлз отвечал: «По-моему, просто здорово».

Поначалу робот произносил те же самые ответы, которые Марк привык слышать, долгие годы разговаривая сам с собой. Но понемногу он начал создавать в Чарлзе новую личность.

Марк всегда относился к женщинам с подозрительностью и презрением, но по каким-то причинам не отразил этого отношения на ленте Чарлза. И точка зрения робота стала совершенно другой.

– Что ты думаешь о девушках? – мог спросить Марк, когда, покончив с домашними делами, усаживался возле хижины на упаковочный ящик.

– Даже не знаю. Сперва надо отыскать подходящую. – Робот отвечал, старательно воспроизводя записанные на ленту ответы.

– А мне вот хорошая девушка пока не попадалась, – произносил Марк.

– Знаешь, это нечестно. Наверное, ты искал недостаточно долго. В мире для каждого мужчины имеется девушка.

– Да ты романтик! – презрительно говорил Марк.

Тут робот делал паузу, заранее предусмотренную, и посмеивался тщательно сконструированным довольным смехом.

– Когда-то я мечтал о девушке по имени Марта, – продолжал Чарлз. – И кто знает, может, если поискать хорошенько, я еще смогу ее найти.

Затем наступало время ложиться спать. Но иногда Марку хотелось еще немного поболтать.

– Что ты думаешь о девушках? – снова спрашивал он, и прежний разговор повторялся.

Чарлз старел. Его сочленения утрачивали гибкость, а кое-какие провода начали ржаветь. Марк мог работать часами, ремонтируя робота.

– Ржавеешь помаленьку, – подшучивал он.

– Да и ты не юноша, – отвечал Чарлз. У него почти всегда был готовый ответ. Пусть незамысловатый, но все же ответ.

На Марте стояла вечная ночь, но Марк делил время на утро, день и вечер. Их жизнь шла по простому расписанию. Завтрак из овощей и консервов из запасов Марка. Затем робот отправлялся работать в поле, где растения тянулись из земли, привыкая к его прикосновениям. Марк чинил насос, проверял водопровод и наводил порядок в безупречно чистой хижине. Потом ленч, и на этом обязанности робота обычно заканчивались.

Они садились на упаковочный ящик и смотрели на звезды. Они могли разговаривать до самого ужина, а иногда прихватывали и кусок бесконечной ночи.

Со временем Марк обучил робота вести более сложную беседу. Конечно, ему не по силам было научить робота вести непринужденный разговор, но он смог добиться предела возможного. Пусть очень медленно, но в Чарлзе развивалась личность – поразительно непохожая на самого Марка.

Там, где Марк ворчал, Чарлз сохранял невозмутимость. Марк был язвительным, а Чарлз – наивным. Марк был циник, а Чарлз – идеалист. Марк зачастую грустил, а Чарлз постоянно пребывал в добром расположении духа.

И через некоторое время Марк позабыл, что когда-то сам записал в Чарлза все его ответы. Он стал воспринимать робота как своего друга-ровесника. Друга, рядом с которым прожил долгие годы.

– Чего я никак не пойму, – говорил Марк, – так это почему мужик вроде тебя захотел здесь жить. Я вот что имею в виду – для меня тут самое подходящее место. Никому до меня дела нет, да и мне на прочих, вообще-то говоря, начхать. Но ты-то?

– Тут у меня есть целый мир, – отвечал Чарлз, – который на Земле мне пришлось бы делить с миллиардами других. Есть звезды, крупнее и ярче, чем на Земле. А вокруг меня – необъятное пространство, похожее на спокойные воды. И есть ты, Марк.

– Эй, не становись из-за меня сентиментальным…

– А я и не становлюсь. Дружба важнее всего. А любовь, Марк, я потерял много лет назад. Любовь девушки по имени Марта, с которой никто из нас двоих не был знаком. И жаль. Но остается дружба, и остается вечная ночь.

– Да ты поэт, черт возьми! – с легким восхищением произносил Марк.

– Бедный поэт.

Текло время, не замечаемое звездами, и воздушный насос шипел, клацал и протекал. Марк чинил его постоянно, но воздух на Марте становился все более разреженным. И хотя Чарлз не покладая рук трудился на полях, растения медленно умирали.

Марк так устал, что уже едва ковылял с места на место, несмотря на почти полное отсутствие гравитации. Бо́льшую часть времени он проводил в постели. Чарлз кормил его как мог, с трудом передвигаясь на скрипучих, тронутых ржавчиной конечностях.

– Что ты думаешь о девушках?

– Мне хорошая еще не попадалась.

– Знаешь, это нечестно.

Марк слишком устал, чтобы видеть приближающийся конец, а Чарлза это не интересовало. Но конец был близок. Воздушный насос грозил отказать в любой момент. Уже несколько дней не было никакой еды.

– Но ты-то?

– Здесь у меня есть целый мир…

– Не становись сентиментальным…

– И любовь девушки по имени Марта.

Лежа в постели, Марк в последний раз увидел звезды. Большие, как никогда раньше, бесконечно плывущие в спокойных водах космоса.

– Звезды… – сказал Марк.

– Да?

– Солнце?

– …будет сиять, как сияет сейчас. И потом.

– Чертов поэт.

– Бедный поэт.

– А девушки?

– Когда-то я мечтал о девушке по имени Марта. Быть может, если…

– Что ты думаешь о девушках? А о звездах? О Земле?

И наступило время заснуть, на этот раз навсегда.

Чарлз стоял возле тела своего друга. Он пощупал пульс и выпустил иссохшую руку. Прошел в угол хижины и выключил усталый воздушный насос.

Внутри Чарлза крутилась когда-то подготовленная Марком потрескавшаяся лента. Оставалось еще несколько дюймов до конца.

– Надеюсь, он нашел свою Марту, – прохрипел робот.

Затем лента порвалась.

Его ржавые конечности не сгибались, и он неподвижно застыл, глядя на обнаженные звезды. Потом склонил голову.

– Господь – пастырь мой, – сказал Чарлз. – Я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня…

Бесконечный вестерн

Меня зовут Уошберн: просто Уошберн – для друзей, мистер Уошберн – для врагов и тех, кто со мной не знаком. В сущности, я уже сказал все, что хотел, даже представляться нечего: вы видели тысячу раз (и на большом экране ближайшего телетеатра, и на маленьком экране платного телевизора в вашей квартире), как я еду верхом среди кактусов, мой знаменитый котелок надвинут на самые глаза, мой не менее знаменитый кольт 44-го калибра со стволом семь с половиной дюймов поблескивает за ремешком у правой ноги.

Но в настоящий момент я еду в большом «кадиллаке» с кондиционером, сидя между своим менеджером Гордоном Симмсом и женой Консуэлой. Мы свернули с государственного шоссе номер 101 и теперь трясемся по разбитой грязной дороге, которая скоро упрется в пост Уэллс-Фарго – один из входов на съемочную площадку. Симмс, захлебываясь, говорит что-то и массирует мне основание шеи, словно я боксер, готовящийся выйти на ринг. В каком-то смысле так оно и есть. Консуэла молчит. Она еще плохо знает английский. Мы женаты меньше двух месяцев. Моя жена – прелестнейшее из существ, какое только можно вообразить, она же в прошлом «мисс Чили» и в прошлом же героиня боевиков с гаучо, снятых в Буэнос-Айресе и Монтевидео. Сцена нашей поездки идет вне кадра. Этот кусок вам никогда не покажут: возвращение знаменитого стрелка, весь его путь из Бель-Эйра образца легкомысленно-нервозного 2031 года на добрый Старый Запад середины тысяча восьмисотых годов.

Симмс тараторит о каких-то капиталовложениях, которые я – он на этом настаивает – будто бы должен сделать, о каких-то новых бурениях морского дна. (Это очередной Симмсов прожект скорейшего обогащения – прожект, потому что Симмс и так уже достаточно богат, а кто, скажите, не сколотил бы состояния, получая тридцать процентов со всех моих доходов? Да еще в течение всех десяти моих звездных лет?) Конечно, Симмс мне друг, но сейчас я не могу думать ни о каких инвестициях, потому что мы приближаемся к площадке.

Консуэлу – она сидит справа от меня – бьет дрожь при виде знаменитого старого поста, иссеченного дождями и ветрами. Она так по-настоящему и не поняла еще, что такое Бесконечный вестерн. У себя в Южной Америке они до сих пор снимают фильмы на старомодный манер: все отрежиссировано, и все – фальшь, и «пушки» палят только холостыми патронами. Консуэла не может понять, почему в самом популярном фильме Америки все должно быть взаправду, когда можно обойтись трюками и никто никого не убьет. Я пробовал объяснить ей суть, но на испанском это звучит как-то смешно.

Мой нынешний выход, к сожалению, не чета прежним: я прервал заслуженный отдых, чтобы сыграть всего лишь эпизодическую роль. Я заключил контракт «без убийств»: знаменитый стрелок появится в комедийном эпизоде со стариной Джеффом Мэнглзом и Натчезом Паркером. Никакого сценария, конечно, нет; в вестерне его и не бывает. В любой ситуации мы сумеем сымпровизировать – мы, актеры комедии дель арте Старого Запада. Консуэла совершенно этого не понимает. Она слышала о «контрактах на убийство», а контракт «без убийств» – это для нее нечто совсем уж новенькое.

Вот мы и приехали. Машина останавливается перед низким некрашеным строением из сосновых досок. Все, что по сию сторону от поста, – это Америка двадцать первого века во всем блеске ее безотходного производства и утилизации вторсырья. По ту сторону строения раскинулся миллион акров прерий, гор, пустынь с тысячами скрытых камер и микрофонов – то, что и составляет съемочную площадку Бесконечного вестерна.

Я уже одет, как полагается по роли: синие джинсы, рубашка в бело-синюю клетку, ботинки, котелок-дерби, куртка из сыромятной кожи. Сбоку – револьвер весом три с четвертью фунта. По ту сторону строения, у коновязи, меня ожидает лошадь, все мое снаряжение уже упаковано в аккуратный вьюк из походного одеяла, притороченный к седлу. Помощник режиссера осматривает меня и находит, что все в порядке: на мне нет ни наручных часов, ни прочих анахронизмов, которые бросились бы в глаза скрытым камерам.

– Отлично, мистер Уошберн, – говорит он. – Можете отправляться в любой момент, как только будете готовы.

Симмс в последний раз массирует мне спину – мне, его надежде, его герою дня. Он возбужденно пританцовывает на цыпочках, он завидует мне, мечтает, чтобы это не я, а он сам ехал по пустыне – высокий неспешный человек с ленивыми манерами и молниеносной смертью, таящейся у правой руки. Впрочем, куда Симмсу: он низенького роста, толстый, уже почти совсем лысый. На роль он, конечно, не годится – вот ему и приходится жить чужой жизнью. Я олицетворяю зрелость Симмса, мы вместе бессчетное число раз пробирались опасной тропой, наш верный «сорок четвертый» очистил округу от всех врагов, и мы взяли в свои руки высшую власть. Мы – это самый лучший, никем не превзойденный стрелок на всем Диком Западе, абсолютный чемпион по молниеносному выхватыванию револьвера, человек, который наконец отошел от дел, когда все враги либо были мертвы, либо не смели поднять голову… Бедный Симмс, он всегда хотел, чтобы мы сыграли эту последнюю сцену – финальный грозный проход по какой-нибудь пыльной Главной улице. Он хотел, чтобы мы, неотразимые, шли, высоко подняв голову, расправив плечи, – не за деньги, ибо заработали уже больше чем достаточно, а только ради славы, чтобы сошли со сцены в сверкании револьверных вспышек, в наилучшей нашей форме, на вершине успеха. Я и сам мечтал об этом, но враги стали осторожнее, и последний год в вестерне был для Уошберна совсем уж посмешищем: он разъезжал на лошади, зорко посматривая, что бы такое предпринять (шестизарядка всегда наготове!), однако не находилось никого, кто захотел бы испытать на нем свою реакцию… – для Симмса это издевательство над самими нашими устоями. Полагаю, для меня это не меньшее оскорбление. (Трудно представить, где начинаюсь я и где кончается Симмс; и уж вовсе невозможно без страха смотреть в лицо фактам: нашим звездным годам в вестерне приходит конец.)

Симмс правой рукой трясет мою кисть, левой крепко сдавливает плечо и не произносит ни слова – все в том мужественном стиле вестерна, который он усвоил, годами ассоциируя себя со мной, будучи мной.

Консуэла страстно сжимает меня в объятиях, в ее глазах слезы, она целует меня, она говорит, чтобы я побыстрее возвращался. Ах, эти потрясающие первые месяцы с новой женой! Они великолепны… до той поры, пока не снизойдет вновь на душу скука давно знакомой обыденности! Консуэла у меня четвертая по счету. В своей жизни я исходил множество троп, в большинстве одних и тех же, и вот теперь режиссер снова осматривает меня, отыскивая следы губной помады; кивает: «Все в порядке!» – и я отворачиваюсь от Консуэлы и Симмса, салютую им двумя пальцами – мой знаменитый жест! – и еду по скрипучему настилу поста Уэллс-Фарго на ту сторону в сияющий солнечный мир Бесконечного вестерна.

Издалека камера берет одинокого всадника, который, словно муравей, ползет между искусно испещренными полосами стен каньона. Мы видим его в серии последовательных кадров на фоне разворачивающейся перед нами панорамы пустынного пейзажа. Вот он вечером готовит себе еду на маленьком костре, его силуэт четко вырисовывается на заднике пылающего неба, котелок-дерби с небрежным изяществом сдвинут на затылок. Вот он спит, завернувшись в одеяло; угольки костра, угасая, превращаются в золу. Еще не рассвело, а всадник снова на ногах – варит кофе, готовясь к дневному переходу. Восход солнца настигает его уже верхом: он едет, прикрыв рукой глаза от слепящего света, сильно откинувшись назад, насколько позволяют свободные стремена, и предоставив лошади самой отыскивать дорогу на скалистых склонах.

Я одновременно и зритель, наблюдающий за собой как за актером со стороны, и актер, наблюдающий за собой – зрителем. Сбылась мечта детства: играть роль и в то же время созерцать, как мы играем ее. Я знаю, что мы никогда не перестаем играть и равным образом никогда не перестаем наблюдать за собой в процессе игры. Это просто ирония судьбы, что героические картины, которые вижу я, совпадают с теми, которые видите и вы, сидя перед своими маленькими экранчиками.

Вот всадник забрался на высокую седловину между двумя горами. Здесь холодно, дует горный ветер, воротник куртки наездника поднят, а котелок дерби привязан к голове ярким шерстяным шарфом. Глядя поверх плеча мужчины, мы видим далеко внизу поселок – совсем крохотный, затерянный в безмерности ландшафта. Мы провожаем глазами всадника: обругав уставшую лошадь последними словами, он начинает спуск к поселку.

Всадник в котелке дерби ведет в поводу лошадь по поселку Команч. Здесь только одна улица – Главная, с салуном, постоялым двором, платной конюшней, кузницей, лавкой; все старомодное и застывшее, как на дагеротипе времен Гражданской войны. Ветер пустыни постоянно дует над городком, и повсюду оседает тонкая пыль.

Всадника здесь знают. В толпе бездельников, собравшихся у лавки, слышны восклицания:

– Ого, это сам Уошберн!

Я одеревенелыми руками расседлываю лошадь у входа в конюшню – высокий, запыленный в дороге мужчина: пояс с кобурой опущен низко и висит свободно; потрескавшаяся, с роговыми накладками рукоятка «пушки» вызывающе торчит прямо под рукой. Я оборачиваюсь и потираю лицо – знаменитое, вытянутое, скорбное лицо: глубокая складка шрама, перерезавшего скулу, прищуренные немигающие серые глаза. Это лицо жесткого, опасного, непредсказуемого в действиях человека, и тем не менее он вызывает глубокую симпатию. Это я наблюдаю за вами, в то время как вы наблюдаете за мной.

Я выхожу из конюшни, и тут меня приветствует шериф Бен Уотсон – мой старый друг. Дочерна загоревшее лицо; длинные черные усы, подкрученные кверху; на жилете из гребенной шерсти тускло поблескивает жестяная звезда.

– Слышал, слышал, что ты в наших краях и можешь заскочить, – говорит он. – Слышал также, будто ты ненадолго уезжал в Калифорнию?

«Калифорния» – это наше специальное кодовое слово, обозначающее отпуск, отдых, отставку.

– Так оно и есть, – говорю я. – Как здесь дела?

– Так себе, – отвечает Уотсон. – Не думаю, чтобы ты уже прослышал про старину Джеффа Мэнглза.

Я жду. Шериф продолжает:

– Это стряслось только вчера. Старину Джеффа сбросила лошадь – там, в пустыне. Мы решили, что его коняга испугалась гремучки… Господь свидетель, я тысячу раз говорил ему, чтобы он продал эту здоровенную брыкливую бельмастую скотину. Но ты же знаешь старину Джеффа…

– Что с ним? – спрашиваю я.

– Ну, это… Я же сказал. Лошадь сбросила его и потащила. Когда Джимми Коннерс нашел его, он был уже мертв.

Долгое молчание. Я сдвигаю котелок на затылок. Наконец говорю:

– Ладно, Бен, что ты еще хочешь мне сказать?

Шерифу не по себе. Он дергается, переминаясь с ноги на ногу. Я жду. Джефф Мэнглз мертв; эпизод, который я нанялся играть, провален. Как теперь будут развиваться события?

– Ты, должно быть, хочешь пить, – говорит Уотсон. – Что, если мы опрокинем по кружечке пивка?..

– Сначала – новости.

– Ну что ж… Ты когда-нибудь слыхал о ковбое по имени Малыш Джо Поттер из Кастрюльной Ручки?[1]

Я отрицательно качаю головой.

– Не так давно его занесло каким-то ветром в наши края. Вместе с репутацией быстрого стрелка. Ты ничего не слышал о перестрелке в Твин-Пиксе?

Как только шериф называет это место, я тут же вспоминаю, что кто-то говорил о чем-то подобном. Но в «Калифорнии» меня занимали дела совершенно иного рода, и мне было не до перестрелок – вплоть до сегодняшнего дня.

– Этот самый Малыш Джо Поттер, – продолжает Уотсон, – вышел один против четверых. Какой-то у них там возник диспут по поводу одной дамы. Говорят, что это была та еще драка. В конечном счете Малыш Джо отправил всех четверых на тот свет, и слава его, естественно, только возросла.

– И что? – спрашиваю я.

– Ну, значит, прошло время, и вот Малыш Джо играет в покер с какими-то ребятами в заведении Ядозуба Бенда… – Уотсон замолкает, чувствуя себя очень неловко. – Знаешь что, Уошберн, может, тебе лучше побеседовать с Чарли Гиббсом? Ведь он разговаривал с человеком, который сам присутствовал при той игре. Да, лучше всего – поговори прямо с Чарли. Пока, Уошберн. Увидимся…

Шериф уходит восвояси, следуя неписаному закону вестерна: сокращай диалоги до предела и давай другим актерам тоже принять участие в действии.

Я направляюсь к салуну. За мной следует какая-то личность – парнишка лет восемнадцати, от силы девятнадцати, долговязый, веснушчатый, в коротких, давно не по росту рабочих штанах и потрескавшихся ботинках. На боку у него «пушка». Чего он хочет от меня? Наверное, того же, что и все остальные.

Я вхожу в салун, мои шпоры гремят по дощатому полу. У стойки расположился Чарли Гиббс – толстый неопрятный морщинистый мужичонка, вечно скалящий зубы. Он не вооружен, потому что Чарли Гиббс – комический персонаж, следовательно, он не убивает и его не убивают тоже. Чарли, помимо прочего, местный представитель Гильдии киноактеров.

Я покупаю ему спиртное и спрашиваю о знаменитой партии в покер с участием Малыша Джо Поттера.

– Я слышал об этом от Техасца Джима Клэра. Ты ведь помнишь Техасца Джима? Хороший малый, он работает ковбоем на ферме Дональдсона. Так вот, Уошберн, Техасец Джим затесался в эту покерную компанию вместо отлучившегося Ядозуба Бенда. Страсти начали накаляться. Вот наконец на столе – крупный банк, и Док Дэйли набавляет тысячу мексиканских долларов. Видать, Малышу Джо тоже очень нравились карты, что были у него в руках, но деньжат-то уже не осталось. Док высказывается в том смысле, что согласен взять и натурой, если только Малыш Джо выдумает кой-чего подходящее. Малыш Джо поразмыслил немного, а затем и говорит: «Сколько ты даешь за котелок мистера Уошберна?» Тут, конечно, все замолчали, потому что ведь к мистеру Уошберну никто так просто не подойдет и не стянет дерби, разве что прежде убьет человека, который под этим самым котелком. Но, с другой стороны, известно, что Малыш Джо не из хвастливых, к тому же он грамотно распорядился собой в той самой перестрелке с четырьмя ребятами. И вот Док обдумал все и говорит: «Идет, Джо. Я прощу тебе тысячу за котелок Уошберна и с радостью заплачу еще тысячу за место в первом ряду, когда ты будешь этот котелок снимать». – «Место в первом ряду получишь даром, – отвечает Малыш Джо, – но только в том случае, если я сейчас проиграю, а я вовсе не собираюсь этого делать». Ставки сделаны, и оба открывают карты. Четыре валета Дока бьют четверку восьмерок Малыша Джо. Малыш Джо встает со стула, потягивается и говорит: «Что ж, Док, похоже на то, что ты получишь-таки свое место в первом ряду».

Чарли опрокидывает стаканчик и впивается в меня светлыми злыми глазками. Я киваю, высасываю свое питье и выхожу на задний двор, направляясь к уборной.

Уборная служит нам закадровой площадкой. Мы заходим сюда, когда нужно поговорить о чем-то, что не связано с контекстом вестерна. Спустя несколько минут сюда является Чарли Гиббс. Он включает замаскированный кондиционер, вытаскивает из-за балки пачку сигарет, закуривает, садится и устраивается поудобнее. В качестве представителя Гильдии киноактеров Чарли проводит здесь довольно много времени, выслушивая наши жалобы и горести. Это его контора, и он постарался обставить ее с максимально возможным комфортом.

– Я полагаю, ты хочешь знать, что происходит? – спрашивает Чарли.

– Черт побери, конечно! – завожусь я. – Что это за чушь, будто Джо Поттер собирается стянуть с меня котелок?

– Не горячись, – говорит Чарли, – все в порядке. Поттер – восходящая звезда. Раз уж Джефф Мэнглз убился, то совершенно естественно было схлестнуть Джо с тобой. Поттер согласился. Вчера запросили твоего агента, и он возобновил контракт. Ты получишь чертову прорву денег за этот эпизод со стрельбой.

– Симмс возобновил мой контракт? Не переговорив со мной?

– Тебя никак не могли найти. Симмс сказал, что с твоей стороны все будет в полном ажуре. Он сделал заявление газетам, что не раз обговаривал с тобой это дело и что ты всегда мечтал покинуть вестерн с большим шумом, в наилучшей своей форме, затеяв последнюю грандиозную стрельбу. Он сказал, что ему не нужно даже обсуждать это с тобой, что вы с ним роднее братьев. Симмс сказал, мол, он очень рад, коль скоро выпадет такой шанс, и знает наверняка, что ты будешь рад тоже.

– Бог ты мой! Этот Симмс придурок!

– Он что, подложил тебе свинью? – перебивает Чарли.

– Да нет, не совсем так. Мы действительно много говорили о финальном шоу. И я на самом деле сказал как-то, что хочу сойти со сцены с большим…

– Но это были только разговоры? – перебивает Чарли.

– Не совсем…

Одно дело – рассуждать о перестрелке, когда ты уже в отставке и сидишь в полной безопасности у себя дома в Бель-Эйре; и совершенно другое – когда обнаруживаешь, что вовлечен в драку, будучи абсолютно к этому не готов.

– Симмс никакой свиньи не подкладывал. Но он втянул меня в историю, где я бы хотел решать сам за себя.

– Значит, ситуация такова, – говорит Чарли. – Ты свалял дурака, когда трепал языком, будто мечтаешь о финальном поединке, а твой агент свалял дурака, приняв этот треп за чистую монету.

– Похоже, так.

– И что ты собираешься делать?

– Скажу тебе, – говорю я, – но только если у меня пойдет разговор со старым приятелем Чарли, а не с представителем Гильдии киноактеров Гиббсом.

– Заметано, – говорит Чарли.

– Я собираюсь расплеваться, – говорю я. – Мне тридцать семь, и я уже год как не баловался «пушкой». К тому же у меня новая жена…

– Можешь не вдаваться в подробности, – перебивает Гиббс. – Жизнь прекрасна – короче не скажешь. Как друг, я тебя одобряю. Как представитель ГК, могу сказать, что гильдия тебя не поддержит, если ты вдруг разорвешь дорогостоящий контракт, заключенный твоим представителем по всем правилам. Если компания возбудит против тебя дело, ты останешься один-одинешенек.

– Лучше один-одинешенек, но живой, чем за компанию, но в могиле, – говорю я. – Этот Малыш Джо – он что, силен?

– Силен. Но не так, как ты, Уошберн. Лучше тебя я никого не видел. Хочешь все-таки повстречаться с ним?

– Не-а. Просто спрашиваю.

– Вот и стой на своем, – говорит Чарли. – Как друг, я советую тебе сматывать удочки и уйти в кусты. Ты уже вытянул из вестерна все, что только можно: ты кумир, ты богат, у тебя прелестная новая жена. Куда ни глянь, все-то у тебя есть. Так что нечего здесь ошиваться и ждать, пока не придет кто-нибудь и все это у тебя не отнимет.

– А я и не собираюсь ошиваться, – говорю.

И вдруг обнаруживаю, что рука уже сама собой тянется к «пушке».

Я возвращаюсь в салун. Сажусь в одиночестве за столик, передо мной – стаканчик виски, в зубах – тонкая черная мексиканская сигара. Надо обдумать ситуацию. Малыш Джо едет сюда с юга. Вероятно, он рассчитывает застать меня в Команче. Но я-то не рассчитывал здесь оставаться. Самое безопасное для меня – отправиться назад той же дорогой, по которой я приехал, вернуться в Уэллс-Фарго и снова выйти в большой мир. Но так я тоже не хочу поступать. Я намерен покинуть площадку через Бримстоун, что совсем в другом конце, в северо-восточном углу, и таким образом совершить прощальное турне по всей Территории. Пускай-ка они попробуют вычислить этот путь…

Внезапно длинная тень падает наискось через стол, чья-то фигура заслоняет свет. Еще не осознав, в чем дело, я скатываюсь со стула, «пушка» уже в руке, курок взведен, указательный палец напрягся на спусковом крючке. Тонкий испуганный мальчишеский голос:

– О! Простите меня, мистер Уошберн!

Это тот самый курносый веснушчатый парнишка, что раньше, как я заметил, следил за мной. Он завороженно уставился на дуло моей «пушки». Он безумно напуган. Впрочем, черт возьми, он и должен быть напуган, раз уж разбудил мою реакцию после целого года бездействия.

Большим пальцем я снимаю с боевого взвода курок моего «сорок четвертого». Я встаю в полный рост, отряхиваюсь, поднимаю стул и сажусь на него. Бармен по кличке Кудрявый приносит мне новую порцию виски.

Я говорю парнишке:

– Послушай, парень, ты не нашел ничего более подходящего, чем вот так вырастать позади человека? Ведь самой малости не хватило, чтобы я отправил тебя к чертовой бабушке за здорово живешь.

– Извините, мистер Уошберн, – говорит он. – Я здесь новенький… Я не подумал… Я просто хотел сказать вам, как восхищаюсь вами…

Все правильно: это новичок. Видно, совсем еще свеженький выпускник Школы мастерства вестерна, которую все мы заканчиваем, прежде чем выходим на площадку. Первые недели в вестерне я и сам был таким же зеленым юнцом.

– Когда-нибудь, – говорит он, – я буду точно таким, как вы. Я подумал, может, вы дадите мне несколько советов? У меня с собой старая «пушка»…

Парнишка выхватывает револьвер, и я опять реагирую прежде, чем успеваю осознать происходящее: выбиваю из его руки «пушку» и срубаю мальца с ног ударом кулака в ухо.

– Черт тебя подери! – кричу я. – У тебя что, совсем мозгов нет? Не смей вскакивать и выхватывать «пушку» так быстро, если не собираешься пустить ее в дело.

– Я только хотел показать… – говорит он, не поднимаясь с пола.

– Если ты хочешь, чтобы кто-нибудь взглянул на твою «пушку», – говорю я ему, – вынимай ее из кобуры медленно и легко, а пальцы держи снаружи от предохранительной скобы. И сначала объявляй, что собираешься делать.

– Мистер Уошберн, – говорит он, – не знаю, что и сказать.

– А ничего не говори, – отрезаю я. – Убирайся отсюда, и дело с концом. Сдается мне, от тебя только и жди несчастья. Валяй, показывай свою чертову «пушку» кому-нибудь другому.

– Может, мне показать ее Джо Поттеру? – спрашивает парнишка, поднимаясь с пола и отряхиваясь.

Он смотрит на меня. О Поттере я не сказал еще ни слова. Он судорожно сглатывает, понимая, что снова сел в лужу.

Я медленно встаю.

– Изволь объяснить, что ты хочешь сказать.

– Я ничего не хочу сказать.

– Ты уверен в этом?

– Абсолютно уверен, мистер Уошберн. Простите меня!

– Пошел вон! – говорю я, и парнишка живо сматывается.

Я подхожу к стойке. Кудрявый вытаскивает бутылку виски, но я отмахиваюсь, и он ставит передо мной пиво.

– Кудрявый, – говорю я, – молодость есть молодость, и здесь винить некого. Но неужели нельзя ничего придумать, чтобы они хоть чуть-чуть поумнели?

– Думаю, что нет, мистер Уошберн, – отвечает Кудрявый.

Какое-то время мы помалкиваем. Затем Кудрявый говорит:

– Натчез Паркер прислал известие, что хочет видеть тебя.

– Понятно, – говорю я.

Наплыв: ранчо на краю пустыни. В отдельно стоящей кухоньке повар-китаец точит ножи. Один из работников, старина Фаррел, сидит на ящике и чистит картошку. Он поет за работой, склонившись над кучей очистков. У него длинное, лошадиное лицо. Повар, о котором он и думать забыл, высовывается из окна и говорит:

– Кто-то едет.

Старина Фаррел поднимается с места, приглядывается, яростно чешет в копне волос, снова прищуривает глаза:

– Эх, нехристь ты, нехристь, китаеза. Это не просто кто-то, это как пить дать мистер Уошберн – или я не я и зеленые яблочки – не творение Господне.

Старина Фаррел поднимается, подходит к фасаду главной усадьбы и кричит:

– Эй, мистер Паркер! К вам едет мистер Уошберн!

Уошберн и Паркер сидят вдвоем за маленьким деревянным столиком в гостиной Натчеза Паркера. Перед ними чашки с дымящимся кофе. Паркер – крупный усатый мужчина – сидит на деревянном стуле с прямой спинкой, его высохшие ноги укутаны индейским одеялом. Ниже пояса он парализован: в давние времена пуля раздробила позвоночник.

– Ну что же, Уошберн, – говорит Паркер, – я, как и все мы на Территории, наслышан об этой твоей истории с Малышом Джо Поттером. Жутко представить, что за встреча у вас выйдет. Хотелось бы на нее посмотреть со стороны.

– Я и сам не прочь посмотреть на нее со стороны, – говорю я.

– И где же вы намерены повстречаться?

– Полагаю, в аду.

Паркер подается вперед:

– Что это значит?

– Это значит, что я не собираюсь встречаться с Малышом Джо. Я направляюсь в Бримстоун, а оттуда – все прямо и прямо, подальше от Малыша Джо и всего вашего чертова Дикого Запада.

Паркер подается вперед и зверски дерет пальцами свои седые лохмы. Его большое лицо собирается в складки, словно он впился зубами в гнилое яблоко.

– Удираешь? – спрашивает он.

– Удираю, – говорю я.

Старик морщится, отхаркивается и сплевывает на пол.

– Из всех людей, способных на такое, меньше всего я ожидал услышать это от тебя. Никогда не думал, что увижу, как ты попираешь ценности, во имя которых всегда жил.

– Натчез, они никогда не были моими ценностями. Они достались мне готовенькими вместе с ролью. Теперь я завязал с ролью и готов вернуть ценности.

Старик какое-то время переваривал все это. Затем заговорил:

– Что с тобой творится, дьявол тебя забери?! Ты что, в одночасье уразумел, что нахапал уже достаточно? Или просто струсил?

– Называй как хочешь, – говорю. – Я заехал, чтобы известить тебя. У меня перед тобой должок.

– Ну не прелесть ли он?! – скалится Паркер. – Он мне кое-что должен, и это не дает ему покоя, поэтому он считает, что обязан, как меньшее из зол, заехать ко мне и сообщить, что удирает от какого-то наглого юнца с «пушкой», у которого за плечами всего одна удачная драка.

– Не перегибай!

– Послушай, Том… – говорит он.

Я поднимаю глаза. Паркер – единственный человек на всей Территории, который порой называет меня по имени. Но делает это очень нечасто.

– Смотри сюда, – говорит он. – Я не любитель цветистых речей. Но ты не можешь просто взять и удрать, Том. Какие бы причины ни были, подумай прежде о самом себе. Не важно где, не важно как, но ты должен жить в ладу с собой.

– Уж с этим-то у меня будет порядок, – говорю я.

Паркер трясет головой:

– Да провались все к чертям! Ты хоть представляешь, для чего вообще существует вся эта штука? Да, они заставляют нас надевать маскарадные костюмы и разгуливать с важным видом, словно нам принадлежит весь этот чертов мир. Но они и платят нам огромные деньги – только для того, чтобы мы были мужчинами. Более того, есть еще высшая цена. Мы должны оставаться мужчинами. Не тогда, когда это проще простого, например в самом начале карьеры. Мы должны оставаться мужчинами до конца, каким бы этот конец ни был. Мы не просто играем роли, Том. Мы живем в них, мы ставим на кон наши жизни, мы сами и есть эти роли, Том. Боже, да ведь любой может одеться ковбоем и прошвырнуться с важным видом по Главной улице. Но не каждый способен нацепить «пушку» и пустить ее в дело.

– Побереги свое красноречие, Паркер, – говорю я. – Ты профессионален через край и поэтому данную сцену провалил. Входи снова в роль, и продолжим эпизод.

– Черт! – говорит Паркер. – Я гроша ломаного не дам ни за эпизод, ни за вестерн, и вообще! Я сейчас говорю только с тобой, Том Уошберн. С тех самых пор как ты пришел на Территорию, мы были с тобой как родные братья. А ведь тогда, вначале, ты был всего лишь напуганным до дрожи в коленках мальчишкой, и завоевал ты себе место под солнцем только потому, что показал характер. И сейчас я не позволю тебе удирать.

– Я допиваю кофе, – говорю я, – и еду дальше.

Внезапно Натчез изворачивается на стуле, захватывает в горсть мою рубашку и притягивает меня к себе, так что наши лица почти соприкасаются. В его другой руке я вижу нож.

– Вытаскивай свой нож, Том. Скорее я убью тебя собственной рукой, чем позволю уехать трусом.

Лицо Паркера совсем близко от меня, его взгляд свирепеет, он обдает меня кислым перегаром. Я упираюсь левой ногой в пол, ставлю правую на край паркеровского стула и с силой толкаю. Стул Паркера опрокидывается, старик грохается на пол, и по выражению его лица я вижу, что он растерян. Я выхватываю «пушку» и целюсь ему промеж глаз.

– Боже, Том! – бормочет он.

Я взвожу курок.

– Старый безмозглый придурок! – кричу я. – Ты что, думаешь, мы в игрушки играем? С тех пор как пуля перебила тебе спину, ты стал малость неуклюж, зато многоречив. Ты думаешь, что есть какие-то особые правила и что только ты о них все знаешь? Но правил-то никаких нет! Не учи меня жить, и я не буду учить тебя. Ты старый калека, но, если ты полезешь на меня, я буду драться по своим законам, а не по твоим и постараюсь уложить тебя на месте любым доступным мне способом.

Я ослабляю нажим на спусковой крючок. Глаза старого Паркера вылезают из орбит, рот начинает мелко подрагивать, он пытается сдержать себя, но не может. Он визжит – негромко, но высоко-высоко, как перепуганная девчонка.

Большим пальцем я снимаю курок со взвода и убираю «пушку».

– Ладно, – говорю я, – может, теперь ты очнешься и вспомнишь, как оно бывает в жизни на самом деле.

Я приподнимаю Паркера и подсовываю под него стул:

– Прости, что пришлось так поступить, Натчез.

У двери я оборачиваюсь. Паркер ухмыляется мне вслед:

– Рад видеть, что тебе помогло, Том. Мне следовало бы помнить, что у тебя тоже есть нервы. У всех хороших ребят, бывает, шалят нервишки. Но в драке ты будешь прекрасен.

– Старый идиот! Не будет никакой драки! Я ведь сказал тебе: я уезжаю насовсем.

– Удачи, Том. Задай им жару!

– Идиот!

Я уехал…

Всадник переваливает через высокий гребень горы и предоставляет лошади самой отыскивать спуск к распростершейся у подножия пустыне. Слышится мягкий посвист ветра, сверкают на солнце блестки слюды, песок змеится длинными колеблющимися полосами.

Полуденное солнце обрывает свой путь вверх и начинает спускаться. Всадник проезжает между гигантскими скальными формациями, которым резчик-ветер придал причудливые очертания. Когда темнеет, всадник расседлывает лошадь и внимательно осматривает ее копыта. Он фальшиво что-то насвистывает, наливает воду из походной фляги в свой котелок, поит лошадь, затем глубже нахлобучивает шляпу и не торопясь пьет сам. Он стреноживает лошадь и разбивает в пустыне привал. Потом садится у костерка и наблюдает, как опускается за горизонт распухшее пустынное солнце. Это высокий худой человек в потрепанном котелке-дерби, к его правой ноге прихвачен ремешком «сорок четвертый» с роговой рукояткой.

Бримстоун – заброшенный рудничный поселок на северо-восточной окраине Территории. За городком вздымается созданное природой причудливое скальное образование. Его именуют здесь Дьявольским Большаком. Это широкий, полого спускающийся скальный мост. Дальний конец его, невидимый из поселка, прочно упирается в землю уже за пределами площадки – в двухстах ярдах и полутора сотнях лет отсюда.

Я въезжаю в городок. Моя лошадь прихрамывает. Вокруг не так много людей, и я сразу замечаю знакомое лицо: черт, это тот самый веснушчатый парнишка. Он, должно быть, очень спешил, раз попал сюда раньше меня. Я проезжаю мимо, не произнося ни слова.

Какое-то время я сижу в седле и любуюсь Дьявольским Большаком. Еще пять минут езды – и я навсегда покину Дикий Запад, покончу со всем этим – с радостями и неудачами, со страхом и весельем, с долгими тягучими днями и унылыми ночами, исполненными риска. Через несколько часов я буду с Консуэлой, я буду читать газеты и смотреть телевизор…

Все, сейчас я пропущу стаканчик местной сивухи, а затем – улепетываю…

Я осаживаю лошадь возле салуна. Народу на улице немного прибавилось, все наблюдают за мной. Я вхожу в салун.

У стойки всего один человек. Это невысокий коренастый мужчина в черном кожаном жилете и черной шляпе из бизоньей кожи. Он оборачивается. За высокий пояс заткнута «пушка» без кобуры. Я никогда его прежде не видел, но знаю, кто это.

– Привет, мистер Уошберн, – говорит он.

– Привет, Малыш Джо, – отвечаю я.

Он вопросительно поднимает бутылку. Я киваю. Он перегибается через стойку, отыскивает еще один стакан и наполняет его для меня. Мы мирно потягиваем виски.

Спустя время я говорю:

– Надеюсь, вы не очень затруднили себя поисками моей персоны?

– Не очень, – говорит Малыш Джо.

Он старше, чем я предполагал. Ему около тридцати. У него грубые рельефные черты лица, сильно выдающиеся скулы, длинные черные, подкрученные кверху усы. Он потягивает спиртное, затем обращается ко мне очень кротким тоном:

– Мистер Уошберн, до меня дошел слух, которому я не смею верить. Слух, что вы покидаете эту Территорию вроде как в большой спешке.

– Верно, – говорю я.

– Согласно тому же слуху, вы не предполагали задерживаться здесь даже на такую малость, чтобы обменяться со мной приветствиями.

– И это верно, Малыш Джо. Я не рассчитывал уделять вам свое время. Но как бы то ни было, вы уже здесь.

– Да, я уже здесь, – говорит Малыш Джо. Он оттягивает книзу кончики усов и сильно дергает себя за нос. – Откровенно говоря, мистер Уошберн, я просто не могу поверить, что в ваши намерения не входит сплясать со мной веселый танец. Я слишком много о вас знаю, мистер Уошберн, и я просто не могу поверить этому.

– Лучше все-таки поверьте, Джо, – говорю я ему. – Я допиваю этот стакан, затем выхожу вот через эту дверь, сажусь на свою лошадь и еду на ту сторону Дьявольского Большака.

Малыш Джо дергает себя за нос, хмурит брови и сдвигает шляпу на затылок.

– Никогда не думал, что услышу такое.

– А я никогда не думал, что скажу такое.

– Вы на самом деле не хотите выйти против меня?

Я допиваю и ставлю стакан на стойку.

– Берегите себя, Малыш Джо. – И направляюсь к двери.

– Тогда – последнее, – говорит Малыш Джо.

Я поворачиваюсь. Малыш Джо стоит поодаль от стойки, обе руки его хорошо видны.

– Я не могу принудить вас к перестрелке, мистер Уошберн. Но я тут заключил маленькое пари касательно вашего котелка.

– Слышал о таком.

– Так что… хотя это огорчает меня намного сильнее, чем вы можете себе представить… я вынужден буду забрать его.

Я стою лицом к Джо и ничего не отвечаю.

– Послушайте, Уошберн, – говорит Малыш Джо, – нет никакого смысла вот так стоять и сверлить меня взглядом. Отдавайте шляпу, или начнем наши игры.

Я снимаю котелок, расплющиваю его о локоть и пускаю блином в сторону Джо. Он поднимает дерби, не отрывая от меня глаз.

– Вот те на! – говорит он.

– Берегите себя, Малыш Джо.

Я выхожу из салуна.

Напротив салуна собралась толпа. Она ждет. Люди посматривают на двери, вполголоса разговаривая. Двери салуна распахиваются, и на улицу выходит высокий худой человек с непокрытой головой. У него намечается лысина. К его правой ноге ремешком прихвачен «сорок четвертый», и похоже, что человек знает, как пускать его в дело. Но суть в том, что в дело он его не пустил.

Под внимательным взглядом толпы Уошберн отвязывает лошадь, вскакивает в седло и шагом пускает ее в сторону моста.

Двери салуна снова распахиваются. Выходит невысокий коренастый, с суровым лицом человек, в руках он держит измятый котелок. Он наблюдает, как всадник уезжает прочь.

Уошберн пришпоривает лошадь, та медлит в нерешительности, но наконец начинает взбираться на мост. Ее приходится постоянно понукать, чтобы она поднималась все выше и выше, отыскивая дорогу на усыпанном голышами склоне. На середине моста Уошберн останавливает лошадь, точнее, дает ей возможность остановиться. Он сейчас на высшей точке каменного моста, на вершине дуги, он замер, оседлав стык между двумя мирами, но не смотрит ни на один из них. Он поднимает руку, чтобы одернуть поля шляпы, и с легким удивлением обнаруживает, что голова его обнажена. Он лениво почесывает лоб – человек, в распоряжении которого все время мира. Затем он поворачивает лошадь и начинает спускаться туда, откуда поднялся, – к Бримстоуну.

Толпа наблюдает, как приближается Уошберн. Она неподвижна, молчалива. Затем, сообразив, что сейчас должно произойти, все бросаются врассыпную, ищут убежища за фургонами, ныряют за корыто с водой, съеживаются за мешками с зерном.

Только Малыш Джо Поттер остается на пыльной улице. Он наблюдает, как Уошберн спешивается, отгоняет лошадь с линии огня и медленно направляется к нему навстречу.

– Эй, Уошберн! – выкрикивает Малыш Джо. – Вернулся за шляпой?

Уошберн ухмыляется и качает головой:

– Нет, Малыш Джо. Я вернулся, чтобы сплясать с тобой веселый танец.

Оба смеются, это очень смешная шутка. Внезапно мужчины выхватывают револьверы. Гулкий лай «сорок четвертых» разносится по городу. Дым и пыль застилают стрелков.

Дым рассеивается. Мужчины по-прежнему стоят. Револьвер Малыша Джо направлен дулом вниз. Малыш Джо пытается крутануть его на пальце и видит, как он выпадает из руки. Затем валится в пыль.

Уошберн засовывает свою «пушку» за ремешок, подходит к Малышу Джо, опускается на колени и приподнимает его голову.

– Черт! – говорит Малыш Джо. – Это был вроде короткий танец, а, Уошберн?

– Слишком короткий, – отвечает Уошберн. – Прости, Джо…

Но Малыш Джо не слышит этих слов. Его взгляд потерял осмысленность, глаза остекленели, тело обмякло. Кровь сочится из двух дырочек в груди, кровь смачивает пыль, струясь из двух больших выходных отверстий в спине.

Уошберн поднимается на ноги, отыскивает в пыли свой котелок, отряхивает его, надевает на голову. Он подходит к лошади. Люди снова выбираются на улицу, слышатся голоса. Уошберн всовывает ногу в стремя и собирается вскочить в седло.

В этот момент дрожащий тонкий голос выкрикивает:

– Отлично, Уошберн, огонь!

С искаженным лицом Уошберн пытается извернуться, пытается освободить стрелковую руку, пытается волчком отскочить с линии огня. Даже в этой судорожной, невероятной позе он умудряется выхватить свой «сорок четвертый» и, крутанувшись на месте, видит в десяти ярдах от себя веснушчатого парнишку: его «пушка» уже выхвачена, он уже прицелился, уже стреляет…

Солнце взрывается в голове Уошберна, он слышит пронзительное ржание лошади, он проламывается сквозь все пыльные этажи мира, валится, а пули с глухим звуком входят в него – с таким звуком, как если бы большим мясницким ножом плашмя шлепали по говяжьей туше. Мир разваливается на куски, киномашинка разбита, глаза – две расколотые линзы, в которых отражается внезапное крушение вселенной. Финальным сигналом вспыхивает красный свет, и мир проваливается в черноту.

Телезритель – он и публика, он же и актер – какое-то время еще тупо смотрит на потемневший экран, потом начинает ерзать в мягком кресле и потирать подбородок. Ему, похоже, немного не по себе. Наконец он справляется с собой, громко рыгает, протягивает руку и выключает телевизор.

Вечность

С такой крупной ставкой Чарлзу Денисону не следовало допускать небрежности. Изобретатель вообще не должен позволять себе небрежности, особенно если изобретение крайне значимо и явно патентабельно. Слишком уж много развелось загребущих рук, готовых захапать все, что принадлежит другому; да и людей, жирующих на творчестве неискушенных ученых, куда больше, чем нужно.

Определенный параноидальный заскок сослужил Денисону неплохую службу, но ему явно не хватало жизненно важных свойств, необходимых каждому изобретателю. Однако он не осознавал всей степени собственной небрежности, покуда пуля, выпущенная из пистолета с глушителем, не выбила кусочек гранитной стены всего в трех дюймах от его головы.

Вот тогда-то он и понял. Но, как это зачастую случается, понимание пришло слишком поздно.

Отец оставил Чарлзу Денисону не такое уж и скромное состояние, а посему он поступил в Гарвард и, отслужив положенный срок в военно-морских силах, имел возможность продолжить образование. Когда Денисону исполнилось тридцать два, он занялся частными исследованиями в собственной небольшой лаборатории в Ривердейле, штат Нью-Йорк. Областью его деятельности была биология растений; он опубликовал несколько заслуживающих внимания статей и даже продал свою разработку нового инсектицида одной развивающейся корпорации. Гонорары помогли Денисону расширить возможности личной деятельности.

Денисону нравилось работать в одиночку. Это соответствовало его характеру, довольно замкнутому, но вовсе не мрачному. Два-три раза в год он приезжал в Нью-Йорк посмотреть кое-какие спектакли и фильмы, не пренебрегая при этом представившимся поводом пару раз как следует выпить, после чего, удовлетворенный проведенным временем, возвращался домой, к своему добровольному уединению. Он вел холостяцкую жизнь, и, казалось, судьба предопределила ему оставаться таким.

Вскоре после того, как Денисон отметил свое сорокалетие, он натолкнулся на некую весьма интригующую путеводную нить, которая выводила его в совершенно иную область биологии. Денисон последовал за этой нитью и, распутывая таинственный клубок, медленно развивал гипотезу. Через три года, благодаря счастливому случаю, он получил окончательные доказательства.

Денисон изобрел самый эффективный эликсир долголетия. Он не служил защитой против насильственной смерти, однако при прочих условиях мог быть справедливо назван сывороткой бессмертия.

Вот тут-то и пришло время для осмотрительности, однако годы уединения лишили Денисона необходимой осторожности по отношению к людям и их побуждениям. Он относился с заметным невниманием к окружавшему его миру, и ему никогда не приходило в голову, что мир-то вовсе не относился с таким же невниманием к нему.

Денисон думал только о своей сыворотке. Конечно, она была ценным и оригинальным открытием. Но вот относилась ли она к тому разряду изобретений, которые необходимо публиковать? Готов ли мир получить эликсир долголетия?

Подобные размышления никогда не приводили Денисона в восторг. Однако со времени появления атомной бомбы многим ученым пришлось учитывать и этическую сторону своей работы. Денисон тоже учел ее и решил, что бессмертие неизбежно.

Человечество всегда выискивало и исследовало тайны природы, пытаясь уяснить, что как устроено и каким образом действует. Если бы один не открыл огня, рычага, пороха, атомной бомбы или бессмертия, то это обязательно сделал бы другой. Человек хотел знать все тайны природы, и способа сокрыть их просто не существовало.

Приняв на вооружение эту мрачную, но удобную философию, Денисон уложил в портфель все формулы и доказательства, засунул в карман пиджака бутылочку готового продукта на две унции и покинул свою ривердейлскую лабораторию. Уже наступил вечер, а потому Денисон планировал провести ночь в хорошем городском отеле, посмотреть фильм и на следующий день отправиться в Вашингтонское бюро патентов.

В метро Денисон с головой ушел в чтение газеты и едва ли замечал находившихся рядом людей. Он заметил их только тогда, когда человек, сидящий справа, ткнул ему под ребра чем-то твердым. Денисон повернулся и увидел вздернутый носик маленького пистолета, упиравшегося ему в бок. Развернутая газета скрывала оружие от глаз других пассажиров.

– В чем дело? – спросил Денисон.

– Передайте сюда, – велел сосед.

Денисон был ошеломлен. Об открытии знал кто-то еще, кроме него самого! Откуда? И как они посмели грабить его прямо в вагоне метро?

Потом он решил, что у него просто хотят отобрать деньги.

– У меня совсем немного, – хрипло произнес Денисон, потянувшись за бумажником.

Сидевший слева мужчина наклонился и шлепнул по портфелю.

– Не деньги, – сказал он. – Микстуру бессмертия.

Каким-то непостижимым образом они о ней знали. А что, если отказаться отдать портфель? Посмеют ли они открыть пальбу в вагоне? Правда, оружие очень малого калибра и шум выстрелов будет заглушен грохотом метро. А может, риск оправдывает себя за такой грандиозный приз, которым обладал Денисон?

Он быстро окинул их взглядом. Ничем не примечательные люди, одетые неброско, скорее, даже мрачновато. Вид их одежды вызвал у Денисона какие-то неприятные воспоминания, но времени подробно копаться в памяти у него теперь попросту не было. Пистолет больно упирался в ребра.

Поезд подходил к станции. Денисон взглянул на человека слева и уловил отблеск света на крошечном шприце.

Многие изобретатели, занятые исключительно собственными мыслями, имеют замедленные реакции. Но Денисон служил на флоте и командовал орудийным расчетом. А потому сейчас он не стал считать себя пассивным участником событий. Да будь он проклят, если с такой легкостью отдаст свое изобретение!

Денисон рванулся с места, и шприц проткнул рукав пиджака, не задев руки. Он с размаху ударил портфелем человека с пистолетом и попал ему в лоб металлическим уголком. Двери открылись, и Денисон выскочил из вагона, оставив позади выпучивших от изумления глаза грабителей, промчался вверх по лестнице и выбежал на улицу.

Оба грабителя – один с окровавленным лбом – гнались за ним. Денисон мчался вперед, не разбирая дороги и дико озираясь в поисках полицейских.

Сзади послышались крики преследователей: «Держи вора! Полиция! Полиция! Задержите его!»

Они явно были готовы к встрече с полицией и, несомненно, стали бы утверждать, что портфель и бутылка принадлежат им. Нелепая ситуация! Вдобавок благородное негодование и уверенность в их пронзительных голосах лишали Денисона присутствия духа. Развитие событий Денисону совсем не нравилось.

Самый лучший выход из создавшегося положения – конечно, полицейский. В портфеле полно документов, подтверждавших его личность. А его имя даже обозначено на наружной стороне крышки портфеля. Один взгляд скажет любому…

Денисон заметил отблеск металлической пластинки. Он на бегу взглянул на нее – и оцепенел, увидев на воловьей коже крышки портфеля металлическую пластинку, прикрепленную на том месте, где раньше было обозначено его имя.

Очевидно, это сделал человек, сидевший в вагоне слева от Денисона, когда хлопнул по портфелю.

Денисон ковырнул пластинку, но та держалась крепко.

«Собственность Эдварда Джеймса Флайерти, Смитфилдский институт», – значилось на табличке.

Возможно, от полицейского будет не так уж много проку.

Однако эта проблема имела чисто академический характер, поскольку на переполненной Бронкс-стрит Денисон не замечал ни одного полицейского. Люди шарахались в стороны, когда Денисон пробегал мимо, с разинутыми ртами глазели на погоню, но не вмешивались. Ему никто не помогал, но никто и не мешал. Однако преследователи продолжали вопить: «Держи вора! Держи вора!»

Весь длинный квартал уже был настороже. Люди, словно медлительная домашняя скотина, неохотно включались в действие. Побуждаемые возмущенными криками преследователей, некоторые уже начали предпринимать неуверенные попытки остановить Денисона.

Если он не уравновесит шкалу общественного мнения, то столкнется с определенными неприятностями. Денисон переборол застенчивость и закричал: «На помощь! Грабят! Задержите их!»

Однако его голосу не хватало морального негодования и абсолютной убежденности в своей правоте, присущих двум пронзительным голосам преследователей.

Молодой крепыш уже было преградил путь Денисону, но в последний момент какая-то женщина утянула его в сторону:

– Не нарывайся на неприятности, Чарли.

– Почему никто не позовет полицейского?

– Да? А где они, эти полицейские?

– Я слышал, на большом пожаре в районе Сто семьдесят восьмой улицы.

– Мы могли бы остановить этого типа.

– Давай начинай. А я за тобой.

Дорогу Денисону внезапно преградила четверка ухмыляющихся юнцов в черных мотоциклетных куртках и ботинках, возбужденная шансом поразвлечься и с наслаждением предвкушающая возможность почесать кулаки во имя закона и порядка.

Увидев их, Денисон резко свернул с тротуара и помчался через дорогу на противоположную сторону улицы. И едва не угодил под автобус.

Он быстро увернулся, упал, поднялся и побежал дальше.

Плотный поток транспорта задержал преследователей. Денисон свернул в боковую улицу, пробежал ее до конца и выбежал на другую, слыша, как постепенно стихают визгливые голоса погони.

Он находился в квартале массивных многоквартирных домов. Легкие Денисона горели, словно он дышал пламенем пышущей жаром печи, а в левом боку кололо так, будто он был прошит насквозь раскаленной докрасна проволокой. Тут уж ничем не поможешь, надо только передохнуть.

И вот тут-то первая пуля, выпущенная из бесшумного оружия, выбила кусочек из гранитной стены всего в трех дюймах от головы Денисона. Именно тогда он осознал всю степень своей беспомощности.

Денисон вытащил из кармана бутылочку. Он-то надеялся провести с сывороткой большое количество экспериментов, прежде чем опробовать ее на людях. Однако теперь выбора не оставалось. Денисон вытащил пробку и единым духом проглотил содержимое.

И тут же побежал снова, поскольку в гранитную стену ударила еще одна пуля. Огромные кварталы многоквартирных домов, тихие и чужие, казалось, никогда не кончатся. На улицах даже не было пешеходов – только Денисон, куда медленнее, чем раньше, бежавший мимо необъятных домов с пустыми глазницами окон.

Сзади него появился длинный черный автомобиль, обшаривающий светом фар двери и проулки. Неужели полиция?

– Вот он! – раздался пронзительный крик одного из преследователей.

Денисон нырнул в узенький переулок между домами, пробежал его насквозь и выскочил на другую улицу. Но там уже стояли еще два подобных автомобиля. Расположившись по противоположным сторонам квартала, автомобили светили фарами навстречу друг другу, пытаясь поймать Денисона в перекрестье лучей. Переулок, откуда выбежал Денисон, тоже был освещен светом фар первого автомобиля. Окружили!

Денисон метнулся к ближайшему дому и рванул дверь. Заперто. Автомобили приближались. И, глядя на них, Денисон вспомнил неприятные ассоциации, уже возникавшие у него в метро.

Оба автомобиля были… катафалками.

Грабители в метро своими угрюмыми лицами, мрачной одеждой, монотонными галстуками и визгливыми негодующими голосами напоминали ему гробовщиков. Они и были гробовщиками!

Ну конечно! Конечно же! Нефтяные компании могли выразить желание заблокировать изобретение дешевого горючего нового типа, которое лишало бы их прибылей; стальные корпорации могли пытаться остановить развитие недорогого, но более прочного, чем сталь, пластика…

А производство сыворотки бессмертия обрекало на крах владельцев похоронных бюро.

За работой Денисона и тысяч других исследователей-биологов велось пристальное наблюдение. И как только он сделал открытие, к этому уже были готовы.

Катафалки остановились. Из них вышли мрачные респектабельные люди в черных костюмах и жемчужно-серых галстуках и со всех сторон обступили Денисона. Портфель тут же вырвали из рук, и он мгновенно почувствовал укол иглы в плечо. Не успев ощутить предобморочное головокружение, Денисон потерял сознание.

Придя в себя, он заметил, что сидит в кресле, по обе стороны которого стоят вооруженные люди. Прямо перед Денисоном расхаживал невзрачного вида низенький толстяк в строгом костюме.

– Меня зовут Беннет, – представился толстячок. – Мистер Денисон, прошу прощения за насилие, которому вы подверглись. О вашем изобретении мы узнали в самый последний момент, и потому нам пришлось пойти на некоторые импровизации. Пули были только средством напугать и задержать вас. Убийство не входило в наши планы.

– Ага. Вы просто хотели украсть мое открытие, – сказал Денисон.

– Не совсем, – возразил мистер Беннет. – Секретом бессмертия мы владеем давно.

– Понятно. Значит, вы хотели утаить бессмертие от людей, чтобы сохранить свой проклятый похоронный бизнес.

– Ну разве можно быть таким наивным? – улыбнулся мистер Беннет. – Ни я, ни мои товарищи – не гробовщики. Мы придумали такую маскировку, чтобы правдоподобнее мотивировать свои действия в случае, если бы наш план захватить вас провалился. Тогда и другие подумали бы точно так же – и только так, – как и вы: что главной нашей целью было обезопасить свой бизнес.

Денисон нахмурился и, наблюдая за толстяком, ждал продолжения.

– Маскировка для нас – обычное дело, – все еще улыбаясь, пояснил мистер Беннет. – Возможно, до вас доходили слухи о новом карбюраторе, разработку которого прикрыли бензиновые компании? Или об универсальном источнике пищи, который утаивают главные поставщики продовольствия? Или о новом синтетическом материале, которому так и не дали появиться хлопкопроизводители? Это все наша работа! А изобретения закончили свой путь здесь.

– Вы пытаетесь произвести на меня впечатление? – спросил Денисон.

– Естественно.

– Зачем же вам понадобилось мешать мне запатентовать сыворотку бессмертия?

– Мир еще не готов к ней, – объяснил мистер Беннет.

– Он не готов ко многому, – заявил Денисон. – Почему же вы не заблокировали изобретение атомной бомбы?

– Пытались. Хотели сделать это под маской корыстных интересов угле- и нефтедобывающих компаний, но допустили ошибку. Однако в других случаях мы добились успеха поразительное количество раз.

– И какова же ваша цель?

– Благополучие Земли! – торжественно провозгласил мистер Беннет. – Представьте себе, что произойдет, если люди получат вашу сыворотку. Проблемы рождаемости, производства пищи, жизненного пространства – осложнится буквально все. Напряженность усилится, и война станет реальной угрозой…

– Да ну? – удивился Денисон. – А по-моему, дела и сейчас обстоят именно таким образом. И без всякого там бессмертия. Более того, вопли о гибели мира раздавались после любого изобретения или открытия. Будь то порох, печатный пресс, нитроглицерин, атомная бомба – все они давно бы уничтожили человечество. Однако люди научились управлять ими. Именно так и должно быть! Вы не сможете повернуть историю вспять и закрыть уже сделанное кем-то открытие. Уж если оно есть, человечество должно о нем узнать!

– Да, но с кровавыми, бессмысленными и бесполезными последствиями, – с отвращением заметил мистер Беннет.

– Человек таков, каков он есть.

– Нет, если руководить им надлежащим образом, – заявил мистер Беннет.

– Нет?

– Именно нет, – подтвердил мистер Беннет. – Видите ли, сыворотка бессмертия обеспечит решение проблемы политической власти. Правление неизменной просвещенной элиты – гораздо лучшая форма правления, несравненно лучшая, чем подверженная ошибкам недееспособная демократия. Но обратимся к истории: такая элита – монархия, олигархия, диктатура или же хунта – не способна увековечить себя. Лидеры умирают, а последователи начинают драться друг с другом за власть, после чего неизбежно наступает хаос. С бессмертием этот последний недостаток будет ликвидирован, то есть не будет прерываться линия лидерства, поскольку лидеры воцарятся навсегда.

– Постоянная диктатура, – съязвил Денисон.

– Да. Постоянное правление небольшой, тщательно отобранной элитарной группы, основанное на исключительном праве обладания бессмертием. Такова историческая неизбежность. Единственный вопрос в том, кому первому удастся захватить власть.

– И вы считаете, что это сделаете именно вы, – заявил Денисон.

– Конечно, наша организация пока еще малочисленна, но абсолютно крепка. И она укрепляется с каждым новым изобретением, попадающим к нам в руки, и каждым новым ученым, присоединяющимся к нам. Пришло наше время, Денисон! Мы бы хотели видеть вас в своих рядах, среди элиты.

– То есть вы хотите, чтобы я присоединился к вам? – изумился Денисон.

– Естественно. Наша организация нуждается в мозгах ученых, способных спасти человечество от самого себя.

– Нет уж, увольте, – сказал Денисон. Сердце его учащенно забилось.

– Вы не хотите к нам присоединиться?

– Мне бы хотелось видеть всех вас повешенными.

Мистер Беннет задумчиво кивнул и сморщил маленькие губки:

– Вы выпили свою сыворотку – не так ли?

Денисон кивнул:

– Полагаю, это означает, что вы убьете меня прямо сейчас?

– Мы не убиваем, – сказал мистер Беннет. – Мы в основном выжидаем. Я думаю, вы разумный человек и, вероятно, еще посмотрите на суть вещей с нашей точки зрения. Мы будем рядом очень-очень долго. Поэтому воля ваша. Уведите его.

Денисона посадили в лифт и опустили глубоко под землю. Потом провели по длинному коридору, вдоль которого стояли вооруженные люди. Денисон с конвоирами прошли четыре массивные двери и остановились у пятой. Узника втолкнули внутрь, и дверь за ним закрылась.

Он попал в большое, хорошо обставленное помещение. Примерно двадцать человек, находившихся там, подошли поприветствовать его.

Один из них, приземистый кряжистый мужчина, оказался старым знакомым Денисона по университету.

– Неужто Джим Феррис?

– Точно, – подтвердил Феррис. – Добро пожаловать в Клуб бессмертных, Денисон.

– Я читал, что ты в прошлом году погиб в авиакатастрофе.

– Я просто… исчез, – с печальной улыбкой заметил Феррис. – После изобретения сыворотки бессмертия. Так же, как и прочие.

– Все?

– Из присутствующих здесь пятнадцать человек изобрели сыворотку независимо друг от друга. Остальные добились успехов в других областях. Самый старый член нашего клуба – доктор Ли, изобретатель сыворотки, пропавший в Сан-Франциско в тысяча девятьсот одиннадцатом году. А ты – наше последнее приобретение. Наш клуб, наверное, самое охраняемое на земле место.

– Тысяча девятьсот одиннадцатый! – только и смог вымолвить Денисон. На него навалилось отчаяние, и он тяжело рухнул в кресло. – Значит, надежды на спасение нет?

– Никакой. Нам предоставлены четыре возможности на выбор, – объяснил Феррис. – Некоторые уходят от нас и присоединяются к «гробовщикам». Другие кончают жизнь самоубийством. Третьи – их немного – сходят с ума. А оставшиеся образовали Клуб бессмертных.

– Для чего? – изумленно спросил Денисон.

– Чтобы выбраться отсюда, – ответил Феррис. – Добыть свободу и подарить наши открытия миру. Чтобы преградить этим зарвавшимся диктаторчикам путь наверх.

– Но ведь они же должны быть в курсе ваших планов.

– Конечно. Однако они позволяют нам жить, потому что – и довольно часто – кое-кто теряет надежду и присоединяется к ним. И они не думают, что мы когда-нибудь вырвемся отсюда. Они слишком самодовольны. Типичный недостаток всех новоявленных элит и основная причина их падения.

– Но ты же сказал, что это самое охраняемое место на земле.

– Да, – подтвердил Феррис.

– А кто-нибудь из вас пытался отсюда выбраться за последние пятьдесят лет? Ведь для освобождения понадобится вечность!

– Вечность – как раз именно то, что мы имеем, – сказал Феррис. – Однако мы надеемся, что столь длительный срок нам не потребуется. Каждый новичок приносит свои планы и идеи. Что-нибудь да сработает обязательно.

– Вечность! – Денисон закрыл лицо руками.

– Ты можешь присоединиться к ним, – твердым голосом произнес Феррис. – Или покончить с собой. Либо просто сидеть в уголке и потихонечку сходить с ума. Выбирай.

Денисон уставился в потолок:

– Я должен быть честен и с вами, и с собой. Не уверен, что мы выберемся. Более того, я даже не уверен, что кто-нибудь из вас думает, будто мы сможем это сделать.

Феррис пожал плечами.

– А с другой стороны, – продолжал Денисон, – считаю это чертовски привлекательной идеей. И если вы введете меня в курс дела, я пожертвую всем ради проекта «Вечность». И будем надеяться, что их самодовольство сохранится.

– Наверняка, – сказал Феррис.

Освобождение, конечно, не потребовало вечности. Через каких-то сто тридцать семь лет Денисону и его коллегам удалось вырваться из заточения и раскрыть заговор «гробовщиков». «Гробовщики» предстали перед Высшим судом по обвинению в похищении людей, тайной подготовке свержения правительства и нелегальном владении бессмертием. Вину признали по всем статьям обвинения, а наказание определили суммарным сроком.

Однако Денисон и его коллеги тоже незаконно обладали бессмертием, что являлось исключительной привилегией нынешней правящей элиты. Их не предали смертной казни ввиду большой услуги, оказанной государству Клубом бессмертных.

Но прощение оказалось преждевременным. Спустя несколько месяцев члены Клуба бессмертных ушли в подполье, открыто провозгласив своей целью свержение правящей элиты и распространение бессмертия в массы. Проект «Вечность», как именовали его сами члены клуба, получил поддержку у диссидентов, которых еще не успели арестовать. Однако это не считалось серьезной угрозой.

Но сия уклонистская акция никоим образом не умаляет славы клуба, коей он себя покрыл, совершив побег от «гробовщиков». Гениальный способ, с помощью которого Денисон и его коллеги выбрались из, казалось бы, неприступной тюрьмы, используя лишь стальную пряжку от брючного ремня, моток вольфрамовой проволоки, три куриных яйца и двенадцать химикалий, без труда и задержки добываемых из человеческого тела, слишком хорошо известен, чтобы о нем здесь лишний раз упоминать.

Охота

Это был последний сбор личного состава перед Всеобщим слетом разведчиков, и на него явились все патрули. Патрулю-22 – «Парящему соколу» – было приказано разбить лагерь в тенистой ложбине и держать щупальца востро. Патруль-31 – «Отважные бизоны» – совершал маневры возле маленького ручья. «Бизоны» отрабатывали навыки потребления жидкости и возбужденно смеялись от непривычных ощущений.

А патруль-19 – «Атакующий мираш» – ожидал разведчика Дрога, который, по обыкновению, опаздывал.

Дрог камнем упал с высоты десять тысяч футов, в последний момент принял твердую форму и торопливо вполз в круг разведчиков.

– Привет, – сказал он. – Прошу прощения. Я понятия не имел, который час…

Командир патруля кинул на него гневный взгляд:

– Опять не по уставу, Дрог?!

– Виноват, сэр, – сказал Дрог, поспешно выпрастывая позабытое щупальце.

Разведчики захихикали. Дрог залился оранжевой краской смущения. Если бы можно было стать невидимым!

Но как раз сейчас этого делать не годилось.

– Я открою наш сбор клятвой разведчиков, – начал командир и откашлялся. – Мы, юные разведчики планеты Элбонай, торжественно обещаем хранить и лелеять навыки, умения и достоинства наших предков-пионеров. С этой целью мы, разведчики, принимаем форму, от рождения дарованную нашим праотцам, покорителям девственных просторов Элбоная. Таким образом, мы полны решимости…

Разведчик Дрог подстроил слуховые рецепторы, чтобы усилить тихий голос командира. Клятва всегда приводила его в трепет. Трудно себе представить, что прародители когда-то были прикованы к планетной тверди. Ныне элбонайцы обитали в воздушной среде на высоте двадцать тысяч футов, сохраняя минимальный объем тела, питались космической радиацией, воспринимали жизнь во всей полноте ощущений и спускались вниз лишь из сентиментальных побуждений или в связи с ритуальными обрядами. Эра пионеров осталась в далеком прошлом. Новая история началась с Эры субмолекулярной модуляции, за которой последовала нынешняя Эра непосредственного контроля.

– …прямо и честно, – продолжал командир. – И мы обязуемся, подобно им, пить жидкости, поглощать твердую пищу и совершенствовать мастерство владения их орудиями и навыками.

Торжественная часть закончилась, и молодежь рассеялась по равнине. Командир патруля подошел к Дрогу.

– Это последний сбор перед слетом, – сказал он.

– Я знаю, – ответил Дрог.

– В патрульном отряде «Атакующий мираш» ты единственный разведчик второго класса. Все остальные давно получили первый класс или, по меньшей мере, звание младшего пионера. Что подумают о нашем патруле?

Дрог поежился.

– Это не только моя вина, – сказал он. – Да, конечно, я не выдержал экзаменов по плаванию и изготовлению бомб, но это мне просто не дано! Несправедливо требовать, чтобы я знал все! Даже среди пионеров были узкие специалисты. Никто и не требовал, чтобы каждый…

– А что же ты умеешь делать? – перебил командир.

– Я владею лесным и горным ремеслом, – горячо выпалил Дрог, – выслеживанием и охотой.

Командир изучающе посмотрел на него, а затем медленно произнес:

– Слушай, Дрог, а что, если тебе предоставят еще один, последний шанс получить первый класс и заработать к тому же знак отличия?

– Я готов на все! – вскричал Дрог.

– Хорошо, – сказал командир. – Как называется наш патруль?

– «Атакующий мираш», сэр.

– А кто такой мираш?

– Огромный свирепый зверь, – быстро ответил Дрог. – Когда-то они водились на Элбонае почти всюду, и наши предки сражались с ними не на жизнь, а на смерть. Ныне мираши вымерли.

– Не совсем, – возразил командир. – Один разведчик, исследуя леса в пятистах милях к северу отсюда, обнаружил в квадрате с координатами Ю – двести тридцать три и З – четыреста восемьдесят два стаю из трех мирашей. Все они самцы, и, следовательно, на них можно охотиться. Я хочу, чтобы ты, Дрог, выследил их и подкрался поближе, применив свое искусство в лесном и горном ремесле. Затем, используя лишь методы и орудия пионеров, ты должен добыть и принести шкуру одного мираша. Ну как, справишься?

– Уверен, сэр!

– Приступай немедленно, – велел командир. – Мы прикрепим шкуру к нашему флагштоку и, безусловно, заслужим похвалу на слете.

– Есть, сэр!

Дрог торопливо сложил вещи, наполнил флягу жидкостью, упаковал твердую пищу и отправился в путь.

Через несколько минут он левитировал к квадрату Ю-233 – З-482. Перед ним расстилалась дикая романтическая местность – изрезанные скалы и низкорослые деревья, покрытые густыми зарослями долины и заснеженные горные пики. Дрог огляделся с некоторой опаской.

Докладывая командиру, он погрешил против истины.

Дело в том, что он был не особенно искушен ни в лесном и горном ремесле, ни в выслеживании и охоте. По правде говоря, он вообще ни в чем не был искушен – разве что любил часами мечтательно витать в облаках на высоте пять тысяч футов. Что, если ему не удастся обнаружить мираша? Что, если мираш обнаружит его первым?

«Нет, этого не может быть, – успокоил себя Дрог. – На худой конец, всегда успею жеслибюлировать. Никто и не узнает».

Через мгновение он уловил слабый запах мираша. А потом в двадцати метрах от себя заметил какое-то движение возле странной скалы, похожей на букву «т».

Неужели все так и сойдет – просто и гладко? Что ж, прекрасно! Дрог принял надлежащие меры маскировки и потихоньку двинулся вперед.

Солнце пекло невыносимо; горная тропа все круче ползла вверх. Пакстон взмок, несмотря на теплозащитный комбинезон. К тому же ему до тошноты надоела роль славного малого.

– Когда, наконец, мы отсюда улетим? – не выдержал он.

Геррера добродушно похлопал его по плечу:

– Ты что, не хочешь разбогатеть?

– Мы уже богаты, – возразил Пакстон.

– Не так чтобы уж очень, – сказал Геррера, и на его продолговатом смуглом, изборожденном морщинами лице блеснула ослепительная улыбка.

Подошел Стелмен, пыхтя под тяжестью анализаторов. Он осторожно опустил аппаратуру на тропу и сел рядом:

– Как насчет передышки, джентльмены?

– Отчего же нет? – отозвался Геррера. – Времени у нас хоть отбавляй.

Он сел и прислонился к т-образной скале.

Стелмен раскурил трубку, а Геррера расстегнул молнию и извлек из кармана комбинезона сигару.

Пакстон некоторое время наблюдал за ними.

– Так когда же мы улетим с этой планеты? – наконец спросил он. – Или мы собираемся поселиться здесь навеки?

Геррера лишь усмехнулся и щелкнул зажигалкой, раскуривая сигару.

– Мне ответит кто-нибудь?! – закричал Пакстон.

– Успокойся. Ты в меньшинстве, – произнес Стелмен. – В этом предприятии мы участвуем как три равноправных партнера.

– Но деньги-то – мои! – заявил Пакстон.

– Разумеется. Потому тебя и взяли. Геррера имеет большой практический опыт работы в горах. Я хорошо подкован в теории, к тому же права пилота – только у меня. А ты дал деньги.

– Но корабль уже ломится от добычи! – воскликнул Пакстон. – Все трюмы заполнены до отказа! Самое время отправиться в какое-нибудь цивилизованное местечко и начать тратить!

– У нас с Геррерой нет твоих аристократических замашек, – с преувеличенным терпением объяснил Стелмен. – Зато у нас с Геррерой есть невинное желание набить сокровищами каждый корабельный закуток. Самородки золота – в топливные баки, изумруды – в жестянки из-под муки, а на палубу – алмазы по колено. Здесь для этого самое место. Вокруг бешеное богатство, которое так и просится, чтобы его подобрали. Мы хотим быть бездонно, до отвращения богатыми, Пакстон.

Пакстон не слушал. Он напряженно уставился на что-то у края тропы.

– Это дерево только что шевельнулось, – низким голосом проговорил он.

Геррера разразился смехом.

– Чудовище, надо полагать, – презрительно бросил он.

– Спокойно, – мрачно произнес Стелмен. – Мой мальчик, я немолод, толст и легко подвержен страху. Неужели ты думаешь, что я оставался бы здесь, существуй хоть малейшая опасность?

– Вот! Снова шевельнулось!

– Три месяца назад мы тщательно обследовали всю планету, – напомнил Стелмен, – и не обнаружили ни разумных существ, ни опасных животных, ни ядовитых растений. Верно? Все, что мы нашли, – это леса, и горы, и золото, и озера, и изумруды, и реки, и алмазы. Да буде здесь что-нибудь, разве оно не напало бы на нас давным-давно?

– Говорю вам, я видел, как это дерево шевельнулось! – настаивал Пакстон.

Геррера поднялся.

– Это дерево? – спросил он Пакстона.

– Да. Посмотри, оно даже не похоже на остальные. Другой рисунок коры…

Неуловимым отработанным движением Геррера выхватил из кобуры бластер «Марк-2» и трижды выстрелил. Деревья и кустарники на десять метров вокруг него вспыхнули ярким пламенем и рассыпались в прах.

– Вот уже никого и нет, – подытожил Геррера.

Пакстон поскреб подбородок:

– Я слышал, как оно вскрикнуло, когда ты стрелял.

– Ага. Но теперь-то оно мертво, – успокаивающе произнес Геррера. – Как заметишь, что кто-то шевелится, сразу скажи мне, и я пальну. А теперь давайте-ка соберем еще немножечко изумрудиков.

Пакстон и Стелмен подняли свои ранцы и пошли вслед за Геррерой по тропе.

– Непосредственный малый, правда? – с улыбкой промолвил Стелмен.

Дрог медленно приходил в себя. Огненное оружие мираша застало его врасплох, когда он принял облик дерева и был абсолютно незащищен. Он до сих пор не мог понять, как это случилось. Не было ни запаха страха, ни предварительного фырканья, ни рычания, вообще никакого предупреждения! Мираш напал совершенно неожиданно, со слепой, безрассудной яростью, не разбираясь, друг перед ним или враг.

Только сейчас Дрог начал постигать натуру противостоящего ему зверя.

Он дождался, когда стук копыт мирашей затих вдали, а затем, превозмогая боль, попытался выпростать оптический рецептор. Ничего не получилось. На миг его захлестнула волна отчаянной паники. Если повреждена центральная нервная система, это конец.

Он снова сосредоточился. Обломок скалы сполз с его тела, и на этот раз попытка завершилась успехом: он смог восстать из пепла. Дрог быстро провел внутреннее сканирование и облегченно вздохнул. Он был на волосок от смерти. Только инстинктивная квондикация в момент вспышки спасла ему жизнь.

Дрог задумался было над своими дальнейшими действиями, но обнаружил, что потрясение от этой внезапной, непредсказуемой атаки начисто отшибло ему память о всех охотничьих уловках. Более того, он обнаружил, что у него вообще пропало всякое желание встречаться со столь опасными мирашами снова…

Предположим, он вернется без этой идиотской шкуры… Командиру можно сказать, что все мираши оказались самками и, следовательно, подпадали под охрану закона об охоте. Слово юного разведчика ценилось высоко, так что никто не станет подвергать его сомнению, а тем более перепроверять.

Но нет, это невозможно! Как он смел даже подумать такое?!

Что ж, мрачно усмехнулся Дрог, остается только сложить с себя обязанности разведчика и покончить со всем этим нелепым занятием – лагерные костры, пение, игры, товарищество…

«Никогда!» – твердо решил Дрог, взяв себя в руки. Он ведет себя так, будто имеет дело с дальновидным противником. А ведь мираши – даже не разумные существа. Ни одно создание, лишенное щупалец, не может иметь развитого интеллекта. Так гласил неоспоримый закон Этлиба.

В битве между разумом и инстинктивной хитростью всегда побеждает разум. Это неизбежно. Надо лишь придумать, каким способом.

Дрог опять взял след мирашей и пошел по запаху. Какое бы старинное оружие ему использовать? Маленькую атомную бомбу? Вряд ли, это может погубить шкуру.

Вдруг он рассмеялся. На самом деле все очень просто, стоит лишь хорошенько пошевелить мозгами. Зачем вступать в непосредственный контакт с мирашом, если это так опасно? Настала пора прибегнуть к помощи разума, воспользоваться знанием психологии животных, искусством западни и приманки.

Вместо того чтобы выслеживать мирашей, он отправится к их логову.

И там устроит ловушку.

Они подходили к временному лагерю, разбитому в пещере, уже на закате. Каждая скала, каждый пик бросали резкие, четко очерченные тени. Пятью милями ниже, в долине, лежал их красный, отливающий серебром корабль. Ранцы были набиты изумрудами – небольшими, но идеального цвета.

В такие предзакатные часы Пакстон мечтал о маленьком городке в Огайо, сатураторе с газированной водой и девушке со светлыми волосами. Геррера улыбался про себя, представляя, как лихо он промотает миллиончик-другой, прежде чем всерьез займется скотоводством. А Стелмен формулировал основные положения своей докторской диссертации, посвященной внеземным залежам полезных ископаемых.

Все они пребывали в приятном умиротворенном настроении. Пакстон полностью оправился от пережитого потрясения и теперь страстно желал, чтобы кошмарное чудовище все-таки появилось – предпочтительно зеленое – и чтобы оно преследовало очаровательную полураздетую женщину.

– Вот мы и дома, – сказал Стелмен, когда они подошли к пещере. – Как насчет тушеной говядины?

Сегодня была его очередь готовить.

– С луком! – потребовал Пакстон. Он ступил в пещеру и тут же резко отпрыгнул назад. Что это?

В нескольких футах от входа дымился небольшой ростбиф, рядом красовались четыре крупных бриллианта и бутылка виски.

– Занятно, – сказал Стелмен. – Что-то мне это не нравится.

Пакстон нагнулся, чтобы подобрать бриллиант. Геррера оттащил его:

– Это может быть мина-ловушка.

– Проводов не видно, – возразил Пакстон.

Геррера уставился на ростбиф, бриллианты и бутылку виски. Вид у него был самый разнесчастный.

– Этой штуке я не верю ни на грош, – заявил он.

– Может быть, здесь все-таки есть туземцы? – предположил Стелмен. – Такие, знаете, робкие, застенчивые. А этот дар – знак доброй воли.

– Ага, – саркастически подхватил Геррера. – Специально ради нас они сгоняли на Землю за бутылочкой «Старого космодесантного».

– Что же нам делать? – спросил Пакстон.

– Не соваться куда не надо, – отрубил Геррера. – Ну-ка, осади назад.

Он отломил от ближайшего дерева длинный сук и осторожно потыкал в бриллианты.

– Видишь, ничего страшного, – заметил Пакстон.

Длинный травяной стебель, на котором стоял Геррера, туго обвился вокруг его лодыжек. Почва под ним заколыхалась, обрисовался аккуратный диск футов пятнадцати в диаметре и, обрывая корневища дернины, начал подниматься в воздух. Геррера попытался спрыгнуть, но трава вцепилась в него тысячами зеленых щупалец.

– Держись! – завопил Пакстон, рванулся вперед и уцепился за край поднимающегося диска.

Диск резко накренился, замер на мгновение и стал опять подниматься. Но Геррера уже выхватил нож и яростно кромсал траву вокруг своих ног. Стелмен вышел из оцепенения, лишь когда увидел ноги Пакстона на уровне своих глаз. Он схватил Пакстона за лодыжки, снова задержав подъем диска. Тем временем Геррера вырвал из пут одну ногу и переметнул тело через край диска. Крепкая трава какое-то время еще держала его за вторую ногу, но затем стебли, не выдержав тяжести, оборвались – и Геррера головой вперед полетел вниз. Лишь в последний момент он вобрал голову в плечи и умудрился приземлиться на лопатки. Пакстон отпустил край диска и рухнул на Стелмена.

Травяной диск, унося ростбиф, виски и бриллианты, продолжал подниматься, пока не исчез из виду.

Солнце село. Не произнося ни слова, трое мужчин вошли в пещеру с бластерами наготове.

– Ночью по очереди будем нести вахту, – отчеканил Геррера.

Пакстон и Стелмен согласно кивнули.

– Пожалуй, ты прав, Пакстон, – сказал Геррера. – Что-то мы здесь засиделись.

– Чересчур засиделись, – уточнил Пакстон.

Геррера пожал плечами:

– Как только рассветет, возвращаемся на корабль и стартуем.

– Если только сможем добраться до корабля, – не удержался Стелмен.

Дрог был совершенно обескуражен. С замиранием сердца следил он, как раньше срока сработала ловушка, как боролся мираш за свободу и как он наконец обрел ее. А какой это был великолепный мираш! Самый крупный из трех!

Теперь он знал, в чем допустил ошибку. От излишнего рвения он переборщил с наживкой. Одних минералов было бы вполне достаточно, ибо, как всем известно, мираши обладают повышенным тропизмом к минералам. Так нет же! Ему понадобилось улучшить методику пионеров, ему, видите ли, захотелось присовокупить еще и пищевое стимулирование. Неудивительно, что мираши ответили удвоенной подозрительностью, ведь их органы чувств подверглись колоссальной перегрузке.

Теперь они взбешены, насторожены и предельно опасны.

А разъяренный мираш – это одно из самых ужасающих зрелищ в Галактике.

Когда две луны Элбоная поднялись в западной части небосклона, Дрог почувствовал себя страшно одиноким. Он мог видеть костер, который мираши развели перед входом в пещеру, а телепатическим зрением разбирал самих мирашей, скорчившихся внутри, – органы чувств на пределе, оружие наготове.

Неужели ради одной-единственной шкуры мираша стоило так рисковать?

Дрог предпочел бы парить на высоте пять тысяч футов, лепить из облаков фигуры и мечтать. Как хорошо впитывать солнечную радиацию, а не поглощать эту дрянную твердую пищу, завещанную предками. Какой прок от всех этих охот и выслеживаний? Явно никакого! Бесполезные навыки, с которыми его народ уже давным-давно расстался.

Был момент, когда Дрог уже почти убедил себя. Но тут же, в озарении, с которым приходит истинное постижение природы вещей, он понял, в чем дело.

Действительно, элбонайцам давно уже стали тесны рамки конкурентной борьбы, эволюция вывела их из-под угрозы кровавой бойни за место под солнцем. Но Вселенная велика, она таит в себе множество неожиданностей. Кому дано предвидеть будущее? Кто знает, с какими еще опасностями придется столкнуться расе элбонайцев? И смогут ли они противостоять угрозе, если утратят охотничий инстинкт?

Нет, заветы предков незыблемы и верны, они не дают забыть, что миролюбивый разум слишком хрупок для этой неприветливой Вселенной.

Остается либо добыть шкуру мираша, либо погибнуть с честью.

Самое важное сейчас – выманить их из пещеры. Наконец-то к Дрогу вернулись охотничьи навыки. Быстро и умело он сотворил манок для мираша.

– Вы слышали? – спросил Пакстон.

– Вроде бы какие-то звуки, – сказал Стелмен, и все прислушались.

Звук повторился. «О-о, на помощь! Помогите!» – кричал голос.

– Это девушка! – Пакстон вскочил на ноги.

– Это похоже на голос девушки, – поправил Стелмен.

– Умоляю, помогите! – взывал девичий голос. – Я долго не продержусь. Есть здесь кто-нибудь? Помогите!

Кровь хлынула к лицу Пакстона. Воображение тут же нарисовало трогательную картину: маленькое хрупкое существо жмется к потерпевшей крушение спортивной ракете (какое безрассудство – пускаться в подобные путешествия!), со всех сторон на него надвигаются чудовища – зеленые, осклизлые, а за ними появляется Он – главарь чужаков, отвратительный вонючий монстр.

Пакстон подобрал запасной бластер.

– Я выхожу, – хладнокровно заявил он.

– Сядь, кретин! – приказал Геррера.

– Но вы же слышали ее!

– Никакой девушки тут быть не может, – отрезал Геррера. – Что ей делать на такой планете?

– Вот это я и собираюсь выяснить, – заявил Пакстон, размахивая двумя бластерами. – Может, какой-нибудь там лайнер потерпел крушение, а может, она решила поразвлечься и угнала чью-то ракету…

– Сесть! – заорал Геррера.

– Он прав. – Стелмен попытался урезонить Пакстона. – Даже если девушка и впрямь где-то там объявилась, в чем я сомневаюсь, то мы все равно помочь ей никак не сможем.

– О-о, помогите, помогите, оно сейчас догонит меня! – визжал девичий голос.

– Прочь с дороги! – угрожающим басом заявил Пакстон.

– Ты действительно выходишь? – с недоверием поинтересовался Геррера.

– Хочешь мне помешать?

– Да нет, валяй. – Геррера махнул в сторону выхода.

– Мы не можем позволить ему уйти! – Стелмен ловил ртом воздух.

– Почему же? Дело хозяйское, – безмятежно промолвил Геррера.

– Не беспокойтесь обо мне, – сказал Пакстон. – Я вернусь через пятнадцать минут – вместе с девушкой!

Он повернулся на каблуках и направился к выходу. Геррера подался вперед и рассчитанным движением опустил на голову Пакстона полено, заготовленное для костра. Стелмен подхватил обмякшее тело. Они уложили Пакстона в дальнем конце пещеры и продолжили бдение. Бедствующая дама стонала и молила о помощи еще часов пять. Слишком долго даже для многосерийной мелодрамы. Это потом вынужден был признать и Пакстон.

Наступил сумрачный дождливый рассвет. Прислушиваясь к плеску воды, Дрог все еще сидел в своем укрытии метрах в ста от пещеры. Вот мираши вышли плотной группой, держа наготове оружие. Их глаза внимательно обшаривали местность.

Почему провалилась попытка с манком? Учебник разведчика утверждал, что это вернейшее средство привлечь самца мираша. Может быть, сейчас не брачный сезон?

Стая мирашей двигалась в направлении металлического яйцевидного снаряда, в котором Дрог без труда признал примитивный пространственный экипаж. Сработан он, конечно, грубо, но мираши будут в нем в безопасности.

Разумеется, он мог парадизировать их и покончить с этим делом. Но такой поступок был бы слишком негуманным. Древних элбонайцев отличали прежде всего благородство и милосердие, и каждый юный разведчик старался подражать им в этом. К тому же парадизирование не входило в число истинно пионерских методов.

Оставалась безграмоция. Это был старейший трюк, описанный в книге, но, чтобы он удался, следовало подобраться к мирашам как можно ближе. Впрочем, Дрогу уже нечего было терять.

И к счастью, погодные условия были самые благоприятные.

Все началось с туманной дымки, стелющейся над землей. Но по мере того, как расплывчатое солнце взбиралось по серому небосклону, туман поднимался и густел.

Обнаружив это, Геррера в сердцах выругался:

– Давайте держаться ближе друг к другу! Вот несчастье-то!

Вскоре они уже шли, положив левую руку на плечо впереди идущего. Правая рука сжимала бластер. Туман вокруг был непроницаем.

– Геррера?

– Да.

– Ты уверен, что мы идем в правильном направлении?

– Конечно. Я взял азимут по компасу еще до того, как туман сгустился.

– А если компас вышел из строя?

– Не смей и думать об этом!

Они продолжали двигаться, осторожно нащупывая дорогу между скальными обломками.

– По-моему, я вижу корабль, – сказал Пакстон.

– Нет, еще рано, – возразил Геррера.

Стелмен, споткнувшись о камень, выронил бластер, на ощупь подобрал его и стал шарить рукой в поисках плеча Герреры. Наконец он нащупал его и двинулся дальше.

– Кажется, мы почти дошли, – сказал Геррера.

– От души надеюсь, – выдохнул Пакстон. – С меня хватит.

– Думаешь, та девочка ждет тебя на корабле?

– Не береди душу!

– Ладно, – смирился Геррера. – Эй, Стелмен, лучше по-прежнему держись за мое плечо. Не стоит нам разделяться.

– А я и так держусь, – отозвался Стелмен.

– Нет, не держишься.

– Да держусь, тебе говорят!

– Слушай, кажется, мне лучше знать, держится кто-нибудь за мое плечо или нет.

– Это твое плечо, Пакстон?

– Нет, – ответил Пакстон.

– Плохо, – сказал Стелмен очень медленно. – Это совсем плохо.

– Почему?

– Потому что я определенно держусь за чье-то плечо.

– Ложись! – заорал Геррера. – Немедленно ложитесь оба! Дайте мне возможность стрелять!

Но было поздно. В воздухе разлился кисло-сладкий аромат. Стелмен и Пакстон вдохнули его и потеряли сознание. Геррера слепо рванулся вперед, стараясь задержать дыхание, споткнулся, перелетел через камень, попытался подняться на ноги и…

И все провалилось в черноту.

Туман внезапно растаял. На равнине стоял один лишь Дрог. Он триумфально улыбался. Вытащив разделочный нож с длинным узким лезвием, он склонился над ближайшим мирашом…

Космический корабль несся к Земле с такой скоростью, что подпространственный двигатель, того и гляди, мог полететь ко всем чертям. Сгорбившийся над пультом управления Геррера наконец взял себя в руки и убавил скорость. Его лицо, с которого обычно не сходил красивый ровный загар, все еще сохраняло пепельный оттенок, а пальцы дрожали над пультом.

Из спального отсека вышел Стелмен и устало плюхнулся в кресло второго пилота.

– Как там Пакстон? – спросил Геррера.

– Я накачал его дроном-три, – ответил Стелмен. – С ним все будет в порядке.

– Хороший малый, – заметил Геррера.

– Думаю, это просто шок, – сказал Стелмен. – Когда он придет в себя, я усажу его пересчитывать алмазы. Это, насколько я понимаю, будет для него лучше всякой другой терапии.

Геррера усмехнулся, лицо его стало обретать обычный цвет.

– Теперь, когда все позади, пожалуй, и мне стоит подзаняться алмазной бухгалтерией.

Внезапно его удлиненное лицо посерьезнело.

– Но все-таки, Стелмен, кто мог нас выручить? Никак этого не пойму!

Слет разведчиков удался на славу. Патруль-22 – «Парящий сокол» – разыграл короткую пантомиму, символизирующую освобождение Элбоная. Патруль-31 – «Отважные бизоны» – облачился в настоящие пионерские одежды.

А во главе патруля-19 – «Атакующий мираш» – двигался Дрог, теперь уже разведчик первого класса, удостоенный особого знака отличия. Он нес флаг своего патруля (высокая честь для разведчика!), и все, завидя Дрога, громко приветствовали его. Ведь на древке гордо развевалась прочная, отлично выделанная, ни с чем не сравнимая шкура взрослого мираша – ее молнии, пряжки, циферблаты, пуговицы весело сверкали на солнце.

Земля, воздух, огонь и вода

Радио на космическом корабле никогда не бывает в порядке, и радиостанция на борту «Элгонквина» не составляла исключения. Джим Рэделл разговаривал с находящейся на Земле Объединенной электрической компанией, когда связь вдруг прекратилась и в маленькую кабину пилота ворвались чужие голоса.

– Я не нуждаюсь в крючьях! – гремело радио. – Мне нужны конфеты.

– Это станция Марса? – спрашивал кто-то.

– Нет, это Луна. Убирайтесь к черту с моей волны!

– А что же мне делать с тремя сотнями крюков?

– Проденьте их себе в нос! Алло, Луна!

Какое-то время Рэделл слушал обрывки чужих разговоров. Радио успокаивало его, давало ему ощущение, что космос так и кишит людьми. Ему приходилось напоминать себе, что все эти звуки производят не более полусотни людей, какие-то пылинки, затерявшиеся в пространстве поблизости от Земли.

Радио громыхало несколько мгновений, затем начался непрерывный гул. Рэделл выключил приемник и пристегнулся ремнями к креслу. «Элгонквин» пошел на снижение, скользя сквозь облака к поверхности Венеры. Теперь, пока корабль не закончит спуск, он мог заняться чтением или вздремнуть.

Перед Рэделлом стояли две задачи. Первая была разыскать корабль-автомат, который Объединенная электрическая послала сюда лет пять назад. На нем была установлена записывающая аппаратура. Рэделл должен был ее снять и доставить на Землю.

«Элгонквин» шел по спирали к холодной, овеянной ураганами поверхности Венеры, автоматически настраиваясь на локаторную установку корабля-автомата. Корма корабля раскалилась докрасна, когда «Элгонквин», теряя скорость, пробился через плотную атмосферу. Вихри снега окутали корабль, когда он, работая хвостовыми дюзами, переворачивался для посадки. И наконец он мягко опустился на поверхность планеты.

– Совсем неплохо, малыш, – похвалил Рэделл корабль.

Он отстегнулся и подключил радио к своему космическому костюму. Приборы показывали, что корабль-автомат находился в двух с половиной милях, так что отягощать себя провизией не стоило. Он просто прогуляется, заберет приборы и тут же вернется обратно.

– Наверно, еще успею послушать спортивную передачу, – сказал Рэделл вслух.

Он последний раз проверил космический костюм и отвернул первую крышку люка.

Испытание космического костюма и было второй и главной задачей Рэделла.

Человек пробивался в космос. Конечно, в масштабах Вселенной это были первые шаги. И все же вчерашние пещерные жители и созерцатели звезд покидали Землю. Вчера человек был наг, до жалости слаб, безнадежно уязвим. Сегодня, закованный в сталь, на добела раскаленных ракетах, он достиг Луны, Марса, Венеры.

Космические костюмы были звеном в технологической цепи, которая протягивалась от планеты к планете. Первые образцы костюма, который был на Рэделле, прошли различные испытания в условиях лаборатории. И выдержали их достойно. Теперь оставалось последнее – испытание в естественной обстановке.

– Подожди здесь, малыш, – сказал Рэделл кораблю.

Он выбрался через последний люк и спустился по трапу «Элгонквина», облаченный в самый лучший и самый дорогой космический костюм, когда-либо изобретенный человеком.

Рэделл пошел путем, которым его вел радиокомпас, шагать было легко по неглубокому снегу. Вокруг почти ничего нельзя было разглядеть: все тонуло в серых венерианских сумерках.

Кое-где сквозь снег пробивались тонкие упругие ветки каких-то растений. Больше он не заметил никакой жизни.

Рэделл включил радио – думал услышать, как сыграла главная бейсбольная команда, но поймал лишь конец сводки погоды на Марсе.

Пошел снег. Было холодно, – во всяком случае, так показывал прибор на запястье: в костюм холодный воздух проникнуть не мог. Хотя в атмосфере Венеры кислорода было достаточно, Рэделл не должен был дышать воздухом планеты. Пластиковый шлем укрыл его в крошечном, созданном человеком собственном мире. Поэтому он и не чувствовал холодного резкого ветра, упорно бившего в лицо.

По мере продвижения вперед снег становился все глубже. Рэделл оглянулся. Корабля уже почти не было видно в серых сумерках, идти было очень трудно.

«Если здесь будет колония, – сказал он себе, – ни за что не поселюсь».

Он усилил подачу кислорода и полез через сугробы. Потом включил радио и поймал какую-то музыку, но слышно было так плохо, что нельзя было разобрать, музыка ли это вообще. Он с трудом брел в снегу часа два, мурлыча песенку, которую, как ему казалось, он слушал, – мысли у него были о чем угодно, только не о Венере, – и прошел так больше мили.

Вдруг он по колено провалился в рыхлый снег.

Он встал, отряхнулся и заметил, что вокруг разгулялась настоящая вьюга, а он ничего и не почувствовал в своем костюме. Причин для беспокойства не было. В чудодейственном костюме ему ничего не грозило. Вой ветра доходил до него слабыми отголосками. Ледяная крупа в бессильной злобе билась о пластиковый шлем, стучала, как дождь по железной крыше.

Он брел, проламывая наст на поверхности глубокого снега.

За следующий час снег стал еще глубже, и Рэделл заметил, что скорость ветра необычно возросла. Вокруг него росли сугробы и тут же покрывались тонкой коркой льда.

Ему и в голову не пришло повернуть назад.

«Черта с два, – успокаивал себя Рэделл, – костюм ничего не пропустит».

Потом он провалился в снег по пояс. Усмехнувшись, он выбрался, но со следующим шагом снова проломил тонкий наст.

Он попытался идти напролом, но снега стали перед ним непреодолимой преградой. Через десять минут он выдохся, и ему пришлось усилить подачу кислорода. И все-таки Рэделл не испытывал страха. Он твердо знал, что на Венере ничего опасного нет: ни ядовитых растений, ни животных, ни людей. Ему нужно было лишь совершить прогулку в самом усовершенствованном и дорогом костюме, когда-либо созданном людьми.

Все больше хотелось пить. Теперь ему казалось, что он просто застрял на одном месте. Снег доходил до груди, и все труднее и труднее стало выбираться на поверхность, а выбравшись, он тут же проваливался снова. Но он упрямо шел вперед еще с полчаса.

Потом остановился. Ничего вокруг не было видно – плотная снеговая завеса падала с тускло-серого неба. За полчаса он прошел ярдов десять.

Рэделл застрял.

Межпланетная связь никогда особой надежностью не отличалась. Видно, Рэделлу так и не удастся передать на Землю свое сообщение.

– Говорит «Элгонквин», – повторял он, – вызываю Объединенную электрическую.

– Отлично, овощи купил, возвращаюсь.

– Стану я врать? Он сломал руку…

– …И четыре корзины спаржи. Да не забудьте написать на них мое имя.

– Конечно, мы находимся в состоянии невесомости. И все-таки руку он сломал.

– Говорит «Элгонквин»…

– Эй, контроль, пропустите меня – я с овощами.

– Срочно, вне очереди, – взывал Рэделл. – Нужна Объединенная электрическая. Я застрял в снегу. Не могу вернуться на корабль. Что делать?

Радио ровно загудело.

Рэделл опустился на снег и стал ждать инструкции. Еще и снегопад на голову! Он им что, эскимос такое терпеть? Объединенная электрическая впутала его в эту историю, пусть теперь и вызволяет отсюда.

Костюм окутывало теплом, и Рэделл старался не вспоминать о пище и воде. А сугробы вокруг все росли, и вскоре он задремал.

Проснувшись через несколько часов, Рэделл почувствовал невыносимую жажду. Радио жужжало. Он понял, что придется самому выбираться из беды. Если он не доберется до корабля как можно скорее, то у него иссякнут последние силы и тогда уже ничего не сделать. Тогда не помогут и удивительные свойства космического костюма.

Он поднялся, в горле у него пересохло; жаль, что не додумался взять с собой чего-нибудь поесть. Но кто мог подумать, что такое может случиться, ведь и пройти-то было нужно всего пять миль, да еще в таком замечательном костюме! Надо что-то такое придумать, чтобы двигаться по этому тонкому насту. Лыжи! Из чего делают лыжи на Земле? Он внимательно осмотрел один из гибких кустиков, что торчали из снега. Пожалуй, они подойдут.

Рэделл попытался сломать один из них, твердый и маслянистый. Перчатки скользили по ветвям, невозможно было ухватиться. Ему бы сейчас нож! Но ножи ни к чему на космическом корабле, они там так же бесполезны, как копье или рыболовный крючок.

Он снова изо всех сил потянул растение, потом снял перчатки и стал шарить в карманах – может, найдется что-нибудь режущее. В карманах ничего не было, кроме потрепанного экземпляра «Правил посадки на планеты коммерческих кораблей грузоподъемностью более 500 гросс-тонн». Он сунул книжку в карман. Руки онемели от холода, и Рэделл снова натянул перчатки.

Потом его осенило. Расстегнув на груди костюм, Рэделл нагнулся и стал орудовать одной стороной застежки-молнии как пилкой. На растении появился надрез, а внутрь костюма ворвался морозный воздух. Рэделл включил обогреватель и продолжал пилить.

Так он перепилил три куста, а потом зубцы молнии затупились, и пилить стало невозможно. Надо делать эти штуки из твердых сплавов, подумал Рэделл. Он расстегнул молнию на рукаве и продолжал работать. В конце концов он напилил себе сколько нужно стеблей подходящей длины. Оставалось застегнуть костюм, но это оказалось совсем не простым делом! Опилки и вязкий сок набились меж зубцов. Рэделл с трудом застегнулся и пустил обогреватель на полную силу. Теперь – за лыжи. Стебли гнулись легко, но с такой же легкостью разгибались, а связать их было нечем.

– Дурацкое положение, – сказал он вслух. У него не было ни шнурка, ни веревки – ничего такого.

«Что же делать?» – спросил он себя.

– Никогда еще нигде так не принимали, – сказал кто-то по радио.

– «Элгонквин» вызывает Землю! – яростно в тысячный раз прохрипел Рэделл.

– Алло, Марс?

– Объединенная электрическая вызывает «Элгонквин»…

– Может быть, это солнечная корона.

– Скорее похоже на космическое излучение. Кто это?

– Объединенная электрическая. Наш корабль задержался…

– Говорит «Элгонквин»! – надрывался Рэделл.

– Рэделл? Что вы там делаете? Вы не первооткрыватель, и вы не на экскурсии. Забирайте аппаратуру и немедленно назад.

– Говорит Луна-два…

– Придержите язык хоть на минуту, Луна! – взмолился Рэделл. – Послушайте, я влип. Застрял. Увяз в снегу. Нужны лыжи. Лыжи! Вы слышите меня?

Радио размеренно урчало. Рэделл снова взялся за лыжи. Стебли нужно связать. Оставался один выход – использовать провода радио или обогревательной аппаратуры. Чем пожертвовать?

Да, выбор не из легких. Радио необходимо. Но с другой стороны, даже сейчас, когда обогреватели работали непрерывно, он мерз. Повредить обогреватель – значит остаться один на один с холодом Венеры.

«Придется пожертвовать радио», – решил он.

– Вы ведь скажете ей? – внезапно проговорило радио. – А в мой следующий отпуск… – И снова умолкло.

Рэделл понял, что не сможет без радио, без его голоса, в своем одиноком кусочке цивилизованного мира.

Голова кружилась, одолевала усталость, горло пылало от жажды, но Рэделл не чувствовал себя одиноким, пока успокаивающе гудело из приемника. К тому же, если с лыжами у него ничего не получится, без радио он действительно будет отрезан от всего мира.

Стремительно, боясь передумать, он сорвал провода обогревателей, снял перчатки и взялся за дело.

Это было не так просто, как он предполагал. Он почти ничего не видел, потому что пластиковый шлем покрылся изморозью. Узлы на скользкой пластиковой проволоке не держались. Он стал вязать узлы посложнее, но все было бесполезно. После долгих неудач и ошибок ему удалось связать узел, который держался. Но теперь стебли выскальзывали из узлов. Ему пришлось исцарапать их застежками костюма, тогда они стали держаться.

Когда одна лыжа была почти готова, приступ головокружения заставил его прекратить работу. Нужен хоть глоток воды. Он отвинтил шлем и сунул в рот пригоршню снега. Это немного утолило его жажду.

Без шлема он видел получше. Пальцы рук и ног одеревенели от холода, руки и ступни занемели. Но больно не было. По правде говоря, это было приятное ощущение. Он почувствовал, что ему смертельно хочется спать. Никогда в жизни так не хотелось. И Рэделл решил немного вздремнуть, а потом опять взяться за работу.

– Крайне срочно! Крайне срочно! Объединенная электрическая вызывает «Элгонквин». Отвечайте, «Элгонквин». Что случилось?

– Лыжи. Не могу добраться до корабля, – бормотал Рэделл в полусне.

– Что стряслось, Рэделл? Что-нибудь вышло из строя? Корабль?

– Корабль в порядке.

– Костюм! Подвел костюм?

– Нет… – вяло бормотал Рэделл сквозь сон.

Он и сам не понимал, что же произошло. Каким-то образом он был вырван из цивилизованного мира и отброшен на миллионы лет назад, к тем временам, когда человек в одиночку противостоял силам природы. Еще недавно Рэделл был облачен в сталь и мог метать молнии. Сейчас же он повержен наземь и сражается с силами огня, воздуха и воды.

– Не могу объяснить. Только заберите меня отсюда, – сказал Рэделл.

Он встряхнулся, прогоняя сон, и с трудом поднялся на ноги, уверенный, что сделал важное открытие. Он только теперь понял, что борется за свою жизнь точно так же, как миллиарды других людей боролись во все времена, как будут вечно бороться, хоть им и дано строить небывалые космические корабли.

Он не собирается умирать. Так просто он не сдастся.

Прежде всего нужно разжечь огонь. В кармане брюк, кажется, был коробок спичек.

Он быстро стащил с себя космический костюм и теперь стоял на снегу лишь в штанах и рубашке. Потом он протоптал снег до земли – и получилась защита от ветра. Он аккуратно сложил стебли для костра и насовал между ними листков из потрепанных «Правил». Поднес горящую спичку.

Если не загорится…

Но костер загорелся! Маслянистые ветки занялись сразу же и запылали, растопив снег.

Рэделл набрал снега в шлем и поднес поближе к огню. Теперь у него будет и вода! Он так низко наклонился над пылающими стеблями, что у него затлела рубашка. Но огонь уже угасал.

Рэделл швырнул в костер все оставшиеся стебли.

Их было немного. Даже если бросить в огонь наполовину готовую лыжу, то и этого хватит не надолго.

– Вы знаете, что она мне сказала? Нет, правда, хотите знать, что она мне сказала? Она сказала…

– Срочно! Крайне срочно! Всем долой из эфира! Послушайте, Рэделл, это Объединенная электрическая. За вами послан корабль с Луны. Вы слышите нас?

– Слышу. Когда он будет здесь? – спросил Рэделл.

– Вы нас слышите, Рэделл? У вас все в порядке? Отвечайте, если можете.

– Я слышу вас. Когда придет корабль?..

– Мы вас не слышим. Считаем, что вы еще живы. Корабль будет у вас через десять часов. Держитесь, Рэделл!

Десять часов! Огонь почти угас. Рэделл принялся пилить стебли. Но он не успевал напилить новых, как костер угасал. Снег в шлеме растаял. Он выпил воду залпом и еще глубже протоптал снег вокруг огня. Закутался в костюм и приник к затухающему костру.

Десять часов!

Ему хотелось сказать им, что костюм замечательный. Да только беда в том, что Венера заставила его вылезти из костюма.

Ветер продолжал реветь над головой, не касаясь Рэделла в его укрытии. От костра оставался лишь крошечный язычок пламени. Рэделл в тревоге озирался: хоть бы что-нибудь отыскать для костра на этой равнине.

– Держись, старина. Мы близко. Всего семь с половиной часов! Сожгли все горючее. Да не беда. Они послали к нам специальный корабль с горючим. Ну, вот мы и здесь.

Яркое пламя полыхнуло на сером небе Венеры и понеслось к молчащей громаде «Элгонквина».

– Ты слышишь нас, парень? Ты жив? Мы уже почти сели.

Корабль сел совсем рядом с «Элгонквином». Трое выбрались из него и спрыгнули в глубокий снег. Четвертый сбросил вниз несколько пар лыж.

– Да, он был прав насчет лыж.

Они стояли все вместе и внимательно вглядывались в прибор, который был прикреплен у одного из них на запястье.

– Радио у него еще работает. Пошли!

Они помчались по снегу, в спешке толкая друг друга. Через милю пошли медленнее, но курс держали верный – их вел радиокомпас.

Потом они увидели Рэделла, скорчившегося над крохотным костром. Радио валялось в нескольких ярдах от него, видно, там он его и бросил.

Они подошли вплотную к Рэделлу, и он поднял голову и взглянул на них, пытаясь им улыбнуться.

Их внимание привлек разодранный космический костюм на снегу.

Рэделл поддерживал огонь в костре кусками подкладки самого лучшего и самого дорогого космического костюма из когда-либо созданных человеком.

Похмелье

Пирсен медленно и неохотно приходил в себя. Он лежал на спине, крепко зажмурившись, и старался оттянуть неизбежное пробуждение. Но сознание вернулось, и он тут же обрел способность чувствовать. Глаза пронзили тонкие иголочки боли, и в затылке что-то забухало, как огромное сердце. Все суставы горели огнем, а внутренности так и выворачивало наизнанку.

Пирсен уныло констатировал, что похмелье, которое его скрутило, несомненно, было королем и повелителем всех похмелий.

Он недурно разбирался в таких вещах. В свое время он изведал чуть ли не все разновидности: его мутило от спиртного, снедала тоска после минискаретте, терзала утроенная боль в суставах после склиги. Но то, что он испытывал сейчас, включало в себя все эти прелести в усиленном виде и было сдобрено к тому же чувством отрешенности, знакомым любителям героина.

Что же такое он пил вчера? И где? Пирсен попытался вспомнить, но минувший вечер был неотличим от множества других подобных вечеров. Что ж, придется, как обычно, восстанавливать все по кусочкам.

Но прежде нужно взять себя в руки и сделать то, что полагается. Открыть глаза, встать с постели и мужественно добраться до аптечки. Там на средней полке лежит гипосульфит дихлорала, который поможет ему очухаться.

Пирсен открыл глаза и начал слезать с кровати. Тут вдруг он понял, что лежит не на кровати.

Вокруг была высокая трава, над ним сверкало ослепительно-светлое небо, и в воздухе пахло прелой листвой.

Пирсен со стоном закрыл глаза. Только этого ему не хватало. Здорово же, видно, нагрузился он вчера. Даже до дому не дошел. А возвращался, должно быть, через Центральный парк. Похоже, что придется взять такси и уж как-нибудь доскрипеть, пока его не доставят на квартиру.

Сделав мощное усилие, Пирсен открыл глаза и поднялся.

Он стоял в высокой траве. Вокруг, насколько глаз хватало, высились исполинские деревья с оранжевыми стволами, оплетенными зелеными и пурпурными лианами, иные из которых были не тоньше человеческого туловища. Под деревьями буйно разрослись, образуя непроходимую чащобу, папоротники, кустарник, ядовитые зеленые орхидеи, ползучие черные стебли и множество неведомых растений зловещего вида и цвета. В зарослях попискивала и стрекотала разная мелкая живность, а издали доносился рык какого-то большого зверя.

– Нет, это не Центральный парк, – смекнул Пирсен.

Он огляделся, прикрыв глаза от нестерпимого блеска солнечного неба.

– Пожалуй, я даже не на Земле, – добавил он.

Пирсен был удивлен и восхищен собственным хладнокровием. Неторопливо опустившись на траву, он попытался оценить обстановку.

Итак, его имя Уолтер Хилл Пирсен. Возраст – тридцать два года, место жительства – город Нью-Йорк. Он полномочный избиратель, нигде не работает, ибо в этом нет необходимости, и сравнительно недурно обеспечен. Накануне вечером в четверть восьмого он вышел из дому, собираясь повеселиться. Это намерение он, несомненно, осуществил.

Да, повеселился он как следует. А вот когда, в какой момент он впал в беспамятство, этого он, хоть убей, не помнил. Но очнулся он почему-то не дома в постели и даже не в Центральном парке, а в густых зловонных джунглях. Мало того, он был убежден, что находится не на Земле.

Пожалуй, все именно так. Пирсен обвел взглядом огромные оранжевые деревья, увитые зелеными и пурпурными лианами и залитые ослепительно-белым потоком света. Истина постепенно вырисовывалась в его затуманенном мозгу.

Вскрикнув от ужаса, он закрыл лицо руками и потерял сознание.

Когда он очнулся вторично, то чувствовал себя гораздо лучше, только во рту остался неприятный вкус, да голова соображала туго. Пирсен тут же окончательно решил прекратить все пьянки; хватит – ему и так уже мерещатся оранжевые деревья и пурпурные лианы.

Полностью протрезвившийся, он открыл глаза и снова увидел все те же странные джунгли.

– Hy! – крикнул он. – Что за чертовня?

Немедленного ответа не последовало. Потом за деревьями вовсю загомонили невидимые обитатели джунглей и постепенно стихли.

Пирсен неуверенно встал и прислонился к дереву. Он как-то сразу выдохся, даже удивляться не было сил. Значит, он в джунглях. Ладно. А зачем он здесь?

Совершенно непонятно. Должно быть, накануне вечером случилось нечто необыкновенное. Но что? Пирсен старательно стал вспоминать.

Из дому он вышел в четверть восьмого и направился…

Вдруг он резко обернулся. Кто-то тихонько двигался через подлесок, приближаясь к нему. Пирсен замер. Сердце гулко стучало у него в груди. Неведомое существо подкрадывалось все ближе, сопя и чуть слышно постанывая. Но вот кусты раздвинулись, и Пирсен увидел его.

Это было черное с синим отливом животное, очертаниями похожее на торпеду или акулу. Его обтекаемое туловище имело около десяти футов в длину и передвигалось на четырех рядах коротких толстых ножек. Ни глаз, ни ушей на голове у него не было, только длинные усики колыхались над покатым лбом. Существо разинуло широкую пасть, где рядами торчали желтые зубы.

Негромко подвывая, оно направлялось к Пирсену. И хотя тому никогда и не снилось, что на свете могут быть такие твари, он не стал раздумывать, не померещилась ли она ему. Повернувшись, Пирсен бросился в подлесок. Минут пятнадцать он мчался во весь дух и, только вконец запыхавшись, остановился.

Черно-синяя тварь стонала где-то далеко позади, пробираясь вслед за ним.

Пирсен двинулся дальше, теперь уже шагом. Судя по стонам, тварюга не отличалась проворством. Бежать было совсем не обязательно. Но что произойдет, когда он остановится? Что она там замышляет? Умеет ли она взбираться на деревья?

Пирсен решил пока не думать о таких вещах.

Прежде всего необходимо было вспомнить главное: как он попал сюда? Что с ним произошло накануне вечером?

Он стал припоминать.

Прошвырнуться он вышел в четверть восьмого. Было пасмурно, слегка моросил реденький дождик, разумеется нисколько не тревоживший ньюйоркцев, которые очень любили гулять в такую погоду и специально заказали ее на вечер городскому климатологу.

Пирсен продефилировал по Пятой авеню, разглядывая витрины и отмечая про себя дни бесплатных распродаж. Так-так, значит, в универсальном магазине Бэмлера бесплатная распродажа состоится в ближайшую среду, с шести и до девяти пополудни. Обязательно надо взять у своего олдермена специальный пропуск. Вставать и с пропуском придется спозаранку, а потом торчать в очереди для пользующихся льготами. Но все же это лучше, чем выкладывать наличные.

За полчаса он нагулял приятный аппетит. Поблизости было несколько хороших коммерческих ресторанов, но, вспомнив, что он, кажется, не при деньгах, Пирсен свернул на Пятьдесят четвертую, к бесплатному ресторану Котрея.

У входа он предъявил карточку избирателя и специальный пропуск, подписанный третьим секретарем-заместителем Котрея. Пирсена впустили. Он заказал себе на обед простое филе-миньон, которое запивал слабым красным вином, ибо более крепких напитков тут не подавали. Официант принес ему вечернюю газету. Пирсен изучил перечень бесплатных развлечений, но не обнаружил ничего подходящего.

Когда он выходил из зала, к нему поспешно подошел управляющий рестораном.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он. – Вы остались довольны, сэр?

– Обслуживают у вас медленно, – ответил Пирсен. – Филе было съедобное, но не лучшего качества. Вино – так себе.

– Да, сэр… благодарю вас, сэр… примите наши извинения, сэр, – говорил управляющий, торопливо записывая в свой блокнотик замечания Пирсена. – Мы учтем ваши пожелания, сэр. Вас угощал обедом достопочтенный Блейк Котрей, старший советник по водоснабжению Нью-Йорка. Мистер Котрей вновь выдвигает свою кандидатуру на выборах двадцать второго ноября. Столбец джей-три в вашей кабине для голосования. Мы смиреннейше рассчитываем на ваш голос, сэр.

– Там видно будет, – ответил Пирсен и вышел из ресторана.

На улице он взял пачку сигарет из автомата, который услаждал прохожих музыкой и снабжал их сигаретами в качестве памятного подарка от Элмера Бейна, мелкого политического деятеля из Бруклина. Выйдя на Пятую авеню, он возобновил свою неторопливую прогулку, по пути раздумывая, есть ли смысл голосовать за Котрея.

Как все полномочные граждане, Пирсен высоко ценил свой голос и одарял им какого-либо кандидата только по зрелом размышлении. Прежде чем проголосовать за или против, он, подобно каждому избирателю, тщательнейшим образом взвешивал достоинства и недостатки того или иного кандидата.

К достоинствам Котрея относилось то, что он уже около года содержал весьма приличный ресторан. Но что он сделал, кроме этого? Где обещанный им бесплатный развлекательный центр, где джазовые концерты?

Ограниченность общественных фондов – всего лишь пустая отговорка.

Не будет ли щедрее новый кандидат? Или переизбрать еще разок Котрея? В таких делах рубить сплеча не следует. Тут надо очень даже подумать, и, конечно, не сейчас, а в более подходящее время. Ночи созданы для наслаждений, кутежей, веселья.

Чем же заняться сегодня? Он пересмотрел почти все бесплатные представления. Спорт мало его интересует. Кое-где устраиваются вечеринки, но там едва ли будет весело. В общедоступном доме мэра можно выбрать какую-нибудь сговорчивую девицу, однако Пирсена в последнее время к ним не тянет.

Самый верный способ избавиться от вечерней скуки – вино или наркотик. Но какой? Минискаретте? Какой-нибудь контактный возбудитель? Склиги?

– Эй, Уолт!

Он обернулся. С широкой ухмылкой к нему направлялся Билли Бенц, уже довольно тепленький.

– Эй, погоди, Уолт, дружище! – сказал Бенц. – Ты куда сегодня?

– Да никуда, вообще-то, – ответил Пирсен. – А что?

– Тут одно роскошное местечко появилось. Новенькое, шик-блеск. Зайдем?

Пирсен насупился. Он не любил Бенца. Этот высокий, шумный, краснолицый детина был законченным бездельником. Совершенно никчемная личность. То, что он не работает, как раз не важно. Теперь мало кто работает. К чему это, если можно голосовать? Но Бенц был так ленив, что даже не ходил на выборы. А это уже чересчур. Голосование – хлеб насущный и святая обязанность каждого гражданина.

Однако у Бенца был прямо-таки сверхъестественный нюх на новые злачные заведения, о которых еще никто не проведал.

Пирсен поколебался, потом спросил:

– А там бесплатно?

– Бесплатней супа, – ответил склонный к избитым сравнениям Бенц.

– А что там делают?

– Пойдем со мной, дружище, я тебе все расскажу…

Пирсен вытер потное лицо. Стояла мертвая тишина. Стоны черно-синего зверя уже не доносились из зарослей. Возможно, ему надоела погоня.

Вечерний костюм Пирсена был изорван в клочья. Он сбросил пиджак и до пояса расстегнул сорочку. Где-то за мертвенно-белым небом пылало невидимое солнце. У Пирсена пересохло во рту, пот ручьями струился по телу. Без воды он долго не продержится.

Да, он, кажется, серьезно влип. Но Пирсен упорно гнал от себя все мысли, кроме одной. Он должен выяснить, как он здесь очутился, и только после этого думать, как спастись.

Что же это был за шик-блеск, которым прельстил его Билли Бенц?

Пирсен прислонился к дереву и закрыл глаза. Воспоминания пробуждались смутно, не сразу. Билли повел его в восточную часть города, на Шестьдесят вторую улицу, и там…

Он вдруг услышал в кустах шорох и быстро поднял голову. Из зарослей тихо выползла черно-синяя тварь. Ее длинные усики затрепыхались и нацелились в его сторону. В тот же миг зверюга вся подобралась и прыгнула на него, растопырив когти.

Пирсен инстинктивно отскочил. Зверюга грохнулась на землю, но проворно повернулась и снова ринулась к нему. На этот раз Пирсен не успел уклониться. Он вытянул вперед руки, и акулообразная тварь обрушилась на него.

Пирсен ударился спиной о дерево. Он отчаянно вцепился в широченную глотку зверя и изо всех сил старался оттолкнуть его от себя. Зверюга щелкала зубами около самого его лица. Пирсен напрягся что есть мочи, стараясь задушить ее, но его пальцы были слишком слабы.

Зверюга ерзала и извивалась, скребла землю. Руки Пирсена мало-помалу слабели и начинали сгибаться в локтях. Челюсти щелкали всего лишь в дюйме от его лица. Вот выполз длинный, испещренный черными пятнами язык…

Охваченный омерзением, Пирсен отшвырнул от себя стонущую гадину. Не дав ей опомниться, он ухватился за лианы, влез на дерево и вне себя от ужаса стал карабкаться по скользкому стволу от ветки к ветке. Лишь в тридцати футах над землей он впервые взглянул вниз.

Черно-синяя лезла следом с такой легкостью, словно всю жизнь провела на деревьях.

Пирсен взбирался выше, дрожа всем телом от усталости. Ствол дерева постепенно сужался, все реже попадались ветки достаточно крепкие, чтобы за них ухватиться. Возле самой вершины, в пятидесяти футах над землей, дерево закачалось под его тяжестью.

Пирсен снова взглянул вниз: упорная тварь была в десяти футах от него и продолжала лезть выше. Пирсен вскрикнул; ему показалось, что спасения нет. Но страх придал ему силы. Он взобрался на последнюю большую ветку, ухватился покрепче и поджал ноги. Когда зверюга добралась до него, он вдруг лягнул ее обеими ногами.

Удар был точен. Когти зверя с пронзительным скрежетом ободрали кору с дерева. Зверюга, визжа и ломая ветки, полетела вниз и звонко плюхнулась на землю.

Стало тихо.

«Наверное, она расшиблась», – подумал Пирсен. Но проверять свою догадку у него и в мыслях не было. Никакая сила на Земле или любой другой планете Галактики не принудила бы его самостоятельно слезть с дерева. Нет уж, дудки, пока он не придет в себя да как следует не соберется с силами, он отсюда не двинется.

Пирсен сполз немного ниже, к толстой раздвоенной ветке. На таком насесте можно было чувствовать себя спокойно. Лишь окончательно устроившись, Пирсен понял, как мало у него осталось сил. Если вчерашний сабантуй иссушил его, то сегодняшние приключения выжали досуха. Напади на него сейчас зверек чуть-чуть побольше белки – и он погиб.

Он прислонился к стволу, вытянул отяжелевшие ноги и руки, закрыл глаза и снова принялся восстанавливать в памяти события минувшего вечера.

– Пойдем со мной, дружище, – сказал Билли Бенц. – Я тебе все расскажу. А вернее – сам увидишь.

Они направились в восточную часть города, вышли на Шестьдесят вторую улицу, а тем временем густо-синие сумерки сменились ночной темнотой. Манхэттен зажег огни, над горизонтом замерцали звезды, и серп месяца блеснул сквозь прозрачный туман.

– Куда мы идем? – спросил Пирсен.

– А мы уже пришли, голуба, – ответил Бенц.

Они стояли перед невысоким особняком, сложенным из коричневого песчаника. Скромная медная дощечка на дверях гласила: «НАРКОЛИК».

– Новый бесплатный наркотический салон, – пояснил Бенц. – Открыт сегодня вечером Томасом Мориарти, кандидатом от Реформистской партии на пост мэра. Об этом заведении еще никто не знает.

– Отлично, – сказал Пирсен.

В городе было немало бесплатных увеселительных заведений. Но каждый стремился разыскать что-нибудь неизвестное другим и опробовать новинку, прежде чем к ней ринутся толпы любителей свежих впечатлений.

Вот уже многие годы Верховный евгенический совет, созданный при Объединенном международном правительстве, удерживал численность населения мира в стабильных и разумных пределах. Людям снова стало так просторно на Земле, как не было в течение последнего тысячелетия, а внимания им уделяли куда больше, чем когда-либо в прошлом. Благодаря успехам подводной экологии и гидропоники, а также всестороннему использованию земной поверхности, еды и одежды хватало на всех, и даже с избытком. При автоматических методах строительства и изобилии стройматериалов жилищная проблема перестала существовать, тем более что человечество было сравнительно невелико и впредь не собиралось увеличиваться. Даже предметы роскоши ни для кого не были роскошью.

Сформировалась благополучная, устойчивая, неизменная цивилизация. Те немногие, кто проектировал, строил и обслуживал машины, получали щедрое вознаграждение. Большинство же вовсе не работали. Ни нужды, ни желания у них не было.

Находились, конечно, и честолюбцы, которые жаждали богатств, власти, высоких постов. Эти занимались политикой. Используя обильные общественные фонды, каждый из них кормил, одевал, развлекал население своего округа, чтобы обеспечить себе большинство голосов, и проклинал вероломных избирателей, всегда готовых переметнуться на сторону того, кто посулит больше.

Это была утопия своего рода. О нужде все позабыли, войны давно прекратились, каждого ждала безбедная долгая жизнь.

И чем же, кроме врожденной человеческой неблагодарности, можно было объяснить, что число самоубийств возросло до поистине страшных размеров?

…Дверь отворилась сразу же, и Бенц предъявил пропуска. Они прошли по коридору в большую уютную гостиную. Четверо посетителей, из них одна женщина, ранние пташки, прослышавшие о новом заведении прежде других, полулежали на кушетках, дымя бледно-зелеными сигаретами. В воздухе стоял резкий, непривычный, но в то же время приятный запах.

Подошел служитель и подвел их к свободному дивану.

– Располагайтесь как дома, джентльмены, – сказал он. – Закурив нарколик, вы отдохнете от всех забот.

Он протянул каждому по пачке бледно-зеленых сигареток.

– Что это за штуковина? – спросил Пирсен.

– Нарколические сигареты, – ответил служитель. – Приготовлены из отборной смеси турецкого и виргинского табака, в которую добавлена тщательно отмеренная доза нарколы, хмельной травки, произрастающей в экваториальном поясе Венеры.

– Венеры? – удивился Бенц. – А мы разве добрались до Венеры?

– Четыре года назад, сэр, – ответил служитель. – Первой высадилась экспедиция Йельского университета и основала там базу.

– По-моему, я что-то такое уже читал, – заметил Пирсен. – Или видел в киножурнале. Венера… Там вроде бы сплошные неосвоенные джунгли.

– Совершенно неосвоенные, сэр, – подтвердил служитель.

– А, помню, значит, – сказал Пирсен. – Трудно за всем уследить. А что, эта наркола входит потом в привычку?

– Ни в коем случае, сэр, – успокоил его служитель. – Наркола действует как, согласно теории, должен бы влиять алкоголь. Вы испытываете небывалый подъем, чувство удовлетворенности, довольства. Похмелья не бывает. Это вам предлагает Томас Мориарти, кандидат от Реформистской партии на пост мэра. Столбец эй-два в ваших кабинах, джентльмены. Мы смиреннейше рассчитываем на ваши голоса.

Посетители кивнули и закурили.

Нарколик начал действовать почти сразу. Уже после первой сигареты Пирсен ощутил раскованность, легкость, и его захлестнуло предвкушение чего-то приятного. Вторая сигарета усилила действие первой и кое-что добавила. Все чувства необыкновенно обострились. Пирсену казалось теперь, что мир восхитителен, полон неизведанных радостей и чудес. И сам он почувствовал себя важным и незаменимым.

Бенц толкнул его локтем в бок:

– Что, недурна штучка?

– Очень здорово, – ответил Пирсен. – Этот Мориарти, наверное, хороший человек. Миру нужны хорошие люди.

– Точно, – согласился Бенц. – Нужны толковые люди.

– Смелые, мужественные, дальновидные, – с жаром продолжал Пирсен, – такие орлы, как мы с тобой, которые перевернут весь мир, так что…

Он вдруг умолк.

– Чего ты? – спросил Бенц.

Пирсен не отвечал. В нем произошла неуловимая перемена, знакомая всем наркоманам, и нарколик теперь вызывал у него обратный эффект. Только что он казался себе богом. И вдруг с обостренной чувствительностью одурманенного увидел себя таким, каков он есть.

Он, Уолтер Хилл Пирсен, тридцати двух лет, неженатый, неработающий и никому не нужный. Когда ему было восемнадцать, он поступил на службу, чтобы доставить удовольствие родителям. Но уже через неделю бросил работу, потому что она нагоняла на него тоску и мешала высыпаться. Потом как-то ему вздумалось жениться, но его отпугнула ответственность, которую накладывает семейная жизнь. Ему скоро тридцать три, он тощий, хилый, у него дряблые мускулы и нездоровый цвет лица. Ни разу в жизни не сделал он ничего хоть мало-мальски важного ни для себя, ни для других и не сделает впредь.

– Ну давай, давай выкладывай все как есть, дружище, – сказал Бенц.

– Ж-желаю совершить подвиг, – промямлил Пирсен, делая новую затяжку.

– Да ну?

– Чтоб я пропал! Приключений хочу!

– Так чего же ты молчал? Я тебе мигом все устрою. – Бенц вскочил и потащил за собой Пирсена. – Айда!

– Ты к-куда меня ведешь?

Пирсен попробовал оттолкнуть Бенца. Ему хотелось, не вставая с дивана, упиваться своим горем. Но Бенц рывком заставил его встать.

– Я понял, что тебе нужно, – говорил Бенц. – Приключение… такое, чтоб дух захватывало. Пошли, голуба, я тебя отведу.

Покачиваясь, Пирсен задумчиво насупил брови.

– Пойди сюда, – обратился он к Бенцу. – Я тебе на ухо скажу.

Бенц наклонился к нему, и Пирсен прошептал:

– Хочу, чтобы было приключение, но чтобы я остался цел и невредим. Понял?

– Само собой! – ответил Бенц. – Я же знаю, что тебе нужно. Вали за мной. Сейчас будет приключение. Безопасное!

Сжимая в кулаках пачки нарколика, приятели взялись за руки и нетвердым шагом вышли из салона, основанного кандидатом реформистов.

Поднялся ветер, и дерево, на котором сидел Пирсен, закачалось. Порыв ветра так внезапно охладил его разгоряченное, потное тело, что Пирсена вдруг начала бить дрожь. Зубы громко застучали, руки до боли вцепились в скользкую ветку. В горле нестерпимо жгло, как будто туда насыпали мелкого раскаленного песка.

Нет, он не мог больше терпеть такую жажду. За глоток воды он был готов сейчас сразиться с целым десятком черно-синих тварей.

Пирсен принялся медленно спускаться с дерева, решив не думать до поры до времени о том, что случилось вчера вечером. Сперва он должен найти воду.

Под деревом, не шевелясь, лежала черно-синяя зверюга с переломленным хребтом. Пирсен прошел мимо нее и нырнул в заросли.

Он брел по джунглям долгие часы, а может быть, и дни, ибо утратил представление о времени в мучительном зное, который источало сверкающее, неизменно белое небо. Колючие ветки рвали его одежду, какие-то птицы пронзительно вскрикивали каждый раз, когда он раздвигал кусты. Он ничего не замечал, но продолжал идти, с трудом передвигая одеревеневшие ноги и устремив вперед невидящий взгляд. Он упал, но снова встал и побрел, потом падал еще раз и еще. Так брел он, словно робот, покуда не наткнулся на скудный грязный ручеек.

Пирсен растянулся и припал к воде губами, совсем не думая о том, что в ней могут оказаться болезнетворные бактерии.

Немного придя в себя, он огляделся. Вокруг сплошной стеной стояли непроходимые ядовито-зеленые чужие джунгли. Над ним сияло небо, точь-в-точь такое же белое, каким он увидел его в первый раз. А в кустах попискивала и чирикала невидимая мелкая живность.

«Какое глухое и жуткое место, – подумал Пирсен. – Поскорей бы отсюда выбраться».

Но как? Он не знал, есть ли здесь города или какие-нибудь поселения. И если даже есть, то как их разыскать в такой пустынной дикой местности?

Каким же образом он все-таки попал сюда?

Он потер небритый подбородок и снова попытался вспомнить. Казалось, вчерашние события происходили миллион лет назад, в какой-то совершенно иной жизни. Нью-Йорк представлялся ему смутно, словно привиделся во сне. Реальностью были лишь джунгли, голод, который вгрызался ему в желудок, и недавно начавшееся странное гудение.

Он поглядел вокруг себя, пытаясь определить, откуда доносится звук. Гудело со всех сторон, ниоткуда и отовсюду. Сжав кулаки, Пирсен до боли в глазах всматривался в заросли, пытаясь разглядеть, где же притаилась новая опасность.

Внезапно недалеко от него шевельнулся куст, покрытый блестящими зелеными листьями. Пирсен отпрыгнул, дрожа как в лихорадке. Куст весь затрясся, и его тонкие изогнутые листья загудели.

И тут…

Куст посмотрел на него. Глаз у куста не было. Но Пирсен чувствовал, что куст знает о нем, сосредоточился на нем, что-то решил. Куст загудел громче. Его ветки потянулись к Пирсену, коснулись земли, пустили корни, тотчас же выбросили подвижные усики, те вытянулись, вновь пустили корни и снова выбросили усики.

Куст разрастался в его сторону со скоростью спокойно идущего пешехода.

Пирсен глядел как зачарованный на остренькие крючковатые листочки, которые, поблескивая, тянулись к нему. Он не верил собственным глазам.

И в этот миг он вспомнил, что случилось с ним в конце минувшего вечера.

– Ну вот мы и пришли, дружище, – сказал Бенц возле входа в ярко освещенный особняк на Мэдисон-авеню.

Он подвел Пирсена к лифту. Приятели поднялись на двадцать четвертый этаж и вошли в просторную светлую комнату.

Небольшая табличка на стене лаконично извещала:

«НЕЛИМИТИРОВАННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ».

– Слышал я об этом заведении. – Пирсен сделал глубокую затяжку. – Здесь, говорят, дорого.

– Об этом не тревожься, – успокоил его Бенц.

Блондинка-секретарша записала их фамилии и повела в кабинет доктора Шринагара Джонса, консультанта по активным действиям.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказал Джонс.

При виде этого очкастого заморыша Пирсен не удержался и фыркнул. Нечего сказать, хорош консультант по активным действиям.

– Итак, джентльмены, вам желательно испытать приключение? – учтиво осведомился Джонс.

– Это ему хочется приключений, – сказал Бенц. – Я просто его приятель.

– Да-да, понимаю. Итак, сэр, – Джонс повернулся к Пирсену, – какого рода приключение вы себе мыслите?

– Приключение на свежем воздухе, – ответил Пирсен слегка осипшим, но твердым голосом.

– О, у нас есть нечто весьма подходящее! – воскликнул Джонс. – Обычно мы взимаем с клиентов плату. Однако сегодня все приключения – даровые. Счета оплачивает президент Мэйн, столбец си-один в вашей кабине. Пожалуйте за мной, сэр.

– Стойте. Я ведь не хочу, чтобы меня убили. Опасное это приключение?

– Совершенно безопасное. В наш век и в наши дни только такие и допустимы. А теперь послушайте. Сейчас вы пройдете в нашу искательскую комнату, ляжете там на кровать, и вам будет сделана безболезненная инъекция. Вы тотчас потеряете сознание. Затем, должным образом применяя слуховые, осязательные и прочие возбудители, мы сформируем в вашем восприятии приключение.

– Как во сне? – спросил Пирсен.

– Это наиболее близкая из аналогий. Пригрезившееся вам приключение по своему существу будет абсолютно реалистично. Вы испытаете подлинные эмоции. Оно ничем не будет отличаться от реальной действительности. Кроме, конечно, одного: все это произойдет не наяву и, следовательно, будет вполне безопасно.

– А что случится, если во время приключения я погибну?

– В точности то же самое, что бывает в таких случаях во сне. Вы проснетесь. Однако во время вашего ультрареалистического ярко-цветного сна вы сможете совершенно сознательно управлять своими действиями, чего во сне не бывает.

– А я буду все это знать, пока длится приключение?

– Разумеется. Все время, пока вы спите, вы будете полностью осведомлены о том, что находитесь в состоянии сна.

– Тогда пошли! – гаркнул Пирсен. – Даешь приключение!

Ярко-зеленый куст продолжал медленно разрастаться в его сторону. Пирсен захохотал. Да ведь это же сон! Конечно сон! Ему ничто не угрожает. Зловещий куст – всего лишь плод его воображения, точно такой же, как и черно-синяя тварь. Даже если бы она тогда перегрызла ему горло, он не умер бы. Он сразу бы проснулся в искательской комнате на Мэдисон-авеню.

Сейчас ему было просто смешно. Как же он не догадался раньше? Ведь этакая черно-синяя только во сне и может привидеться. И разве бывают на свете ходячие кусты? Все это, конечно, явный бред, нагромождение нелепостей.

Пирсен громко сказал:

– Хватит. Можете меня разбудить.

Никаких перемен. Вдруг Пирсен вспомнил, что он не может проснуться по своему желанию. Приключение тогда утратило бы всякий смысл, и исчезло бы целительное воздействие волнения и страха на истощенную нервную систему спящего.

Да, теперь он вспомнил. Приключение окончится только тогда, когда он, Пирсен, преодолеет все преграды. Или погибнет.

Куст добрался почти до его ног; Пирсен во все глаза разглядывал его, дивясь его натуральному виду.

Крючковатый листочек зацепился за ботинок. Пирсен самодовольно усмехнулся: он был горд, что так здорово держит себя в руках. Чего уж там бояться, когда знаешь, что все равно останешься целехонек.

«Постой-ка, – вдруг подумал он, – а как же я могу переживать всерьез, если мне известно, что все это понарошку? Тут они чего-то недодумали».

И тогда ему вспомнилось окончание их разговора с Джонсом.

Пирсен лежал уже на белой кушетке, когда над ним склонился Джонс, держа в руке шприц.

– А скажи-ка, друг любезный, – сказал Пирсен, – что мне за прок от приключения, если я буду знать, что оно не настоящее?

– Мы и это предусмотрели, – ответил Джонс. – Видите ли, сэр, на долю некоторых наших клиентов выпадают вполне реальные приключения.

– Э?

– Реальные, самые настоящие, они не снятся, а происходят в действительности. В таких случаях (они чрезвычайно редки) мы не даем клиенту возбудителей, а ограничиваемся вливанием сильной дозы снотворного. Когда человек уснет, его переносят на космический корабль и отправляют на Венеру. Очнувшись там, он наяву переживает то, с чем другие сталкиваются лишь в воображении. Если сумеет выйти победителем, то останется в живых.

– А если нет?

Джонс, который терпеливо ждал, держа шприц наготове, молча пожал плечами.

– Но это бесчеловечно! – крикнул Пирсен.

– Мы другого мнения. Представляете ли вы себе, мистер Пирсен, как остро нуждается в приключениях современный мир? Облегченность нашего бытия ослабила натуру человека, и противодействовать этому может только одно: встреча с опасностью. Наши воображаемые приключения – самый безобидный и приятный из возможных вариантов. Но приключение утратит всякий смысл, если клиент не будет принимать его всерьез. Иное дело, когда остается вероятность, пусть даже самая малейшая, что над тобой действительно нависла смертельная угроза.

– Но те, кого увозят на Венеру…

– Их процент ничтожен, – успокоил его Джонс. – Меньше одной десятитысячной. Мы это делаем лишь для того, чтобы взбодрить остальных.

– Но это противозаконно, – не унимался Пирсен.

– Ничуть. Вы больше рискуете жизнью, когда пьете минискаретте или курите нарколик…

– Право, не знаю, – сказал Пирсен, – хочется ли мне.

Острие шприца вдруг вонзилось ему в руку.

– Все будет отлично, – ласково произнес Джонс. – Устройтесь поудобнее, мистер Пирсен.

И с этой минуты он уже не помнил ничего до самого пробуждения в джунглях.

Зеленая ветка доползла до его щиколотки. Изогнутый тонкий листик очень медленно и нежно ткнулся в мякоть ноги. На миг стало щекотно, но не больно. Почти тотчас листик сделался красноватым.

«Растение-кровопийца, – подумал Пирсен, – ишь ты!»

Ему вдруг надоело приключение. Глупая, пьяная затея! Хорошенького понемножку. Пора кончать, да поскорей.

Ветка поднялась выше, и еще два изогнутых листка вонзились ему в ногу. Теперь уже весь куст стал грязно-бурым.

Пирсена потянуло в Нью-Йорк, туда, где вечеринки, где тебя бесплатно кормят, даром развлекают и можно спать сколько угодно. Ну, допустим, он справится с этой напастью, так ведь подоспеет новая. Сколько дней – или недель – ему еще тут мыкаться?

Самый верный способ поскорей попасть домой – не сопротивляться. Куст убьет его, и он сразу проснется.

Пирсен почувствовал, что начинает слабеть. Он сел и увидел, что еще несколько кустов подбираются к нему, привлеченные запахом крови.

– Конечно, это бред, – произнес он громко. – Кто поверит, что есть растения, пьющие кровь? Пусть даже на Венере.

Высоко в небе парили огромные чернокрылые птицы, терпеливо ожидая, когда наступит их пора слетаться к трупу.

Сон или явь?

Десять тысяч против одного, что это сон. Только сон. Яркий и правдоподобный, но тем не менее всего лишь сон.

А если нет? У него начала кружиться голова, и он все больше слабел от потери крови.

«Я хочу домой, – думал Пирсен. – Чтобы попасть домой, я должен умереть. Правда, я могу умереть по-настоящему, но практически это исключено…»

И вдруг его осенило. Да кто же это осмелится в наши дни рисковать жизнью избирателя? Нет, эти нелимитированные приключения не могут подвергать человека настоящим опасностям.

Джонс сказал ему об этом одном из десяти тысяч, чтобы приключение выглядело более реальным.

Вот это больше похоже на правду. Пирсен лег, закрыл глаза и приготовился умереть.

Он умирал, а мысли роились у него в голове, давно забытые мечты, надежды, опасения. Пирсен вспомнил свою единственную службу и то смешанное чувство облегчения и сожаления, с которым он оставил ее. Вспомнились ему чудаковатые трудяги-родители, которые упорно не желали пользоваться незаслуженными, как они говорили, благами цивилизации. Никогда в жизни Пирсену не приходилось столько думать, и вдруг оказалось, что существует еще один Пирсен, о котором он прежде не подозревал.

Новый Пирсен был на редкость примитивен. Он хотел жить, и больше ничего. Жить во что бы то ни стало. Этот Пирсен не желал умирать ни при каких обстоятельствах… пусть даже воображаемых.

Два Пирсена: один, движимый гордостью, а другой – стремлением выжить, – вступили в единоборство. Померившись силами, которые у обоих были на исходе, они пошли на компромисс.

– Стервец Джонс небось думает, что я умру, – сказал Пирсен. – Умру, для того чтобы проснуться. Так пропади я пропадом, если он этого дождется.

Лишь в такой форме он был способен признать, что хочет жить.

Качаясь от слабости, он кое-как встал и попробовал освободиться от куста-кровопийцы. Тот присосался крепко.

С криком ярости Пирсен ухватился за куст и отодрал его от себя. Выдернутые листья полоснули его по ногам, а в это время другие вонзились в правую руку.

Но зато он освободил ноги. Отшвырнув пинками еще два куста, Пирсен бросился в джунгли с веткой, обвившейся вокруг руки.

Он долго брел, спотыкаясь, и, только когда растения-кровососы остались далеко позади, начал освобождаться от последнего куста.

Тот завладел уже обеими руками. Плача от боли и злости, Пирсен поднял руки над головой и с размаху ударил ими о ствол дерева.

Крючочки слегка отпустили. Пирсен снова ударил руками о дерево и зажмурился от боли. Потом еще, еще раз, и наконец куст перестал цепляться за него.

Пирсен тут же побрел дальше.

Но он слишком долго мешкал, пока раздумывал, умирать ему или не умирать. Кровь ручьями струилась из сотни ранок, и запах крови оглашал джунгли, как набат. Что-то черное стремительно метнулось к нему сверху. Пирсен бросился ничком на землю и, едва успев увернуться, услышал совсем рядом хлопанье крыльев и злобный пронзительный крик.

Он проворно вскочил и хотел спрятаться в колючем кустарнике, но не успел. Большая чернокрылая птица с малиновой грудью вторично ринулась на него с высоты.

Острые когти ухватили его за плечо, и он упал. Неистово хлопая крыльями, птица уселась ему на грудь. Она клюнула его в глаз, промахнулась, опять нацелилась.

Пирсен наотмашь махнул рукой. Его кулак угодил птице прямо по зобу и свалил ее.

Тогда он на четвереньках уполз в кусты. С пронзительными криками птица кружила над ним, высматривая какую-нибудь лазейку. Но Пирсен уползал все глубже в спасительную колючую чащу.

Вдруг он услышал рядом тихий вой, похожий на стон.

Да, видно, напрасно он так долго колебался. Джунгли обрекли его на смерть, вцепились в него мертвой хваткой. Похожая на акулу, продолговатая черно-синяя тварь, чуть поменьше той, с которой он дрался, проворно ползла к нему сквозь колючую чащу.

Одна смерть вопила в воздухе, другая стонала на земле, и бежать от них было некуда. Пирсен встал. С громким криком, в котором перемешались страх, злость и вызов, он не колеблясь бросился на черно-синего зверя.

Лязгнули огромные челюсти. Пирсен рухнул на землю. Последнее, что уловило его угасающее сознание, была разинутая над ним смертоносная пасть.

«Неужели наяву?» – с внезапным ужасом подумал он, и все исчезло…

Он очнулся на белой койке, в белой, неярко освещенной комнате. Пирсен медленно собрался с мыслями и вспомнил… свою смерть.

«Ничего себе приключеньице! – подумал он. – Надо ребятам рассказать. Только сначала выпить. Сходить куда-нибудь поразвлечься и опрокинуть рюмочку… а то и все десять».

Он повернул голову. Сидевшая на стуле возле койки девушка в белом халате встала и наклонилась над ним.

– Как вы себя чувствуете, мистер Пирсен? – спросила девушка.

– Нормально, – ответил он. – А где Джонс?

– О ком вы?

– Шринагар Джонс. Здешнее начальство.

– Вы, очевидно, перепутали, сэр, – сказала девушка. – Нашей колонией руководит доктор Бейнтри.

– Чем?! – крикнул Пирсен.

В комнату вошел высокий бородатый человек.

– Вы свободны, сестра, – сказал он девушке и повернулся к Пирсену. – Добро пожаловать на Венеру, мистер Пирсен. Я доктор Бейнтри, директор пятой базы.

Пирсен недоверчиво на него уставился. Потом, кряхтя, сполз с кровати и наверняка упал бы, если бы Бейнтри его не подхватил.

Пирсен с изумлением обнаружил, что забинтован чуть ли не с головы до пят.

– Так это было наяву? – спросил он.

Бейнтри помог ему добраться до окна. Пирсен увидел расчищенный участок, изгороди и зеленеющую вдали опушку джунглей.

– Один на десять тысяч, – с горечью произнес он. – Вот уж действительно везет как утопленнику. Я ведь мог погибнуть.

– Вы чуть было не погибли, – подтвердил Бейнтри. – Однако в том, что вы попали на Венеру, не повинны ни статистика, ни случай.

– Как вас понять?

– Выслушайте меня, мистер Пирсен. На Земле жить легко. Людям больше не приходится бороться за свое существование; однако, боюсь, они добились этого слишком дорогой ценой. Человечество остановилось в своем развитии. Рождаемость непрерывно падает, а количество самоубийц растет. Границы наших владений в космосе продолжают расширяться, но туда никого не заманишь. А их ведь нужно заселить, если мы хотим выжить.

– Слышал я уже в точности такие слова, – сказал Пирсен. – И в киножурнале, и по солидо, и в газете читал…

– Они, я вижу, не произвели на вас впечатления.

– Я этому не верю.

– Верите или нет, – твердо ответил Бейнтри, – но все равно это правда.

– Вы фанатик, – сказал Пирсен. – Я не намерен с вами спорить. Пусть даже это правда – мне-то что?

– Нам катастрофически не хватает людей, – сказал Бейнтри. – Чего мы только ни придумывали, как ни старались найти желающих, никто не хочет уезжать с Земли.

– Еще бы. Дальше что?

– Лишь один-единственный способ оправдал себя. Мы основали Агентство нелимитированных приключений. Всех подходящих кандидатов отвозят сюда и оставляют в джунглях. Мы наблюдаем за их поведением. Это отличный тест, полезный и для испытуемого, и для нас.

– Ну а что бы со мной случилось, если бы я не удрал тогда от тех кустов?

Бейнтри пожал плечами.

– Так, значит, вы меня завербовали, – сказал Пирсен. – Сперва погоняли по кругу с препятствиями, потом увидели, какой я молодец, и в самую последнюю секунду спасли. Я, наверно, должен быть польщен таким вниманием. И тотчас же осознаю, что я не какой-нибудь неженка, а крепкий, неприхотливый парень. И конечно, я полон отваги, мечтаю о славе первооткрывателя.

Бейнтри молча глядел на него.

– И разумеется, тут же запишусь в колонисты? Да что я, псих, по-вашему, или кто? Неужто вы всерьез считаете, что я брошу шикарную жизнь на Земле, чтобы вкалывать у вас тут в джунглях или на ферме? Да провалитесь вы хоть к черту в пекло вместе с вашими душеспасительными планами.

– Я прекрасно понимаю ваши чувства, – заметил Бейнтри. – С вами обошлись довольно бесцеремонно, но этого требуют обстоятельства. Когда вы успокоитесь…

– Я и так спокоен! – взвизгнул Пирсен. – Хватит с меня проповедей о спасении мира! Я хочу домой, хочу во Дворец развлечений.

– Мы можем отправить вас с вечерним рейсом, – сказал Бейнтри.

– Что? Нет, вы это серьезно?

– Вполне.

– Ни черта не понимаю. Вы что, на сознательность решили бить? Так этот номер не пройдет – я еду, и конец. Удивляюсь, как это у вас хоть кто-то остается.

– Здесь никто не остается, – сказал Бейнтри.

– Что?!

– Почти никто, исключения очень редки. Большинство поступают так же, как вы. Это только в романах герой вдруг обнаруживает, что он обожает сельское хозяйство и жаждет покорять неведомые планеты. В реальной жизни все хотят домой. Многие, правда, соглашаются помогать нам на Земле.

– Каким образом?

– Они становятся вербовщиками, – ответил Бейнтри. – Это и в самом деле занятно. Ты ешь, пьешь и наслаждаешься жизнью, как обычно. Но когда встречается подходящий кандидат, ты уговариваешь его испытать воображаемое приключение и ведешь в агентство… Вот как Бенц привел вас.

– Бенц? – изумился Пирсен. – Этот подонок – вербовщик?

– Конечно. А вы думали, что вербовщиками у нас служат ясноглазые идеалисты? Все они такие же люди, как вы, Пирсен: так же любят повеселиться, ищут легкой жизни и, пожалуй, даже не прочь оказать помощь человечеству, если это не очень хлопотно. Я думаю, такая работа вам понравится.

– Что ж, попробовать можно, – согласился Пирсен. – Забавы ради.

– Мы большего не просим.

– Но откуда же вы тогда берете новых колонистов?

– О, это любопытная история. Представьте себе, мистер Пирсен, что многим из наших вербовщиков через несколько лет вдруг делается интересно – что же здесь происходит? И они возвращаются.

– Ну ладно, – сказал Пирсен. – Так и быть, я поработаю на вас. Но только временно, пока не надоест.

– Конечно, – сказал Бейнтри. – Вам пора собираться в дорогу.

– И назад меня не ждите. Ваш душеспасительный рэкет – на любителя. А я человек городской. Мне нужен комфорт.

– Да, конечно. Кстати, вы отлично вели себя в джунглях.

– Правда?

Бейнтри молча кивнул.

Пирсен не отрываясь глядел на поля, постройки, изгороди; глядел он и на дальнюю опушку джунглей, с которыми только что сразился и едва не вышел победителем.

– Вам пора, – сказал Бейнтри.

– А? Ладно, иду, – ответил Пирсен.

Он медленно отошел от окна, чувствуя легкую досаду, причину которой так и не смог определить.

Вторжение на рассвете

Эта система насчитывала одиннадцать планет, но Дилон уже выяснил, что на планетах внешнего кольца вообще не было жизни, на четвертой от солнца она только зарождалась, на третьей, вероятно, вскоре появится. И лишь на второй – голубом шарике с единственной луной – он наконец обнаружил разумных существ. Туда-то Дилон и направил свой корабль.

Он подобрался к планете, под покровом темноты проскользнул сквозь атмосферу, прошил плотный слой дождевых туч, сам больше похожий на облачко, и совершил посадку с той лихорадочной суетой, которая с головой выдает землянина.

Когда корабль наконец приземлился, до рассвета оставался еще целый час, тот самый час, когда жизнь – не важно, какая планета ее породила, – замирает и создания теряют бдительность. Примерно так говорил ему отец перед тем, как Дилон покинул Землю. Вторжение на рассвете являлось главной тактической уловкой землян, досконально разработанной для того, чтобы с наибольшим успехом захватывать иные миры.

– Однако все знания не гарантируют от ошибок, – напомнил ему отец, – когда имеешь дело с таким непредсказуемым явлением, как разум.

Сделав это заявление, старик назидательно кивнул и продолжил:

– Помни, ты можешь перехитрить метеорит, предугадать ледниковый период, предсказать рождение новой звезды. Но что, собственно, ты знаешь об этих непостижимых и переменчивых существах, которые обладают разумом?

Не очень многое, сознался Дилон. Но он верил в свою молодость, напор и ловкость и доверял уникальной технике нападения, разработанной на Земле. С помощью искусства вторжения землянин мог пробить себе путь к самой вершине в любой обстановке, чуждой и враждебной.

Дилона с пеленок учили, что жизнь – это непрерывная борьба. Он уяснил, что Галактика огромна и опасна и состоит в основном из пустоты и раскаленных звезд. Но временами встречаются и планеты, а на планетах – разумные существа, весьма различные по облику и размерам, но равно ненавидящие все, что не похоже на них. Всякое сотрудничество между расами исключено. И жизнь среди них требовала от землянина предельного мастерства, выдержки и находчивости. Но, даже имея все это, невозможно выжить без разрушительной техники, созданной земными учеными.

Дилон был способным учеником, готовым на все. Он был ярым сторонником Исхода и наконец, подобно миллионам молодых людей до него, получил собственный космический корабль и отправился в поиск, навсегда покинув маленькую перенаселенную Землю. И вот он встретил свою судьбу.

Корабль сел в джунглях, неподалеку от деревни с хижинами, крытыми тростником, и скрылся в густых зарослях. Дилон нетерпеливо ждал, пока рассвет не выкрасил небо в белый цвет с едва заметным розовым оттенком. Никто не объявил на него охоту, не посыпались бомбы, не понеслись ракеты. Надо полагать, его прибытия не заметили.

До того как солнце планеты появилось над горизонтом, Дилон провел необходимые анализы. Он определил состав атмосферы, силу тяжести, оценил энергию и спектр солнечного излучения и тоскливо покачал головой. Планета, подобно большинству планет в Галактике, была вряд ли пригодна для земной формы жизни. У него в запасе примерно час, за который он и должен завершить вторжение.

Дилон нажал на кнопку самоликвидации и быстро покинул кабину. Через минуту корабль за его спиной превратился в пепел, подхваченный утренним ветерком и развеянный по всем джунглям. Отрезав путь назад, Дилон направился к деревне чужаков.

Подойдя ближе, он увидел, что хижины местных жителей сложены из дерева, тростника и обтесанных вручную камней. Строения казались довольно прочными и явно подходили для здешнего климата. Дорог не было и в помине, только тропинки, петляющие сквозь джунгли. Ни силовых установок, ни фабрик. Цивилизация раннего периода, решил Дилон, завоевать такую – ничего не стоит.

Дилон уверенно двинулся вперед и тут же наткнулся на туземца.

Оба уставились друг на друга. Житель планеты оказался двуногим, но ростом значительно превосходил землянина и имел хорошо развитый череп. Носил он лишь простую набедренную повязку. Из-под серой шерсти виднелась светло-коричневая кожа. Чужак не выказал ни малейшего испуга.

– Ир-тай! – произнесло существо, что Дилон определил как возглас удивления.

Торопливо оглянувшись по сторонам, Дилон никого больше не заметил и решил, что этот абориген обнаружил его случайно. Он слегка напрягся и согнул ноги в коленях.

– К’тал тай а…

Дилон прыгнул. Чужак попытался увернуться, но Дилон, как кошка, изогнулся в полете и крепко вцепился в руку туземца.

Большего не требовалось. Физический контакт установлен, а остальное уже пустяк.

Несколько столетий назад взлет рождаемости резко увеличил население Земли. Но ни одна из тысячи планет не годилась для человека. Предлагались возможные варианты: например, изменение чуждой среды и создание земных условий. Или биологические изменения самого человека, его «подгонка» под новые условия. Возобладал третий путь. Он заключался в огромной пластичности психики, свойственной всем разумным расам.

Землян с детства обучали искусству вторжения в чужое сознание. С такой способностью землянин мог жить на любой планете, просто занимая мозг одного из ее обитателей, содержащий вдобавок еще и нужную информацию. Врожденная привычка к соперничеству и отшлифованная учебой агрессивность были надежным гарантом того, что в схватке за тело с чужим разумом землянин окажется победителем.

В первый момент Дилон испытал глубокое сожаление по поводу гибели собственного тела, которое следовало уничтожить немедленно, чтобы не оставалось никаких следов. Только он и его «носитель» должны знать, что место занято захватчиком.

А в конечном итоге знать об этом будет лишь кто-то один.

И теперь, внедрившись в разум чужака, Дилон всецело сосредоточился на предстоящей схватке. Барьеры рушились один за другим по мере продвижения к центру, в котором обитало «Я-есть-Я». Когда он возьмет и эту цитадель, вытеснив обитающую там личность, тело будет полностью принадлежать ему.

Поспешно воздвигаемые заграждения рушились под стремительным натиском Дилона. Какое-то время он думал, что уже первый штурм приведет к победе. И вдруг потерял направление, заблудившись в неясной, бесформенной мгле, окутавшей нечеловеческое сознание чужака. Туземец оправился после шока. Дилон ощутил медленно растущую силу сопротивления.

Кажется, ему предстоит настоящая битва.

На территории сознания чужака начались переговоры.

– Кто ты?

– Эдвард Дилон с планеты Земля. А ты?

– Арек. Мы зовем наш мир К’егра. Что тебе нужно здесь, Дилон?

– Немножко жизненного пространства, Арек, – усмехаясь, сказал Дилон. – И ты можешь мне его дать.

– Будь я проклят!.. Проваливай из моего мозга!

– Не могу, – возразил Дилон. – Теперь уже некуда.

– Понимаю, – задумался Арек. – Плохо дело, но тебя сюда не приглашали. И что-то подсказывает мне, что ты хочешь куда больше, чем немного жизненного пространства. Тебе нужно все.

– Да, – согласился Дилон. – Я должен иметь контроль над всем, иного выхода нет. Но если ты не станешь сопротивляться, я, возможно, оставлю местечко и для тебя, хотя это и не принято.

– Не принято?

– Конечно, – подтвердил Дилон. – Разные расы не могут сосуществовать. Таков закон природы. Сильнейший выживает слабейшего. Но я могу попробовать, хотя бы какое-то время.

– Не делай мне поблажек, – сказал Арек и разорвал контакт.

Серая мгла обернулась густой чернотой. И Дилон в ожидании предстоящей схватки ощутил первые признаки сомнений по поводу собственного безусловного успеха.

Арек казался существом на низком уровне развития, но овладел ситуацией с ходу, приспособился к ней и теперь был готов к борьбе. Возможно, он не так уж и опасен, но все может быть…

Что же это за существо?

Дилон стоял на каменистом холме в окружении зазубренных скал. Вдали в дымке виднелась цепь высоких голубых гор. В глаза било солнце, ослепительное и горячее. По склону холма в направлении Дилона ползло черное пятно.

Дилон отпихнул ногой камень с дороги и стал ждать, пока пятно не примет какие-то более-менее конкретные очертания.

Так создавался образ ментальной битвы, где мысли обретают материальные формы, а идеи воплощаются в осязаемые предметы.

Пятно превратилось в кегранина. Он внезапно навис над Дилоном, огромный, с напружиненными мускулами, вооруженный мечом и кинжалом.

Дилон отступил, избежав первого удара. Схватка происходила в узнаваемом, а следовательно, в подконтрольном образе. Чужаки обычно вызывали образ идеального представителя своей расы с преувеличенными атрибутами мощи. Образ создавался неизменно грозным, пугающим, непобедимым, но обычно именно здесь и крылся внутренний изъян. Дилон решил рискнуть, сыграв на нем.

Кегранин сделал выпад. Дилон увернулся, упав на землю, и неожиданно ударил кегранина обеими ногами. Кегранин попытался отпрыгнуть, но оказался слишком медлительным: ботинки Дилона с силой врезались ему в живот.

Торжествующий Дилон бросился вперед. Он понял, что сделал правильный ход.

Увернувшись от меча, Дилон сделал ложный выпад, кегранин попался на удочку, на мгновение раскрывшись, и Дилон двумя точными ударами ребром ладони сломал противнику шею.

Кегранин рухнул, сотрясая землю. Дилон наблюдал за его агонией с некоторой долей сочувствия. Идеальный образ бойца у всех рас был внушительнее реального прототипа – сильнее, отважнее, искуснее, и в этом была его слабость: он оказывался слишком громоздким и неповоротливым в своем грандиозном величии. Для «картинки» это, конечно, великолепно, однако для «боевой машины» – ахиллесова пята.

Мертвый гигант исчез. Дилон уже решил, что победа осталась за ним, как вдруг услышал за спиной рычание. Обернувшись, он увидел длинное, похожее на пантеру, черное приземистое животное с прижатыми ушами и оскаленными клыками.

Значит, у Арека еще остались резервы. Однако Дилон знал, сколько энергии отнимает психологическая битва. Через некоторое время силы чужака окончательно иссякнут, и тогда…

Дилон, подняв с земли меч гиганта, начал отступать, пока не уперся спиной в высокий валун. Пантера шла прямо на Дилона, однако его позиция предлагала зверю сначала перемахнуть ограду, образованную валунами в половину человеческого роста. Солнце светило Дилону прямо в глаза, легкий ветерок швырял горсти песка в лицо. Когда пантера прыгнула, Дилон наотмашь рубанул ее мечом, и зверь рухнул на камни.

Несколько долгих часов подряд Дилон раз за разом уничтожал пеструю компанию кегранских тварей, расправляясь с ними так, как сражался бы с земными животными.

С носорогом – или, по крайней мере, очень похожим зверем – он справился легко, несмотря на внушительные размеры и быстроту животного. Дилон заманил зверя к краю скалы, и тот рухнул в пропасть. «Кобра» оказалась куда опасней и едва не плюнула ему ядом в глаза, прежде чем Дилон разрубил ее надвое. «Горилла» была сильна и чрезвычайно подвижна. Но ей так и не удалось наложить свои мохнатые лапы на человека – Дилон, ловко увертываясь и делая выпады, как фехтовальщик, буквально истыкал ее мечом. Бронированный тираннозавр вел себя весьма настойчиво, и Дилону пришлось устроить целый камнепад, похоронивший ящера.

Дилон давно потерял счет схваткам. Однако в конце концов с кружившейся от усталости головой и зазубренным осколком меча он остался один.

– Довольно, Дилон? – послышался голос Арека.

– Ну уж нет, – сквозь пересохшие до черноты губы просипел Дилон. – Ты не сможешь продолжать бесконечно, Арек. Есть предел даже твоей жизнеспособности.

– Ты думаешь? – переспросил Арек.

– Тебе недолго осталось, – заявил Дилон, пытаясь продемонстрировать уверенность в себе, которой, однако, уже не испытывал. – Почему бы не проявить благоразумие? Я оставлю тебе немного места, обещаю. Я… Знаешь, я даже испытываю к тебе некоторое уважение.

– Благодарю, Дилон, – ответил Арек. – Это взаимно. Так что если ты признаешь поражение…

– Нет, – заявил Дилон. – Условия ставлю я!

– Ну ладно, – произнес Арек. – Ты сам напросился на неприятности!

– Так давай их сюда, – пробормотал Дилон.

Каменистый холм мгновенно исчез.

Дилон стоял по колено в сером болоте. Из мха и стоячей воды поднимались ряды гигантских сучковатых деревьев; белесые, как рыбье брюхо, лилии раскачивались и трепетали, несмотря на полное безветрие. Над водой, цепляясь за грубую кору деревьев, висел плотный белый туман. Вокруг не раздавалось ни звука, хотя Дилон и ощущал кипевшую в болоте жизнь.

Медленно осматриваясь, он выжидал, вдыхая затхлый воздух, вонь разложившихся растений и переставляя ноги в клейкой жиже. И тут до него дошло…

Ведь на К’егре нет болот!

Он чувствовал это с той внутренней уверенностью, которую каждый землянин ощущал в чужих мирах. К тому же сейчас и сила тяжести иная, и состав атмосферы другой. Даже грязь под ногами не такая, как на К’егре.

Мысли мелькали так быстро, что он не успевал их как следует проанализировать. Неужели кегране освоили космические перелеты? Невозможно! Тогда как же Арек мог так хорошо знать чужую планету? Слышал о ней? Или это плод его фантазии? Такой реальный?

Ему в затылок уперся чей-то тяжелый взгляд. Атака застала задумавшегося Дилона врасплох.

Он попытался сдвинуться с места, но ноги увязли в жиже. С одного из нависших над водой деревьев свалилась тяжелая ветка. Дилон вдруг заметил, что деревья раскачиваются и трещат. Ветви гнулись книзу, скрипели и, отламываясь, дождем сыпались на него.

А ведь было полное безветрие.

Обескураженный, Дилон продирался сквозь топь, стремясь отыскать твердую почву и место, где не было деревьев. Но огромные стволы поднимались из воды повсюду, да и островка земли в болоте тоже не находилось. Ураган из ветвей усилился, и Дилон брел, закрыв голову руками. Он жаждал сразиться хоть с кем-то живым, но вокруг было лишь одно стоячее болото.

– Выходи! – закричал Дилон.

Что-то ударило его под колени, и он шлепнулся в тину. С трудом поднялся и свалился опять. И тут едва не потерявший сознание Дилон увидел укрытие. Он дотащился до огромного дерева и вцепился в мшистые корни. Ветви злобно раскачивались и трещали, но дерево не могло дотянуться до него. Наконец он в безопасности!

Он еще не успел обрадоваться, как с ужасом заметил, что растущие у основания дерева лилии длинными стеблями обвили его лодыжки. Он попытался вырваться из гибких сетей, однако стебли, обвившие ноги, словно белые змеи, затягивались все туже. Резким движением Дилон оборвал их и побрел прочь от обманчивого укрытия.

– Сразись со мной! – требовал Дилон.

Никакого ответа. Длинные стебли лилий, подрагивая, словно от вожделения, вновь потянулись к нему, над головой захлопали крылья болотной нечисти, почуявшей близкую развязку. Дилон покачнулся и вдруг ощутил, как что-то теплое и скользкое коснулось его лодыжки.

А вот теперь он знал, что делать.

Понадобилось лишь мгновение, чтобы к нему вернулась былая уверенность. Головой вперед Дилон нырнул в мутную зеленую воду…

И тут же болото успокоилось. Огромные стволы замерли на фоне грифельного неба, лилии поблекли, белый туман неподвижно завис над болотом, окутав шероховатые стволы деревьев, а птицы беззвучно ушли ввысь.

Какое-то время на поверхности воды лопались пузыри, но затем исчезли и они.

С глубокими царапинами на шее и спине Дилон вынырнул на поверхность, сжимая в руках бесформенное полупрозрачное существо – хозяина болота.

С трудом добравшись до дерева, Дилон с размаху шмякнул ослабевшее существо о ствол, добивая его. И устало сел на корни.

Никогда раньше он не был столь измотан схваткой и не чувствовал себя так скверно. И никогда раньше он не сомневался в необходимости бесконечной борьбы. Зачем все это, если жизнь занимает лишь ничтожную клетку на огромной карте бытия? Разве можно сопоставить краткий миг его существования с ходом планет или величественным сиянием солнца? Дилон был поражен собственным бесстыдством – ну можно ли с таким упрямством цепляться за жизнь?

Теплая уютная вода достигла груди. Жизнь, сонно сказал себе Дилон, есть не что иное, как просто зуд на шкуре не-жизни, паразит материи. Оценивая количественно, говорил он себе, когда вода достигла шеи, что значит ничтожество жизни по сравнению с неизмеримостью не-жизни? Если не-жизнь естественна, думал он, погружаясь в воду по подбородок, то жизнь – своего рода болезнь, самое здравое в ней – это ожидание смерти.

Мысль о смерти казалась приятной в тот момент, когда вода ласкала его губы. Борьба сменяется отдыхом, болезнь – исцелением. Так легко погрузиться вниз, где ждет забвение…

– Вот и славно, – прошептал Дилон, подтягивая голову к коленям. – Ты хорошо потрудился, Арек. Может, и ты устал? Может, от тебя не осталось ничего, кроме слабой эмоции?

Стало темно, и в темноте нечто, напоминавшее Дилона в миниатюре, обняло его за плечи и принялось нашептывать прямо в ухо.

– Есть вещи и похуже смерти, – сказало его подобие. – Есть вещи, с которыми ни одно живое существо не может жить. Это знание вины, утаенное в самых глубинах сознания, отвратительное и ненавистное, но знание, от которого никуда не деться.

Смерть предпочтительнее этого знания, Дилон. Она становится даром, последней надеждой, к ней взывают, а иные пройдохи специально укладываются на смертное ложе, чтобы привлечь ее… когда возникает нужда заглянуть поглубже в самого себя.

Дилон не желал слушать советчика, так похожего на него самого, однако миниатюра вцепилась ему в плечи и указующе ткнула пальцем. И Дилон увидел, как в темноте, сгущаясь, рождается что-то странно знакомое…

– Только не это, Дилон, – умолял двойник. – Пожалуйста, только не это! Выбери смерть! Будь отважен! Главное – умереть в нужное время!

Дилон, все более узнавая приближающийся образ, содрогался от дикого, невообразимого ужаса. В кошмарном образе крылось знание, выплывающее из темных глубин, тайное знание своей вины за все, о чем он когда-либо думал и что делал.

– Скорее, Дилон! – кричал двойник. – Будь тверд, будь смел, будь правдив! Умри, пока еще не знаешь, кто ты на самом деле!

И Дилону действительно захотелось умереть. Со вздохом огромного облегчения он начал высвобождаться из объятий двойника, чтобы позволить своей сущности ускользнуть в небытие…

И не смог.

– Помоги мне! – закричал он.

– Не могу! – ответила копия. – Ты должен сделать это сам.

Дилон попытался снова. Знание было уже рядом. Дилон просил смерти, умолял о ней, но не мог позволить себе умереть.

Оставалось одно. Собрав остаток сил, Дилон отчаянно бросился навстречу надвигающемуся образу.

И тот исчез.

А спустя мгновение Дилон осознал, что битва окончена. Он в одиночестве стоял на завоеванной территории. Несмотря ни на что, он победил! У его ног лежала покинутая цитадель, ждущая нового властителя. Дилон ощутил прилив уважения к Ареку. Славный был соперник, сто́ящий противник. Возможно, он и уступит Ареку немного жизненного пространства, если тот не попытается…

– Очень любезно с твоей стороны, Дилон, – загремел голос.

Дилон не успел отреагировать. Он попал в такой могучий захват, что всякая мысль о сопротивлении казалась бессмысленной. Только теперь Дилон осознал истинную мощь разума кегранина.

– Ты все делал просто здорово, Дилон, – сказал Арек. – Тебе не следует стыдиться борьбы, которую ты проиграл.

– Так у меня не было ни единого шанса? – спросил Дилон.

– Не было, – мягко ответил Арек. – Ты, как и большинство представителей юных рас, считаешь свой земной метод вторжения уникальным. Однако К’егра – древний мир, и за время своего существования мы подвергались вторжению множество раз – как физическому, так и ментальному. Поэтому нам это не в новинку.

– Ты играл со мной! – воскликнул Дилон.

– Я хотел выяснить, что вы из себя представляете, – пояснил Арек.

– Ты, должно быть, сейчас лопнешь от самодовольства! Для тебя это была всего-навсего игра. Ладно, теперь давай ее завершим.

– Что ты имеешь в виду?

– Убей меня!

– Зачем? – поинтересовался Арек.

– Затем… А что, собственно, тебе остается? Почему у меня должна быть иная участь, чем у остальных?

– Ты встретился кое с кем из остальных, Дилон. Ты сражался с Эйтаном, обитавшим на своей болотистой планете до того, как отправиться в путешествие. А твой вкрадчивый двойник – это Оолемрик, прибывший сюда совсем недавно. И все они поначалу очень походили на тебя – так же рвались в бой.

– И?..

– Мы приняли их, освободив место, и стали гораздо богаче. Вместе мы нечто гораздо большее, чем те слабые создания, что существовали поодиночке.

– Вы живете все вместе? – прошептал Дилон. – В твоем теле?

– Конечно. Хорошие тела в Галактике редкость, да и подходящих мест для житья не так уж много. Дилон, познакомься с моими партнерами.

И Дилон снова увидел аморфное существо, и покрытого чешуей Оолемрика, и еще дюжину других.

– Но такого просто не может быть! – воскликнул Дилон. – Чуждые друг другу расы не могут жить вместе! Жизнь – это вечная борьба. В этом основной закон природы!

– Добавь: свойственный юным расам, – пояснил Арек. – Мы давно открыли, что сотрудничество означает выживание для всех, причем гораздо более успешное. Скоро ты сам в этом убедишься. Добро пожаловать в нашу конфедерацию, Дилон.

И Дилон, все еще ошеломленный, вступил в цитадель.

Девушки и Ньюджент Миллер

Ньюджент Миллер склонился над землей и изучил отпечатки, аккуратно разгребая перочинным ножом листья и веточки.

Свежие, стопа небольшая. Неужели женская?

Разглядывая следы, Миллер буквально видел, как из них вырастает женщина. Он с нездоровой живостью представил высокий подъем ступней, узкие лодыжки и стройные золотистые голени. Возведя воображенную красавицу на умозрительный пьедестал, Миллер восхитился грациозным изгибом ее спины и явственно различил…

– Довольно, – сказал он себе.

У него нет ничего, кроме следов. Надежда опасна, желание грозит катастрофой.

Миллер был долговяз и тощ; на его лице застыла печальная мина. Дочерна загорелый, он носил голубую рубашку с коротким рукавом, брюки цвета хаки и кроссовки. На спине висел рюкзак, рука сжимала счетчик Гейгера. Он не расставался с очками в роговой оправе. Левая дужка сломалась и была скреплена веточкой и веревочкой, а носовая усилена проволокой. Эти очки были главным сокровищем Ньюджента. Он страдал сильнейшей близорукостью. Если стекло разобьется, замены ему не найти. Иногда Миллеру снился кошмар, в котором очки сваливались с носа, а он порывался поймать, но промахивался, и они, кувыркаясь, летели с горной кручи.

Он насадил очки поплотнее, прошел несколько ярдов и снова нагнулся. Удалось различить и другие следы; здесь прошло не меньше двух пар ног. И прошли недавно, судя по состоянию почвы.

Миллер спохватился, что дрожит от волнения. Он присел на корточки над следами и напомнил себе, что не вправе надеяться. Люди, которые тут побывали, наверняка уже мертвы.

И все-таки надо убедиться. Ньюджент выпрямился и пошел по следам. Они вели через выгоревшее поле на окраину леса. Он остановился и прислушался.

Стояло безмятежное сентябрьское утро. Солнечный свет заливал заброшенные нивы и отражался от белых, как голые кости, ветвей. Тишину нарушали только усталые вздохи ветра и фоновое пощелкивание прибора.

«Нормальный уровень, – сказал себе Миллер. – Кто бы здесь ни прошел, у него был счетчик».

Но устройством могли пользоваться неправильно. Сегодня ничего не стоит нахвататься рентгенов и умереть от лучевой болезни. Надежда – непозволительная роскошь. Миллер оставался здоров исключительно благодаря тому, что не надеялся, не мечтал и не вожделел.

«Если они мертвы, – решил он, – я устрою им достойные похороны».

Эта мысль отогнала подлых демонов желания и надежды.

В подлеске след потерялся. Миллер хотел было пойти дальше напрямик, но счетчик бешено затрещал. Тогда Ньюджент сделал крюк, держа прибор перед собой, обогнул горячий участок, свернул опять и двинулся параллельно следу. Он старательно считал шаги. Не хотелось забрести в радиоактивный карман, не имея четкого представления о выходе. Месяца три назад такое случилось, и, пока Миллер выбирался, у счетчика почти сели батарейки. Теперь в рюкзаке лежат запасные, но лучше зря не рисковать.

Ярдов через двадцать Миллер свернул и, всматриваясь в землю, двинулся наперерез воображаемой тропке.

Ему повезло. Он вновь обнаружил следы, а рядом – клочок ткани на ежевичном кусте. Миллер сорвал его и сунул в карман. Следы казались очень свежими. Допустима ли хотя бы слабейшая надежда?

Нет, рановато. Миллер вспомнил, что случилось меньше полугода назад. Он взобрался на небольшой холм из песчаника, чтобы обыскать находившееся наверху складское помещение, а на закате спустился с обрыва и обнаружил труп. За плечами у него были винтовка и автомат, а карманы набиты гранатами. Они не защитили от коварнейшего врага. Несколько часов назад мужчина покончил с собой, и револьвер, который сжимала мертвая рука, был еще теплым.

Очевидно, он шел по следам Миллера до обрыва. Возможно, его убила радиация – грудь и руки были покрыты страшными ожогами. Возможно, он упал духом, когда на каменной осыпи исчезли следы. Какой бы ни была причина, этот несчастный вышиб себе мозги. Его прикончила надежда.

Миллер похоронил самоубийцу. Потом целый день он размышлял об оружии. Соблазн забрать его был велик, оно могло крепко пригодиться среди руин погибшего мира.

Но он не поддался искушению. После всего, что довелось повидать и пережить, Миллер не хотел нарушать данный самому себе обет. Да и опасно ходить с оружием в такое время. Поэтому Миллер выбросил его в ближайшую реку.

С тех пор не прошло и полугода. Сейчас он сам шел по следу, шагал по тощему лесному суглинку туда, где журчал узкий ручей. Переправившись через него, Миллер насчитал на топком берегу пять разных пар отпечатков. Они были так свежи, что еще не успели заполниться водой. Должно быть, люди прошли всего полчаса назад.

Тотчас проснулись демоны желания и надежды. Ну, хоть теперь-то ожидание встречи с людьми не опасно? Еще как опасно. Спущенные с цепи демоны познают горечь разочарования и набросятся на Миллера, как набросились на того человека у подножия холма. Надежда и желание – злейшие враги. Он не рискнет выпустить джиннов из бутылки, закупоренной наглухо и погребенной в недрах сознания.

Ньюджент спешно зашагал вдоль следа; по этим свежим отметинам можно было с уверенностью судить, что он продвигается быстрее незнакомцев. Счетчик уютно пощелкивал, довольный низким уровнем радиации. Должно быть, люди, которые идут впереди – если еще не погибли, – тоже сверяются с прибором, прокладывая курс.

На самом деле выжить было легко, но удалось это единицам.

Миллер понял, что конец близок, когда коммунистический Китай обрушил на Тайвань первую волну своих амфибий. Вначале это напоминало локальный конфликт вроде заварушки в Кувейте и полицейской операции ООН на турецко-болгарской границе. А потом будто сошла лавина. Страны, скованные цепями договоров, втягивались в войну одна за другой. Ядерное оружие еще не применялось, но это был вопрос времени.

Адъюнкт-профессор Ньюджент Миллер преподавал древнюю историю в колледже Лорелвилля, штат Теннесси. Он правильно понял знамения и начал запасать продовольствие в Лорелвилльских пещерах. Ему, убежденному пацифисту, к тому времени исполнилось тридцать восемь. Когда с радара дальнего обнаружения пришло известие о неопознанных ракетах, появившихся с севера, Миллер уже был полностью готов. Он сразу отправился ко входу в пещеру, находившемуся меньше чем в миле от университета. Его удивило, что за ним последовало не более пятидесяти студентов и преподавателей. Предупреждение было недвусмысленным, но мало кто воспринял его всерьез.

Посыпались ракеты и загнали группу в глубину подземного лабиринта. Через неделю бомбардировка прекратилась. Выжившие потянулись наружу.

Миллер измерил уровень радиации у выхода и обнаружил, что тот смертелен. Выйти было нельзя. Продовольствие почти закончилось, а радиоактивные осадки просачивались вниз, заставляя людей уходить все дальше под землю.

За месяц голодной смертью умерло тридцать восемь человек. Радиация снаружи была еще слишком сильна, она не позволяла выйти. Миллер решил спуститься на нижние уровни и поискать нетронутые запасы провианта. С ним пошли трое. Остальные решили рискнуть и выбраться на поверхность.

Миллер и его товарищи углубились в пещерный мрак. Они крайне ослабели, и среди них не было спелеологов. Двое погибли при камнепаде. Ньюджент со спутником упорно цеплялись за жизнь. Они не нашли продовольственного склада, но обнаружили черный ручей с люминесцирующими пятнышками – слепыми рыбами, которые родились и выросли под землей. Рыбалка закончилась неудачей. Лишь через несколько дней Миллеру удалось перекрыть рукав ручья и добыть рыбину. К тому времени его товарищ был мертв.

Ньюджент поселился у ручья и научился ловить рыбу. Он считал время как мог и еженедельно предпринимал трудные восхождения для замера радиации. Та ослабла до приемлемого уровня только через три месяца.

Других пещерных жителей Миллер так и не встретил, хотя нашел несколько трупов.

Выбравшись наружу, он начал искать людей. Но сильное излучение умертвило большинство уцелевших при водородной бомбардировке. Запасами пищи и счетчиками Гейгера обзавелись очень немногие, и почти все из выживших отправились на поиски пропитания, не дождавшись, когда радиация снизится до терпимого уровня. Конечно, кто-то выжил, но где он бродит сейчас?

Миллер искал несколько месяцев, потом перестал. Он полагал, что люди могли уцелеть в Африке, Азии и Южной Америке. Ему туда не добраться. Вероятно, рано или поздно он встретит кого-то на Североамериканском континенте. А может, и не встретит. До той поры еще надо как-то дожить.

Он и жил, переселяясь осенью на юг и возвращаясь весной на север, – тихий человек, никогда не желавший войны и ненавидевший человекоубийство со страстью, которую многие изображали, но мало кто испытывал. Миллер сохранил многие привычки, как будто и не было никаких бомбежек. Он читал книги, когда те подворачивались, и, сгорая от стыда, похищал картины и скульптуры у призрачных попечителей безлюдных галерей.

Задолго до Второй мировой войны он дал себе слово ни в коем случае не убивать людей и теперь, после третьей, не видел оснований переменить решение. Миллер был дружелюбным и веселым интеллигентом, которому удалось пережить наиболее приспособленных особей и который после мучительного крушения мира не расстался с высокими принципами и светлыми идеалами. Но обстоятельства вынудили его подавить желания и оставить надежду.

Следы миновали редкий подлесок и обогнули замшелый валун. Миллер различил звуки.

– Ветер, – сказал он себе.

Он обошел валун и замер. Всего в нескольких ярдах он увидел пятерых. Его голодному взору они представились толпой, полчищем, великим множеством. Они собрались у костерка. Миллеру понадобилось какое-то время, чтобы свыкнуться со столь оглушительным открытием.

– Будь я проклята! – услышал он.

Ньюджент пришел в себя и заново оценил картину. Пять человек, и все женщины. В драных джинсах и хлопчатобумажных куртках. На земле были сложены в горку рюкзаки, к которым прислонили грубо сработанные копья.

– Вы кто? – спросила старшая.

Ей было лет пятьдесят. Приземистая, плотная, с квадратным лицом и пегими волосами, с мускулистыми руками и мощной загорелой шеей. На крупном носу криво сидело пенсне с треснувшим стеклышком.

– Говорить умеете? – резко произнесла женщина.

– Да, умею, – ответил Миллер. – Извините. Я просто удивился. Вы первые женщины, которых я вижу после бомбардировки.

– Первые женщины? – переспросила она тем же тоном. – А мужчин встречали?

– Только мертвых.

Миллер отвернулся от нее и посмотрел на других. Этим не было и тридцати, и Миллер счел их неописуемо красивыми. Безусловно, женщины не были похожи друг на друга, но Миллеру все четыре показались представительницами неведомой расы, одинаковыми в своей чуждости. Четверка грациозных небесных созданий, длинноногих и златокожих, с огромными спокойными глазами пантер.

– Значит, вы единственный мужчина в округе, – констатировала старшая. – Что ж, это не страшно.

Девушки не произносили ни слова, лишь глазели на Миллера. Тому стало неуютно и совестно. Он думал о том, к чему его обязывает ситуация, и эти мысли возбуждали, но одновременно тревожили.

– Кстати, можно и познакомиться, – деловито и буднично заметила старшая. – Меня зовут мисс Денис.

Миллер подождал, но мисс Денис не представила девушек.

– Ньюджент Миллер, – назвался он.

– Вы первый человек, которого мы повстречали, мистер Миллер. Наша история очень проста. Когда завыли сирены, я увела девочек в школьный подвал… Дело было в женском пансионе Чарлтон-Вэнесс, я там преподаю… преподавала этикет.

«Коллега», – мысленно улыбнулся Миллер.

– Разумеется, – продолжала мисс Денис, – я заранее наполнила убежище припасами, как поступил бы всякий благоразумный человек. Однако благоразумными оказались немногие. У нас были счетчики Гейгера, и я научилась ими пользоваться. Нашлись глупышки, которые захотели выйти из убежища сразу после бомбежки. Мне удалось объяснить девушкам, чем опасна радиация. Потом она просочилась в подвал, и нам пришлось перебраться в канализационную систему.

– Крысами питались, – сообщила девушка.

– Сьюзи говорит правду, – кивнула мисс Денис. – Мы очень радовались, когда удавалось поймать крысу. Как только радиация стала неопасной, мы вышли и с тех пор живем припеваючи.

Девушки согласно закивали. Они все еще рассматривали Миллера кошачьими глазами. А Миллер глядел на них. Он влюбился без памяти сразу во всех, особенно в Сьюзи, потому что у той было имя. Равнодушным его оставила только приземистая, тяжелорукая, деловитая мисс Денис.

– Мои злоключения ничем не отличаются от ваших, – сообщил Ньюджент. – Я подался в Лорелвилльские пещеры. Крыс не нашел, зато добывал очень редкую рыбу. Наверное, нам пора решить, как быть дальше.

– Неужели? – хмыкнула мисс Денис.

– Я считаю, что да. Выжившим надо держаться вместе, помогать друг другу. В чей лагерь пойдем, мой или ваш? Есть ли у вас припасы? У меня-то кое-что имеется. Я собрал библиотеку, небольшой музей живописи и приличный продовольственный склад.

– Нет, – сказала мисс Денис.

– Ну, если вы предпочитаете ваш лагерь…

– Вот именно, мы предпочитаем свой лагерь. И не нуждаемся в вашем обществе, мистер Миллер.

Ньюджент не поверил ушам. Он посмотрел на девушек. Они ответили настороженными взглядами, лица были непроницаемы.

– Послушайте, – заговорил Миллер, – как можно выжить в постъядерном мире без взаимной помощи, без объединения усилий?

– Под этим вы подразумеваете похоть самца? – скривилась мисс Денис.

– Я ничего такого не подразумеваю, – возразил Миллер. – Если вам угодно поговорить об этом, то пусть рассудит сама природа.

– Природа уже рассудила, – парировала та. – Это единственный правильный курс. Нас пять женщин. Мы отлично уживались последние месяцы. Верно, девочки?

Девушки кивнули, но так и не отвели глаз от Миллера.

– Нам не нужны ни вы, ни любой другой мужчина, – изрекла мисс Денис. – Не желаем иметь никаких дел с вашим братом.

– Боюсь, что я не понимаю, – ответил Миллер, хотя уже начал догадываться.

– Все это натворили мужчины. – Мисс Денис повела вокруг могучей рукой. – Мужчины правили, мужчины были солдатами и физиками-ядерщиками, мужчины развязали войну и уничтожили человечество. Я советовала моим девочкам остерегаться мужчин еще до того, как начались обстрелы. О равенстве полов нагородили уйму вздора, а женщина так и осталась рабыней и забавой мужчины. Но в мирное время я не могла достойно растолковать мои взгляды. В пансионе это было запрещено.

– Ясно, – сказал Миллер.

– Теперь времена изменились. Ваше племя искалечило мир раз и навсегда, и впредь такому не бывать. Уж я постараюсь.

– Возможно, девушки считают иначе, – заметил Миллер.

– Я просвещаю их, – возразила мисс Денис. – Это медленный процесс, но времени у нас хоть отбавляй. И похоже, мои уроки начали усваиваться. Нам хорошо живется, правда, девочки?

– Да, мисс Денис, – дружно ответили те.

– И нам не нужно, чтобы мужчина бродил по нашей территории.

– Не нужно, мисс Денис.

– Убедились?

– Минуточку, – попросил Миллер. – Мне кажется, что вы в плену заблуждений. Да, некоторые мужчины виноваты в войне. Но не все. Я, например, был пацифистом еще в то время, когда это откровенно порицалось. Во время Второй мировой служил в медицинском подразделении. Я никого не убил и не собираюсь убивать.

– Значит, вы не только мужчина, но и трус, – подытожила мисс Денис.

– Я не считаю себя трусом, – не согласился Миллер. – Противником войны я был по убеждению, а не из-за недостатка смелости. Моя часть действовала на передовой не хуже стрелков, только без оружия. Я побывал под огнем. Меня ранили, хотя и не тяжело.

– Надо же, какой героизм! – съехидничала мисс Денис, и девушки прыснули.

– Я не хвастаюсь подвигами, а просто объясняю, что я за человек. Мужчины, знаете ли, бывают разные.

– Все вы одинаковы, – возразила мисс Денис. – Все до единого. Грязные, волосатые, вонючие, блудливые твари, которые развязывают войны и убивают женщин и детей. Не надо мне заливать про мужчин.

– Я должен объяснить, – сказал Миллер. – Похоже, вы о нас почти ничего не знаете. Сами-то что сделали, чтобы остановить войну, которую так ненавидите?

– А что может сделать женщина? – спросила мисс Денис. – Пленные вынуждены подчиняться захватчикам.

– Чепуха. История знает многих женщин, которым удавалось положить конец войне, когда они того хотели. Вы читали «Лисистрату» Аристофана? О том, как женщины Греции отказались сожительствовать с мужьями, пока те не прекратят воевать. Это говорит…

– Я читала эту пьесу, – перебила его мисс Денис. – Такое решение толковым не назовешь.

– Почему? Не потому ли, что слишком многие женщины одобряли войну и обожали воинов? Будь у вас желание, вы бы сумели покончить с кровопролитием. Но его не было! Ницше сказал…

– Хватит цитировать мерзких самцов! – воскликнула мисс Денис. – Ваша логика лжива. Истина в том, что у вас, мужчин, была власть, которой вы злоупотребили. Вы обращались с женщинами как с игрушками и учиняли драки по всему миру, пока не истребили самих себя. Теперь вам конец, вас больше нет. Мужчина – вымерший вид. Стоите здесь с потешной заросшей рожей и кажетесь диковиной, как динозавр или бескрылая гагарка. Наступило время женщин, Миллер, а ваша судьба – уйти прочь и тихонько подохнуть.

– Вам будет нелегко размножаться, – заметил Миллер.

– Трудно, но решаемо. Я очень пристально следила за исследованиями в области партеногенеза. Воспроизводство без мужчин вполне возможно.

– Может быть. Но вы не специалист. А были бы специалистом, откуда бы взяли оборудование?

– Я знаю места, где проводились эти опыты, – сказала мисс Денис. – Возможно, какая-нибудь женщина из ученых выжила. Еще больше надежды на то, что уцелела аппаратура. При моих познаниях мы как-нибудь справимся.

– Ничего не выйдет, – пообещал Миллер.

– А я верю, что выйдет. И вообще, я лучше буду смотреть на гибель расы, чем снова допущу до власти мужчин! – Она раскраснелась от злости.

– Мне хорошо понятны ваши претензии к мужчинам, – спокойно произнес Миллер. – К некоторым. Но я не сомневаюсь, что мы найдем общий язык и достигнем каких-то взаимных…

– Нет! Нам больше не о чем говорить! Проваливайте!

– Я никуда не уйду, – уперся Миллер.

Мисс Денис метнулась к оружейной пирамиде и схватила копье.

– Девочки, к бою! – скомандовала она.

Девушки все еще были очарованы Миллером. Секунду они колебались. Затем, повинуясь воле мисс Денис, достали из рюкзаков камни. Взволнованные, они выжидающе смотрели на свою предводительницу.

– Уйдете вы или нет? – спросила та.

– Нет!

– Бейте его!

Миллер отвернулся, чтобы прикрыть счетчик, и камни ударили по спине и ногам. Он с трудом верил в происходящее. Мисс Денис неловко попыталась его проткнуть, Ньюджент увернулся и левой рукой перехватил древко. Они вступили в борьбу.

Вырывать копье Миллер мог только одной рукой, к тому же мисс Денис, не уступавшая быку силой и телосложением, оказалась слишком серьезным противником. Она высвободила копье и треснула Миллера по голове шишковатым концом древка. Девушки закричали от восторга.

Теперь Миллер стоял на коленях под градом камней. Острие ткнулось в бок. Он откатился и вскочил на ноги.

– Смерть ему! – крикнула мисс Денис. – Убейте скота!

Разгоряченные девицы надвигались на Миллера. В рассаженном боку стреляла боль. Ньюджент повернулся и задал стрекача.

Он не знал, сколько времени мчался в зеленом лесном полумраке. Наконец выбился из сил. Тогда он вынул из кармана перочинный нож и повернулся. Но никто его не преследовал.

Миллер улегся на прохладную землю и попытался осмыслить случившееся. Должно быть, эта мисс Денис рехнулась. Старая мужененавистница, закоренелая лесбиянка вконец сошла с катушек. А девушки? Он был уверен, что девушки не желали ему зла. Возможно, он понравился им. Но они танцуют под дудку старой ведьмы.

Он убедился, что не потерял ни счетчика Гейгера, ни очков. Спасибо и на том. Без этих вещей ему нипочем не найти свой лагерь.

Миллер и до войны подозревал, что человечество маленько не в своем уме. Что уж говорить о переживших атомный холокост – такие испытания всяко не идут на пользу психике. Эта мисс Денис просто буйнопомешанная. Вообразить, будто мужчины – вымерший вид!

Ньюджента шокировала мысль, что сам он способен представить возрожденный мир без мужчин. С другой стороны, много ли их выжило? У многих ли были счетчики Гейгера, многим ли удалось преодолеть опасности, которые подкарауливали их после войны на каждом шагу?

Впрочем, это его не касается. Он не в ответе за человеческую расу. Глупо было выпускать демонов желания и надежды. Теперь надо загонять их обратно в клетку. Но он справится. Проживет оставшиеся годы среди книг и картин. Быть может, останется последним на земле по-настоящему цивилизованным человеком.

Цивилизованным…

Миллер поежился, вспомнив лица Сьюзи и других девушек, их внимательные кошачьи глаза. До боли обидно, что не удалось договориться с мисс Денис. Но в сложившихся обстоятельствах он не в силах ничего поделать…

Разве что распрощаться с принципами, по которым жил до сих пор.

Сумеет ли он? Миллер оглядел свой нож и покачнулся под тяжестью навалившихся на плечи демонов. Пальцы стиснули рукоятку.

Через секунду последний в мире цивилизованный человек был мертв. Вместе с ним почили последний пацифист и убежденный отказник от воинской службы, последний коллекционер живописи и библиофил.

На смену этим милым сущностям пришел Миллер с ножом в руке, который озирался посреди леса в поисках чего-нибудь подходящего.

Он нашел увесистый трехфутовый сук, опаленный и сбитый молнией.

Миллер быстро срезал лишние ветки. Скоро мисс Денис узреет кошмарное воплощение волосатой, вонючей, блудливой половины человечества с дубиной наперевес. Хорошо бы она успела понять, что разбудила зверя. Вот будет сюрприз.

А следующий сюрприз вскоре получат девушки. И в первую очередь Сьюзи.

Рыцарь в серой фланели

Способ познакомиться со своей будущей женой, который избрал Томас Хенли, заслуживает внимания в первую очередь антропологов, социологов и тех, кто изучает странности человеческой натуры. Он дает пусть скромный, но образчик одного из самых непонятных брачных обычаев конца XX века. Поскольку обычай этот сильно повлиял на матримониальную индустрию современной Америки, то, что случилось с Хенли, имеет немаловажное значение.

Томас Хенли был стройный юноша высокого роста, со старомодными вкусами, пороками, которые отличались умеренностью, и умеренностью, которая граничила с пороком. В разговорах, что он вел с преподавателями как мужского, так и женского пола, все было абсолютно на месте, включая грамматические ошибки, точь-в-точь приличествующие его возрасту и общественному положению. Он был владельцем нескольких костюмов из серой фланели и множества узких галстуков в косую полоску. Вы скажете, что из толпы его можно выделить по очкам в роговой оправе, – ничего подобного. Вы ошиблись, Хенли еще незаметнее.

Кто бы поверил, что этот смирный, безликий, деловито-усердный и со всем согласный молодой человек в душе одержим жаждой романтики? Как ни печально, поверил бы всякий, ибо обманчивая внешность обманывала только своего владельца.

Юноши вроде Хенли, в доспехах из серой фланели, с роговым забралом, образуют рыцарский орден наших дней. Миллионы и миллионы их скитаются по дорогам наших великих столиц – твердая поступь, быстрый шаг, прямой взгляд, тихий голос и стандартный костюм, превращающий человека в невидимку. Они, как актеры или зачарованные, влачат свое существование, но сердца их сжигает вечный огонь романтики.

Хенли безостановочно грезил наяву об абордажных саблях, со свистом рассекающих воздух, о фрегатах, которые, распустив паруса, устремляются навстречу восходящему солнцу, о таинственных девичьих глазах, что взирают с безмерной грустью из-под прозрачной вуали. И закономерно, в его грезах присутствовали более современные виды романтики.

Но в больших городах романтика – товар дефицитный. Наиболее предприимчивые из наших бизнесменов совсем недавно поняли это.

И вот как-то вечером к Хенли наведался гость весьма необычный.

В пятницу, после долгого дня муторной конторской рутины, Хенли пришел домой в свою однокомнатную квартирку. Он ослабил узел галстука и не без некоторой меланхолии принялся размышлять о предстоящем уик-энде. Смотреть по телевизору бокс ему не хотелось, а все фильмы в окрестных кинотеатрах он уже видел. Среди его приятельниц не было интересных девушек, и, что хуже всего, шансы познакомиться с другими фактически равнялись нулю.

Он сидел в кресле, пока на Манхэттен опускались густые синие сумерки, и размышлял, где бы встретить симпатичную девушку и что ей сказать, если он ее повстречает, и…

В дверь позвонили.

Без приглашения к нему обычно являлись только бродячие торговцы да агенты Общества содействия пожарной службе. Однако в этот вечер он был рад и такому мимолетному развлечению – отшить торговца, навязывающего свой товар. Он открыл дверь и увидел низенького, подвижного, разодетого человечка, который одарил его лучезарной улыбкой.

– Добрый вечер, мистер Хенли, – выпалил человечек. – Я Джо Моррис из нью-йоркской Службы романтики с главной конторой в Эмпайр-стейт-билдинге и филиалами во всех районах города, а также в Уэстчестере и Нью-Джерси. Наша миссия – обслуживать одиноких, мистер Хенли, а следовательно, и вас. Не отрицайте! Иначе зачем вам вечером в пятницу сидеть дома? Вы одиноки, и наше прямое дело, оно же наше удовольствие, – обслужить вас. Такому способному, восприимчивому, интересному юноше, как вы, нужны девушки – милые девушки, приятные, красивые, чуткие девушки…

– Постойте-ка, – резко оборвал его Хенли. – Если у вас там что-то вроде бюро поставки клиентов для девиц, работающих по телефонному вызову…

Он осекся, увидев, что Джо Моррис побагровел, повернулся и двинулся прочь, раздувшись от негодования.

– Куда же вы! – крикнул Хенли. – Я не хотел вас обидеть!

– Да будет вам известно, сэр, что я человек семейный, – чопорно произнес Джо Моррис. – У меня в Бронксе жена и трое детей. Если вы хотя бы на мгновение допускаете, будто я способен связать свое имя с чем-то неподобающим…

– Бога ради, простите!

Хенли провел Морриса в комнату и усадил в кресло.

К мистеру Моррису сразу же вернулись его живость и общительность.

– Нет, мистер Хенли, – сказал он, – юные леди, которых я имел в виду, не являются… э-э… профессионалками. Это красивые, нормальные, романтически настроенные молодые девушки. Но они одиноки. В нашем городе, мистер Хенли, много одиноких девушек.

Хенли почему-то считал, что в такое положение попадают одни мужчины.

– Неужто? – спросил он.

– Да, много. Задача нью-йоркской Службы романтики, – продолжал Моррис, – организовывать встречи между молодыми людьми в благоприятной обстановке.

– Гм… – сказал Хенли. – Тогда, насколько я понимаю, у вас нечто вроде – простите мне этот термин, – нечто вроде Клуба дружбы?

– Что вы! Ничего похожего! Мистер Хенли, дорогой мой, вы когда-нибудь бывали в таком клубе?

Хенли покачал головой.

– А следовало бы, сэр, – заметил Моррис. – Тогда бы вы смогли по достоинству оценить нашу службу. Клуб дружбы! Представьте себе, пожалуйста, голый зал где-нибудь на втором этаже в дешевом районе Бродвея. На эстраде пятеро музыкантов в потертых смокингах уныло пиликают разбитные шлягеры. Жалкие звуки отдаются от стен безутешным эхом и сливаются с визгом и скрежетом уличного движения за окнами. У стен выстроились два ряда стульев, мужчины сидят по одну сторону зала, женщины – по другую. И те и другие не могут понять, как они здесь очутились. Все пытаются напустить на себя беззаботный вид, что, впрочем, им плохо удается; все беспрерывно дымят сигаретами, чтобы скрыть нервную дрожь, а окурки бросают на пол и затаптывают каблуками. Время от времени какой-нибудь бедолага набирается смелости пригласить девушку на танец и топчется с ней, словно аршин проглотил, под маслеными бесстыжими взглядами всех остальных. Распорядитель, надутый кретин, с идиотской, точно приклеенной улыбочкой, мечется по залу, пытаясь оживить это похоронное сборище, но тщетно! – Моррис перевел дух. – Таков анахронизм, известный под названием Клуб дружбы, – противоестественный, изматывающий нервы гнусный обряд, которому место разве что во времена королевы Виктории, но уж никак не в наши дни. Что касается нью-йоркской Службы романтики, то она занята тем, чем давным-давно следовало бы заняться. Со всей научной точностью и технической сноровкой мы всесторонне изучили факторы, необходимые для организации удачного знакомства между особами противоположного пола.

– А что за факторы? – осведомился Хенли.

– Важнейшие из них, – ответил Моррис, – это стихийность в сочетании с ощущением роковой предопределенности.

– Но стихийность и рок, по-моему, исключают друг друга, – заметил Хенли.

– Разумеется! Романтика по самой своей природе должна состоять из взаимоисключающих элементов. Это подтверждают и составленные нами графики.

– Значит, вы продаете романтику? – спросил Хенли с сомнением.

– Вот именно! Продукт в его очищенном и первозданном виде! Не секс, который доступен каждому. Не любовь – тут нельзя гарантировать постоянство, а потому коммерческой ценности она не имеет. Нет, мистер Хенли, мы продаем романтику, эту изюминку жизни, вековую мечту человечества, которой так не хватает современному обществу.

– Очень интересно, – сказал Хенли.

Но то, что он услышал от Морриса, нуждалось в веских доказательствах. Посетитель мог оказаться и мошенником, и прожектером. Кем бы он, однако, ни был, Хенли сомневался, что он торгует романтикой. То есть настоящей романтикой, теми тайными мерцающими видениями, что днем и ночью преследовали Хенли.

Он встал:

– Благодарю вас, мистер Моррис. Я подумаю о вашем предложении. Но сейчас я спешу, поэтому, если вы не возражаете…

– Помилуйте, сэр! Неужели вы позволите себе отказаться от романтики?!

– Извините, но…

– Испытайте нашу систему – мы предоставим ее вам на несколько дней совершенно бесплатно, – настаивал мистер Моррис. – Вот проденьте это в петлицу. – И он вручил Хенли вещичку, похожую на микротранзистор с крошечной видеокамерой.

– Что это? – спросил Хенли.

– Микротранзистор с крошечной видеокамерой.

– А для чего?

– Скоро увидите. Вы только попробуйте. Мы, мистер Хенли, самая большая фирма в стране, поставляющая романтику, и наша цель – сохранить престиж, для чего мы и впредь намерены служить нуждам миллионов наиболее впечатлительных юношей и девушек Америки. Запомните, наша романтика – самая роковая и стихийная, она дает эстетическое удовольствие и физическое наслаждение, а также вполне нравственна в глазах закона.

С этими словами Джо Моррис пожал Хенли руку и исчез.

Хенли повертел транзистор в руках, но не нашел ни шкалы, ни кнопок. Он нацепил его на лацкан, и… ничего не произошло.

Хенли пожал плечами, подтянул галстук и вышел прогуляться.

Вечер был ясный и прохладный. Как большинство вечеров в жизни Хенли, это было идеальное время для романтического приключения. Вокруг простирался город великих возможностей, щедрый на обещания, которые не спешил исполнять. Тысячи раз бродил Хенли по этим улицам (твердая поступь, прямой взгляд), готовый ко всему. Но с ним никогда ничего не случалось.

Он миновал огромный жилой массив и подумал о женщинах, что стоят у высоких занавешенных окон, глядя вниз, на улицу, и видят одинокого пешехода на темном асфальте. Им, верно, хотелось бы знать, кто он и что ему нужно, и…

– Неплохо постоять на крыше небоскреба, – произнес чей-то голос, – и полюбоваться сверху на город.

Хенли быстро обернулся и застыл на месте. Вокруг не было ни души. До него не сразу дошло, что голос раздался из транзистора.

– Что? – переспросил он.

Радио молчало.

«Полюбоваться на город, – прикинул Хенли. – Радио предложило ему полюбоваться на город. Да, – подумал он, – это и в самом деле неплохо. Почему бы и нет?»

И он повернул к небоскребу.

– Не сюда, – шепнуло радио.

Хенли послушно прошел мимо и остановился перед соседним зданием.

– Здесь? – спросил он.

Радио не ответило, но Хенли почудилось, будто в транзисторе одобрительно хмыкнули.

«Что ж, – подумал он, – нужно отдать должное Службе романтики. Они, пожалуй, знают, что делают. Если не считать маленькой подсказки, все мои действия были почти самостоятельными».

Хенли вошел в здание, вызвал лифт и нажал самую верхнюю кнопку. Поднявшись на последний этаж, он уже по лесенке выбрался на плоскую крышу и направился было к западному крылу.

– В обратную сторону, – прошептал транзистор.

Хенли повернулся и пошел в противоположную сторону. Остановившись у парапета, он посмотрел на город. Белые мерцающие огни уличных фонарей вытягивались в стройные ряды, тут и там красными и зелеными точками перемигивались светофоры, кое-где радужными кляксами расплывались рекламы. Перед ним лежал его город – город великих возможностей, щедрый на обещания, которые не спешил исполнять.

Вдруг Хенли заметил, что рядом с ним еще кто-то поглощен зрелищем ночных огней.

– Прошу прощения, – сказал Хенли. – Я не хотел вам мешать.

– Вы не помешали, – ответил женский голос.

«Мы не знаем друг друга, – подумал Хенли. – Мы всего лишь мужчина и женщина, которых случай – или рок – свел ночью на крыше вознесенного над городом здания. Интересно, сколько грез пришлось проанализировать Службе романтики, сколько видений разнести по таблицам и графикам, чтобы добиться такого совершенства?»

Украдкой взглянув на девушку, он увидел, что она молода и красива. Она казалась невозмутимой, но он ощутил, что место, время и настроение – вся обстановка, безошибочно выбранная для этой встречи, волнует ее так же сильно, как и его.

Он напряженно подыскивал нужные слова и не мог их найти. Ему ничего не приходило на ум, а драгоценные мгновения ускользали.

– Огни, – подсказало радио.

– Эти огни прекрасны, – изрек Хенли, чувствуя себя последним идиотом.

– Да, – отозвалась девушка шепотом. – Они подобны огромному ковру, расшитому звездами, или блеску копий во мраке.

– Подобны часовым, – сказал Хенли, – что вечно стоят на страже ночи.

Он не мог понять, сам ли дошел до этого или механически повторил то, что пискнул еле слышный голосок из транзистора.

– Я часто сюда прихожу, – сказала девушка.

– Я здесь никогда не бывал, – сказал Хенли.

– Но сегодня…

– Сегодня я не мог не прийти. Я знал, что встречу вас.

Хенли почувствовал, что Службе романтики не мешало бы нанять сценариста классом повыше. Среди бела дня такой диалог прозвучал бы просто нелепо. Но сейчас, на крыше-площадке высоко над городом, когда огни далеко внизу, а звезды близко над головой, это был самый естественный разговор на свете.

– Я не поощряю случайных знакомств, – произнесла девушка, сделав шаг к Хенли. – Но…

– Я не случайный, – ответил Хенли, придвигаясь к ней.

В звездном свете ее белокурые волосы отливали серебром. Девушка чуть приоткрыла рот. Она смотрела на него. Настроение, необычайная атмосфера происходящего и мягкое выигрышное освещение преобразили ее черты.

Они стояли лицом к лицу, и Хенли ощущал едва уловимый запах ее духов и благоухание волос. У него задрожали колени, его охватило замешательство.

– Обнимите ее, – шепнуло радио.

Действуя как автомат, Хенли протянул руки, и девушка прижалась к нему с тихим коротким вздохом. Они поцеловались – просто, естественно, неизбежно, охваченные нарастающей страстью, как и было задумано.

На отвороте блузки Хенли заметил у нее усыпанный бриллиантами транзистор-малютку. Тем не менее он вынужден был признать, что их встреча, стихийная и роковая, доставила ему, помимо всего прочего, еще и чрезвычайное удовольствие.

На верхушках небоскребов уже зачиналось утро, когда Хенли, вконец измотанный, добрался до дому и завалился спать. Он проспал весь день и проснулся под вечер, голодный как волк.

Он сидел за обедом в баре по соседству и размышлял о том, что произошло этой ночью.

Все, решительно все было чудесно, захватывающе и безупречно: встреча на крыше, а потом уютный полумрак ее квартирки, и то, как они расстались на рассвете, и тепло ее сонного поцелуя, что все еще горел у него на губах. И все-таки его снедала какая-то неудовлетворенность.

Хенли делалось не по себе при мысли о романтическом свидании, подстроенном и разыгранном при помощи транзисторов, чьи сигналы вызывали у любовников соответствующие стихийные и в то же время роковые реакции. Спору нет, служба поработала на славу, но что-то здесь было не так.

Он представил себе, как миллионы молодых людей в серых фланелевых костюмах, при галстуках в косую полоску бродят по городу, повинуясь еле слышным приказам миллионов транзисторов. Мысленным взором он видел ночных операторов за центральным пультом управления двусторонней видеосвязью – честный, работящий народ, который, выполнив норму по романтике, покупает утренние газеты и разъезжается на подземке по домам, где ждут жена или муж и детишки. Это было противно, но, что ни говори, все же лучше, чем вообще никакой романтики. Таков прогресс. Даже романтику пришлось поставить на солидную организационную основу, не то и она пропала бы во всей этой катавасии.

«И вообще, – решил Хенли, – так ли уж это странно, если разобраться по существу? В Средние века, чтобы отыскать заколдованную красавицу, рыцарь запасался у ведьмы талисманом. Сегодня комиссионер снабжает юношу транзистором, который делает то же самое и, судя по всему, куда быстрее».

«Совсем не исключено, – подумал он, – что настоящей стихийной и роковой романтики никогда и не было. Может, в этом деле всегда требовался посредник».

Хенли не рискнул додумать эту мысль до конца. Он расплатился за обед и вышел на улицу прогуляться.

На сей раз твердая поступь и быстрый шаг привели его в кварталы городской бедноты. Вдоль тротуаров тянулись ряды мусорных ящиков, а из грязных окон доходных домов доносились печальное соло на кларнете и визгливые голоса скандалящих женщин. Полосатая кошка уставилась на него из закоулка агатовыми глазами и шмыгнула неизвестно куда.

Хенли остановился, поежился и решил повернуть назад.

– Почему бы не пройти немного дальше? – подтолкнуло радио.

Вкрадчивый голос раздался как бы у него в голове. Хенли снова поежился и… пошел дальше.

Теперь на улицах стало безлюдно и тихо, как в склепе. Слепые громады складов и железные шторы на окнах магазинов заставили его прибавить шагу.

«Есть приключения, которых, пожалуй, искать не стоит», – подумалось Хенли.

Для романтики здесь обстановка самая неподходящая. Зря он послушался радио и не вернулся в свой привычный, залитый светом упорядоченный мир.

Он услышал какую-то возню и, глянув в тесный переулок, увидел, как двое мужчин пристают к девушке, а та безуспешно пытается вырваться.

Реакция Хенли была стихийной и мгновенной. Он приготовился дать стрекача и привести полицейского, а еще лучше – двух или трех. Помешал транзистор.

– Сами справитесь, – сказало радио.

«Черта лысого я справлюсь», – мелькнуло у него в голове.

Газеты пестрели заметками о смельчаках, считавших, будто им под силу справляться с бандитами. Как правило, все они попадали в больницу, где на досуге могли поразмыслить о пробелах своего образования по части кулачного боя.

Но радио не отставало. И Хенли, повинуясь роковой неизбежности и тронутый жалобными мольбами о помощи, решился. Он снял очки в роговой оправе, уложил в футляр, засунул его в задний карман брюк и очертя голову ринулся в мрачную пучину переулка.

Он налетел на мусорный бак, опрокинул его, но достиг места действия. Грабители почему-то его не заметили. Хенли схватил одного из них за плечо, повернул к себе лицом и сделал хук правой. Человек зашатался и упал бы, если бы не стена. Его дружок выпустил девушку и бросился на Хенли, который встретил его тройным ударом обоих кулаков и правой ноги. Тот свалился, пробормотав: «Ну-ну, полегче, приятель».

Хенли повернулся к первому. Бандит налетел на него с бешенством разъяренной кошки. Однако, как ни странно, весь шквал его ударов не достиг цели, и Хенли уложил его одним точным ударом левой.

Грабители поднялись на ноги и пустились наутек. Хенли разобрал, как на бегу один жаловался другому: «Чем этак зарабатывать на жизнь, уж лучше ноги протянуть».

Эта реплика явно не значилась в сценарии, поэтому Хенли оставил ее без внимания и обратился к девушке. Она уцепилась за него, чтобы не упасть, и едва смогла вымолвить:

– Ты пришел…

– Я не мог не прийти, – повторил Хенли за еле слышным суфлером.

– Я знала, – прошептала она.

Хенли увидел, что она молода и красива. В свете фонаря ее черные волосы отливали антрацитом, а полуоткрытые губы – кармином. Она смотрела на него. Настроение, необычайная атмосфера происходящего и мягкое выигрышное освещение преобразили ее черты.

На этот раз Хенли обнял ее, не дожидаясь подсказки. Он понемногу усваивал форму и содержание романтического приключения, равно как и надлежащий образ действий, ведущий к возникновению стихийной и в то же время роковой страсти.

Не теряя времени, они отправились к ней на квартиру. По дороге Хенли заметил в ее волосах огромный сверкающий бриллиант.

И только много позже он догадался, что это не драгоценность, а искусно замаскированный транзистор.

Вечером на другой день Хенли опять не сиделось дома. Он шел по улице и пытался не обращать внимания на бесенка неудовлетворенности, который тихонько скребся внутри.

«То была чудесная ночь, – повторял он себе, – ночь нежных теней, шелковых прядей, ласкавших его лицо, и слез благодарности, когда девушка плакала у меня на плече. Однако…»

Девушка оказалась не в его вкусе, как, впрочем, и та, первая, и с этим печальным фактом ничего нельзя было поделать. Нельзя же, в самом деле, сводить наобум двух совершенно чужих друг другу людей и ожидать, что пылкая мгновенная страсть обернется любовью! У любви свои законы, от которых она ни за что не отступит.

Хенли шел и шел, но в нем крепла уверенность, что сегодня непременно он отыщет свою любовь. Ибо этой ночью рогатый месяц висел низко над крышами, а легкий ветерок приносил с юга смешанный аромат чего-то экзотически пряного и до боли родного.

Радио молчало, и он брел наугад. Он сам, без подсказки, нашел маленький парк на берегу реки, и к девушке, что одиноко стояла у парапета, он приблизился по своей воле, а вовсе не по команде из транзистора. Он остановился рядом с ней и погрузился в созерцание. Слева стальные канаты большого моста расплывались во мраке, напоминая огромную паутину. Река катила черные маслянистые воды, то и дело образуя по течению маленькие водовороты. Завыл буксир, ему ответил другой; они перекликались, как души, затерянные в ночи.

Транзистор не торопился с советами. Поэтому Хенли начал:

– Приятная ночь.

– Возможно, – ответила девушка, даже не повернув головы. – А возможно, и нет.

– В ней есть красота, – сказал Хенли, – для тех, кто хочет ее увидеть.

– Удивительно. Вот уж никак не ожидала услышать…

– Разве? – спросил Хенли, подвигаясь к ней на шаг. – Разве это и в самом деле так удивительно? Удивительно, что я здесь? И вы тоже?

– Может быть, и нет, – ответила девушка, наконец обернувшись и посмотрев Хенли в лицо.

Она была молода и красива. В лунном свете ее каштановые волосы отливали бронзой. Настроение, необычайная атмосфера происходящего и мягкое выигрышное освещение преобразили ее черты.

От неожиданности она чуть приоткрыла рот.

И тут его озарило.

Вот приключение, по-настоящему стихийное и роковое! Не радио привело его сюда, и не радио нашептывало нужные слова, подсказало, как себя вести. Хенли взглянул на девушку, но не заметил у нее на блузке или в волосах ничего похожего на транзистор.

Он нашел свою любовь без помощи нью-йоркской Службы романтики! Тайные мерцающие видения, которые его преследовали, наконец-то сбывались.

Он протянул руки, и девушка прижалась к нему с еле слышным вздохом. Они поцеловались. Огни большого города сверкали и смешивались со звездами в небе, месяц клонился все ниже и ниже, а над черной маслянистой рекой сирены обменивались траурными вестями.

Девушка перевела дыхание и высвободилась из его объятий.

– Я вам нравлюсь? – спросила она.

– Нравитесь?! – вскричал Хенли. – Это не то слово!

– Я рада, – сказала девушка, – потому что я опытный образец вольной романтики, который вам предоставил на пробу трест «Производство великой романтики» с главной конторой в Ньюарке, штат Нью-Джерси. Наша фирма предлагает вашему вниманию истинно стихийную и роковую романтику любого вида. Опираясь на технологические изыскания, мы смогли ликвидировать грубокустарные приспособления типа транзисторов, которые привносят скованность и ощущение подневольности там, где вы не должны ощущать никакого контроля. Мы счастливы, что наш опытный образец пришелся вам по душе.

Не забудьте, однако, это только образец, первая проба того, что может вам предложить «Производство великой романтики» с филиалами по всему миру. В этом проспекте, уважаемый сэр, описано несколько типовых проектов. Возможно, вас заинтересует цикл «Романтика под всеми широтами»; если же вы отличаетесь смелым воображением, вам, вероятно, больше подойдет пикантный набор «Романтика сквозь века». Обратите внимание на постоянно действующий «Городской проект» и…

Она вложила ему в руку тонкую книжицу с яркими иллюстрациями. Хенли уставился на проспект, потом на девушку. Он разжал пальцы, и книжица с шелестом порхнула на землю.

– Сэр, я надеюсь, мы не оскорбили ваших чувств! – воскликнула девушка. – Эти чисто деловые стороны романтики неизбежны, но преходящи. В дальнейшем наша романтика сразу становится стихийной и роковой. Вы только будете раз в месяц получать счет – по почте, в обычном конверте без указания адреса отправителя, и…

Но Хенли уже бежал прочь вниз по улице. На бегу он выдернул из петлицы транзистор и швырнул его в сточную канаву.

Комиссионерам от романтики так и не удалось всучить Хенли свой товар. У него была тетушка, которой он позвонил, и та, возбужденно кудахтая в трубку, тут же устроила ему свидание с дочкой одного из своих старых друзей. Они встретились в тетушкиной гостиной, тесной от обилия украшений и безделушек, и, запинаясь на каждом слове, добрых три часа проговорили о погоде, о политике, о работе, о колледже и общих знакомых. Тетушка, сияя от счастья, потчевала их кофе и домашним печеньем, разрываясь между кухней и ярко освещенной гостиной.

И видимо, что-то в этих строго официальных, отдающих седой древностью смотринах подействовало на молодых людей самым благотворным образом. Хенли начал за ней ухаживать, и они поженились через три месяца.

Любопытно отметить, что Хенли был из последних, кто нашел себе жену столь причудливым, старомодным, ненадежным, бессистемным и непроизводительным способом. Ибо компании обслуживания сразу учуяли коммерческие перспективы «метода Хенли». Был составлен график кривой воздействия замешательства и смущения на психику; больше того, произведена финансовая оценка роли тетушки в системе Американского Ухаживания.

Вот почему один из самых распространенных и высокооцениваемых сегодня видов обслуживания в ассортименте таких компаний – поставлять стандартных тетушек в распоряжение молодых людей мужского пола, обеспечивать оных тетушек стеснительными и застенчивыми девушками и заботиться о соответствующей обстановке, а именно: ярко освещенной, уставленной безделушками гостиной, неудобной кушетке и энергичной пожилой даме, которая суетится с кофе и домашним печеньем, врываясь в комнату через точно рассчитанные неравномерные промежутки времени.

Дух, говорят, захватывает. До умопомрачения.

Второй рай

В ожидании своего часа космическая станция вращалась вокруг планеты. Строго говоря, разум у нее отсутствовал ввиду его полной ненадобности, однако она все же обладала некоторым сознанием и определенными свойствами и реакциями.

Предназначение этой хитроумной машины было запечатлено в металле конструкций и электронных схемах, а может, в машине даже сохранялись какие-то эмоции, заложенные ее создателем, – дикие надежды, страхи и безумная гонка, ограниченная временем.

Но надежды оказались напрасными, поскольку гонка была проиграна, и теперь огромная конструкция облетала поверхность планеты, оставшись незавершенной, а ныне и вовсе бесполезная.

И все-таки она обладала некоторым сознанием и определенными свойствами и реакциями. Она была хитроумна и знала, что ей необходимо. А потому машина обследовала окружающее пространство в поисках отсутствующих компонентов.

В созвездии Волопаса пилот вывел корабль к небольшому вишнево-красному солнцу и, совершив разворот, увидел, что одна из планет этой системы имеет редко встречающийся прекрасный зелено-голубой цвет, как у Земли.

– Погляди на нее! – дрожащим от волнения голосом воскликнул Флеминг, отворачиваясь от пульта управления. – Планета земного типа! Земного, правда, Говард? Мы на ней разбогатеем!

Низкорослый и лысый Говард, с брюшком, формой и размерами напоминавшим арбуз, неторопливо выбрался из корабельного камбуза, жуя на ходу авокадо. Он был сердит. Ведь его оторвали от важнейшего дела – приготовления обеда. Говард считал приготовление пищи искусством, и если бы он не был бизнесменом, то стал бы шеф-поваром. Они с Флемингом прекрасно питались во всех полетах, поскольку Говард имел особый подход к жареным цыплятам, готовил жаркое Говарда под соусом Говарда и особенно отличался в умении подавать салат Говарда.

– Она может быть земного типа, – заметил он, спокойно посмотрев на зелено-голубую планету.

– Не может, а именно земного, – уверенно заявил юный Флеминг, обладающий энтузиазмом намного большим, чем позволительно иметь человеку в космосе.

Несмотря на его худобу, ничуть не исчезавшую вопреки стараниям Говарда, и в беспорядке спадающие на лоб рыжие волосы, Говард терпимо относился к нему, и не только потому, что Флеминг имел особый подход к кораблям и двигателям, главное – он имел деловую хватку. А деловая хватка в космосе являлась наиважнейшей необходимостью, где оценивалась в кругленькую сумму порой только за то, чтобы корабль взлетел.

– Лишь бы она не была обитаема, – молил Флеминг, проявляя тем самым свой энтузиазм и деловой подход. – Тогда она будет целиком наша. Наша, Говард! Планета земного типа! О господи! Да только одну недвижимость и ту уже можно продать за целое состояние, не говоря уж о правах на разработку полезных ископаемых, на дозаправку звездолетов и всех прочих.

Говард проглотил последний кусок авокадо. Молодому Флемингу предстоит еще многому научиться. Поиск и продажа планет – абсолютно такое же дело, как выращивание и продажа апельсинов. Ну не совсем, конечно, такое же: апельсины неопасны, а планеты порой – да. И апельсины не приносят огромных доходов, тогда как с хорошей планеты можно сорвать большой куш.

– Сядем на нашу планету прямо сейчас? – нетерпеливо спросил Флеминг.

– Обязательно, – согласился Говард. – Только… вон та космическая станция прямо по курсу почему-то наводит меня на мысль, что местные обитатели могут считать ее своей планетой.

Флеминг присмотрелся. И верно – прежде скрытая диском планеты, в поле видимости выплыла космическая станция.

– О черт, – выругался Флеминг, и его вытянутое веснушчатое лицо скривилось в недовольной гримасе. – Значит, она населена. Слушай, а может, мы…

Он не закончил фразу и выразительно посмотрел на пульт управления боезарядами.

– Хм… – По внешнему виду станции Говард приблизительно оценил уровень технологии ее создания, потом глянул на планету и с сожалением покачал головой. – Нет, не выйдет.

– Ладно, – произнес Флеминг, – по крайней мере, у нас первые права на торговлю.

Он снова выглянул в иллюминатор и схватил Говарда за руку:

– Посмотри-ка на станцию!

На серой металлической сфере одна за другой замигали яркие вспышки.

– Что, по-твоему, это означает? – спросил Флеминг.

– Понятия не имею, – отозвался Говард. – И вряд ли мы с тобой это узнаем. С таким же успехом ты можешь прямо садиться на планету – если никто, конечно, не попытается тебя остановить.

Флеминг кивнул и переключил пульт управления в ручной режим. В течение нескольких секунд Говард с интересом наблюдал за ним.

На панели управления располагалось множество шкал, переключателей и измерителей, сделанных из металла, пластика и кварца, а по другую сторону пульта находился Флеминг – из плоти, крови и костей. Казалось невозможным, что между ними может существовать какое-то родство, за исключением, может, самого поверхностного и незначительного. Однако Флеминг как бы слился с пультом управления в единое целое: его глаза сканировали шкалы с механической точностью, пальцы стали продолжением переключателей, и казалось, что металл под его руками делается податливым и подчиняется любому его желанию. Кварцевые шкалы мерцали красным светом, и глаза Флеминга тоже приобрели красноватый оттенок, причем явно не совсем за счет отражения света шкал.

Как только корабль вышел на спираль тормозной орбиты, Говард уютно расположился на камбузе. Он прикинул расходы на питание и топливо плюс амортизационный износ корабля, затем для надежности увеличил полученный результат на треть и занес итоговую сумму в приходно-расходную книгу. Мало ли что, а вдруг в дальнейшем пригодится для расчета подоходного налога?

Они совершили посадку на окраине города и стали поджидать местных представителей таможенной службы. Никто не приходил. Они провели стандартный набор анализов проб воздуха на химический состав и содержание микроорганизмов и продолжали ждать. Но и тогда никто не появился. Прождав полдня, Флеминг раздраил люк, и они с Говардом отправились в город.

Первые скелеты, валявшиеся на разбитой бетонной дороге, привели их в замешательство. Это выглядело так неопрятно. Какой же цивилизованный народ оставляет скелеты на дорогах? Почему их никто не убрал?

Однако население города состояло из одних скелетов – тысяч, миллионов скелетов, заполнивших разрушенные театры, валявшихся в переходах пыльных магазинов, разбросанных вдоль изрешеченных пулями улиц.

– Должно быть, шла война, – заметил Флеминг весело.

В центре города напарники обнаружили смотровой плац, где прямо на траве лежали скелеты в форме. Трибуны были завалены скелетами чиновников, офицеров, жен и родителей. А за трибунами лежали скелеты детей, пробравшихся поглазеть на зрелище.

– Точно, война, – кивнув, заявил Флеминг. – Эти проиграли.

– Очевидно, – согласился Говард. – А кто выиграл?

– Что?

– Где же победители?

В этот момент над их головами пролетела космическая станция, отбросив тень на безмолвные шеренги скелетов. Оба человека с тревогой проводили ее взглядом.

– Полагаешь, погибли все? – с надеждой спросил Флеминг.

– Думаю, нам и следует это выяснить.

Они направились к своему кораблю. Явно в приподнятом настроении, Флеминг начал насвистывать и ногами отпихивать с дороги кучки костей.

– Мы нашли клад, – улыбаясь Говарду, проговорил он.

– Пока еще нет, – поосторожничал тот. – Еще могут остаться уцелевшие… – Но, перехватив взгляд Флеминга, тоже улыбнулся. – Вот уж воистину удачная поездка.

Облет планеты не занял много времени. Зелено-голубой шар оказался разрушенной могилой. На каждом континенте небольшие города населяли десятки тысяч костей их прежних обитателей, каждый крупный город – миллионы. Горы и равнины были усеяны скелетами. Скелеты везде – и в озерах, и в лесах, и в джунглях.

– Какой беспорядок! – завершая облет планеты, заметил Флеминг. – Как считаешь, сколько же их здесь жило?

– Примерно девять миллиардов плюс-минус миллиард, – ответил Говард.

– И что же, по-твоему, произошло?

Говард невесело улыбнулся:

– Существует три классических способа массового самоуничтожения. Первый – заражение атмосферы ядовитыми газами; второй, близкий к первому, – радиоактивное заражение, вдобавок уничтожающее и растительную жизнь; и, наконец, лабораторные штаммы бактерий, созданные исключительно с целью массового поражения. Если они выйдут из-под контроля, то могут уничтожить всех на планете.

– Считаешь, здесь произошло именно последнее? – с живым интересом спросил Флеминг.

– Да, – подтвердил Говард и, потерев рукой яблоко, откусил от него здоровый кусок. – Я, конечно, не патолог, но отметины на костях…

– Бактерии? – Флеминг невольно закашлялся. – А ты не думаешь…

– Ты бы уже умер, если бы они до сих пор проявляли активность. Судя по эрозии костей, это случилось несколько столетий назад. Бактерии тоже погибли, на счастье человеку, выступающему для них в качестве носителя.

Флеминг выразительно тряхнул головой:

– Прямо как по заказу! Жаль, конечно, людей – военные там судьбы и все такое прочее… но планета действительно наша! – Он окинул взглядом простирающиеся под ними зеленые поля. – Как мы ее назовем, Говард?

Говард посмотрел на поля и дикие заросшие пастбища, окаймлявшие бетонные дороги.

– Мы можем назвать ее Второй рай, – предложил он. – Для фермеров она станет настоящей небесной благодатью.

– Второй рай! Здорово! – согласился Флеминг. – Считаю, нам следует нанять бригаду для уборки скелетов. А то уж больно странно все это выглядит.

– Мы наймем ее после…

Над ними снова пролетела космическая станция.

– Огни! – воскликнул вдруг Говард.

– Огни? – Флеминг уставился на удаляющуюся сферу.

– Когда мы подлетели. Помнишь? Вспышки света?

– Верно, – припомнил Флеминг. – Ты полагаешь, на станции кто-то есть?

– Мы должны это выяснить немедленно, – мрачно произнес Говард и откусил от яблока еще раз, когда Флеминг развернул корабль.

Подлетев к космической станции, первое, что они увидели, был другой космический корабль, прицепившийся к полированной металлической поверхности сферы, как паук к паутине. В небольшом – раза в три меньше их собственного – корабле один из люков оказался приоткрытым.

Одетые в скафандры и шлемы напарники остановились у приоткрытого люка. Промерив рукой вход, Флеминг распахнул люк настежь. Оба с любопытством направили лучи своих фонариков внутрь, пригляделись – и резко отпрянули. Однако Говард почти сразу подошел снова, а Флеминг полез внутрь чужого корабля.

Там находилось человеческое тело, наполовину выпавшее из кресла пилота и навечно застывшее в таком неустойчивом положении. На лице пилота оставалось достаточно плоти, запечатлевшей выражение предсмертной агонии, однако все лицо было испещрено следами какой-то болезни, проевшей кожу до костей.

На корме корабля громоздились штабеля деревянных ящиков. Флеминг оторвал крышку одного из них и направил внутрь луч фонарика.

– Продукты, – заключил Говард.

– Должно быть, пытался спрятаться на станции, – предположил Флеминг.

– Похоже на то. Однако ему не удалось.

Они покидали корабль с чувством отвращения. Скелеты не производили такого впечатления, они существовали самостоятельно, замкнутыми друг на друга. Но этот труп представлял собой слишком выразительную смерть.

– Так кто же зажег огни? – поинтересовался Флеминг, снова оказавшись на поверхности станции.

– А может, они работают в автоматическом режиме? – с сомнением предположил Говард. – Тогда необязательно, что там кто-то уцелел.

Они прошлись по поверхности станции и обнаружили вход.

– Зайдем? – предложил Флеминг.

– К чему лишние хлопоты? – быстро возразил Говард. – Раса мертва. И мы вполне можем вернуться на Землю и подать заявку на планету.

– Если выжил хотя бы один, – напомнил Флеминг, – то по закону планета принадлежит ему.

Говард нехотя кивнул. Было бы слишком неприятно проделать дорогостоящее путешествие до Земли, вернуться с подготовительной бригадой и обнаружить, что некто устроил себе на космической станции уютное жилище. Вот если бы уцелевшие притаились на планете, тогда по закону заявка оставалась бы действительной. Но человек на космической станции, которую они поленились осмотреть…

– Полагаю, мы просто обязаны войти, – заявил Говард и распахнул люк.

Внутри царила кромешная темнота. Говард навел свой фонарик на Флеминга. В желтом свете луча лицо напарника было полностью лишено теней и напоминало слепок примитивной маски. Говард зажмурился, немного напуганный увиденным, ибо в тот момент в лице Флеминга отсутствовали признаки индивидуальности.

– Воздух годен для дыхания, – сообщил Флеминг, мгновенно обретая пропавшую было индивидуальность.

Говард откинул шлем на спину и посветил фонариком вверх. Ему показалось, что массивные стальные стены давят на него. Он пошарил в кармане, отыскал редиску и для поддержания духа отправил ее в рот.

Напарники двинулись дальше.

В течение получаса они продвигались вдоль узкого извилистого коридора, рассекая лучами фонариков тьму впереди. Металлический пол, поначалу казавшийся таким прочным, начал скрипеть и стонать от скрытого напряжения, что довело Говарда до белого каления и нисколько не трогало Флеминга, судя по его виду.

– Скорее всего, это бомбометательная станция, – предположил спустя какое-то время Флеминг.

– Я тоже так считаю.

– Тонны металла, – пнув одну из стен, заявил Флеминг. – Наверное, придется продать его на металлолом, если, конечно, не удастся сохранить что-либо из оборудования.

– Цена металлолома… – начал Говард, но в это мгновение под Флемингом открылся люк.

Флеминг провалился так быстро, что даже не успел вскрикнуть. Крышка люка встала на место.

Говард отшатнулся словно от удара. Луч фонарика на миг вспыхнул и погас. Взмахнув руками, Говард замер, не успевая привести в порядок бешеную скачку мыслей. Волна шока медленно отступила, оставив Говарду тупую тяжесть в голове.

– …сейчас не особенно высока, – закончил он лишенную смысла фразу, все еще не веря тому, что случилось.

Приблизившись к люку, он позвал: «Флеминг!»

Никакого ответа. По телу Говарда пробежали мурашки. Изо всей мочи он заорал: «Флеминг!» Потом выпрямился. Голова болезненно гудела. Говард глубоко вздохнул, развернулся и направился к выходу, стараясь ни о чем не думать.

Однако выхода не оказалось – оплавленные края захлопнувшегося люка еще хранили тепло. Говард с большим интересом исследовал его, щупая, толкая и пиная. Однако после безрезультатных попыток вскоре ощутил давившую на него тьму. Говарда охватило смятение, на лице выступили капельки пота.

– Кто здесь? – крикнул он в глубину темного коридора. – Флеминг! Ты меня слышишь?

Никакого ответа.

И тогда Говард завопил:

– Кто это сделал? Зачем на станции загорались огни? Что вы сделали с Флемингом? – Помолчал несколько секунд, прислушиваясь, и всхлипнул. – Откройте! Я уйду и никому не скажу!

Еще немного подождал, направив луч фонарика в коридор, стараясь угадать, что скрывается во тьме, и наконец крикнул:

– Почему вы не открыли пол подо мной? – И, тяжело дыша улегся у стены. Однако люк не открылся.

«Может, – подумал он, – люк открывается не автоматически?»

Эта мысль прибавила ему храбрости. Он сурово сказал себе, что здесь должен быть другой выход. И снова пошел по коридору.

Спустя час он все еще шел, освещая себе путь фонариком и оставляя за спиной давящую тьму. Он полностью взял себя в руки, и даже головная боль утихла. Говард опять обрел способность рассуждать.

Огни могли зажигаться автоматически, люк тоже, возможно, автоматизирован, а самозадраивающийся вход мог быть простой мерой предосторожности в военное время, чтобы на станцию не проник ни один вражеский агент.

Говард сознавал, что подобные рассуждения не слишком удачны, но лучшего придумать просто не сумел. Ситуация была просто необъяснима. Труп в корабле, мертвая планета… между ними есть какая-то связь. Но какая?

– Говард! – окликнул его чей-то голос.

Он импульсивно отпрыгнул назад, словно случайно коснулся головой провода под высоким напряжением. Головная боль мгновенно возобновилась с новой силой.

– Это я, – сказал голос. – Флеминг.

Говард суматошно светил во все стороны:

– Где? Где ты?

– Примерно футах в двухстах ниже, чем ты, насколько могу это определить, – сказал Флеминг. Его голос хрипло разносился по коридору. – Система передачи звука не очень хороша, но это самое лучшее, чего мне удалось добиться.

Ноги отказывались держать Говарда, и он опустился на пол, испытывая огромное облегчение. Было что-то нормальное в том, что Флеминг находился двумястами футами ниже, и что-то очень человеческое и понятное в несовершенстве звукопередачи.

– Я могу тебя вытащить? Как тебе помочь?

– Никак, – отозвался Флеминг. Его слова сопровождались треском разрядов статического электричества, которое Говард принял за довольное хихиканье. – Похоже, у меня осталось не так уж много тела.

– И где же твое тело? – серьезно поинтересовался Говард.

– Пропало. Разбилось при падении. Но от меня осталось достаточно, чтобы включить в электронную схему.

– Понимаю, – произнес Говард, ощутив необыкновенное просветление в мыслях. – Теперь ты просто мозг, чистый разум.

– Ну, не совсем, чуть побольше, – возразил Флеминг. – Меня как раз столько, сколько требуется машине.

Говард нервно хихикнул, представив себе серый мозг Флеминга, плавающий в емкости с прозрачной жидкостью. Выкинув из головы этот бред, он спросил:

– Машине? Какой машине?

– Космической станции. Думаю, это самая сложная машина из когда-либо созданных.

– Но для чего?

– Надеюсь вскоре выяснить, – сказал Флеминг. – Теперь я ее часть. Или, возможно, она часть меня. Так или иначе, но я ей необходим, потому что она недостаточно разумна. А я ее подпитываю.

– Ты? Но ведь машина не могла знать, что ты вдруг здесь объявишься.

– Я не имею в виду конкретно себя. Человек извне, ну тот, что на корабле, был, вероятно, истинным оператором. А теперь им стал я. Мы завершили план конструкторов.

Говард с усилием заставил себя успокоиться. Мысли путались, и теперь его интересовало лишь одно: как постараться убраться со станции и вернуться на корабль. А уж после он посотрудничает и с Флемингом. Но новый, непредсказуемый Флеминг… Говорил-то он вполне по-человечески… но вот остался ли человеком?

– Флеминг, – решил попробовать Говард.

– Да, старик?

Это обнадеживало.

– А ты сможешь вывести меня отсюда?

– Думаю, да, – сказал голос Флеминга. – Постараюсь.

– Я вернусь сюда с нейрохирургами, – заверил его Говард. – Тебя приведут в порядок.

– Не беспокойся за меня, – ответил Флеминг. – Я и сейчас в порядке.

Говард потерял счет времени. Один узкий коридор переходил в другой и растворялся в следующем коридоре. У Говарда от усталости подгибались ноги. Правда, пока он шел, он ел. В рюкзаке он запас себе бутербродов и теперь машинально жевал их для поддержания сил.

– Флеминг, – наконец останавливаясь передохнуть, позвал он.

После долгой паузы он услышал едва узнаваемый звук, напоминающий скрежет металла о металл.

– Сколько еще ждать?

– Недолго, – произнес искаженный металлический голос. – Устал?

– Да.

– Сделаю, что смогу.

Голос Флеминга пугал, но тишина пугала еще сильнее. Сколько Говард ни прислушивался, он слышал лишь гул двигателей, доносящийся из глубины станции.

– Флеминг?

– Да.

– Что все это значит? Это бомбометательная станция?

– Пока еще не понял истинного назначения машины. Я еще не до конца слился с ней в единое целое.

– Но у нее есть назначение?

– Да! – Металлический голос проскрипел так громко, что Говард вздрогнул. – Я владею прекраснейшим функциональным аппаратом соединений. В температурном режиме лишь я способен колебаться в пределах сотен градусов в микросекунду, не говоря уж о запасах химически смешивающихся веществ, источниках энергии и всем прочем. Я овладеваю своим назначением.

Ответ Говарду не понравился. Он прозвучал так, будто Флеминг идентифицировал себя с машиной, соединив свою личность с космической станцией. Говард с усилием спросил:

– Тебе разве не известна ее цель?

– Отсутствует жизненно важный компонент, – после паузы ответил Флеминг. – Необходима матрица. И кроме того, я еще не полностью овладел контролем.

К жизни начали пробуждаться дополнительные силовые установки, и стены с гудением завибрировали. Говард почувствовал, как под ним дребезжит пол. Казалось, станция пробуждается, напрягается, собирает воедино весь свой разум.

Говард чувствовал себя человеком, попавшим в брюхо морского чудища.

Говард ходил еще несколько часов, оставляя за собой яблочные огрызки, апельсиновую кожуру, кусочки жира, пустые упаковочные коробки и обрывки оберточного пергамента. Теперь он жевал не переставая, ощущая постоянный назойливый голод. Пока он ел, чувствовал себя в безопасности, ибо еда являлась принадлежностью родного космического корабля, Земли, в конце концов.

Внезапно стенная переборка отъехала в сторону. Говард отодвинулся.

– Входи, – сказал голос, который он попытался идентифицировать с голосом Флеминга.

– Зачем? Что это? – Говард посветил фонариком в открывшийся проем и увидел непрерывно движущуюся ленту пола, исчезающую во тьме.

– Ты устал, – произнес флемингоподобный голос. – Этот путь быстрее.

Говард хотел бежать, но было некуда. Придется довериться Флемингу и храбро встретить темноту по ту сторону луча от фонарика.

– Входи.

Говард покорно вошел и уселся на движущуюся ленту пола. Впереди была видна лишь тьма. Тогда он лег.

– Ты не знаешь, для чего нужна станция? – поинтересовался он у темноты.

– Уже скоро, – ответил голос. – Как бы не хотелось обмануть их ожиданий!

Говард не посмел спросить, чьих ожиданий не хотел обмануть Флеминг. Он закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.

Поездка длилась долго. Сжав в руке фонарик, Говард направил его вверх, и луч света отразился от полированного металлического потолка. Говард машинально жевал бисквит, не чувствуя вкуса и едва сознавая, что во рту. Ему казалось, что машина говорит, но на языке, который он не способен понять. Он слышал протестующий скрежет движущихся частей, трущихся друг о друга. Затем откуда-то прыснула струйка жидкой смазки, и умиротворенные детали притихли, движение стало мягче. Двигатели запищали и запротестовали, поколебались немного, чихнули и ровно загудели, с удовольствием возвращаясь к жизни. То и дело сквозь другие звуки прорывалось клацанье электронных цепей, перенастраивающихся и приводящих себя в порядок.

Но что все это означает? Лежащий на спине с закрытыми глазами Говард не имел ни малейшего представления об этом. Единственным соприкосновением с реальностью был для него бисквит. Но как только тот будет прожеван и проглочен, останется лишь один кошмар.

Говард видел марширующие по планете скелеты, миллиарды безмолвных шеренг строем проходили через опустевшие города, почерневшие поля и уходили в космос. Они прошагали мимо мертвого пилота в маленьком корабле, и труп проводил их завистливым взглядом. Позвольте мне присоединиться к вам, умолял он, но скелеты с сожалением качали черепами – пилот не освободился от бремени плоти. А когда плоть отстанет, когда он освободится от этого бремени, упрашивал труп, но скелеты лишь качали черепами. Когда же? Когда машина будет готова, когда определит свое назначение. Тогда миллиарды скелетов получат освобождение, а труп избавится от своей плоти. Обезображенными губами труп умолял их взять его сейчас, но скелеты осознавали лишь его плоть, а плоть не могла оставить груды ящиков с продуктами на корабле. Печальные скелеты промаршировали мимо, а пилот остался ждать, пока не исчезнет его плоть.

– Да!

Говард мгновенно очнулся и осмотрелся. Ни скелетов, ни трупа. Вокруг лишь одни стальные стены машины. Он засунул руку в карман, но все съестное было уже съедено. Пальцы нащупали какие-то крошки, и Говард положил их на язык.

– Да!

Он слышит голос.

– Что это? – спросил он.

– Я знаю! – торжественно объявил голос.

– Знаешь? Что?

– Свое предназначение!

Говард вскочил, размахивая во все стороны фонариком. Отзвук металлического голоса эхом отдавался вокруг него, и Говарда переполнил необъяснимый страх. Вдруг оказалось ужасным, что машина узнала свое назначение.

– Так каково же оно? – очень тихо спросил он.

В ответ вспыхнули ослепительные огни, мгновенно поглотив слабый свет фонарика. Говард зажмурился, отступил на шаг, едва при этом не упав.

Движущаяся лента остановилась. Говард открыл глаза и обнаружил, что находится в большом, ярко освещенном помещении. Осмотревшись, он заметил, что оно полностью облицовано зеркалами. На него смотрели сотни Говардов. Он оглянулся назад. И посмотрел кругом.

Выхода не было. Однако отражения Говарда не вертелись во все стороны. Они стояли неподвижно.

Говард поднял правую руку. Остальные никак не отреагировали. Это были не зеркала.

Сотни Говардов двинулись к центру зала. Они неустойчиво держались на ногах, а в их пустых глазах не светилось ни единой капли разума. Оригинал Говарда изумленно открыл рот и направил на двойников фонарик, фонарик грохнулся на пол.

Одновременно с этим в мозгу Говарда сформировалась мысль. Так вот в чем предназначение машины! Ее создатели предвидели гибель своей расы. Поэтому они сконструировали космическую станцию. Ее цель – воспроизводство людей для восстановления населения планеты. Разумеется, она нуждалась в операторе, но истинный оператор так и не добрался до нее. И естественная нужда в матрице…

Однако прототипы Говарда явно лишены разума. Они бессмысленно кружили по залу, едва способные контролировать движение конечностей. И тут оригинал Говарда вдруг обнаружил, что он сам ужасно неправилен.

Но тут раздвинулся потолок, и сверху опустились огромные крючья. Сверкающие ножи, от которых шел пар, заскользили вниз. Раздвинулись и стены, открыв взору гигантские колеса и шестерни, пышущие жаром печи и заиндевевшие белые поверхности. Все больше и больше Говардов шагало в зал, а огромные ножи и крючья впивались в их тела, подтаскивая братьев Говарда к раскрывшимся стенам.

Ни один из них не закричал, за исключением оригинала.

– Флеминг! – завопил оригинал. – Не меня! Не меня, Флеминг!

Теперь все стало на свои места и сложилось в единое целое: и космическая станция, построенная во время, когда на планете шла война, и оператор, который добрался до машины только затем, чтобы умереть, и который так и не сумел в нее войти, и тот запас пищи, которую он как оператор никогда бы не смог съесть…

Конечно! Население планеты насчитывало девять или десять миллиардов! До этой последней войны их довел всеобщий голод. И все время создатели машины боролись со временем и болезнью, пытаясь сохранить свою расу…

Но разве Флеминг не видел, что он, Говард, не та матрица?

Флеминг-машина не видел, и для Говарда были созданы все необходимые и требуемые условия. Последним, что увидел Говард, было лезвие ножа, сверкнувшего над ним.

А Флеминг-машина продолжал обрабатывать Говардов, резать их на ломтики, подвергать глубокой заморозке и аккуратно паковать в огромные штабеля жареных Говардов, печеных Говардов, Говардов под соусом, Говардов трехминутного приготовления, Говардов с корочкой, плова из Говарда и – особенно – салатов с Говардом.

Пищевоспроизводящий процесс увенчался успехом! Войну можно кончать, пищи теперь хватит на всех. Пища! Пища! Еда для умирающих от голода обитателей Второго рая!

Опытный образец

Посадка едва не обернулась катастрофой. Бентли понимал, что его координация нарушена находящимся за спиной добавочным весом, но даже представить себе не мог, как сильно она нарушена, пока в критический момент не хлопнул рукой мимо нужной кнопки. В последнее мгновение он попытался исправить ошибку, но перестарался и прожег черную ямищу на равнине под собой. Корабль коснулся грунта, покачнулся и с тошнотворной медлительностью выпрямился.

Бентли совершил первую в истории человечества посадку на Телсе-4.

И сразу же решил залить в себя изрядную, но сугубо лечебную порцию шотландского виски.

Управившись с этим, он включил рацию. Приемник был вставлен в ухо, отчего оно нестерпимо чесалось, а горошинку микрофона хирургическим путем имплантировали прямо в гортань. Портативный аппарат подпространственной связи работал с автонастройкой, что было только к лучшему, поскольку Бентли ничего не понимал в механизме передачи такого узконаправленного луча на такое огромное расстояние.

– Все в порядке, – сообщил он по радио профессору Слиггерту. – Это планета земного типа, как и отмечено в исследовательском отчете. Корабль исправен. А я счастлив доложить вам, что едва не свернул себе шею при посадке.

– Не свернули, потому что не могли свернуть. – Голос Слиггерта в крошечном приемнике прозвучал совершенно бесстрастно. – А «Протек»? Как он вам? Уже привыкли?

– Ничуть, – ответил Бентли. – По-прежнему чувствую себя так, будто на спине у меня висит обезьяна.

– Не беда, привыкнете, – заверил его Слиггерт. – Институт передает вам поздравления, и я не сомневаюсь, что правительство наградит вас каким-нибудь орденом. Помните, ваша задача – подружиться с аборигенами и по возможности заключить с ними торговое соглашение, хотя бы самое пустяковое. Создать прецедент. Нам нужна эта планета, Бентли.

– Я знаю.

– Желаю удачи. И докладывайте, как только появится возможность.

– Будет сделано, – пообещал Бентли и выключил связь.

Он попытался встать, но с первого раза не смог этого сделать. Затем, ухватившись за весьма кстати размещенные над приборной доской поручни, все-таки принял вертикальное положение. Только теперь Бентли оценил ту дань, что собирает невесомость с человеческих мускулов. И пожалел, что не слишком усердно тренировался в долгом полете от Земли до Телса.

Бентли был молод и бодр, крепок и широкоплеч, выше шести футов ростом. На Земле он весил двести фунтов и двигался с грацией гимнаста. Однако перед отлетом прибавил к этому весу добавочный груз в семьдесят три фунта, неснимаемо повисший за плечами. Сейчас Бентли передвигался, словно очень старый слон в ботинках, которые ему ужасно жмут.

Он передернул плечами под пластиковыми ремнями, поморщился и подошел к иллюминатору правого борта. Вдалеке, примерно в полумиле, виднелись невысокие бурые хижины туземной деревни. Крохотные пятнышки направлялись по равнине в его сторону. Очевидно, селяне решили выяснить, что за странная штуковина спустилась с неба, дыша огнем и ужасно грохоча.

– Чудесно, – сказал себе Бентли.

Трудно установить контакт, когда туземцы не проявляют любопытства. Институт межзвездных исследований на Земле рассматривал такой вариант, но не нашел подходящего решения. В результате сценарий был вычеркнут из списка возможных.

Селяне приближались. Бентли решил, что пора собираться. Он открыл шкафчик, достал лингвасцен и с некоторыми затруднениями закрепил у себя на груди. К одному бедру пристегнул большую флягу с водой, к другому – контейнер с пищевыми концентратами. Пристроил поперек живота футляр с инструментами. Прицепил к одной ноге рацию, к другой – аптечку.

В общем и целом Бентли таскал теперь на себе сто сорок фунтов оборудования, и каждая унция этого веса была признана жизненно важной для космического исследователя.

Тот факт, что сам он при этом едва передвигал ноги, жизненно важным не считался.

Туземцы уже столпились вокруг корабля, пренебрежительно отзываясь о нем. Они были двуногие, с короткими толстыми хвостами и с чертами лица вполне человеческими, но такими, что могут присниться только в кошмарном сне. Их кожа была ярко-оранжевой.

А еще Бентли заметил, что они вооружены. Тут и ножи, и копья, и каменные молоты, и топоры. При виде такого арсенала он не сдержал довольную усмешку. Это лучшее оправдание всем его неудобствам, причина, по которой семьдесят три фунта висят у него за плечами с момента старта на Земле.

Каким именно оружием обладают аборигены, не имеет значения. Да хоть бы и ядерным – они не смогут причинить Бентли никакого вреда.

Так сказал ему профессор Слиггерт, руководитель института и изобретатель «Протека».

Бентли открыл люк. До него долетели потрясенные крики телсиан. После секундной заминки лингвасцен перевел: «Ох! Ах! Какой странный! Удивительный! Нелепый! Непристойный!»

Бентли спустился по бортовому трапу, изо всех сил стараясь уравновесить сто сорок фунтов лишнего груза. Туземцы выстроились полукругом, держа оружие наготове.

Бентли шагнул к ним. Они попятились.

– Я пришел к вам как друг, – с приветливой улыбкой заявил он.

Лингвасцен пролаял что-то на телсианском языке с резкими согласными.

Похоже, они не поверили. Копья не опустились, а один из телсиан, который был крупнее остальных и носил красочный головной убор, занес топор еще выше.

Бентли пробрала легкая дрожь. Разумеется, он неуязвим. Ему не причинят вреда, пока он носит на себе «Протек». Прибор абсолютно надежен! Профессор Слиггерт уверен в этом.

Перед взлетом профессор Слиггерт повесил «Протек» на спину Бентли, подтянул ремни и отступил, чтобы полюбоваться своим детищем.

– Совершенство, – объявил он со сдержанной гордостью.

Бентли пожал плечами под добавочным весом:

– Немного тяжеловат, вам не кажется?

– Но что мы могли поделать? – спросил Слиггерт. – Он первый в своем роде, прототип. Я использовал для уменьшения веса все возможные технологии: транзисторы, легкие сплавы, печатные схемы, пальчиковые источники питания и так далее. К сожалению, опытные образцы любого изобретения неизбежно получаются громоздкими.

– Мне думается, что вы могли бы придать ему более обтекаемую форму, – возразил Бентли, заглядывая себе через плечо.

– Обтекаемость придет позже. Сначала нужно все разместить, потом уплотнить, потом сгруппировать и, наконец, придать форму. Так всегда было и всегда будет. Возьмите пишущую машинку. Сейчас это просто клавиатура, почти такая же плоская, как доска. Но ее прототип работал от ножных педалей, а чтобы поднять его, требовались объединенные усилия нескольких человек. Возьмите слуховой аппарат, который буквально терял фунт за фунтом на разных этапах своего усовершенствования. Возьмите лингвасцен, который поначалу был огромным ящиком, набитым электроникой и весившим несколько тонн…

– Ну хорошо, – перебил его Бентли. – Пусть так, раз уж это лучшее, что вы можете предложить. Но как мне из него вылезти?

Профессор Слиггерт усмехнулся.

Бентли потянулся рукой себе за спину, но не нашел застежку. Подергал ремни, но не сумел их расстегнуть. Не смог и выскользнуть из-под них. Он словно оказался в жесткой и очень практичной смирительной рубашке.

– Хватит уже, профессор! Как мне его снять?

– Я не собираюсь вам этого объяснять.

– Почему?

– «Протек» очень неудобен, верно? – спросил Слиггерт. – Вы предпочли бы не носить его?

– Вы чертовски правы.

– Конечно прав. Вам известно, что на поле боя солдаты имели обыкновение сбрасывать так необходимые им защитные доспехи, потому что те были тяжелыми и неудобными? Но у вас не будет такой возможности. Вы летите на чужую планету, мистер Бентли, где встретитесь с совершенно неизвестными опасностями. Необходимо, чтобы вы все время были надежно защищены.

– Это я понимаю, – сказал Бентли. – Но мне хватит здравого смысла, чтобы самому решить, когда следует надеть эту штуку.

– Но сделаете ли вы это? Мы выбрали вас за такие качества, как находчивость, выносливость, физическая сила… и, конечно, определенный интеллект, но…

– Спасибо!

– …но эти качества не заменяют осторожности. Предположим, вы решите, что туземцы вполне дружелюбны, и захотите снять тяжелый, неудобный «Протек». Что произойдет, если вы неверно оценили их поведение? Такое легко может случиться и на Земле. Вот и подумайте, насколько легче это будет сделать на чужой планете.

– Я смогу позаботиться о себе, – заявил Бентли.

Слиггерт мрачно кивнул:

– Именно это сказал Этвуд, когда отправлялся на Дурабеллу-Два, и больше мы о нем не слышали. Как не слышали и о Блейке, Смайте и Коришелле. Сможете ли вы отразить удар ножом в спину? Есть ли у вас глаза на затылке? Нет их там у вас, мистер Бентли… Зато у «Протека» есть!

– Послушайте, – сказал Бентли, – верите вы или нет, но я взрослый, разумный человек. Я буду носить «Протек» постоянно, когда высажусь на чужую планету. А теперь скажите, как его снять.

– Кажется, вы так ничего и не поняли, Бентли. Если бы на кону стояла только ваша жизнь, мы бы позволили вам пойти на любой риск, какой вы посчитали бы разумным. Но мы вдобавок рискуем кораблем и оборудованием, которое стоит миллиарды долларов. Кроме того, это полевые испытания для «Протека». Единственный способ получить результат – заставить вас носить «Протек» постоянно. Нам нужен этот результат. Вы останетесь в живых, нравится вам это или нет.

Бентли обдумал услышанное и согласился скрепя сердце:

– Пожалуй, у меня и впрямь может возникнуть соблазн снять его, если туземцы окажутся дружелюбными.

– Не будет у вас такого соблазна. Вы поняли, как работает «Протек»?

– Конечно, – ответил Бентли. – А он в самом деле может все то, о чем вы говорили?

– Он прекрасно прошел лабораторные испытания.

– Я терпеть не могу, когда ломается какая-нибудь мелочь. Допустим, расплавится предохранитель или сгорят провода.

– Именно поэтому он такой громоздкий, – терпеливо объяснил Слиггерт. – Там все дублировано и передублировано. Мы не оставили ни единого шанса для отказа механизмов.

– А что с запасом энергии?

– Хватит на век и даже больше при полной нагрузке. «Протек» – это само совершенство, Бентли! Не сомневаюсь, что после полевых испытаний он станет стандартным оборудованием для всех межзвездных исследователей.

Профессор Слиггерт позволил себе гордо улыбнуться.

– Ладно, – сказал Бентли, поводя плечами под широкими полосами пластиковых ремней. – Я привыкну к нему.

Но он так и не привык. Человек не может привыкнуть к тому, что на спине у него висит семидесятитрехфунтовая обезьяна.

Телсиане не знали, как поступить с Бентли. Пока они спорили, исследователь сохранял на лице натянутую улыбку. Затем один из туземцев шагнул вперед. Он был выше остальных и носил особый головной убор из костей, кусочков вулканического стекла и ярко раскрашенных деревяшек.

– Друзья мои, – заявил телсианин, – здесь кроется зло, и я, Ринек, чую его.

Другой туземец, в похожем уборе, подошел к нему и сказал:

– Негоже целителю духа говорить о таких вещах.

– Правильно, – согласился Ринек. – Негоже говорить о зле в присутствии зла, ибо от этого оно становится сильней. Но работа целителя духов состоит в том, чтобы находить зло и устранять его. И мы будем делать свою работу, невзирая на опасности.

Еще несколько мужчин в характерных уборах целителей духа подошли ближе. Бентли решил, что они исполняют у телсиан роль жрецов и, вероятно, обладают значительной властью.

– Я не думаю, что он зло, – сказал жизнерадостный молодой целитель духа по имени Уаскл.

– Конечно зло. Ты только посмотри на него!

– Внешность ничего не доказывает, как нам известно еще с тех времен, когда добрый дух Ахут М’Канди явился в образе…

– Брось свои проповеди, Уаскл! Мы и без тебя знаем притчи Лалланда. Вопрос в том, можем ли мы рисковать?

Уаскл обернулся к Бентли.

– Ты зло? – строго спросил телсианин.

– Нет, – ответил Бентли.

Поначалу он был озадачен таким глубоким интересом телсиан к его духовной сущности. Они даже не спросили, откуда он прибыл, как и зачем. С другой стороны, в этом нет ничего странного. Если бы инопланетяне прилетели на Землю в период особенно активного религиозного рвения, их первым делом спросили бы: «Чьи вы создания, бога или сатаны?»

– Говорит, что он не зло, – объявил Уаскл.

– Откуда ему это знать?

– Кто же еще может знать, если не он?

– Однажды великий дух Г’Тал предстал перед мудрецом с тремя кдалами и сказал…

И понеслось. Ноги Бентли уже подгибались под тяжестью оборудования. Лингвасцен не поспевал за бурными теологическим спорами, разгоревшимися вокруг. Похоже, положение пришельца зависело от двух-трех сомнительных моментов, ни один из которых целители духа не желали обсуждать, поскольку говорящий о зле подвергает себя опасности.

Еще больше осложнил дело раскол по вопросу о распознаваемости зла: молодые целители придерживались одного мнения, а старые – другого. Фракции обвиняли друг друга в отвратительной ереси, но Бентли никак не мог разобраться, кто во что верит и какое из толкований пойдет ему на пользу.

Когда солнце склонилось над травянистой равниной, битва все еще бушевала. Но наконец целители духа внезапно пришли к согласию, хотя Бентли так и не понял, почему и на какой основе.

Уаскл шагнул вперед как выразитель мнения молодых целителей.

– Чужеземец, – объявил он, – мы решили не убивать тебя.

Бентли сдержал улыбку. Это так похоже на дикарей – пообещать сохранить жизнь неуязвимому существу!

– Во всяком случае, не прямо сейчас, – быстро поправился Уаскл, перехватив хмурые взгляды Ринека и других старших целителей. – Это целиком зависит от тебя самого. Мы идем в деревню, чтобы очиститься и устроить праздник. Затем посвятим тебя в сообщество целителей духа. Порождения зла не могут стать целителями, это им строжайше запрещено. Так мы и выясним твою природу.

– Я глубоко благодарен вам, – сказал Бентли.

– Но если окажется, что ты зло, то наша обязанность – уничтожить зло. А если мы должны, то сможем!

Собравшиеся вокруг телсиане встретили эту речь одобрительными криками и пустились в обратный путь длиной в милю. Определив, пусть даже только предварительно, сущность Бентли, туземцы стали куда приветливей. Они по-дружески болтали с ним об урожае, засухе и голоде.

Бентли шатался от изнеможения, но внутренне ликовал. Это настоящая победа! Став посвященным, жрецом, он получит потрясающую возможность собирать антропологические материалы, создавать торговые связи и прокладывать дорогу для будущего развития Телса-4.

Нужно всего лишь пройти испытание посвящением. «И не быть убитым, разумеется», – с усмешкой напомнил он себе.

Забавно, насколько самоуверенны эти целители духа, полагающие, что могут его прикончить.

Деревня состояла из двух десятков хижин, вместе образующих грубое подобие круга. За каждой из них был разбит небольшой огород, а иногда там же размещался и загон для телсианской разновидности рогатого скота. Мелкие зверюшки с зеленой шкурой бродили между хижинами, и телсиане обращались с ними как с домашними питомцами. Заросшая травой центральная площадь была местом собраний. Там находился общественный колодец, а также капище для поклонения всевозможным богам и демонам. На площади горел большой костер, деревенские женщины готовились к празднеству.

Бентли прибыл на площадь в состоянии, близком к обмороку, сгибаясь под тяжестью жизненно важного оборудования. Он с благодарностью опустился на землю рядом с селянами, и празднество началось.

Сначала деревенские женщины исполнили для гостя приветственный танец. Это было прелестное зрелище: их оранжевая кожа блестела в свете костра, хвосты грациозно покачивались в такт музыке. Затем староста по имени Оксип подступил к Бентли с наполненной чашей.

– Чужеземец, – сказал Оксип, – ты пришел к нам из далеких краев, и твои дороги не похожи на наши. Но пусть мы станем друзьями! Отведай эту пищу, чтобы скрепить дружеские узы между нами и во имя всего святого!

Низко поклонившись, он протянул чашу.

Это был важнейший момент, один из тех, что позволяют установить вечную дружбу между расами или сделать их непримиримыми врагами. Но Бентли не мог воспользоваться шансом. Со всей возможной учтивостью он отказался от символического угощения.

– Но она же очищена! – воскликнул Оксип.

Бентли объяснил, что племенные запреты не позволяют ему есть ничего, кроме своей пищи. Оксип просто не понимал, что у разных рас могут быть разные гастрономические предпочтения. Например, основным блюдом на Телсе может оказаться какое-нибудь соединение стрихнина. Однако Бентли не добавил, что, если бы даже он захотел рискнуть, «Протек» ни за что бы этого не допустил.

И все же его отказ насторожил селян. После короткого совещания целителей духа Ринек подошел к Бентли и сел рядом.

– Скажи мне, – спросил он после недолгой паузы, – что ты думаешь о зле?

– Зло – это плохо, – торжественно ответил Бентли.

– Ага. – Целитель духа обдумал его слова, нервно щелкая хвостом по траве.

Маленькая зеленошерстная киска принялась играть с его хвостом, но Ринек прогнал ее и сказал:

– Значит, тебе не нравится зло?

– Не нравится.

– И ты не допустишь никакого злого влияния рядом с собой?

– Конечно не допущу.

Бентли сдержал зевоту. Ему начинали надоедать вкрадчивые вопросы целителя.

– В таком случае ты не откажешься принять своим сердцем священное и чудотворное копье, принесенное Краном К’леу из обители Малых Богов, – копье, от потрясания которым людям даруется добро?

– Я приму его с радостью.

Веки Бентли отяжелели, и он надеялся лишь на то, что это будет последняя церемония на сегодняшний вечер.

Ринек что-то одобрительно пробурчал и ушел. Женщины закончили свой танец, целители духа затянули песню глубокими, выразительными голосами. Пламя костра поднималось высоко в небо.

Уаскл выступил вперед. Его лицо было раскрашено тонкими черными и белыми полосами. В руках он держал древнее копье с наконечником из вулканического стекла и древком из черного дерева, украшенным затейливой, хотя и грубой резьбой.

– О чужеземец, пришедший с неба, – сказал Уаскл, подняв копье. – Кран К’леу вручил нашему праотцу Тину это копье, наделив его магической природой и сделав вместилищем духов добра. Зло не может вынести присутствия этой святыни. Так прими же ее в дар вместе с нашим благословением.

Бентли тяжело поднялся на ноги, сознавая значимость этой церемонии, и почтительно склонил голову. Приняв копье, он раз и навсегда покончит с сомнениями относительно своей духовной сущности.

Уаскл шагнул вперед, протянул ему копье и…

«Протек» мгновенно взялся за дело.

Его принцип действия был прост, как и у многих других великих изобретений. Когда вычислительный блок определял признак опасности, «Протек» окружал своего владельца силовым полем. Это поле делало его неуязвимым, поскольку было целиком и полностью непроницаемым. Но при этом имело один неустранимый недостаток.

Будь у Бентли больное сердце, «Протек» мгновенно убил бы его, потому что электроника срабатывала внезапно и совсем не безболезненно. Только что ты стоял у костра и тянул руку к священному копью, а через секунду погрузился в кромешную тьму.

Бентли словно втиснули в затхлый шкаф с резиновыми стенками, сжимавшими его со всех сторон. Он мысленно проклял сверхэффективность аппарата. Копье вовсе не угроза, а часть важной церемонии. Но «Протек», не воспринимающий абстракций, расценил его как потенциальную опасность.

В потемках Бентли попытался нащупать переключатель, снимающий защитное поле. Оно создавало помехи его пространственной ориентации, которая, казалось, с каждым разом становилась все слабее. Бентли осторожно провел рукой по груди, где должна была находиться кнопка, пока наконец не обнаружил, что она сместилась к правой подмышке. Он выключил поле.

Праздник внезапно прервался. Туземцы опасливо сбились в кучу, подняв оружие и вытянув хвосты. Уаскл, попавший в зону действия защитного поля, отлетел на двадцать футов и теперь медленно поднимался с земли.

Целители распевали очистительные гимны, чтобы защититься от злых духов. Бентли не мог осуждать их за это.

Со стороны включенное силовое поле «Протека» выглядело черной непрозрачной сферой диаметром около десяти футов. Белые линии, появлявшиеся на ее поверхности, извивались, пересекались и исчезали. Вращаясь, сфера издавала тонкий пронзительный вой.

Короче говоря, после такого зрелища трудно было рассчитывать на доверие примитивных, суеверных туземцев.

– Извините, – со слабой улыбкой произнес Бентли.

Едва ли он мог сказать сейчас что-то еще.

Уаскл заковылял назад, но остановился на почтительном расстоянии.

– Ты не можешь принять святое копье, – заключил он.

– Не совсем так, – ответил Бентли. – Просто… у меня есть защитное устройство – что-то вроде щита, понимаешь? И ему не нравятся копья. Не мог бы ты предложить мне, скажем, священную тыквенную бутылку?

– Не говори глупостей, – сказал Уаскл. – Кто-нибудь слышал хоть раз о священной тыквенной бутылке?

– Наверное, не слышал. Но прошу, поверь моим словам. Я не зло, честное слово. Просто в нашем племени существует запрет на копья.

Целители духа заговорили между собой так быстро, что лингвасцен не смог уловить смысл, распознавая только отдельные слова: «зло», «уничтожить», «очищение». Бентли понял, что его будущее не обещает быть излишне благополучным.

После обсуждения Уаскл возвратился к нему и сказал:

– Некоторые из нас считают, что тебя следует немедленно убить, пока ты не принес большое несчастье нашей деревне. Но я объяснил, что тебя нельзя судить за те запреты, которыми ты связан. Мы будем молиться всю ночь. И может быть, утром твое посвящение все-таки состоится.

Бентли поблагодарил целителя. Уаскл проводил его к свободной хижине, затем телсиане со всей возможной поспешностью удалились. По деревне расходился зловещий шепот, в открытую дверь Бентли видел, как жители собираются кучками, оживленно что-то обсуждают и косятся в его сторону.

Неважное начало сотрудничества между двумя расами.

Он немедленно связался с профессором Слиггертом и сообщил обо всем случившемся.

– Печально, – сказал профессор. – Но коварство дикарей общеизвестно. Может статься, что на самом деле они собирались убить вас, а не подарить копье. Чтобы вы приняли его своим сердцем в самом буквальном смысле.

– Я совершенно уверен, что у них не было такого намерения, – возразил Бентли. – Рано или поздно необходимо начать доверять людям.

– Только не в том случае, когда вы отвечаете за оборудование стоимостью в миллиард долларов.

– Но я же не могу выполнить мою задачу! – воскликнул Бентли. – Как вы не понимаете? Я не принял священное копье и тем самым дал им пищу для подозрений. А если я и завтра не пройду церемонию посвящения? Допустим, какой-нибудь болван захочет поковыряться в зубах ножом и «Протек» решит, что меня нужно спасать. Благоприятное впечатление, которое мне удалось создать, будет окончательно потеряно.

– Расположение туземцев можно вернуть, – нравоучительно возразил профессор Слиггерт, – а вот оборудование стоимостью в миллиард долларов…

– …может подобрать следующая экспедиция. Послушайте, профессор, хватит уже надо мной издеваться. Неужели нет никакой возможности управлять этой штукой вручную?

– Абсолютно никакой, – ответил Слиггерт. – Применение аппарата потеряло бы всякий смысл. Если вы намерены полагаться на собственные рефлексы, а не на его электронные импульсы, тогда аппарат можно вообще не носить.

– Вот и скажите, как его снять.

– Довод, который я приводил, остается в силе – вы будете совершенно беззащитны.

– Послушайте, – возмутился Бентли, – вы выбрали меня для этого задания как опытного исследователя. И я тот самый парень, который находится на месте событий. Мне видней, что здесь делается. Объясните, как его снять.

– Нет! «Протек» должен пройти полноценные полевые испытания. И мы хотим, чтобы вы вернулись живым.

– Это отдельный вопрос, – сказал Бентли. – Похоже, местные убеждены, что могут как-то убить меня.

– Дикари всегда переоценивают свои силы, оружие и магию.

– Да знаю я, знаю. Но вы уверены, что у них нет никакой возможности достать меня сквозь поле? Яд, например.

– Ничто не в состоянии проникнуть сквозь поле, – терпеливо объяснил Слиггерт. – Даже лучи света не попадут внутрь. Вы носите на себе неприступную крепость, мистер Бентли. Что мешает вам хоть немного в нее поверить?

– Опытные образцы всегда приходится долго отлаживать, – проворчал Бентли. – Но будь по-вашему. Можете хотя бы сказать, как его снять, на случай если что-то вдруг пойдет не так?

– Лучше бы вам прекратить эти вопросы, мистер Бентли. Вас выбрали, чтобы вы провели полноценные полевые испытания «Протека». Это все, что вам нужно сделать.

Когда Бентли отключил связь, снаружи стояли густые сумерки. Туземцы уже разошлись по своим хижинам. Костер догорал, доносились крики всевозможных ночных существ.

На Бентли навалились одиночество и тоска по дому.

Он устал почти до беспамятства, но заставил себя поесть концентратов и выпить воды. Затем отцепил футляр с инструментами, рацию и флягу, подергал без надежды на успех ремни «Протека» и лег спать.

Как только он задремал, аппарат яростно заработал, едва не свернув ему шею.

Бентли вяло нащупал кнопку, теперь оказавшуюся на животе, и отключил поле.

В хижине все было по-прежнему. Он нигде не обнаружил источник опасности.

Может быть, «Протек» потерял связь с реальностью или телсиане пытались бросить копье в окно?

Тут Бентли увидел зеленую киску. Она убегала со всех ног, поднимая клубы пыли.

«Зверек, должно быть, просто хотел погреться, – подумал Бентли. – Но это, конечно же, инопланетная тварь. Бдительный „Протек“ не мог проглядеть потенциальную опасность».

Он опять уснул. И во сне очутился в тюремной камере из ярко-красной резины. Раз за разом пытался Бентли отодвинуть стены, но они не поддавались, и когда он в конце концов отступал, его мягко подталкивало к центру камеры. Так повторялось снова и снова, а потом он почувствовал, как ремни на плечах резко дернулись, и проснулся в непроглядной тьме защитного поля.

На этот раз отыскать кнопку оказалось совсем нелегко. Бентли отчаянно охотился за ней и едва не задохнулся – поле не пропускало внутрь воздух. Обнаружив кнопку под подбородком, он отключил поле и сонно огляделся в поисках угрозы.

И нашел. Сломанная ветка проникла сквозь соломенную крышу и попыталась спланировать прямо на него. Но «Протек», конечно же, ей этого не позволил.

– Эй, уймись наконец! – громко простонал Бентли. – Есть в тебе хоть капля здравого смысла?

Но он слишком устал, чтобы по-настоящему встревожиться. К счастью, новых «нападений» в эту ночь больше не случилось.

Наутро Уаскл зашел к Бентли с торжественным, но весьма обеспокоенным видом.

– Ночью из твоей хижины доносились ужасные мучительные звуки, – заявил целитель духа. – Как будто ты боролся с демоном.

– Я всегда плохо сплю, – объяснил Бентли.

Уаскл улыбнулся, показывая, что оценил шутку.

– Друг мой, читал ли ты этой ночью очистительные молитвы об избавлении от зла?

– Конечно.

– И твои молитвы исполнились?

– Да, – с надеждой ответил Бентли. – Ни во мне, ни вокруг меня нет зла. Никакого.

Уаскл посмотрел на него с сомнением:

– Но можешь ли ты знать это наверняка? Наверное, тебе было бы лучше покинуть нас с миром прямо сейчас. Если ты не пройдешь посвящения, нам придется тебя убить…

– Не волнуйся об этом, – сказал Бентли. – Давай начинать.

– Хорошо, – ответил Уаскл, и они вместе вышли из хижины.

Посвящение должно было происходить перед большим костром на деревенской площади. Ночью разослали гонцов, и на их зов собрались целители духа из соседних деревень. Некоторые прошли двадцать миль, чтобы своими глазами увидеть чужака и принять участие в церемонии. Торжественно стучали извлеченные из тайных хранилищ ритуальные барабаны. Селяне оживленно переговаривались и смеялись. Однако Бентли чувствовал затаенную нервозность и напряжение.

Снова начались танцы. Бентли встревоженно вздрагивал каждый раз, когда главный танцор взмахивал над головой дубинкой, утыканной осколками вулканического стекла. Танцор кружился в считаных футах от Бентли, придвигаясь все ближе; дубинка ослепительно сверкала.

Селяне восхищенно следили за танцем. Бентли прикрыл глаза, сознавая, что в любой миг может погрузиться во тьму силового поля.

Но танцор постепенно уходил в сторону, и вскоре танец закончился под восторженный рев зрителей.

Затем заговорил Уаскл, и Бентли облегченно вздохнул, догадавшись, что церемония близка к завершению.

– Братья, – сказал Уаскл, – этот чужеземец прошел сквозь великую пустоту, чтобы стать нашим братом. Его обычаи кажутся странными, и над ним самим словно бы витает тень зла. Но кто усомнится в его благих намерениях? Кто усомнится в том, что он по сути своей добрый и достойный человек? Посвящение очистит его от зла, и он станет одним из нас.

Когда Уаскл направился к Бентли, кругом установилась мертвая тишина.

– Теперь ты целитель духа и наш брат, – сказал Уаскл и протянул руку.

Сердце Бентли едва не выпрыгнуло из груди. Он победил! Его приняли! Бентли пожал руку Уаскла.

Или попытался пожать. Но не смог, потому что бдительный, как всегда, «Протек» защитил его от потенциально опасного контакта.

– Будь ты проклят, тупой гаджет! – взревел Бентли, а затем поспешил найти кнопку и отключить поле.

Но тотчас понял, что все его надежды сгорели ясным пламенем.

– Зло! – вопили телсиане, яростно потрясая оружием.

– Зло! – кричали целители духа.

Бентли в отчаянии обернулся к Уасклу.

– Да, – сказал молодой целитель, – это правда. Мы надеялись устранить зло с помощью древнего ритуала. Но это оказалось невозможно. Зло должно быть уничтожено! Убейте демона!

На Бентли обрушился град копий. «Протек» отозвался мгновенно.

Вскоре стало ясно, что ситуация зашла в тупик. Бентли несколько минут оставался под защитой поля, потом нажимал кнопку. Телсиане, увидев, что он все еще цел и невредим, возобновляли обстрел, и «Протек» срабатывал в ту же секунду.

Бентли пытался отступить к кораблю. Но едва он отключал поле, «Протек» активировал его снова. Такими темпами Бентли потратил бы месяц или даже два, чтобы преодолеть расстояние в милю, и он прекратил попытки. Он просто дождется, когда атакующие выдохнутся. В конце концов они поймут, что не в силах ему навредить, и тогда две расы смогут перейти к делу.

Бентли попытался расслабиться в защитном поле, но понял, что из этого ничего не выйдет. Его мучили голод и жажда. И становилось душновато.

Тут Бентли сделалось не по себе – он вспомнил, как воздух не проходил прошлой ночью сквозь защиту. Естественно – ничто не способно ее преодолеть.

Этак и задохнуться недолго. Даже неприступная крепость падет после глухой осады.

Мысли заметались с бешеной скоростью. Сколько еще телсиане будут продолжать свои атаки? Должны же они когда-нибудь устать?

Или не должны?

Он выжидал до последнего, покуда воздух не стал совсем непригодным для дыхания, а затем нажал кнопку. Телсиане сидели на траве вокруг него, готовили на костре пищу. Ринек небрежно метнул копье, и поле снова включилось.

Бентли понял, что они быстро учатся. Решили взять его измором.

Бентли старался рассуждать здраво, но стены темного шкафа, казалось, давили на него. Начался приступ клаустрофобии, воздух опять сделался спертым.

Решившись, он снял защиту. Телсиане равнодушно посмотрели на него. Один из них потянулся за копьем.

– Стойте! – выкрикнул Бентли, одновременно включая рацию.

– Чего ты хочешь? – спросил Ринек.

– Послушайте, вы хоть понимаете, какую свинью мне подложили?!

– А? Что происходит? – послышался в ушном приемнике голос профессора Слиггерта.

– Или вам даже не приходило в голову, – хрипло проговорил Бентли, – что меня можно прикончить, просто заставляя «Протек» постоянно срабатывать? Я не в состоянии отключить его! И не могу из него выбраться!

– Ох! – вздохнул профессор Слиггерт. – Да, я понял, в чем проблема.

– Нам очень жаль, – извиняющимся тоном сказал Уаскл, – но зло должно быть уничтожено.

– Конечно должно! – в отчаянии воскликнул Бентли. – Зло, но не я. Дайте мне шанс. Профессор!

– Это недоработка, – задумчиво проговорил профессор Слиггерт, – и серьезная. Странно, конечно, но такие дефекты невозможно выявить в лаборатории, только при полноценных полевых испытаниях. В новой модели ошибка будет исправлена.

– Прекрасно! Но я-то здесь и сейчас! Как мне его снять?

– Сожалею, но я искренне не подозревал, что такая необходимость может возникнуть, – признался Слиггерт. – По правде говоря, я сконструировал ремни таким образом, чтобы их невозможно было снять в любой ситуации.

– Почему? Ах ты, тупой…

– Прошу не терять голову! – строго перебил его Слиггерт. – Если вы продержитесь несколько месяцев, мы сможем…

– Я не продержусь! Воздух! Вода!

– Огонь! – с искаженным лицом прокричал Ринек. – Мы можем сковать демона огнем!

И «Протек» включился опять.

Бентли попытался тщательно все обдумать в темноте защитного поля. Он должен снять «Протек». Но как? В футляре с инструментами лежит нож. Можно ли перерезать им пластиковые ремни? Нужно!

Но что потом? Даже если он выберется из своей крепости, до корабля целая миля. Без «Протека» его убьют первым же ударом копья. Просто обязаны убить, потому что он безоговорочно объявлен злом.

Но если он побежит, у него, по крайней мере, будет хоть какой-то шанс. И лучше умереть от удара копьем, чем медленно задохнуться в абсолютной темноте.

Бентли отключил поле. Телсиане окружали его кольцом из костров, преграждая путь к отступлению стеной пламени.

Он принялся лихорадочно рубить пластиковую паутину. Нож то и дело соскальзывал с ремня. А через мгновение Бентли снова оказался под защитой «Протека».

Когда Бентли появился снова, огненное кольцо замкнулось. Телсиане осторожно придвигали костры все ближе к нему, сужая свободное пространство.

У Бентли упало сердце. Когда огонь подберется на предельно близкую дистанцию, «Протек» включится и будет работать уже непрерывно. Бентли не сможет заглушить постоянные сигналы опасности. И останется в ловушке своего защитного поля, пока телсиане не перестанут поддерживать огонь.

Учитывая отношение дикарей к демонам, это может продолжаться столетиями.

Он отбросил нож, достал кусачки-бокорезы и сумел прорезать ими пластиковый ремень до середины.

А потом снова включился «Протек».

У Бентли кружилась голова, он едва не терял сознание от усталости и судорожно хватал ртом скудный воздух. Он держался из последних сил. Но не мог опустить руки. Это был бы конец.

Он нащупал кнопку и снял защитное поле. Пламя было совсем близко. Кожа уже ощущала жар костра. Бентли с яростью надавил на пластик и вдруг почувствовал, что тот поддается.

Он выскользнул из ремней в тот самый момент, когда «Протек» снова активировал поле. Его швырнуло прямо в огонь, однако летел Бентли ногами вперед и потому успел отпрыгнуть, не получив ожога.

Селяне взревели. Бентли припустил со всех ног, на бегу сбрасывая лингвасцен, футляр с инструментами, рацию, контейнер с концентратами и флягу. Потом оглянулся и увидел, что телсиане гонятся за ним.

Но он не сдавался. Казалось, измученное сердце вот-вот разнесет грудную клетку на куски, легкие грозились разорваться в любой момент. Но корабль уже был совсем рядом, величественно и ободряюще возвышаясь над плоской равниной.

Бентли сделает это. Еще двадцать шагов и…

Что-то зеленое искрой сверкнуло перед ним. Маленькая пушистая киска. Неуклюжий зверек пытался убраться с его дороги.

Бентли свернул, чтобы избежать столкновения, и с запозданием сообразил, что ему не следовало сбиваться с шага. Камень выскочил из-под ноги, и Бентли растянулся на земле.

Тяжелый топот приближался. Бентли сумел приподняться на одно колено, но кто-то швырнул дубинку, и та угодила точно в лоб.

– Ар гви дрил? – донеслись откуда-то издалека непонятные слова.

Бентли открыл глаза и увидел склонившегося над ним Уаскла. Снова деревенская хижина. Несколько вооруженных целителей духа стоят у двери на страже.

– Ар дрил? – снова спросил Уаскл.

Бентли повернулся на бок. Перед ним аккуратной кучкой были сложены фляга, контейнер с концентратами, футляр с инструментами, радио и лингвасцен. Он сделал долгий глоток, затем включил лингвасцен.

– Я спросил, как ты себя чувствуешь, – сказал Уаскл.

– Спасибо, неплохо, – проворчал Бентли, ощупывая голову. – Давай скорей покончим с этим.

– С чем?

– Вы ведь собираетесь убить меня? Ну так вот, не будем устраивать из этого спектакль.

– Мы не собираемся тебя убивать, – ответил Уаскл. – Мы знаем, что ты хороший человек. Нам был нужен демон.

– Что? – глухо спросил ошеломленный Бентли.

– Идем, сам увидишь.

Целители помогли Бентли подняться и вывели наружу. Там, охваченная пламенем, сверкала огромная черная сфера «Протека».

– Ты, конечно, этого не знал, – объяснил Уаскл, – но у тебя на спине сидел демон.

– Что?! – растерянно повторил Бентли.

– Да, это правда. Мы пытались изгнать его обрядом очищения, но он оказался слишком силен. Мы хотели подстегнуть тебя, брат, чтобы ты сам начал бороться с этим злом и сбросил его с себя. Мы не сомневались, что ты справишься. И все получилось!

– Я понял, – сказал Бентли. – Демон у меня за спиной. Да, похоже на то.

Именно таким и должен был выглядеть «Протек» в глазах туземцев. Тяжелый, бесформенный груз за плечами, который выбрасывает черную сферу всякий раз, когда его носителя пытаются очистить. Что еще могли предпринять суеверные люди, кроме попытки вырвать Бентли из его хватки?

Несколько женщин принесли корзины с едой и вывалили содержимое в огонь перед сферой. Бентли вопросительно посмотрел на Уаскла.

– Мы подкармливаем его, – ответил целитель. – Потому что это, несомненно, очень сильный демон, способный творить чудеса. Наша деревня гордится, что сумела пленить такого демона.

К ним подошел целитель духа из соседней деревни:

– У тебя на родине есть еще такие демоны? Не мог бы ты привезти нам одного для поклонения?

Еще несколько целителей старательно проталкивались вперед. Бентли кивнул:

– Это можно устроить.

Он уже понял: сейчас завязываются торговые отношения между Землей и Телсом. И уж во всяком случае, нашлось достойное применение для «Протека» профессора Слиггерта.

Примечания

1

Кастрюльная Ручка – шутливое название штата Западная Виргиния.

Content

Роберт Шекли
Премия за риск

Ордер на убийство

Вымогатель

Доктор Вампир и его мохнатые друзья

Поднимается ветер

Премия за риск

Мой двойник – робот

Чем питается грифон?

Мат

Чудовища

Поднадзорный

Носитель инфекции

Заяц

Соблюдай форму!

Заповедная зона

К водам тихим

Бесконечный вестерн

Вечность

Охота

Земля, воздух, огонь и вода

Похмелье

Вторжение на рассвете

Девушки и Ньюджент Миллер

Рыцарь в серой фланели

Второй рай

Опытный образец

Примечания