Роберт Шекли

Билет на планету Транай

© А. С. Полошак, перевод, 2021

© Р. М. Гальперина (наследник), перевод, 1966

© А. В. Санин, перевод, 1978, 1984

© Г. Л. Корчагин, перевод, 2015, 2021

© А. К. Смирнов, перевод, 2015

© Нат Аллунан, перевод, 2021

© И. А. Тогоева, перевод, 2002

© А. Д. Иорданский (наследник), перевод, 1965, 1983

© В. И. Баканов, перевод, 1984, 1988, 1990, 1991, 1997

© Е. В. Короткова (наследник), перевод, 1968

© Б. Г. Клюева (наследники), перевод, 1994

* * *

Седьмая жертва

В половине десятого утра преуспевающему бизнесмену положено трудиться в поте лица, поэтому Стэнтон Фрелейн старательно напускал на себя деловой вид, но без особого успеха. Вчера вечером он составил рекламный текст, а сегодня смотрел на него как баран на новые ворота. Ни о какой работе не может быть и речи – по крайней мере, пока не принесут почту. Он ждет уведомления уже две недели. Власти, как всегда, тянут до последнего.

Стеклянная дверь с надписью «Моргер и Фрелейн, торговля одеждой» отворилась, и в кабинет вошел И. Д. Моргер. Однажды ему прострелили ногу, с тех пор он прихрамывал. И еще сутулился, но когда тебе семьдесят три года, выправка уже не та, что в молодости.

– Ну что, Стэн? – спросил Моргер. – Готова реклама?

Моргер взял Фрелейна в партнеры, когда тому было двадцать семь. Недавно Стэнтону исполнилось сорок три. За эти шестнадцать лет их скромное предприятие превратилось в фирму с миллионной капитализацией, и все благодаря пиджакам модели «Скорострел».

– Думаю, можно запускать. – Фрелейн протянул Моргеру лист бумаги и подумал: «Ну, где же почта?!»

– «У вас уже есть „Скорострел“? – читал вслух Моргер, близоруко всматриваясь в текст. – Лучший пиджак на свете, разработанный законодателями мужской моды Моргером и Фрелейном? – Кашлянув, он покосился на Фрелейна, улыбнулся и продолжил: – „Скорострел“ – гарантия вашей безопасности и безукоризненного внешнего вида. Забудьте о плохо сидящих пиджаках, ведь в каждом „Скоростреле“ есть особый потайной карман, в котором ваш пистолет будет совершенно незаметен для окружающих. Карман устроен так, чтобы вы не испытали ни малейших затруднений, когда придет время молниеносно выхватить оружие. Боковой или нагрудный? Выбор за вами!» Хм… неплохое начало, – заметил Моргер. Фрелейн угрюмо кивнул. – «А теперь последний писк моды: „Скорострел плюс“. В этой модели реализована новейшая и эффективнейшая технология индивидуальной защиты: автоматический карман-катапульта. Одно нажатие на секретную кнопку, и пистолет у вас в руке, взведенный и снятый с предохранителя. Самое время заглянуть в ближайший магазин Моргера и Фрелейна! Самое время подарить себе ощущение максимальной безопасности!»

– Годится, – сказал Моргер. – Хорошая реклама, вполне убедительная. – Он задумчиво провел пальцем по седым усам. – Пожалуй, стоит добавить, что «Скорострелы» бывают любых фасонов: однобортные и двубортные, прямые и приталенные, с двумя и тремя пуговицами. Как думаешь?

– Точно. Совсем забыл. – Забрав у Моргера лист, Фрелейн сделал пометку на полях, после чего встал и разгладил пиджак на животе.

У Фрелейна был лишний вес, лысеющая макушка, дружелюбное лицо, но холодный взгляд.

– Расслабься, – посоветовал Моргер. – Никуда не денется твой конверт. Принесут сегодня с почтой.

Фрелейн заставил себя улыбнуться. Ему хотелось гарцевать из угла в угол, но вместо этого он присел на край стола и сказал, словно извиняясь:

– Прямо как в первый раз.

– Помню, каково это, – кивнул Морган. – Когда сам охотился, бывало, целый месяц ночами не спал, все ждал уведомления. Прекрасно тебя понимаю.

Мужчины ждали. Молчание стало невыносимым, и тут в кабинет вошел секретарь с почтой. Он положил конверты Фрелейну на стол.

Фрелейн схватил письма, быстро их просмотрел и обнаружил уведомление: длинный белый конверт из БЭК с официальной сургучной печатью.

– Ага! – расплылся в улыбке Фрелейн. – Вот он, мой красавец!

– Поздравляю. – Моргер с интересом смотрел на конверт, но не просил Фрелейна распечатать его. Просить о подобных вещах – не только дурной тон, но еще и нарушение закона. Никто, кроме Охотника, не должен знать имени Жертвы. – Что ж, удачной охоты.

– Такой она и будет, – решительно пообещал Фрелейн и взял портфель.

На рабочем столе было чисто: Фрелейн навел порядок еще неделю назад.

– В последнее время ты какой-то нервный. – Моргер легонько похлопал его по подбитому ватой плечу. – Убийство пойдет тебе на пользу.

– Знаю. – Снова улыбнувшись, Фрелейн пожал партнеру руку.

– Жаль, что я уже старый. – С горькой усмешкой Моргер бросил взгляд на свою больную ногу. – Иногда так и подмывает снова взяться за пистолет.

В свое время он был выдающимся Охотником. Убив десять Жертв подряд, Моргер вступил в закрытый клуб под названием «Десятка». Разумеется, после каждой охоты Моргеру приходилось исполнять роль Жертвы, так что всего он уложил двадцать человек.

– Будем надеяться, что моя Жертва не похожа на вас, – сказал Фрелейн полушутя.

– Не беспокойся. Таких, как я, больше не делают. Напомни, которая это по счету?

– Седьмая.

– Счастливое число. Ни пуха ни пера, – пожелал Моргер. – Оглянуться не успеешь, как попадешь в «Десятку».

Помахав на прощание, Фрелейн направился к двери, но Моргер еще не закончил с напутствиями.

– Главное, смотри в оба, – предупредил он. – Один просчет, и придется искать нового партнера, а меня устраивает тот, что есть.

– Буду осторожен, – пообещал Фрелейн.

Обычно он ездил домой на автобусе, но сегодня решил прогуляться. Нужно было проветрить голову, прийти в себя, а то ишь, разволновался, совсем как мальчишка перед первой охотой.

Шагая по тротуару, Фрелейн благоразумно смотрел вперед поверх голов. Поглядывать на других значит напрашиваться на пулю: Жертвы бывают нервные, кто-нибудь из них может решить, что ты ее Охотник.

Впереди стоял здоровенный билборд с рекламой услуг Д. Ф. О’Донована. Огромные красные буквы складывались в слова:

ВЫ ЖЕРТВА? ЗАЧЕМ РИСКОВАТЬ?

К ВАШИМ УСЛУГАМ СЕРТИФИЦИРОВАННЫЕ

СОГЛЯДАТАИ О’ДОНОВАНА.

МЫ ВЫЧИСЛИМ ВАШЕГО ОХОТНИКА.

ОПЛАТА ЗА РЕЗУЛЬТАТ!

«Как приду домой, – подумал Фрелейн, – позвоню Эду Морроу».

Он перешел дорогу и ускорил шаг. Ему не терпелось войти в свою однокомнатную квартиру, вскрыть конверт и узнать имя Жертвы.

Интересно, какая она? Умная или глупая? Богатая, как четвертая Жертва Фрелейна, или бедная, как первая и вторая? Наймет помощников или рискнет действовать в одиночку?

Сердцебиение участилось, весь организм пульсировал от охотничьего азарта. Превосходное ощущение.

В соседнем квартале загрохотало. Два выстрела один за другим, а позже еще один, контрольный.

«Кто-то свое отохотился, – подумал Фрелейн. – Удачи уцелевшему».

Как же здорово снова почувствовать себя живым человеком!

Наконец Фрелейн добрался до дома и сразу набрал номер Эда Морроу, своего соглядатая. В промежутках между вызовами тот работал автомехаником.

– Алло, Эд? Это Фрелейн.

– Ага, здрасьте, мистер Фрелейн.

– Я выхожу на охоту, Эд. – Фрелейн представил себе физиономию собеседника: костлявую, заляпанную машинным маслом, с ухмылкой на тонких губах.

– Это здорово, мистер Фрелейн, – обрадовался Эд Морроу. – Мне что, готовиться?

– Угадал. Я буду в отъезде, вернусь через неделю, максимум через две. Ну и в течение трех месяцев после убийства получу уведомление о статусе Жертвы.

– Буду ждать. Доброй охоты, мистер Фрелейн.

Фрелейн попрощался и положил трубку.

Заранее договориться с первоклассным соглядатаем – более чем разумная мера предосторожности. После охоты Фрелейну придется побыть Жертвой, и его жизнь в очередной раз будет зависеть от Эда Морроу. Эд, конечно, человек необразованный – круглый болван, если называть вещи своими именами. Но какое чутье на людей! Прирожденный соглядатай. Его водянистые глазки мигом выхватывают приезжего, а засады он устраивает с поистине дьявольской хитростью.

Незаменимый парень.

Фрелейн достал конверт и усмехнулся, вспомнив, какую свинью Морроу подложил последнему Охотнику. Все еще улыбаясь, он вынул из конверта лист бумаги и прочел имя Жертвы: Джанет Мари-Патциг.

Ему выпало убить женщину!

Фрелейн вскочил со стула и походил по комнате, после чего перечитал уведомление. Да, все верно. Джанет-Мэри Патциг. Девушка. К уведомлению прилагались три фотокарточки, адрес и обычный набор сведений.

Фрелейн нахмурился. Ему еще не приходилось убивать женщин.

Немного подумав, он снял трубку и набрал номер БЭК.

– Бюро эмоционального катарсиса, справочный отдел, – произнес мужской голос.

– Послушайте, тут такое дело, – начал Фрелейн. – Я только что получил уведомление, и оказалось, что мне выпала девица. Скажите, это не ошибка? – И он назвал имя девушки.

Клерк попросил подождать.

– Нет, никакой ошибки, сэр, – сказал он, порывшись в микрофишах. – Девушка прошла регистрацию добровольно, будучи в здравом уме и твердой памяти, а по закону у нее такие же права, как у любого мужчины.

– Вы не могли бы сказать, сколько убийств у нее на счету?

– Простите, сэр, но вам не положено знать ничего, кроме юридического статуса Жертвы и стандартных справочных данных, а эту информацию вы уже получили.

– Понятно. – Фрелейн помолчал. – Можно мне другую Жертву?

– Разумеется, по закону вы имеете полное право отказаться от охоты, но следующую Жертву вам назначат лишь после того, как вы сами побудете в роли Жертвы. Желаете отказаться?

– Нет-нет, – без промедления ответил Фрелейн. – Я просто любопытствовал. Спасибо.

Положив трубку, он ослабил ремень на брюках и уселся в самое глубокое из своих кресел. Нужно было поразмыслить.

Чертовы женщины, раздраженно думал он, вечно лезут в мужские дела. Что ж им на кухне-то не сидится? Да, они тоже полноправные граждане, но не женское это дело – людей убивать.

Он знал, что Бюро эмоционального катарсиса учредили из-за мужчин и только ради мужчин, сразу после Четвертой мировой войны, хотя некоторые историки считают, что мировых войн было не четыре, а шесть.

В те времена планета отчаянно нуждалась в передышке. Все истосковались по долгому и стабильному миру. Бюро было создано по практическим причинам, и занимались этим люди весьма практичные.

Говоря простым языком, дни человечества были сочтены. В каждой следующей войне применялось новое оружие, мощнее, эффективнее и смертоноснее прежнего. Быстро свыкаясь с этими новинками, солдаты все охотнее сеяли смерть.

И вот человечество оказалось на грани катастрофы. Следующая война стала бы последней. В самом прямом смысле, ведь на планете не осталось бы ни единой живой души.

А значит, мирные времена должны продлиться до скончания веков, и никаких других вариантов нет. Но практичные люди понимали, что добиться этого не так-то просто. Спрашивается, как быть с эмоциональным напряжением? Со страстями человеческими, из-за которых, в сущности, и начинаются любые войны? Почему в прошлом мир всегда сменялся войной?

«Потому что человеку нравится убивать себе подобных», – ответили практичные люди.

«Да что вы такое говорите!» – возопили идеалисты.

Но практичные люди, режиссеры вечного мира на Земле, пришли к выводу: как эти ни прискорбно, большинство разумных обитателей планеты испытывают насущную потребность в насилии.

Люди не ангелы. И не демоны. Люди – это всего лишь люди, а человеку свойственен боевой инстинкт.

Вооружившись достижениями науки и сосредоточив в своих руках огромную власть, практичные люди могли бы постепенно искоренить эту особенность человеческой расы. Многие считали, что так и следует поступить.

Но практичные люди думали иначе. Конкуренция – двигатель прогресса. О каком развитии может идти речь, если в человеке не останется любви к сражениям, если он потеряет способность проявить мужество перед лицом смертельной опасности? Эти качества, заявили практичные люди, являются ценнейшим достоянием человечества и залогом его вечного процветания. Без них планета скатится в каменный век.

Как выяснилось, склонные к насилию индивидуумы отличаются гибкостью ума, они наиболее энергичны и изобретательны.

Отсюда вопрос: как обеспечить прочный мир, как спасти человеческую расу от самоуничтожения, не отказываясь от столь ценных особенностей человеческого характера?

Практичные люди решили, что для этого надо направить склонность человека к насилию в новое русло. Предоставить людям отдушину, возможность реализовать свой инстинкт.

Первым крупным шагом была легализация гладиаторских боев – самых настоящих, с громом оружия и кровью. Но этого оказалось мало. Сублимация помогает до известного предела. Людям требовалось что-нибудь реальное.

Убийство – это убийство, и его ничем не заменить.

Поэтому убийство тоже было легализовано, но в строго индивидуальном порядке, только для тех, кто испытывал потребность убивать. Национальным правительствам было поручено создать Бюро эмоционального катарсиса.

После испытательного периода во всех Бюро разработали единый свод правил.

Любой человек, желающий забрать чужую жизнь, подавал заявление в БЭК, сообщал определенные сведения о себе, уплачивал страховой взнос, и ему предоставляли Жертву.

В соответствии с правилами тот, кто подписался на убийство, через несколько месяцев обязан был занять место Жертвы для другого Охотника – при условии, что сумел пережить свою охоту.

В общем и целом дело обстояло так: любой индивидуум имел возможность совершить столько убийств, сколько душе угодно, но после каждого убийства обязан был оказаться в шкуре Жертвы. Если ему удавалось прикончить своего Охотника, он мог подать заявление на следующее убийство или выйти из игры.

Прошло десять лет. За это время услугами БЭК воспользовалась примерно треть населения цивилизованного мира. Каждый из этих людей подал по меньшей мере одно заявление на убийство. Через какое-то время это число снизилось и застыло на отметке «одна четвертая».

Философы скорбно покачивали головами, но практичные люди были вполне довольны.

Война оказалась там, где ей место: в руках индивидуума.

Разумеется, легализация Охоты повлекла за собой ряд непростых последствий и дала толчок развитию крупной сферы услуг для Жертв и Охотников.

Бюро выбирало имена Жертв в случайном порядке. На охоту отводилось две недели. Охотник получал конверт с именем, адресом и описанием Жертвы, которую обязан был убить собственноручно, без какой-либо посторонней помощи, пользуясь только пистолетом стандартного калибра. Любая броня была запрещена.

Жертва получала уведомление на неделю раньше. В письме не было имени Охотника. Сообщалось лишь, что человеку выпала роль Жертвы. Ему дозволялось носить любую броню и нанимать соглядатаев. Соглядатай не имел права на убийство (такая привилегия была лишь у Охотника и Жертвы), но мог заметить в городе незнакомца или спровоцировать нервного стрелка на ошибку.

Чтобы прикончить Охотника, Жертве разрешалось устраивать засады и ловушки.

Лишение жизни или причинение вреда здоровью непричастного лица влекло за собой строгое наказание, ибо все остальные убийства были вне закона. Убийство из ненависти или с целью обогащения каралось смертной казнью.

Решение получилось на диво элегантное. Тот, кто чувствовал потребность убивать, имел право осуществить свое желание. Остальные же – то есть три четверти населения – не обязаны были марать руки.

В любом случае крупных войн больше не случалось и не намечалось. На смену им пришли сотни и тысячи войн «один на один».

Фрелейн не испытывал особого восторга при мысли, что ему предстоит убить женщину, но не виноват же он, в конце концов. Жертва знает, на что идет. Фрелейн не собирался отказываться от своей седьмой охоты. И проигрывать тоже не планировал.

До самого обеда он зубрил информацию о Жертве, после чего убрал конверт с уведомлением в охотничью папку.

Джанет Патциг жила в Нью-Йорке. Фрелейна это порадовало. Он любил охотиться в больших городах и уже давно хотел посмотреть Нью-Йорк. Возраст в письме не указывался, но, судя по фотокарточкам, Жертве было слегка за двадцать.

Фрелейн забронировал билет на рейс до Нью-Йорка, после чего принял душ и надел «Скорострел плюс», сшитый специально для таких случаев. Выбрал из обширной коллекции пистолет, почистил его, смазал, убрал в карман-катапульту и уложил кое-какие вещи в саквояж.

В венах возбужденно пульсировала кровь. «Удивительно, – думал он, – всегда как в первый раз. Рано или поздно тебе наскучит все на свете: выпивка, женщины, французские булки. Все, кроме убийства. Убийство – это всегда что-то новенькое».

Наконец он просмотрел библиотеку, решая, какие ему понадобятся книги.

Профильной литературы у него была целая полка, и все издания – самого лучшего качества. На сей раз ему не требовались учебники для Жертв: ни «Тактика Жертвы» Л. Фреда Трейси с упором на контроль окружающей обстановки, ни «Хватит думать как Жертва!» доктора Фриша. Они пригодятся через несколько месяцев, когда Фрелейн сменит роль. Сейчас ему нужны книги для Охотников.

«Тактика охоты на людей», пожалуй, самый авторитетный труд, но Фрелейн знал его почти наизусть, а «Устройство засад и ловушек» не годилось для его нынешних нужд.

Наконец он выбрал «Городскую охоту» Митвелла и Кларка, «Как углядеть соглядатая» Олгрина и «Думай как Жертва» этого же автора.

Теперь порядок. Оставив записку для молочника, Фрелейн запер дверь, поймал такси и отправился в аэропорт.

Прибыв в Нью-Йорк, он снял номер в гостинице Мидтауна, неподалеку от дома Жертвы. Администраторы улыбались и были подчеркнуто вежливы. Фрелейну это не понравилось. Не очень-то хорошо, когда в тебе с первого взгляда узнают убийцу.

Войдя в номер, он увидел на прикроватной тумбочке брошюру «Как получить максимум удовольствия от эмоционального катарсиса» с наилучшими пожеланиями от руководства гостиницы. Улыбнувшись, Фрелейн пролистал брошюру.

Он еще ни разу не был в Нью-Йорке, поэтому всю вторую половину дня гулял по улицам в районе Жертвы, а потом заглянул в пару-тройку магазинов.

Магазин Мартинсона и Блэка был просто чудо. Фрелейн как завороженный бродил по отделу «Все для Охотника и Жертвы», рассматривая легкие бронежилеты и шляпы от Ричарда Арлингтона с пуленепробиваемой тульей.

На стене висел огромный плакат с рекламой новейшей модели запасного пистолета тридцать восьмого калибра.

«Пользуйтесь „Меткачом“ Мэлверна! – кричал текст. – Пистолет одобрен Бюро эмоционального катарсиса! Магазин на двенадцать патронов, максимальное рассеивание менее 0,001 дюйма на 1000 футов. Не промажьте по Жертве! Не рискуйте жизнью, выбирайте самое лучшее! „Меткач“ Мэлверна – залог вашей безопасности!»

Фрелейн улыбнулся. Хорошая реклама, и маленький черный пистолет выглядит на удивление внушительно. Но Фрелейн был вполне доволен собственным оружием.

В тот день действовала скидка на псевдотрость с магазином на четыре патрона: тут тебе и безопасность, и фактор внезапности. В молодости Фрелейн не пропускал ни одной новинки, но с возрастом понял, что надежнее всего пользоваться старомодными орудиями убийства.

За витриной магазина прошествовали четверо служащих из департамента санитарного надзора. У них была каталка, а на каталке – недавно убитый человек. Фрелейн сокрушенно покачал головой: надо же, пропустил такое представление.

Потом он поужинал в неплохом ресторане и пораньше лег спать. Завтра будет много дел.

На следующий день Фрелейн снова прогулялся по району Жертвы, то и дело поглядывая на ее фотокарточку. К прохожим не присматривался и шагал быстро, словно куда-то спешил: бывалые охотники всегда передвигаются именно так.

Он прошел мимо нескольких баров, заглянул в какое-то заведение, пропустил стаканчик, еще немного прогулялся по Лексингтон-авеню, свернул в переулок и оказался возле симпатичного кафе с открытой верандой.

Вот она. Ошибки быть не может, это девушка с фотографии. Джанет Патциг сидела за столиком на улице, уткнувшись взглядом в свой бокал. Когда Фрелейн проходил мимо, она не подняла глаз.

В конце квартала Фрелейн свернул за угол и остановился. У него дрожали руки.

Она что, спятила, что расположилась на самом виду? Считает себя бессмертной?

Взмахом руки Фрелейн подозвал такси и велел водителю объехать вокруг квартала. Да, все верно: она сидит на прежнем месте. Фрелейн хорошенько присмотрелся к ней.

Ему показалось, что девушка выглядит еще моложе, чем на фото. Навскидку он бы дал ей двадцать лет. Может, двадцать один. Волосы были разделены пробором и зачесаны за уши, как у монашки, а на лице, по мнению Фрелейна, читались печаль и покорность судьбе.

Она что, даже не будет защищаться?

Расплатившись с водителем, Фрелейн юркнул в аптеку. Вошел в свободную телефонную будку и позвонил в БЭК.

– Вы уверены, что жертва по имени Джанет-Мари Патциг получила уведомление?

– Минуточку, сэр. – Пока клерк проверял информацию, Фрелейн барабанил пальцами по двери. – Да, сэр. Получила и прислала нам подтверждение. Что-то не так, сэр?

– Все в порядке, – сказал Фрелейн. – Просто решил уточнить.

В конце концов, какое ему дело, будет она защищаться или не будет. Что так, что этак Фрелейн имеет право ее убить.

Потому что сейчас его очередь.

Вместо этого, однако, он отправился в кино. После ужина вернулся к себе в номер, прочитал брошюру БЭК, лег на кровать и уставился в потолок.

Всего-то и нужно всадить в нее пулю. Пристрелить, даже не выходя из такси.

«Что ж она такая неспортивная?» – с обидой думал он, пока не уснул.

Назавтра Фрелейн снова прошел мимо кафе. Девушка сидела за тем же столиком. Фрелейн поймал такси и сказал водителю:

– Давай вокруг квартала, как можно медленнее.

– Понял. – Водитель саркастически усмехнулся.

Сидя в такси, Фрелейн высматривал соглядатаев. Похоже, у девушки их не было. Обе ее руки лежали на столе, на самом виду.

Неподвижная мишень, проще не бывает.

Фрелейн нажал потайную кнопку на двубортном пиджаке. Сработала пружинка, в руке у него оказался револьвер. Фрелейн откинул барабан, проверил патроны, со щелчком вернул барабан на место и произнес:

– Теперь совсем медленно.

Такси ползло мимо кафе. Фрелейн тщательно прицелился в девушку, держа палец на спусковом крючке, но вдруг выпалил:

– Проклятье!

Как назло, мимо девушки прошел официант. Фрелейну вовсе не хотелось случайно подстрелить постороннего.

– Еще раз вокруг квартала, – сказал он водителю.

Тот, снова ухмыльнувшись, сгорбился за рулем. Интересно, как бы он себя повел, узнав, что Фрелейн охотится на женщину.

На сей раз официанта возле столика не оказалось. Сосредоточенно глядя на зажигалку, печальная девушка прикуривала сигарету. Фрелейн прицелился ей в переносицу и задержал дыхание.

Помотал головой и спрятал пистолет в карман.

Ну что за идиотка! Весь катарсис ему испортила.

Расплатившись с таксистом, он вышел на тротуар.

Слишком все просто. Он привык к настоящим схваткам. Уложить тех шестерых было совсем нелегко. Жертвы прибегали к всевозможным ухищрениям. Один умник нанял не меньше дюжины соглядатаев, но Фрелейн всех обвел вокруг пальца, подстраивая тактику под ситуацию.

Однажды он переоделся молочником. В другой раз – инкассатором.

За шестой Жертвой пришлось гоняться по всему хребту Сьерра-Невада. Тот парень ранил Фрелейна, но Охотник оказался более метким стрелком.

Ну а здесь чем гордиться? Что скажут в «Десятке»?

От этой мысли Фрелейн мгновенно пришел в себя. Ему страшно хотелось стать членом клуба.

Даже если он не будет убивать девушку, все равно придется побыть Жертвой для какого-нибудь Охотника. А если выживет, то попадет в клуб лишь четыре охоты спустя.

А то и вообще никогда не попадет, такими-то темпами.

Проходя мимо кафе, он неожиданно для самого себя остановился и сказал:

– Здравствуйте.

Джанет Патциг подняла на него печальные голубые глаза, но ничего не ответила.

– Знаете, – продолжил он, присев за ее столик, – если я вам мешаю, так и скажите, и я сразу уйду. Я первый раз в Нью-Йорке, приехал на симпозиум. Очень захотелось побеседовать с дамой. Если вы против…

– Мне все равно, – невыразительно ответила Джанет Патциг.

– Бренди, – заказал Фрелейн официанту.

Стакан Джанет Патциг был еще наполовину полон.

Фрелейн смотрел на девушку и чувствовал, как в грудной клетке колотится сердце. Выпить со своей Жертвой – вот это уже на что-то похоже!

– Меня зовут Стэнтон Фрелейн, – представился он, понимая, что его имя ей ничего не скажет.

– Джанет.

– А фамилия?

– Патциг.

– Приятно познакомиться, – сказал Фрелейн совершенно естественным тоном. – Джанет, какие у вас планы на вечер?

– Сегодня вечером меня, наверное, убьют, – тихо сказала она.

Фрелейн внимательно смотрел на нее. Неужели она его раскусила? Может, у нее под столом пистолет, нацеленный ему в живот?

Он положил палец на вшитую в пиджак потайную кнопку и спросил:

– Вы Жертва?

– Угадали, – язвительно ответила Джанет. – На вашем месте я бы уносила отсюда ноги. Не стоит нарываться на шальную пулю.

Но чем объясняется это спокойствие? Неужели она выбрала такой способ самоубийства?

Может, ей и правда все равно? Просто хочет умереть?

– А что, у вас нет соглядатаев? – спросил он, старательно изображая удивление.

– Нет. – Она подняла голову, посмотрела Фрелейну в глаза, и он увидел то, чего не замечал раньше.

Джанет Патциг была красавица.

– Я была непослушной девочкой и плохо себя вела, – беспечно сказала она. – Решила, что мне хочется кого-нибудь убить, подала заявку в БЭК. А потом… просто не смогла, и все.

Фрелейн сочувственно покивал.

– Но я, разумеется, по-прежнему в игре. Даже если отказываешься стрелять, после охоты тебя назначают Жертвой.

– Но почему вы не наняли соглядатаев? – спросил Фрелейн.

– Я не смогу убить человека, – ответила она. – Не смогу, вот и все. У меня даже пистолета нет.

– Вы очень храбрая, – сказал Фрелейн. – Взяли и уселись на открытом месте.

На самом деле он поверить не мог, что перед ним такая круглая дура.

– Ну а что мне делать? – апатично спросила она. – От Охотника не спрячешься. Конечно, если это настоящий Охотник. А исчезнуть так, чтобы никто не нашел… Мне это не по карману.

– И тем не менее надо как-то позаботиться о своей безопасности… – начал Фрелейн, но девушка перебила его:

– Нет. Я уже приняла решение. Вся эта система попросту бесчеловечна. Когда я увидела свою Жертву, когда поняла, с какой легкостью могу… могу… – Она тут же взяла себя в руки и с улыбкой сказала: – Ладно, не будем на эту тему.

Улыбка у нее была ослепительная.

Они разговорились. Фрелейн рассказывал ей про свою работу, она ему – про Нью-Йорк. Ей было двадцать два года. Она была несостоявшейся актрисой.

Они поужинали. Фрелейн пригласил ее на гладиаторские бои, она не отказалась, и он, как ни странно, почувствовал себя совершенно счастливым.

Фрелейн вызвал такси – такое чувство, что с момента прибытия в Нью-Йорк он только и делает, что колесит по городу на такси, – и открыл дверцу для Джанет. Она села на заднее сиденье. Фрелейн медлил. Убить ее сейчас было бы проще простого.

Но он сдержался. «Не спеши», – сказал он себе.

Гладиаторские бои были такие же, как и везде, разве что нью-йоркские гладиаторы выступали чуть старательнее. Обычные исторические сценки: схватки мечников и парней с ловчими сетями, дуэли на саблях и рапирах – как правило, до смерти. Ну а как же без этого?

Потом были бои с быками, львами и носорогами, а после них – более поздние реконструкции, с баррикадами, луками и стрелами.

И поединок на канате.

Короче говоря, вечер прошел приятно.

Фрелейн проводил девушку домой. Ладони у него были липкими от испарины.

Еще ни одна женщина не нравилась ему так, как Джанет Патциг. И он имел полное право ее убить.

Фрелейн не знал, что делать.

Она пригласила его к себе. Они уселись рядом. Девушка достала свою огромную зажигалку, закурила сигарету, откинулась на спинку дивана и спросила:

– Когда уезжаете домой? Скоро?

– Ну, наверное, – ответил Фрелейн. – Завтра последний день симпозиума.

– Жаль, что мы так быстро расстанемся, – сказала она после паузы.

Какое-то время оба молчали. Джанет встала и направилась к бару.

Фрелейн проводил ее взглядом. Ну все, пора. Он коснулся кнопки на пиджаке.

И понял, что уже прошел точку невозврата. Он не выстрелит. Как можно убить девушку, в которую влюблен?

Осознание того, что он влюбился, потрясло его до глубины души. Он приехал сюда за Жертвой, а не за женой.

Девушка вернулась со стаканом в руке и села напротив Фрелейна.

– Джанет, – сказал он, – я люблю вас.

Она сидела и смотрела на него, и в глазах у нее стояли слезы.

– Так нельзя, – наконец возразила Джанет. – Я Жертва. Я не доживу до…

– Ничего подобного. Ваш Охотник – это я.

Снова взглянув на него, она неуверенно рассмеялась и спросила:

– И что же, сейчас вы меня убьете?

– Не говорите чепухи, – сказал он. – Сейчас я предложу вам руку и сердце.

Вдруг она оказалась у него в объятиях и воскликнула:

– О боже! Все эти муки ожидания… Было так страшно…

– Все позади, – утешал ее Фрелейн. – Зато будет что рассказать детям. Как папа приехал убить маму, а вместо этого на ней женился.

Она поцеловала его, отсела и закурила новую сигарету.

– Ну что, давайте вещи собирать, – сказал Фрелейн. – Надо…

– Не спешите, – перебила его Джанет. – Вы не спросили, люблю ли я вас.

– Простите?..

Она улыбалась, направив на него зажигалку. В корпусе чернело отверстие. Аккурат под девятимиллиметровый патрон.

– Что за шутки?! – Фрелейн вскочил с дивана.

– Милый, я не шучу, – сказала она.

В голове у Фрелейна пронеслась мысль: а с чего он взял, что ей слегка за двадцать? Он смотрел на Джанет, смотрел во все глаза и понимал, что ей никак не меньше тридцати и каждый год из этих напряженных десятилетий оставил у нее на лице свой след.

– Я не люблю вас, Стэнтон, – вкрадчиво сказала она, не опуская зажигалки.

Фрелейн хотел сделать вдох – хотел, но не мог. В голове пронеслась еще одна мысль: какая же она замечательная актриса, эта Джанет. Наверное, поняла все с самого начала.

Фрелейн нажал на кнопку, и пистолет очутился у него в руке, взведенный и снятый с предохранителя.

Что-то ударило его в грудь, и он упал, опрокинув журнальный столик.

Пистолет вывалился из руки. Тяжело дыша, теряя сознание, Фрелейн смотрел, как Джанет целится, чтобы сделать контрольный выстрел.

– Ну вот я и в «Десятке», – воодушевленно произнесла она и нажала на спуск.

Бремя человека

Эдвард Флэзвелл купил за глаза астероид в Межзвездной земельной конторе, расположенной на Земле. Он выбрал его по фотоснимку, где не было почти ничего, кроме живописных гор. Но Флэзвелл был любитель гор, он даже заметил клерку, принимавшему заявки:

– А ведь, пожалуй, браток, там и золотишко есть?

– Как же, как же, старик, – в тон ему отвечал клерк, удивляясь про себя, как может человек в здравом рассудке забраться куда-то на расстояние нескольких световых лет от ближайшего существа женского пола. На это способен разве лишь сумасшедший, заключил про себя клерк, окидывая Флэзвелла испытующим взглядом.

Но Флэзвелл был в здравом уме. Он просто не думал об этом.

Итак, он подписал обязательство на незначительную сумму, имеющую быть выплаченной в определенный срок, а также обещание вносить ежегодно значительные улучшения в свой участок. Не успели просохнуть на купчей чернила, как он взял билет на радиоуправляемый грузовой корабль второго класса, погрузил на него ассортимент подержанного оборудования и отправился в свои владения.

По прибытии на место начинающие колонисты обычно убеждаются, что приобрели кусище голой скалы. Не то Флэзвелл. Его астероид Шанс, как он его назвал, имел некий минимум атмосферы, а для чистого воздуха в него можно было подкачать кислорода. Была там и вода – бурильный молоток обнаружил ее на двадцать третьей пробе. В живописных горах не оказалось золота, зато нашлось немного полезного тория. А главное, значительная часть почвы оказалась пригодной для выращивания диров, олджей, смисов и других экзотических плодовых деревьев. И Флэзвелл частенько говорил своему старшему роботу:

– Увидишь, я еще стану здесь богатым человеком!

На что робот неизменно отвечал:

– Истинная правда, босс!

Астероид и в самом деле оказался из многообещающих. Освоить его было не под силу одному человеку, но Флэзвеллу едва исполнилось двадцать семь лет, он обладал крепким сложением и решительным характером. Земля расцветала под его руками. Месяц проходил за месяцем, а Флэзвелл все так же возделывал свои сады, разрабатывал рудники и вывозил товары на единственном грузовом корабле, изредка навещавшем его астероид.

Однажды старший робот сказал ему:

– Хозяин, человек, сэр, вы мне что-то не нравитесь, мистер Флэзвелл, сэр!

Флэзвелл досадливо поморщился. Бывший владелец его роботов был сторонник человеческого супрематизма, и притом самого бешеного толка. Своих роботов он запрограммировал согласно собственным представлениям о должном уважении к человеку. Их ответы раздражали Флэзвелла, однако новая программа потребовала бы затрат. А где бы еще достал он роботов по такой сходной цене!

– Со мной все в порядке, Ганга-Сэм, – ответил он.

– Ах, прошу прощения, сэр! Но это не так, мистер Флэзвелл, сэр! Вы даже сами с собой разговариваете в поле – простите, что я осмелился вам это сказать.

– Пустяки, не имеет значения.

– И в левом глазу у вас, я замечаю, тик появился, саиб! И руки у вас дрожат. И вы слишком много пьете, сэр. И…

– Довольно, Ганга-Сэм! Робот должен знать свое место, – ответил Флэзвелл. Но, заметив выражение обиды, которое робот умудрился изобразить на своем металлическом лице, он вздохнул и сказал: – Разумеется, ты прав. Да ты и всегда прав, дружище! Что же это со мной, в самом деле?

– Вы взвалили на себя слишком тяжелое бремя человека.

– Это я и сам знаю! – И Флэзвелл всей пятерней взъерошил непослушные черные волосы. – Иногда я завидую вам, роботам. Вечно вы смеетесь, беззаботные и счастливые.

– Это потому, что у нас нет души.

– У меня она, к сожалению, есть. Так что бы ты мне присоветовал?

– Поезжайте в отпуск, мистер Флэзвелл, босс! – предложил Ганга-Сэм и мудро предпочел скрыться, чтобы дать хозяину время подумать.

Флэзвелл по достоинству оценил любезное предложение слуги, но ехать в отпуск было сложно. Его астероид Шанс находился в Троцийской системе, пожалуй самой изолированной, какую можно найти в наши дни. Правда, он был расположен на расстоянии всего лишь пятнадцати летных дней от сомнительных развлечений Цитеры III и разве лишь чуть подальше от Нагондисона, где человек с луженой глоткой мог вволю повеселиться. Но расстояние – деньги, а деньги – как раз то самое, что Флэзвелл хотел выколотить из своего Шанса.

Флэзвелл развел еще много культур, добыл еще много тория и отпустил бороду. Он продолжал что-то бормотать себе под нос, находясь в поле, и налегал на бутылку рома по вечерам. Кое-кто из роботов, простых сельскохозяйственных рабочих, пугался, когда Флэзвелл, пошатываясь, проходил мимо. Нашлись и такие, что начали уже молиться разжалованному богу огня. Но верный Ганга-Сэм вскоре положил конец этому зловещему развитию событий.

– Глупые вы машины! – говорил он роботам. – Человеческий босс – он в порядке. Он сильный и добрый! Верьте, братья. Я не стал бы вас обманывать!

Но воркотня не прекращалась, потому что роботы требовали, чтобы человек наставлял их своим примером. Бог весть к чему бы это привело, не получи Флэзвелл с очередной партией продовольствия новенький сверкающий каталог компании «Рэбек-Уорд».

Любовно развернул он его на своем грубом пластмассовом столике и при свете простой люминесцентной лампочки начал в него вникать. Какие чудеса там рекламировались на зависть и удивление одинокому колонисту! Домашние самогонные аппараты, заменители луны, портативные солидовизоры и…

Флэзвелл перевернул страницу, прочел, сглотнул слюну и снова перечел. Объявление гласило:

НЕВЕСТЫ – ПОЧТОЙ!

Колонисты! Довольно страдать от проклятого одиночества! Довольно нести одному бремя человека! «Рэбек-Уорд» впервые в истории предлагает вам отборный контингент невест для колониста! С гарантией!

Рэбек-уордовская модель пограничной невесты отбирается по признаку здоровья, приспособляемости, проворства, стойкости, всякой полезной колонисту сноровки и, разумеется, известной миловидности. Эти девушки могут жить на любой планете, поскольку центр тяжести у них расположен сравнительно низко, пигментация кожи подходит для любого климата, а ногти на руках и ногах короткие и крепкие. Что до фигуры, то они сложены пропорционально, но вместе с тем не так, чтобы отвлекать человека от дела, каковое достоинство, без сомнения, оценит наш трудяга-колонист.

Рэбек-уордовская пограничная модель представлена в трех размерах (спецификация) – на любой вкус. По получении вашего запроса «Рэбек-Уорд» вышлет вам свежезамороженный экземпляр грузовым кораблем третьего класса. Это сократит до минимума почтовые расходы.

Спешите заказать образцовую пограничную невесту сегодня же!

Флэзвелл послал за Ганта-Сэмом и показал ему объявление. Человек-машина прочитал его про себя, а потом взглянул хозяину прямо в лицо.

– Как раз то, что нам требуется, эфенди, – сказал старший робот.

– Ты думаешь? – Флэзвелл вскочил и взволнованно зашагал по комнате. – Но ведь я не предполагал жениться. И потом, кто же так женится? Да еще понравится ли мне она?

– Человеку-мужчине положено иметь человека-женщину.

– Согласен, но…

– Неужто они заодно не пришлют свежезамороженного священника?

По мере того как Флэзвелл проникал в хитрую догадку слуги, по лицу его расползалась довольная усмешка.

– Ганга-Сэм, – сказал он, – ты, как всегда, ухватил самую суть дела. По-моему, контракт предусматривает мораторий на обряд, чтобы человек мог собраться с мыслями и принять решение. Заморозить священника – дорогое удовольствие. А пока суд да дело, неплохо иметь под рукой девушку, которая возьмет на себя положенную ей работу.

Ганга-Сэм ухитрился изобразить на лице загадочную улыбку. Флэзвелл сразу же сел и заказал образцовую пограничную невесту малого размера: он считал, что и этого более чем достаточно. Ганга-Сэму было поручено передать заказ по радио.

В ожидании Флэзвелл себя не помнил от волнения. Он уже загодя стал посматривать на небо. Роботам передалось его настроение. Вечерами их беззаботные песни и пляски прерывались взволнованным шепотом и затаенными смешками. Механические люди проходу не давали Ганга-Сэму:

– Эй, мастер! Расскажи, какая она, эта человек-женщина, хозяйка?

– Не ваше дело, – отвечал Ганга-Сэм. – Это дело человека. Вам, роботам, лучше не соваться!

Но в конце концов и он не выдержал характера и стал наравне с другими поглядывать на небо.

Все эти недели Флэзвелл размышлял о преимуществах пограничной невесты. И чем больше он думал, тем больше привлекала его сама идея. Эти накрашенные, расфранченные куколки решительно не по нему. Как приятно обзавестись жизнерадостной, практичной, рассудительной подругой жизни, умеющей стряпать и стирать; она будет присматривать за домом и за роботами, кроить, шить и варить варенье…

В этих грезах коротал он дни, искусывая себе до крови ногти.

Наконец корабль засверкал на горизонте. Он приземлился, выбросил за борт объемистый контейнер и улетел по направлению к Амире IV.

Роботы подобрали контейнер и принесли его Флэзвеллу.

– Ваша нареченная, сэр! – ликовали они, подкидывая на ладонях масленки.

Флэзвелл объявил на радостях, что дает им свободных полдня, и вскоре остался в столовой один с большим холодным ящиком. Надпись на крышке гласила: «Обращаться осторожно! Внутри женщина!»

Он нажал на ручки размораживателя, выждал положенный час и открыл контейнер. Внутри оказался второй, потребовавший для разморозки целых два часа. Флэзвелл в нетерпении бегал из угла в угол, догрызая на ходу остатки ногтей.

Наконец настало время раскрыть и этот ящик. Трясущимися руками Флэзвелл снял крышку и увидел…

– Э-э-это еще что?! – воскликнул он.

Девушка в контейнере прищурилась, зевнула как кошечка, открыла глаза и села. Оба уставились друг на друга, и Флэзвелл понял, что произошла ужасная ошибка.

На ней было прелестное, но абсолютно непрактичное платьице, на котором золотыми нитками было вышито ее имя – Шейла. Вслед за этим Флэзвеллу бросилось в глаза изящество ее фигурки, нимало не подходившей для тяжелого труда во внепланетных условиях, и белоснежная кожа – под жгучим астероидным летним солнцем она, конечно, покроется волдырями. А уж руки – изящные, с длинными пальцами и алыми ноготками, совсем не то, что обещал каталог «Рэбек-Уорд». Что же до ног и прочих статей, решил про себя Флэзвелл, то все это уместно на Земле, но не здесь, где человек целиком принадлежит своей работе.

Нельзя было даже сказать, что у нее низко расположен центр тяжести. Как раз наоборот!

И Флэзвелл почувствовал, что его обманули, одурачили, обвели вокруг пальца.

Шейла выпорхнула из своего кокона, подошла к окну и окинула взглядом цветущие зеленые поля Флэзвелла в рамке живописных гор.

– А где же пальмы? – спросила она.

– Пальмы?..

– Разумеется. Мне говорили, что на Сирингаре-пять растут пальмы.

– Так это же не Сирингар-пять, – ответил Флэзвелл.

– Как, разве вы не паша де Шре? – ахнула Шейла.

– Ничуть не бывало. Обыкновенный пограничный житель. А вы разве не пограничная невеста?

– Ну и ну! Разве я на нее похожа? – огрызнулась Шейла, гневно сверкая глазами. – Я – модель «ультралюкс» в роскошном оформлении, мне была выписана путевка на субтропическую райскую планету Сирингар-пять.

– Обоих нас подвели. Очевидно, напутали в транспортном отделе, – угрюмо отозвался Флэзвелл.

Девушка оглядела голую столовую, и ее хорошенькое личико скривилось в гримаску.

– Но вы ведь можете устроить, чтоб меня переправили на Сирингар-пять?

– Что до меня, то я не позволяю себе даже поездки в Нагондисон, – сказал Флэзвелл. – Но я извещу «Рэбек-Уорд» об этом недоразумении, и они, конечно, перевезут вас, когда пришлют мне мою образцовую пограничную невесту.

Шейла повела плечиком.

– Путешествия расширяют кругозор, – заметила она небрежно.

Флэзвелл рассеянно кивнул. Он крепко задумался. Эта девушка, по всему видно, лишена достоинств образцовой колонистки. Но она удивительно хороша собой. Почему бы не превратить ее пребывание здесь в нечто приятное для обеих сторон?

– При сложившихся условиях, – сказал он, со своей самой располагающей улыбкой, – ничто не мешает нам стать друзьями.

– При каких это условиях?

– Просто мы единственные люди на всем астероиде. – И он слегка прикоснулся к ее плечику. – Давайте выпьем! Вы расскажете мне о себе. Были вы…

Но тут за его спиной раздался оглушительный лязг. Он повернулся и увидел, что из особого отделения в контейнере вылезает небольшой коренастый робот, сидевший там на корточках.

– Что вам здесь нужно? – спросил Флэзвелл.

– Я – брачующий робот, – сказал робот. – Уполномочен государством регистрировать браки в космосе. А также прикомандирован компанией «Рэбек-Уорд» к этой молодой леди на правах ее опекуна, дуэньи и защитника, пока моя основная миссия, а именно свершение брачного обряда, не будет успешно выполнена.

– Наглый холуй, проклятый робот! – чертыхнулся Флэзвелл.

– А чего же вы ждали? – спросила Шейла. – Уж не свежезамороженного ли священника?

– Конечно нет! Но согласитесь, робот-дуэнья…

– Лучшей и быть не может! – запротестовала она. – Вы не представляете, как некоторые мужчины ведут себя на расстоянии нескольких световых лет от Земли.

– Вы так думаете?

– По крайней мере, так говорят, – ответила Шейла, скромно потупившись. – Да и согласитесь, нареченная невеста паши де Шре не может путешествовать без охраны.

– Возлюбленные чада, – загнусил робот нараспев, – мы собрались здесь, чтобы соединить…

– Не сейчас, – надменно оборвала его Шейла. – И не с этим…

– Я поручу роботам приготовить для вас комнату! – прорычал Флэзвелл и удалился, ворча себе что-то под нос насчет бремени человека.

Он послал радиограмму в «Рэбек-Уорд», и ему сообщили, что заказанная модель невесты будет выслана безотлагательно, а самозванку у него заберут. После чего он возвратился к обычным своим трудам с твердым намерением не замечать Шейлу и ее дуэнью.

На Шансе опять закипела работа. Предстояло разведать новые месторождения тория и вырыть новые колодцы. Приближался сбор урожая, роботы долгие часы проводили в поле и в садах, их честные металлические физиономии лоснились от машинного масла, воздух был напоен благоуханием цветущего дира.

Между тем Шейла заявляла о своем присутствии с вкрадчивой, но тем более ощутимой силой. Вскоре над голыми лампочками люминесцентного света запестрели пластмассовые абажуры, угрюмые окна украсились занавесками, а пол – разбросанными там и сям половиками. Да и вообще во всем доме замечались перемены, которые Флэзвелл не так видел, как ощущал.

Стало разнообразнее и питание. У робота-повара от времени стерлась во многих местах его памятная лента, и теперь все меню бедняги сводилось к бефстроганову, огуречному салату, рисовому пудингу и какао. Все время своего пребывания на Шансе Флэзвелл стоически обходился этим меню и только иногда разнообразил его пайками НЗ.

Взяв повара в работу, Шейла с поистине железным терпением нанесла на его ленту рецепты жаркого, тушеного мяса, салата оливье, яблочного пирога и многое другое. Таким образом, в отношении питания на Шансе наметились крупные перемены к лучшему. Когда же Шейла начала заполнять вакуумные баллоны смиссовым джемом, Флэзвелла окончательно одолели сомнения.

Что ни говори, а рядом – на редкость практичная и деловитая особа; несмотря на расточительную внешность, она делает все, что требуется от пограничной жены. Плюс у нее еще и другие достоинства! Далась ему эта рэбек-уордовская пограничная модель!

Поразмыслив на эту тему, Флэзвелл сказал своему старшему роботу:

– Ганга-Сэм, у меня с этим делом положительно ум за разум заходит!

– Чего изволите? – отозвался старший робот с каким-то особенно безразличным выражением на металлическом лице.

– Мне сейчас, как никогда, необходима ваша роботовская интуиция, – продолжал Флэзвелл. – Она себя совсем неплохо показала – верно, Ганга-Сэм?

– Человек-женщина взяла на себя свою, положенную ей долю бремени человека.

– Да, так оно и есть. Вопрос – на сколько ее хватит? Сейчас она делает не меньше, чем образцовая пограничная жена. Стряпает, заготавливает консервы…

– Рабочие ее любят, – сказал Ганга-Сэм с простодушным достоинством. – Вы и не знаете, сэр, когда на прошлой неделе у нас началась эпидемия ржавчины, мэм пользовала нас ночью и днем и утешала испуганных молодых рабочих.

– Возможно ли? – воскликнул потрясенный Флэзвелл. – Девушка из хорошего дома, одно слово – модель «люкс»…

– Не важно, она – человек, и у нее хватило силы и благородства взвалить на себя бремя человека.

– А знаешь… – сказал Флэзвелл с запинкой. – Ты меня убедил. Я и в самом деле считаю, что она подходит нам. Не ее вина, что она не пограничная модель. Все зависит от отбора и ухода, тут уж ничего не попишешь. Пойду скажу ей – пусть остается. И аннулирую свой заказ «Рэбеку».

В глазах робота вспыхнуло странное выражение – почти смех. Он низко поклонился и сказал:

– Все будет, как хозяин скажет.

Флэзвелл побежал искать Шейлу.

Он нашел ее в медпункте, устроенном на бывшем складе инструментов. Здесь с помощью роботехника Шейла лечила вывихи и ссадины, эти обычные хвори у существ с металлической кожей.

– Шейла, – сказал Флэзвелл, – мне надо с вами поговорить.

– Ладно, – отозвалась она рассеянно, – вот только закреплю болт. – Она искусно вставила болт на место и потрепала робота по плечу гаечным ключом. – А теперь, Педро, испробуем твою ногу.

Робот осторожно ступил на больную ногу, а потом налег на нее всей тяжестью. Убедившись, что она его держит, он со смешными ужимками заплясал вокруг человека-женщины, приговаривая:

– Ай да мэм, вы замечательно ее исправили, босс-леди! Грациас, мэм!

Все так же смешно пританцовывая, он вышел на солнце.

Флэзвелл и Шейла, посмеиваясь, смотрели ему вслед.

– Они совсем как дети! – сказал Флэзвелл.

– Их нельзя не любить, – подхватила Шейла. – Веселые, беззаботные…

– Но у них нет души, – напомнил Флэзвелл.

– Да, – отозвалась она, сразу посерьезнев. – Это правда. Так зачем же я вам понадобилась?

– Я хотел вам сказать…

Тут Флэзвелл огляделся. Медпункт содержался в безукоризненной, стерильной чистоте. Повсюду на полках лежали гаечные ключи, болты, шурупы, ножовки, пневматические молотки и прочий хирургический инструментарий. Пожалуй, обстановка не благоприятствовала объяснению, к которому он готовился.

– Давайте уйдем отсюда, – сказал он.

Они вышли из больницы и цветущими зелеными садами направились к подножию любимых Флэзвеллом величественных гор. Затененный отвесными утесами, тут поблескивал тихий темный пруд, а над ним склонились гигантские деревья, выращенные при помощи стимуляторов роста.

Здесь они остановились.

– Вот что я хотел вам сказать, – начал Флэзвелл. – Вы, Шейла, меня удивили. Я думал, вы из белоручек, не знающих, куда себя девать. Ваши привычки, ваше воспитание, да и ваша наружность – все указывало на это. Но я был не прав. Вы не убоялись трудностей нашей пограничной жизни, вы одержали верх и завоевали все сердца.

– Все ли? – вкрадчиво спросила Шейла.

– По-моему, я говорю от имени каждого робота на этом астероиде. Они вас боготворят. Я считаю, что вы наша и должны остаться здесь.

Наступила пауза, только хлопотун-ветер шелестел в гигантских, искусственно взращенных деревьях и рябил темную поверхность озера.

Наконец она сказала:

– Вы и в самом деле думаете, что мне нужно здесь остаться?

Флэзвелла захлестнуло ее пленительное очарование, он чувствовал, что тонет в топазовой глубине ее глаз. Сердце его учащенно забилось, он коснулся ее руки, и она чуть-чуть задержала его пальцы в своих.

– Шейла…

– Да, Эдвард?..

– Возлюбленные чада! – пролаял скрипучий металлический голос. – Мы собрались здесь, чтобы…

– Опять вы не вовремя, болван! – разгневалась Шейла.

Брачующий робот выступил из кустов и сказал недовольно:

– Уж я-то меньше всего люблю соваться в дела людей, но такова программа, записанная в моем запоминающем устройстве, и никуда от этого не денешься! Если вы меня спросите, так эти физические контакты вообще ни к чему. Чтобы убедиться на опыте, я и сам как-то пробовал обняться с роботом-швеей. И заработал здоровую ссадину. А раз я даже почувствовал во всем теле что-то вроде электрического тока или колотья и в глазах у меня замелькали какие-то геометрические фигуры. Гляжу – а это с провода сорвался изолятор. Ощущение было не из приятных…

– Наглый холуй, проклятый робот! – чертыхнулся Флэзвелл.

– Не сочтите меня навязчивым. Я только хотел объяснить, что и сам не вижу смысла в инструкции всемерно препятствовать физическому сближению до венчального обряда. Но, к сожалению, приказ есть приказ. А потому нельзя ли нам сейчас покончить с этим делом?

– Нет! – грозно сказала Шейла.

И робот, покорно пожав плечами, опять полез в кусты.

– Терпеть не могу, когда робот забывается! – сказал Флэзвелл. – Но это уже не имеет значения!

– Что не имеет значения?

– Да, – сказал Флэзвелл убежденно, – вы ни в чем не уступите ни одной пограничной невесте, и при этом вы куда красивее. Шейла, согласны вы стать моей женой?

Робот, неуклюже возившийся в кустарнике, снова выполз наружу.

– Нет! – сказала Шейла.

– Нет? – повторил озадаченный Флэзвелл.

– Вы меня слышали! Нет. Ни под каким видом!

– Но почему же? Вы так нам подходите, Шейла! Роботы вас боготворят. Никогда они так не работали…

– Меня вот ни столечко не интересуют ваши роботы! – воскликнула она, выпрямившись во весь рост. Волосы ее растрепались, глаза метали молнии. – И ни капли не интересует ваш астероид. А тем более не интересуете вы! Я хочу на Сирингар-пять, там мой нареченный-паша будет меня на руках носить!

Оба смотрели друг на друга в упор: она – бледная от гнева, он – красный от смущения.

– Ну как, прикажете начинать? – осведомился брачующий робот. – Возлюбленные чада…

Шейла повернулась и стрелой помчалась к дому.

– Ничего не понимаю! – плакался робот. – Когда же мы наконец сотворим обряд?

– Обряда вообще не предвидится, – оборвал его Флэзвелл и прошествовал домой с гордым видом, внутренне кипя от злости.

Робот поколебался с минуту, испустил вздох, отдававший металлом, и пустился догонять образцовую невесту «ультралюкс».

Всю ночь Флэзвелл просидел в своей комнате, усиленно прикладываясь к бутылке и что-то бормоча себе под нос. С рассветом верный Ганга-Сэм постучался и вошел к нему в комнату.

– Вот они, женщины! – бросил Флэзвелл своему верному приближенному.

– Чего изволите? – откликнулся Ганга-Сэм.

– Я никогда их не пойму! Она меня за нос водила. Я-то думал – она метит здесь остаться. Я-то думал…

– Душа мужчины темна и смутна, – сказал Ганга-Сэм. – Но она прозрачна как кристалл по сравнению с душой женщины.

– Откуда это у тебя? – спросил Флэзвелл.

– Старая поговорка роботов.

– Удивляете вы меня, роботы! Иногда мне кажется, что у вас есть душа.

– О нет, мистер Флэзвелл, босс! В спецификации по роботехнике особо указано, что роботов надо строить без души, чтобы избавить их от страданий.

– Мудрое указание, – сказал Флэзвелл, – не мешало бы подумать об этом и в отношении людей. Ну да черт с ней! Ты-то зачем пожаловал?

– Я пришел доложить, что грузовой корабль вот-вот приземлится.

Флэзвелл побледнел:

– Как, уже? Значит, он привез мою невесту?

– Надо думать.

– А Шейлу увезет на Сирингар?

– Определенно!

Флэзвелл застонал и схватился за голову. А потом выпрямился и сказал:

– Ладно-ладно! Пойду посмотрю, готова ли она.

Он нашел Шейлу в столовой: она стояла у окна и смотрела, как корабль снижается по спирали.

– Желаю вам счастья, Эдвард, – сказала она. – Надеюсь, новая невеста не обманет ваших ожиданий.

Корабль приземлился, и роботы начали вытаскивать большой контейнер.

– Пойду, – сказала Шейла. – Они не станут долго ждать.

Она протянула ему руку.

Он стиснул ей пальцы и сам не заметил, как схватил ее за плечо. Она не противилась, да и брачующий робот почему-то не ворвался в комнату. Флэзвелл и сам не помнил, как она очутилась в его объятиях. Он поцеловал ее, и это было, словно на горизонте засияло новое солнце.

Наконец он сказал осипшим голосом и будто себе не веря:

– Вот так так! – Флэзвелл дважды кашлянул. – Шейла, я люблю тебя! У меня тебе, конечно, не видать роскоши, но если ты останешься…

– Наконец-то ты догадался, что любишь меня, дурачок! – сказала она. – Конечно же, я остаюсь.

Наступили поистине головокружительные, упоительные минуты. Но тут за окном раздался гомон роботов. Дверь распахнулась, и в комнату ввалился брачующий в сопровождении Ганга-Сэма и двух сельскохозяйственных роботов.

– Вот уж действительно! Даже не верится! – восклицал брачующий. – Думал ли я дожить до дня, когда робот восстанет на робота.

– Что случилось? – спросил Флэзвелл.

– Этот ваш мастер сидел у меня на загривке, – пожаловался брачующий, – а его дружки держали меня за ноги. Но ведь я рвался сюда, чтобы свершить обряд, предписанный правительством и фирмой «Рэбек-Уорд»!

– Что же это ты, Ганга-Сэм? – спросил Флэзвелл, ухмыляясь.

Брачующий тем временем бросился к Шейле:

– Ну как, вы живы? И с вами ничего не случилось? Ни ссадин, ни коротких замыканий?

– Нет-нет, все обошлось, – выдохнула Шейла, с трудом приходя в себя.

– Это все я натворил, босс, сэр, – повинился Ганга-Сэм. – Каждому известно, что мужчина и женщина должны во время жениховства побыть вдвоем. Я только делал то, что считал своим долгом в отношении человечьей расы, мистер Флэзвелл, босс, саиб!

– Молодчина, Ганга-Сэм, я очень тебе обязан… О господи…

– Что случилось? – испуганно отозвалась Шейла.

Флэзвелл уставился в окно. Роботы волокли к дому большой контейнер.

– Это она, образцовая пограничная невеста! Что же нам делать, мой ангел? Ведь я тогда от тебя отказался и затребовал другую. Как теперь быть с контрактом?

– Не беспокойся, – рассмеялась Шейла. – В ящике нет никакой невесты. Сразу же по получении твой заказ был аннулирован.

– Неужели?

– В том-то и дело! – Она смущенно потупилась. – Но ты на меня, пожалуй, рассердишься…

– Не рассержусь, – обещал он. – Только объясни мне…

– Видишь ли, все ваши портреты, жителей границы, вывешены в конторе фирмы, так что невесты видят, с кем им придется встретиться. Они-то вольны выбирать жениха по вкусу, и я так долго торчала там – просила, чтоб меня выписали из моделей «ультралюкс», пока… пока не познакомилась с заведующим столом заказов. И вот, – выпалила она залпом, – упросила его послать меня сюда.

– А как же паша де Шре?

– Я его выдумала.

– Но зачем? – развел руками Флэзвелл. – Ты так красива…

– …что каждый видит во мне игрушку для какого-нибудь жирного развратного идиота, – подхватила она с горячностью. – А я этого не хочу, Я хочу быть женой. Я не хуже любой из этих толстомясых дурнушек.

– Лучше! – сказал он.

– Я умею стряпать, и лечить роботов, и вести хозяйство. Разве нет? Разве я не доказала?

– Еще бы, дорогая!

Но Шейла ударилась в слезы.

– Никто, никто мне не верил! Пришлось пуститься на хитрость. Мне надо было пробыть здесь достаточно долго, чтобы ты успел… ну, успел в меня влюбиться!

– Что я и сделал, – заключил он, утирая ей слезы. – Все кончилось так, что лучше не надо. Да и вообще вся эта история – счастливая случайность.

На металлических щеках Ганга-Сэма выступило что-то вроде краски.

– А разве не случайность? – спросил Флэзвелл.

– Видите ли, сэр, мистер Флэзвелл, эфенди, известно, что человеку-мужчине требуется красивая человек-женщина. Пограничная модель ничего приятного в этом смысле не обещала, а мэм-саиб Шейла – дочь друзей моего прежнего хозяина. Я и взял на себя смелость послать ваш заказ лично ей. Она упросила своего знакомого в столе заказов показать ей ваш портрет, а затем и переправить ее сюда. Надеюсь, вы не сердитесь на вашего смиренного слугу за такую вольность.

– Разрази меня гром! – наконец выдавил из себя Флэзвелл. – Я всегда говорил – никто не понимает людей лучше вас, роботов. Но что же в этом контейнере? – обратился он к Шейле.

– Мои платья, мои безделушки, моя обувь, моя косметика, мой парикмахер, мой…

– Но…

– Тебе самому будет приятно, дорогой, чтобы твоя женушка хорошо выглядела, когда мы поедем с визитами. В конце концов, Цитера-пять всего в пятнадцати летных днях отсюда. Я справлялась еще до того, как к тебе ехать.

Флэзвелл покорно кивнул. Разве можно было ожидать чего-нибудь другого от образцовой невесты марки «ультралюкс»?

– Пора! – приказала Шейла, повернувшись к брачующему роботу.

Робот не отвечал.

– Пора! – прикрикнул на него Флэзвелл.

– А вы уверены? – хмуро вопросил робот.

– Уверены! Начинайте!

– Ничего не понимаю! – пожаловался брачующий. – Почему именно теперь? Почему не на прошлой неделе? Или я – единственное здесь разумное существо? Ну да ладно! Возлюбленные чада…

Наконец церемония состоялась. Флэзвелл не поскупился дать своим роботам три свободных дня, и они пели, плясали и праздновали на свой беспечный роботовский лад.

С той поры на «Шансе» наступили другие времена. У Флэзвеллов началось нечто вроде светской жизни: они сами бывали в гостях и принимали у себя гостей, такие же супружеские пары в радиусе пятнадцати – двадцати световых дней, с Цитеры III, Тама и Рандико I. Зато все остальное время Шейла гнула свою линию безупречной пограничной жены, почитаемой роботами и боготворимой своим мужем. Брачующий робот, следуя стандартной инструкции, занял на астероиде место счетовода и бухгалтера – по своему умственному багажу он как нельзя лучше подходил для этой должности. Он часто говаривал, что без него здесь все пошло бы прахом.

Ну а роботы продолжали выдавать на-гора торий; дир, олдж и смис расцветали в садах, и Флэзвелл с Шейлой делили друг с другом бремя человека.

Флэзвелл не мог нахвалиться своими поставщиками, Рэбеком и Уордом. Но Шейла – та знала, что истинное счастье в том, чтобы иметь под рукой такого старшего робота, как преданный Ганга-Сэм, даром что у него не было души.

Ловушка

Сэмиш, мне нужна помощь. Ситуация становится опасной, так что спеши, не медли.

Ты был совершенно прав, Сэмиш, старый дружище. Мне не следовало доверять землянам. Это хитрый, невежественный, безнравственный народ, как ты неоднократно и отмечал. Но они не такие глупые, как кажутся. Я начинаю убеждаться, что толщина жгутика – не единственный критерий разума.

Как все нелепо обернулось, Сэмиш! А ведь мой план казался таким верным и безукоризненным…

Эд Дэйли заметил что-то поблескивающее за дверью коттеджа, но сонливость взяла верх над желанием выяснить, что это.

Когда рассвело, он проснулся и выбрался на цыпочках наружу – взглянуть на небо. Погода не сулила ничего хорошего. Всю ночь лил дождь, и сейчас со всех деревьев капала вода. Их фургон, казалось, затопило, а поднимавшаяся в гору проселочная дорога разбухла от грязи. Дэйли поежился от сырости.

Его друг Турстон, в пижаме, с заспанным, упитанным, безмятежным, как у Будды, лицом, подошел к двери.

– В первый день отпуска всегда льет как из ведра, – констатировал он. – Закон природы.

– Сегодня может хорошо клевать форель, – заметил Дэйли.

– Это ее личное дело, – без особого восторга отозвался Турстон. – На мой взгляд, куда лучше растопить камин и понежиться перед ним, потягивая горячий ром с травками.

Уже одиннадцать лет они проводили короткий осенний отпуск вместе, но по разным причинам.

Дэйли отличала романтическая привязанность ко всякого рода снаряжению. Продавцы нью-йоркских магазинов модной спортивной одежды примеривали на его высокие сутуловатые плечи дорогие парки, которые можно было носить в такой неприступной цитадели, как Тибет, в поисках снежного человека. Его уговаривали приобрести миниатюрные печки хитроумной конструкции, которые не погаснут даже во время урагана, или пытались всучить причудливые, угрожающе изогнутые кинжалы из лучшей шведской стали и массу других не менее соблазнительных и полезных вещей.

Дэйли любил ощущать приятную тяжесть маленькой изящной фляжки на боку и перекинутого через плечо ружья из вороненой стали. Фляжка чаще всего была наполнена ромом, а самой опасной дичью, по которой стреляло его ружье, служили пустые жестянки. Несмотря на азартные мечты, Дэйли был человеком с мягким сердцем и не мог причинить зла ни животным, ни птицам.

Его друг Турстон, страдавший от излишнего веса и одышки, обременял себя лишь самой легкой удочкой и самым миниатюрным из ружей. Ко второй неделе отпуска ему, как правило, удавалось перенести место охоты в Лейк-Плэсид, в коктейль-бар, где он, оказавшись в родной стихии, проявлял незаурядные охотничьи познания и сноровку, охотясь отнюдь не на серых и бурых медведей и горных оленей, а на отдыхающих девушек.

Подобного рода времяпрепровождение, или «охотничий сезон», как они говорили, вполне удовлетворяло обоих городских обитателей, преуспевающих бизнесменов, возраст которых уже клонился к пятидесяти, и они возвращались в Нью-Йорк загорелыми и посвежевшими, с хорошим запасом жизненной энергии и терпимости к женам.

– Ну что ж, ром так ром, – охотно согласился Дэйли. – А это что? – Он обратил внимание на блестящий металлический предмет за порогом.

Турстон подошел и потыкал его ногой:

– Что за чертовщина?

Раздвинув траву, Дэйли увидел ящик кубической формы, высотой фута в четыре, с крышкой на шарнирах. На одной его стороне было размашисто выведено одно лишь слово: «ЛОВУШКА».

– Где ты купил это? – недоуменно спросил Турстон.

– Я ничего не покупал. – Тут Дэйли заметил на ящике пластмассовый ярлык. Он поспешно отодрал его и прочитал:

«Дорогой друг!

Это первая, не имеющая аналогов модификация ловушки. Чтобы познакомить с ней широкий круг клиентов, мы даем вам эту модель абсолютно бесплатно! Вы сможете убедиться, что это незаменимое приспособление для ловли мелкой дичи, если будете точно соблюдать предписание, помещенное на обороте. Желаем удачи и счастливой охоты!»

– Занятная вещица, – проговорил Дэйли, в глазах которого зажегся охотничий азарт. – Думаешь, ее подбросили ночью?

– Какая разница? – пожал плечами Турстон. – У меня урчит в животе. Давай состряпаем завтрак.

– Неужели тебе не интересно?

Турстон презрительно поморщился:

– Не особенно. Очередная техническая «новинка». У тебя уже все завалено таким барахлом: медвежий капкан от Аберкромби и Фитча, рожок для привлечения ягуаров от Бэтлера, манок для крокодилов…

– Никогда не видел таких ловушек, – задумчиво пробормотал Дэйли. – А какая реклама! Знали, куда подбросить…

– В конце концов тебя все равно заставят выложить денежки, – цинично заверил Турстон. – Все рассчитано на таких простаков, как ты. Ладно, пойду готовить завтрак. А ты вымоешь посуду.

Он вошел в коттедж, а Дэйли перевернул ярлык и прочитал на обратной стороне:

«Поставьте ловушку на открытое место и прикрепите ее прилагающейся цепью к ближайшему дереву. Нажатием кнопки один, расположенной у основания, включите ловушку. Через пять секунд нажмите кнопку два. Это активирует ловушку. Более ничего делать не надо, пока не произойдет поимка. Тогда нажмите кнопку три, отключающую ловушку, откройте крышку и достаньте добычу.

ВНИМАНИЕ! Открывать ловушку следует только для изъятия добычи. Для попадания добычи внутрь открывать ловушку не требуется, так как модель основана на принципе осмотического расчленения и добыча оказывается непосредственно в ловушке».

– Чего только не выдумают люди! – восхищенно воскликнул Дэйли.

– Завтрак готов! – позвал Турстон.

– Сначала помоги мне установить эту штуку.

Турстон, натянувший на себя модные шорты и облачившийся в крикливую спортивную рубашку, вышел наружу и с сомнением воззрился на ловушку:

– Ты и впрямь хочешь заняться этой ерундой?

– Конечно. Может, мы поймаем лису.

– Что, черт возьми, мы станем делать с лисой?

– Отпустим, конечно, – не раздумывая, ответил Дэйли. – Главное – поймать. Помоги поднять!

Ловушка оказалась неожиданно тяжелой. Они оттащили ее ярдов на пятьдесят от охотничьей хижины и обвязали цепь вокруг молодой сосны. Дэйли нажал первую кнопку, и ловушка слабо замерцала. Турстон испуганно попятился.

Через пять секунд Дэйли нажал вторую кнопку.

С листьев капало, на верхушках деревьев оживленно трещали белки, слабо шелестела высокая трава. Ловушка, тускло мерцая, спокойно стояла возле сосны.

– Пойдем, – не выдержал Турстон. – Яйца уже наверняка остыли.

Дэйли неохотно последовал за ним и, дойдя до порога, обернулся. Ловушка безмолвно затаилась в лесу и ждала…

Сэмиш, где же ты? Ты мне срочно нужен. Это звучит невероятно, но мой крошечный планетоид разваливается на глазах! Ты мой старинный друг, Сэмиш, спутник моего детства, шафер на моем бракосочетании и к тому же друг прекрасной Фрегль. Я полагаюсь на тебя, как на самого себя. Не задерживайся слишком долго.

Я уже телепортировал тебе начало этой истории. Земляне приняли мою ловушку за ловушку, и все. Они немедленно запустили ее без всяких мыслей о возможных последствиях. На это я и рассчитывал. Фантастическое любопытство землян общеизвестно.

В течение этого времени моя жена ползала по планетоиду, украшая наше жилище и наслаждаясь переменой после городской жизни. Все шло хорошо…

Во время завтрака Турстон с нудной педантичностью изложил свою точку зрения на то, почему ловушка не должна функционировать при отсутствии отверстия для добычи. Дэйли со смехом отмахнулся, козырнув принципом осмотического расчленения. Турстон упорствовал, что такого не существует. Закончив мытье посуды, друзья зашагали по мокрой упругой траве к ловушке.

– Смотри! – крикнул Дэйли.

В ловушке билось что-то живое – какое-то существо размером с кролика, но ярко-зеленого цвета. Глаза диковинного создания помещались на концах длинных стебельков, и оно свирепо щелкало клешнями, похожими на клешни омара.

– Все, хватит, никакого рома до завтрака, – отрубил Турстон и нерешительно добавил: – Начиная с завтрашнего дня. Дай-ка мне фляжку.

Дэйли протянул флягу, и Турстон отхлебнул несколько изрядных глотков. Переведя взгляд на пойманную тварь, он перекосился:

– Брр!

– А вдруг это новый вид? – глубокомысленно изрек Дэйли.

– Новый вид кошмара! Может, поедем в Лейк-Плэсид и забудем про все это?

– Ты что, с ума сошел? Я в жизни не встречал ничего подобного, ни в одной из книг по зоологии. Новое слово в науке! Где мы будем его держать?

– Его держать?

– А как же! Не может же оно оставаться в ловушке. Нам придется соорудить клетку и выяснить, чем оно питается.

Лицо Турстона утратило обычную безмятежность.

– Послушай, Эд, старина, я бы не хотел проводить отпуск с таким страшилищем… А вдруг оно ядовитое? И потом, от него наверняка скверно пахнет… – Набрав воздуха, он продолжал: – К тому же это какая-то противоестественная ловушка. Она… нечеловеческая!

Дэйли ухмыльнулся:

– Держу пари, что такую же чепуху говорили про первый автомобиль Форда и про лампу накаливания Эдисона. Эта ловушка – просто еще один блистательный пример американского технического прогресса!

– Я сам сторонник прогресса! – вспыхнул Турстон. – Но только не такого! Неужели мы не можем просто…

Он посмотрел на своего друга и остановился. На лице Дэйли появилось такое выражение, которое могло быть у Кортеса, когда он с вершины горы увидел Тихий океан.

– Да, – задумчиво произнес Дэйли после продолжительной паузы. – Так и будет.

– Что?

– Позже скажу. Сначала давай смастерим клетку и снова запустим ловушку.

Глухо застонав, Турстон последовал за другом.

Ну что же ты медлишь, Сэмиш? Неужели ты не ощущаешь всей серьезности положения? Разве я не объяснил, как много от тебя зависит? Подумай о своем старом друге! Подумай о гладкокожей Фрегль, ради которой я и затеял эту кутерьму. Свяжись со мной хотя бы!

Земляне сразу же принялись использовать мою ловушку, которая, конечно, вовсе никакая не ловушка, а трансмиттер материи. Другой его конец я замаскировал на планетоиде и уже скормил в него трех зверьков, отловленных в саду. Земляне всякий раз неизменно вытаскивали их из ловушки, с какой целью – ума не приложу. Эти алчные люди хранят все, что угодно.

После того как третий зверек, попав в трансмиттер, не вернулся, я понял, что все готово.

Я приготовился к последнему, четвертому сеансу, самому главному, ради которого все это и затевалось.

Они стояли в маленьком чуланчике, примыкавшем к коттеджу. Турстон с отвращением разглядывал три клетки, сделанные из тяжелой противомоскитной сетки. Внутри каждой из клеток сидело по существу.

– Фу, – поморщился Турстон, – и воняют же они!

В ближайшей клетке содержалась их первая добыча – тварь с глазами на стебельках и с клешнями. По соседству разместилась птица с тремя парами покрытых чешуей крыльев. В третьей клетке находилось нечто напоминающее змею с головой на обоих концах.

В клетках стояли блюдечки с молоком, тарелки с кусочками мяса, нашинкованными овощами, травой – все это оставалось нетронутым.

– Они совсем ничего не едят, – пожаловался Дэйли.

– Совершенно очевидно, что они больны, – настаивал Турстон. – Возможно, они бациллоносители. Может, выкинем их, Эд?

Дэйли посмотрел ему в глаза:

– Скажи, Том, ты никогда не мечтал о славе?

– О чем?

– О славе. Чтобы твое имя повторяли через века?

– Я деловой человек, – с достоинством ответил Турстон. – Если бы я забивал себе голову такой чепухой, то давно бы обанкротился.

– Так никогда и не мечтал?

Турстон смущенно улыбнулся:

– Ну какой человек не мечтает о славе? Только что ты имеешь в виду?

– Эти существа, – назидательно произнес Дэйли, – уникальные! Мы подарим их музею.

– Ну и что? – заинтересовался Турстон.

– Выставка ранее неизвестных науке животных, открытых Дэйли – Турстоном!

– Они могут даже назвать их нашими именами, – неожиданно размечтался Турстон. – Мы же их поймали!

– Конечно, именно так! Наши имена станут в один ряд с именами Ливингстона, Одубона и Тедди Рузвельта.

– Гм… – Турстон глубоко задумался. – Мне кажется, лучше всего для этой цели подходит Музей естественной истории. Там можно организовать выставку…

– Я думал не просто о выставке, – прервал его Дэйли. – Я думал об открытии галереи – галереи Дэйли – Турстона.

Турстон в изумлении уставился на друга. Он и не подозревал в Дэйли такого размаха.

– Но, Эд, их же всего три штуки. Мы не можем открыть галерею для демонстрации всего трех экспонатов.

– Там, откуда они взялись, их должно быть много. Пойдем проверим ловушку.

На этот раз в ловушке судорожно билось существо фута в три длиной, с маленькой зеленой головкой и раздвоенным вилкообразным хвостом. От туловища отходило около дюжины толстых жгутиков, которые яростно извивались.

– Остальные были поспокойнее, – заметил Турстон. – Возможно, эта тварь поопаснее.

– Мы запутаем ее сетью, – решил Дэйли. – Потом я свяжусь с музеем.

Им стоило изрядных усилий посадить добычу в клетку. Ловушку перезарядили, и Дэйли отправил телеграмму в Музей естественной истории:

ОБНАРУЖИЛ ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ ЧЕТЫРЕ ВИДА ЖИВОТНЫХ ЗПТ НЕИЗВЕСТНЫХ НАУКЕ ТЧК ПОДГОТОВЬТЕ ПОМЕЩЕНИЕ ДЛЯ ЭКСПОЗИЦИИ ТЧК СРОЧНО ПРИШЛИТЕ СПЕЦИАЛИСТОВ.

Затем по настоянию Турстона он выслал в музей несколько безукоризненных характеристик на себя, чтобы там не подумали, что имеют дело с помешанным.

Днем Дэйли изложил Турстону свою теорию. Он был убежден, что в одной части массива Адирондак сохранился нетронутый временем уголок доисторической природы, населенный животными, выжившими с тех пор. Они никогда не попадались охотникам благодаря исключительным повадкам и осторожности, приобретенным их видами в глубокой древности. Однако перед этой новой ловушкой, основанной на принципе осмотического расчленения, даже столь уникальный опыт оказался недостаточным.

– Адирондак исследован вдоль и поперек, – робко возразил Турстон.

– Как видишь, все же недостаточно, – отрезал Дэйли.

Они возвратились к ловушке. Но там было пусто.

Я тебя еле-еле слышу, Сэмиш. Попробуй усилить сигнал. А еще лучше – прибудь сюда сам. Что толку переговариваться, когда я влип в такую историю! Ситуация становится все более и более отчаянной.

Что ты говоришь, Сэмиш? Чем это кончилось? Разве не ясно? После того как мой трансмиттер материи телепортировал этих зверьков, я понял, что все готово. Оставалось только поговорить с женой.

В соответствии с планом я позвал ее поползать в саду. Она была очень довольна.

– Скажи мне, дорогой, – заговорила она, – тебя что-то мучает в последнее время?

– Угу, – ответил я.

– Ты меня разлюбил?

– Нет, дорогая, – сказал я. – Ты не виновата. Ты сделала все, что могла, но, увы, я собираюсь обзавестись новой подругой жизни.

Она замерла на месте, в замешательстве перебирая жгутиками. Потом воскликнула:

– Это Фрегль!

– Да, – подтвердил я, – славная Фрегль согласилась делить со мной жилище.

– Но нас же обручили на всю жизнь!

– Знаю. Жаль, что ты настаиваешь на соблюдении этой пустой формальности!

С этими словами я ловко столкнул ее в трансмиттер.

Это было ужасное зрелище, Сэмиш! Ее жгутики судорожно извивались, она завизжала и… пропала навсегда.

Наконец я был свободен! Меня немного тошнило, но я был свободен! Свободен, чтобы обручиться с блестящей Фрегль!

Теперь ты понимаешь все совершенство моего замысла? Было необходимо заручиться поддержкой землян, так как трансмиттер материи функционирует в обе стороны. Я замаскировал его под ловушку, потому что эти земляне готовы поверить чему угодно. И как завершающий аккорд я отправил им свою жену.

Пусть попробуют прожить с ней! Я не смог!

Верное дело. План был безукоризненным. Моя жена никогда не смогла бы вернуться, поскольку жадные земляне не способны расстаться ни с чем, что к ним попало. Никто бы никогда ничего не доказал.

И вдруг, Сэмиш, это случилось…

Мирный пейзаж вокруг заброшенного горного коттеджа резко изменился. Дорожную грязь вдоль и поперек избороздили следы автомобильных покрышек. Повсюду валялись использованные лампы-вспышки, пачки от сигарет, окурки, обертки от конфет, бумага. Сейчас, после нескольких часов сумасшедшей суеты, все уехали. Осталось лишь испорченное настроение.

Стоя рядом, Дэйли и Турстон мрачно смотрели на пустую ловушку.

– Что случилось с этой дурацкой штукой? – Дэйли в сердцах лягнул ловушку ногой.

– Может быть, она уже все выловила? – предположил Турстон.

– Ерунда! Почему в нее попались четыре абсолютно чуждых существа, а потом – больше ни одного?

Он опустился перед ловушкой на колени и громко произнес:

– Эти чертовы болваны из музея… А репортеры?! Возмутительно!

– В какой-то степени их можно понять, – осторожно сказал Турстон.

– Черта с два! Обвинить меня в мошенничестве! Ты слышал, как они издевались, Том? Они спрашивали, как мне удалось проделать пересадку кожи.

– Жаль, что все животные издохли до приезда сотрудников музея, – вздохнул Турстон. – Это и впрямь показалось подозрительным.

– Я же не виноват, что эти идиотские твари не хотели есть! Ведь не виноват, скажи? Проклятые газетчики… Послушай, Том, тебе не кажется, что в центральных газетах репортеры должны быть поумнее этих остолопов?

– Ты не должен был гарантировать им поимку еще других животных, – пытался успокоить друга Турстон. – Именно из-за того, что в ловушку ничего не попадало, они и заподозрили фальсификацию.

– Отчего же мне было не гарантировать! Кто мог подумать, что после поимки этого страшилища со жгутиками ловушка выйдет из строя? И как они посмели поднять меня на смех, когда я объяснял принцип работы системы осмотического расчленения?

– Они просто не слышали о такой системе, – угрюмо промолвил Турстон. – Никто про нее не слышал. Поехали в Лейк-Плэсид, расслабимся и забудем об этом.

– Ни за что! Ловушка должна заработать! Должна! – Дэйли включил и активировал ловушку и принялся ее пристально рассматривать. Внезапно он откинул крышку, решительно просунул внутрь руку и вдруг издал истошный вопль: – Моя рука! Она исчезла!

Он в панике отскочил от ловушки.

– Да нет же, успокойся, она на месте, – заверил Турстон.

Дэйли осмотрел обе руки, потер их, потряс перед глазами, но не унялся:

– Я точно видел, что моя рука исчезла, как только оказалась в ловушке!

– Хорошо-хорошо, – поспешно согласился Турстон. – Конечно исчезла. Послушай, дружище, прошвырнемся в Лейк-Плэсид? Немного отдохнем, и все будет в порядке. Идет?

Дэйли его не слушал. Он снова склонился над ловушкой и запустил в нее руку. Рука пропала. Он наклонился ниже – и рука исчезла до самого плеча. Дэйли торжествующе посмотрел на Турстона.

– Теперь ясно, как она работает, – провозгласил он. – Эти твари обитали вовсе не в этой части Аппалачских гор!

– А где?

– Там, где сейчас находится моя рука! Этим газетным писакам и музейным крысам нужны доказательства? Они меня обзывали лжецом! Меня! Ха-ха, я им покажу!

– Остановись, Эд! Не делай этого! Ты же…

Но Дэйли уже просунул обе ноги в ловушку. Они исчезли. Он постепенно погрузился по шею и обернулся к Турстону.

– Пожелай мне успеха!

– Эд!

Дэйли презрительно фыркнул и растворился в воздухе.

Сэмиш, если ты немедленно не придешь мне на помощь, все будет кончено! Больше я не смогу с тобой общаться. Этот ужасный великан-землянин разгромил весь мой планетоид. Все, что можно, живое или мертвое, он пошвырял в трансмиттер. Мой дом в развалинах. А сейчас он уже подбирается ко мне! Этот монстр собирается изловить меня как образец! Нельзя терять ни минуты! Сэмиш, что тебя удерживает? Ты мой старый друг…

Что, Сэмиш? Что ты сказал? Не может быть! Ты с Фрегль?! Одумайся, дружище! А наша дружба?..

Билет на планету Транай

Чудесным июньским днем высокий, худощавый, сосредоточенный, одетый в строгом стиле молодой человек вошел в офис агентства «Транскосмические путешествия». Миновал, не удостоив даже косым взглядом, аляповатый туристический постер с рекламой марсианского праздника урожая. Огромная панорамная фотография с пляшущими лесами Триганиума тоже не привлекла его внимания. Оставили равнодушным и романтические ритуалы встречи солнца на Опиуче II. Посетитель задержался только у стойки продавца билетов.

– Мне нужно на Транай, – сказал молодой человек.

Агент закрыл книгу «Необходимые изобретения» и нахмурился:

– Транай, Транай… Это не один ли из спутников Кента-четыре?

– Нет, – ответил посетитель. – Транай – планета, обращающаяся вокруг одноименного солнца. Я хочу купить билет на рейс до нее.

– Никогда не слышал. – Агент придвинул к себе звездный каталог, упрощенную карту неба и справочник по коротким космическим маршрутам. – Гм… – сказал он наконец. – На этой работе каждый день узнаешь что-нибудь новенькое. Значит, вам нужен билет до Траная, мистер…

– Гудмен. Марвин Гудмен.

– Гудмен. Похоже, этот ваш Транай у черта на куличках, хоть и в пределах Млечного Пути. Туда, вообще-то, никто не летает.

– Я в курсе. Так вы поможете мне до него добраться? – Как ни старался Гудмен скрыть волнение, его выдал напряженный голос.

Агент отрицательно покачал головой:

– Это не в моих силах. Даже чартерных рейсов нет – слишком далеко.

– Помогите долететь хотя бы до…

– Потянуло на приключения? – перебил агент, успевший отметить вовсе не атлетическое телосложение собеседника и его интеллигентскую сутулость. – Разрешите предложить Африканус-два, первобытный мир, где хватает и диких племен, и саблезубых зверей, и папоротников-людоедов, и активных вулканов, и птеродактилей, и всего прочего в том же роде. Через каждые пять дней туда отправляется экспедиция из Нью-Йорка, чтобы совместить запредельный риск с абсолютной безопасностью. Вы обязательно привезете домой голову динозавра – либо получите деньги назад.

– Транай, – повторил Гудмен.

При виде его упрямо поджатых губ и бескомпромиссно блестящих глаз клерк одобрительно хмыкнул:

– Должно быть, вы устали от строгих земных порядков, от пуританских запретов. Так отправьтесь же на Альмагордо-три, жемчужину пояса Южная Гряда. Десятидневный тур, все включено, вплоть до экскурсий на два винокуренных завода и зинталовую фабрику, где вы сможете с феноменальными скидками купить настоящие зинталовые пояса, обувь и книжки карманного формата. На Альмагордо очень красивые, жизнерадостные и восхитительно наивные девушки, для них турист – самый высший и желанный тип человеческого существа. Кроме того…

– Транай, – отчеканил Гудмен. – Как можно ближе к нему.

Клерк нахмурился и достал кипу билетов:

– На «Королеве созвездия» можно долететь до Легиса-два, а там пересесть на «Блеск Галактики», который доставит вас на Уме. Дальше вас повезет космолет местных линий, с остановками на Маханге, Панканге, Лекунге, Инчанге и Устрице, до Тунг-Брадара-четыре, если только не сломается в пути. Оттуда чартером вы минуете Галактический Вихрь – при условии, что он позволит себя миновать, – и попадете на Алумсриджию, а затем почтовое судно позволит вам достичь Беллисморанти. Надеюсь, почтовые суда там все еще курсируют. В совокупности это будет полпути. Как вам преодолеть вторую половину, я подсказать не возьмусь.

– Отлично, – заключил Гудмен. – Вы можете оформить все необходимые документы до обеда?

Клерк кивнул и в отчаянии спросил:

– Мистер Гудмен, что же собой представляет этот ваш Транай, куда вы так рветесь?

– Утопию, – с блаженной улыбкой ответил молодой человек.

Почти всю свою жизнь Марвин Гудмен провел в Сикерке, штат Нью-Джерси. Без малого полвека городком управляли сменявшие друг друга политиканы. Обыватели в массе своей равнодушно относились к коррупции во власти, полиции и судах, к азартным играм, гангстерским войнам и подростковому пьянству. Привыкли они к необратимому разрушению дорог, прорывам гнилых водопроводных труб, обвалам ветхих зданий – в то время как сильные мира сего строили для себя дома все выше, плавательные бассейны – все длиннее, конюшни – все теплее. Да, население с этим смирилось.

Но не смирился Гудмен.

Прирожденный борец за справедливость, он писал разоблачительные статьи (ни одна из которых не была опубликована), слал в конгресс письма (так никем и не прочитанные), голосовал за честных кандидатов (неизменно проигрывавших выборы) и даже основал Лигу развития гражданского общества, союз «Народ против гангстеризма», Общественное движение за честную полицию, Ассоциацию противников азартных игр, Комитет по борьбе за равные профессиональные возможности для женщин и еще десяток подобных организаций.

Результат был нулевой – апатичное население городка не восприняло ни одну из этих благих инициатив. Политики просто смеялись над Гудменом, а он был не из тех, кто легко сносит насмешки. И будто мало накопилось неприятностей, его бросила невеста, предпочтя шумного парня в ярком спортивном пиджаке, совершенно ничем не выдающегося, если не считать контрольного пакета акций «Строительной корпорации Сикерка».

И это был сокрушительный удар. Кажется, девушку не смутил даже тот факт, что содержание песка в плитах и блоках СКС многократно превышало норму, а между арматурой и бетоном легко пролезал палец. «Ну и что с того? – парировала она. – Смирись, Марви, так уж устроен мир. Пора тебе стать реалистом».

Но это не входило в намерения Гудмена. Чинить разбитое сердце он отправился к Эдди, в бар «Лунный свет», чтобы одновременно с употреблением крепких напитков поразмыслить о преимуществах одинокой жизни в шалаше посреди зеленого венерианского ада.

И тут в бар вошел старик – прямой как жердь, с ястребиными чертами лица. По скованной гравитацией походке, по бледной, в пятнах радиационных ожогов коже, по пронзительному, будто вдаль устремленному взгляду серых глаз Гудмен безошибочно опознал бывалого звездолетчика.

– Налей-ка мне, Сэм, «Особого транайского», – обратился к бармену космический волк.

– Секундочку, капитан Сэвидж.

– «Транайского»? – против воли шепнул Гудмен.

– Да, сынок, «Транайского». Что, никогда не слышал о Транае?

– Нет, сэр, – честно ответил Гудмен.

– Ладно, сынок, – сказал капитан Сэвидж, – я сегодня в разговорчивом настроении, так что ты сейчас услышишь сказ о благословенном Транае, о том, который за Галактическим Вихрем.

Глаза старого космонавта будто дымком подернулись, и улыбка смягчила суровую линию его рта.

– В те суровые времена космос бороздили стальные корабли, и в них сидели железные люди. Чтобы набить трюмы терганиумом, мы с Джонни Каванофом и Лягушкой Ларсеном готовы были лететь хоть в преисподнюю. Да мы бы самого Вельзевула зашанхаили и заставили палубу драить, возникни в команде нехватка людей. Космическая малярия в ту пору валила каждого третьего, на межзвездных трассах часто появлялся призрак Большого Дэна Макклинтока, а на астероиде Триста сорок два АА, в гостинице «Красный петух», хозяйничала Молл Ганн, заламывая пятьсот земных долларов за кружку пива и получая их, потому как кругом на десять миллиардов миль у нее не было конкурентов. Вдоль Звездной Гряды тогда озоровали «чесоточные клещи», а направлявшиеся к Проденгаму корабли были вынуждены преодолевать Отмашку Латной Рукавицы. В общем, сынок, ты запросто можешь представить, что я испытал в один прекрасный день, когда случайно наткнулся на Транай.

Как зачарованный слушал Гудмен повесть капитана о славных былых годах, о хрупких корабликах на фоне чугунного неба – летящих вовне, только вперед, к далеким границам Галактики.

И там, на краю Великого Ничто, находится Транай.

Транай, где человеческие существа, нашедшие истинный путь, уже не прикованы к колесу бытия. Транай, на котором царят счастье, мир, созидание и изобилие. Транай, чьи жители не аскеты-богоискатели и не рафинированные интеллектуалы, а самые простые люди. Транай, достигший утопии.

Добрый час капитан Сэвидж расписывал бесчисленные чудеса и диковины Траная. А закончив рассказ, пожаловался на пересохшее горло, или, как он выразился, на вакуум в глоточном отсеке. Гудмен заказал «Особого транайского» и ему, и себе. Потягивая серо-зеленую экзотическую смесь, молодой человек предался мечтам.

Наконец он осторожно задал вопрос:

– Капитан, а почему вы вернулись?

Старик пожал плечами:

– Да замучила космическая подагра! Списали меня подчистую. Мы в то время, видишь ли, передовой медицины почти не знали.

– И где теперь работаете? – поинтересовался Гудмен.

– В «Строительной корпорации Сикерка», – вздохнул старик. – А ведь когда-то командовал пятидесятидюзовым клипером. Знаешь, из чего тут бетон делают?.. Ладно, к черту. Может, еще по одной за прекрасный Транай?

«Еще по одной» повторилось несколько раз. Когда молодой человек покидал бар, он уже видел выход из тупика. Где-то во Вселенной найден оптимальный образ жизни общества, там исполнилась древнейшая мечта человечества – мечта о совершенстве.

Ничто иное не устроило бы Марвина Гудмена.

Утром он уволился из компании «Роботы Восточного побережья», где трудился конструктором, и забрал из банка все свои сбережения.

Он решил лететь на Транай.

«Королева созвездия» довезла его до Легиса II, а «Блеск Галактики» – до Уме. Побывав на Маханге, Инчанге, Панканге, Лекунге и Устрице – унылых захолустных мирках, – он высадился на Тунг-Брадаре IV. Без приключений миновал Галактический Вихрь и наконец добрался до Беллисморанти. Там кончалась земная власть.

За огромные деньги корабль местных линий отвез его на Двасту II. Оттуда на грузовозе Гудмен направился мимо Севеса, Олго и Ми к двойной планете Мванти. Там он застрял на три месяца, но время потратил с толком, пройдя гипнопедический курс транайского языка. Наконец удалось договориться с пилотом крошечного суденышка, которое доставило Гудмена на планету Динг.

На Динге его арестовали, приняв за хайгастомеритрейского шпиона, но ему удалось сбежать и проникнуть на борт ракеты, возившей руду на г’Мори. На г’Мори пришлось лечь в больницу с обморожением, тепловым отравлением и поверхностными радиационными ожогами.

И все же наконец настал тот день, когда наш путешественник купил билет на последний рейс – прямой рейс до Траная.

Ему с трудом верилось, что корабль, проскользнув между спутниками Доу и Ри, совершил посадку в транайском космопорту.

Когда открылись шлюзы, Гудмен понял, что настроение у него далеко не радостное. Отчасти душевное опустошение можно было объяснить усталостью – путь ему достался не из легких. Но еще был внезапный страх: а вдруг идиллический Транай окажется вымыслом, как пресловутое Эльдорадо? Поверить байке старого космонавта, пересечь всю Галактику – и встретиться с миражем? Кажется, пережить такое разочарование будет невозможно.

Он высадился. Город Порт-Транай выглядел довольно привлекательно: на улицах толпы людей, магазины набиты товарами. Встречные ничем не отличались от других обитателей населенных планет. Разве что женщины были гораздо красивее.

И все же присутствовала в этой картине некая странность, что-то неуловимое, но определенно неправильное. Нечто чуждое. Гудмен не сразу догадался, что его насторожило.

Оказывается, из десяти человек, попадающихся ему на глаза, девять – мужчины. И, что еще загадочнее, почти каждая женщина, судя по ее внешности, либо моложе восемнадцати, либо старше тридцати пяти.

А те, кому от восемнадцати до тридцати пяти, куда подевались? Им что, запрещено появляться на людях? Или их погубила какая-нибудь эпидемия?

Оставалось лишь надеяться, что со временем он узнает.

Гудмен направился в Идриг, здание, куда сходились все нити управления государством Транай, и попросил встречи с министром по делам иммиграции. Его приняли сразу.

В тесном кабинете царил беспорядок, на обоях синели подозрительные разводы. Сразу бросилась в глаза мощная винтовка с глушителем и оптическим прицелом – зловещее украшение стены. Задаться вопросом, что бы это значило, Гудмен не успел, поскольку с кресла при его появлении сорвался тучный жизнерадостный человек лет пятидесяти и энергично пожал ему руку.

На груди у министра висел медальончик с рельефным транайским гербом – молнией, дробящей кукурузный початок. Гудмен предположил, что это официальная печать министерства, и не ошибся.

– Добро пожаловать на Транай! – со всей сердечностью поприветствовал министр, сбрасывая со стула кипу бумаг и жестом предлагая Гудмену сесть.

– Господин министр… – заговорил Гудмен на деловом транайском.

– Ден Мелит меня зовут. Будь проще, сынок, зови меня Деном. У нас тут формальности не в чести. Клади ноги на стол и чувствуй себя как дома. Хочешь сигару?

– Нет, спасибо, – отказался несколько опешивший Гудмен. – Мистер… то есть Ден, я прилетел с Земли – вы, может быть, слышали это название.

– Ну а кто же не слышал? – хмыкнул Мелит. – Нервозный, суетный мирок… не в обиду будь сказано.

– Да какие обиды. Я ровно такого же мнения о своей родине. А сюда прибыл вот по какой причине… – Гудмен помедлил, надеясь, что его объяснения не покажутся смешными. – До меня дошли некоторые слухи о планете Транай, и, честно говоря, они показались преувеличенными. Хотелось бы узнать, если, конечно, вы не против…

– Задавай любые вопросы! – великодушно разрешил Мелит. – Отвечу как на духу.

– Благодарю. По моим сведениям, Транай вот уже четыреста лет не знает войн.

– Шестьсот, – поправил Мелит. – Их и не предвидится.

– Говорят, на Транае не совершаются преступления.

– Пока не было ни одного.

– А потому у вас нет органов правопорядка, всяких там судей, шерифов, приставов, палачей, инспекторов по делам несовершеннолетних, государственных следователей. Нет тюрем, исправительных домов и других мест заключения.

– Просто отсутствует необходимость в них, – пожал плечами Мелит.

– Еще я слышал, – продолжал Гудмен, – что Транай не знает бедности.

– Бедность? – хихикнул Мелит. – Это что еще за диво? Взял бы ты все-таки сигару…

– Спасибо, не хочу. – Взволнованный до крайности, Гудмен подался вперед. – Правда ли, что вам удалось создать стабильную экономику, не прибегая к социалистическим, коммунистическим, фашистским или бюрократическим методам?

– Так и есть, – подтвердил Мелит.

– И по факту у вас система свободного предпринимательства с упором на личную инициативу? А функции государственного управления сокращены до самого необходимого минимума?

Мелит кивнул:

– В сущности, мы решаем мелкие проблемы регулирования: заботимся о престарелых, украшаем ландшафты.

– Скажите, – задал Гудмен самый важный вопрос, – вы в самом деле научились распределять блага без вмешательства государства, даже без налогообложения? Неужели ваша методика основана только на личном выборе каждого индивидуума?

– Все обстоит именно так.

– Значит, капитан Сэвидж сказал правду! – воскликнул молодой человек, более не в силах сдерживать восторг. – Это действительно утопия!

– Нас устраивает, – скромно подтвердил Мелит.

Переведя дух, Гудмен спросил:

– А можно мне остаться?

– Почему нет? – Мелит достал из ящика стола бланк. – Здесь нет иммиграционных ограничений. Чем ты раньше занимался, можно узнать?

– В смысле, что я делал на Земле? Роботов конструировал.

– На Транае у тебя будет уйма возможностей применить профессиональные навыки. – Мелит уже что-то писал в анкете.

С пера сорвалась капля чернил, появилась клякса. Министр привычно запустил авторучкой в стену, и она разлетелась вдребезги, а на обоях образовалось новое синее пятно.

– Оформим документы как-нибудь в следующий раз, – сказал чиновник. – Сейчас я что-то не в настроении. – Он откинулся в кресле. – Сынок, позволь дать тебе доброе напутствие. Вот ты назвал Транай утопией, и мы, его жители, почти не видим тут разницы. Но я бы не сказал, что у нас высокоорганизованное государство. Сложное законодательство нам без надобности, достаточно соблюдать ряд неписаных правил – их даже можно назвать обычаями. Вскоре ты с ними познакомишься. Граждане всегда помогут тебе советом, но, разумеется, принуждать ни к чему не станут.

– Конечно, я буду слушать советы! – воскликнул Гудмен. – Поверьте, сэр, нарушать порядок в вашем раю я никоим образом не намерен!

– Да я не за наши порядки беспокоюсь, – с усмешкой объяснил Мелит, – а за твою безопасность. Впрочем, позову-ка я жену, пусть она тебе поподробнее растолкует.

Он втопил в стол большую красную кнопку. Тотчас возникла голубоватая дымка, она сгустилась, и через несколько секунд Гудмен увидел перед собой красивую молодую женщину.

– Доброе утро, дорогой, – сказала она Мелиту.

– Уже день, – поправил ее министр. – Милая, вот этот юноша проделал путь от самой Земли, чтобы поселиться на Транае. Я провел с ним обычный инструктаж. Что-нибудь еще мы можем для него сделать?

После недолгих размышлений госпожа Мелит спросила у Гудмена:

– Вы женаты?

– Нет, мэм.

– Коли так, надо подыскать ему девушку, – сказала мужу госпожа Мелит. – На Транае холостая жизнь не приветствуется, хотя, конечно, и не запрещается. Дай-ка подумать… Как насчет очаровательной малютки Дриганти?

– Она помолвлена, – сообщил Мелит.

– Правда? Я что, так долго пробыла в стазисе? Дорогой, с твоей стороны это неблагоразумно.

– Дел было по горло, – повинился Мелит.

– А Мина Венсис?

– Не его тип женщин.

– Жанна Влей?

– То, что надо! – Мелит подмигнул Гудмену. – Очень симпатичная цыпочка. – Найдя в столе новую ручку, он написал адрес и вручил листок посетителю. – Жена свяжется с ней, предупредит, чтобы ждала тебя нынче вечером.

– Будет время, приходите к нам ужинать, – добавила госпожа Мелит.

– С удовольствием, – в полной растерянности ответил Гудмен.

– Приятно было познакомиться, – сказала женщина.

Ее муж снова нажал кнопку. Госпожа Мелит растаяла в голубом тумане.

– Пора закрываться, – глянул на часы Мелит. – Задерживаться на работе нельзя – пойдут пересуды… На днях загляни, оформим бумажки. Еще рекомендую позвонить в Национальный дворец верховному президенту Боргу. А может, он сам тебя вызовет. Будь начеку, не то старый лис живо найдет тебе применение. И про Жанну не забудь. – Озорно подмигнув, он проводил Гудмена до двери.

Через несколько секунд молодой человек оказался на тротуаре в полном одиночестве.

«Я все-таки попал в утопию, – сказал он себе, – в реальную, настоящую, подлинную утопию».

Но все же кое-что смущало его разум.

Он поужинал в ресторанчике и поселился в ближайшей гостинице. Веселый беллбой отвел гостя в номер, и там Гудмен сразу растянулся на кровати. Устало протирая глаза, попытался разобраться с мыслями.

Сколько впечатлений за один день! И сколько загадок! Например, соотношение мужского и женского населения. Он собирался спросить об этом Мелита.

Но Мелит, возможно, не тот человек, к которому следует обращаться с подобными вопросами. Ведет он себя довольно странно. Например, швыряется письменными принадлежностями. Разве может себе такое позволить зрелое, ответственное должностное лицо? А как мэр обходится со своей женой?

Гудмен догадался, что госпожа Мелит вышла из статического деррсин-поля, – его характерную голубоватую дымку ни с чем не спутаешь. На Земле деррсином тоже пользуются. В медицине он бывает полезен – останавливает всяческую активность организма, рост, распад и так далее. К примеру, пациенту позарез нужна сыворотка, которая делается только на Марсе. Проще всего подержать его в стазисе до тех пор, пока не прибудет лекарство.

Но на Земле применять деррсин дозволено только врачам, и то по специальной лицензии. Нарушителей ждет серьезное наказание. Слыханное ли дело – хранить в таком поле жену?

Возможно, этим и объясняется отсутствие на улицах женщин в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти лет, а также соотношение полов десять к одному.

Но какой, спрашивается, смысл в этом высокотехнологичном серале?

И еще одна загадка не давала покоя Гудмену. Возможно, совершенно пустяковая. А может быть, и нет.

Ружье на стене у Мелита.

Он что, заядлый охотник? Но какого размера должна быть дичь, чтобы для нее требовался такой огромный калибр?

Или мэр – любитель стрелять по мишеням? Ну, не с оптическим же прицелом… и тем более не с глушителем. И какой смысл держать оружие в кабинете?

Но все это мелочи, решил Гудмен. Что-то вроде аллергической реакции на особенности местного быта. Он только что высадился на чужой планете – было бы наивно рассчитывать на моментальное понимание ее уклада. Вот поживет на Транае подольше и разберется во всем.

Гудмен уже задремал, когда в дверь постучали.

– Входите, – сказал он.

В номер прошмыгнул юркий коротышка с землистым лицом и торопливо затворил за собой дверь:

– Если я правильно понял, вы с Земли?

– Да, вы правильно поняли.

– Так и знал, что вы поселитесь в этой гостинице, – расплылся в улыбке коротышка. – Хорошо, что сразу застал. Надолго к нам?

– Думаю остаться насовсем.

– Отлично! – воскликнул коротышка. – Как насчет того, чтобы занять пост верховного президента?

– Что-что?

– Достойный оклад, легкая работа, контракт на год, – бодро перечислил коротышка. – Вы производите впечатление человека, не равнодушного к проблемам общества. Ну как, согласны?

Гудмен не поверил собственным ушам.

– Вы это всерьез? – осторожно спросил он. – Так беспечно предлагаете мне высший государственный пост?

– Что значит – беспечно? – взволнованно затараторил гость. – По-вашему, мы тут кому попало норовим всучить должность верховного президента? Да будет вам известно, это высокая честь!

– Простите, я не хотел…

– Просто вы, землянин, идеально нам подходите.

– Это еще почему?

– Так ведь общеизвестно, что земляне обожают править. Чего не скажешь о нас, транайцах. Слишком уж хлопотное это дело.

Надо же, до чего просто! В жилах Гудмена вскипела кровь реформатора. Как бы ни был хорош Транай, его наверняка можно улучшить. Молодой человек живо вообразил себя правителем утопии, решающим грандиозную задачу: как сделать почти идеальное совсем идеальным. Но осторожность взяла верх, и он не позволил сорваться с языка возгласу «Я согласен!». Где гарантия, что этот визитер не сумасшедший?

– Благодарю за предложение, – сказал Гудмен, – но мне необходимо его обдумать. Пожалуй, следует поговорить с человеком, ныне занимающим этот пост, и ознакомиться с должностными обязанностями…

– А я здесь для чего, по-вашему?! – вспылил коротышка. – Я и есть верховный президент Борг!

Только сейчас Гудмен заметил на шее у собеседника официальную печать.

– Как примете решение, дайте знать, я буду в Национальном дворце. – И, пожав Гудмену руку, президент удалился.

Выждав несколько минут, молодой человек вызвал беллбоя:

– Кто это был?

– Борг, верховный президент, – ответил беллбой. – Вы согласились?

Гудмен отрицательно покачал головой. Он вдруг понял, что Транай далеко не прост и еще многое нужно узнать о нем.

Утром Гудмен добыл алфавитный список заводов по производству роботов в Порт-Транае и пошел устраиваться. Подходящее место нашлось на удивление легко – с первой же попытки. Бегло проглядев документы, Марвина приняли в фирму «Бытовые роботы Аббага».

Владелец предприятия был невысок ростом, обладал пышной седой шевелюрой и буквально излучал мощную жизненную энергию.

– Рад, что в нашей команде появился землянин, – сказал господин Аббаг. – Как я понимаю, вы неординарная личность, а такие люди нам нужны. Буду с вами честен, Гудмен: надеюсь, ваши свежие идеи принесут нам прибыль и помогут выйти из тупика.

– А в чем проблема? – спросил молодой человек.

– Я вам покажу. – Аббаг повел Гудмена по цехам: штамповочному, термической обработки, рентгеноструктурного анализа, окончательной сборки и испытательному.

Это последнее помещение было обставлено как жилье – гостиная, совмещенная с кухней. Вдоль стены там выстроилось не меньше десятка роботов.

– Испытайте любого, – предложил Аббаг.

Гудмен подошел к ближайшему роботу и взглянул на его контрольную панель. Она оказалась достаточно простой, не требующей разъяснений. Молодой человек подверг машину стандартной процедуре, веля переносить с места на место вещи, мыть кастрюли и сковородки, накрывать на стол. Приказы выполнялись довольно четко, но очень уж медленно. На Земле давным-давно приучили механических слуг к резвости. Очевидно, транайские технологии изрядно устарели.

– Похоже, они у вас неторопливы, – осторожно высказался Гудмен.

– Вы правы, – кивнул Аббаг. – Они чертовски медлительны. По мне, так в самый раз. Но отдел по изучению сбыта пришел к выводу, что покупателям нужны еще более вялые роботы.

– В самом деле?

– Правда, забавно? – мрачно спросил Аббаг. – Их неповоротливость дорого нам обходится. Посмотрите, что у него внутри.

Гудмен снял заднюю панель и опешил, увидев жуткую путаницу проводов. Не сразу ему удалось разобраться, что там к чему. Изначально робот представлял собой современную даже по земным меркам конструкцию и имел недорогие быстродействующие контуры. Но в него дополнительно вмонтировали замедляющие реле, генераторы помех и понижающие передачи.

– Вот вы мне скажите, – сердито потребовал Аббаг, – как можно сделать робота еще менее расторопным, если не увеличить втрое его размеры и вдвое – затраты на изготовление? И каких еще, с позволения сказать, усовершенствований от меня потребуют в следующий раз?

Слушая его, Гудмен пытался переварить дикую концепцию примитивизации техники. На Земле фабрики всегда стремились строить все более шустрых, смышленых, четче исполняющих команды роботов. И у него никогда не возникало сомнений в правильности такого пути.

– И как будто мало нам бед, – продолжал сокрушаться Аббаг, – новая пластмасса, созданная специально для этой модели, то ли катализировалась, то ли испортилась по какой-то другой причине. Смотрите!

И он отвесил роботу крепкого пинка в середину туловища. Пластмасса промялась, как тонкая жесть. Аббаг ударил снова, вмятина увеличилась, изделие жалобно защелкало деталями и замигало лампочками. От третьего пинка раскололся корпус. Эффектно взорвались внутренности робота, обломки усеяли пол.

– Прочность не ахти, – сказал Гудмен.

– Да какое «не ахти»! Он же от первой плюхи должен разлетаться вдребезги. Покупатель не придет в восторг, если мы его заставим целый день ноги о робота отбивать. Вот вы скажите, как сделать пластмассу, которая и обычные нагрузки держит – мы же не хотим, чтобы изделие само развалилось в любой момент, – и легко ломается по желанию потребителя?

– Минуточку! – запротестовал Гудмен. – Позвольте мне кое-что прояснить. Вы нарочно замедляете свою технику, чтобы она раздражала покупателей и вызывала желание сломать себя?

Аббаг вскинул голову:

– Ну конечно!

– А зачем?

– Вы здесь новичок, – снисходительно улыбнулся Аббаг, – и не знаете того, что известно любому ребенку. Я говорю о фундаментальной концепции.

– Нельзя ли поподробней?

Аббаг вздохнул:

– Что ж… Наверняка вы в курсе: любое механическое устройство превращается в источник раздражения. У человечества давняя и стойкая неприязнь к машинам, психологи это называют инстинктивной реакцией жизни на псевдожизнь. Успеваете следить за нитью моих рассуждений?

Тотчас Марвину Гудмену вспомнились прочитанные романы-предупреждения о восстаниях машин, о воцарении кибернетических мозгов над миром, о нашествиях андроидов и тому подобном. Пришли на ум герои смешных газетных заметок: кто-то расстрелял свой телевизор, другой разбил тостер об стену, третий «свел счеты» с автомобилем. А еще шутки роботов, всегда с явным враждебным подтекстом…

– Кажется, успеваю, – сказал Гудмен.

– Все же позвольте мне повторить исходный постулат, – тоном педанта продолжал Аббаг. – Любая машина – источник раздражения. И раздражение тем сильнее, чем лучше механизм функционирует. Из этого вытекает, что идеально работающая машина является точкой фокусировки фрустрации: тут вам и падение самооценки, и неконтролируемое отторжение…

– Постойте-ка! – перебил Гудмен. – Так далеко заходить я не хочу.

– …и шизофренические фантазии, – непреклонно продолжал Аббаг. – С другой стороны, развитая экономика не обходится без машин. Отсюда следует самое выгодное для человека решение: любой механизм должен иметь изъяны.

– Не понимаю, на чем основан такой вывод.

– Все очень просто. У вас на Земле техника функционирует практически оптимально, внушая пользователям чувство собственной неполноценности. К сожалению, мазохистские племенные табу запрещают вам разрушать механизмы. А что в итоге? Глубочайшее недовольство священной и неприкосновенной машиной и поиски объекта для вымещения агрессии, каковым обычно становится жена или друг. Печальная ситуация, согласитесь. С точки зрения производительности труда роботов – сплошная выгода, но с точки зрения здоровья и долголетия человека – крайне неэффективно.

– Не уверен, что…

– Человек – животное нервное. Здесь, на Транае, мы направляем нервозность в русло роботофобии, и это позволяет справиться со всеми видами психических расстройств. Вы доведены до белого каления? Бац – и дух из робота вон! Мгновенная разрядка, отличный терапевтический эффект, бесценное чувство превосходства над жалкой машинерией, снятие избыточного напряжения, выброс целебного адреналина в кровь… а также стимул для транайской промышленности, ведь вы пойдете в магазин и купите нового робота. Не поколочена жена, не совершено самоубийство, не объявлена война, не изобретено новое оружие, не использованы иные обычные выходы для агрессии. Всего лишь сломан недорогой робот, которому тут же найдется замена.

– Как-то в голове не укладывается, – вздохнул Марвин.

– Ничего, уложится. Гудмен, я уверен, в вашем лице мы получили ценного работника. Подумайте над услышанным и постарайтесь найти недорогой способ ухудшить вот этого робота.

До конца рабочего дня Гудмен ломал голову над поставленной ему задачей, но так и не справился – разум отторгал саму идею целенаправленного производства некачественной техники. Для землянина это здорово смахивало на святотатство. В полшестого он покинул фабрику, недовольный собой, но полный решимости сделать дело как можно лучше… Что означает – как можно хуже.

Быстро поужинав в одиночестве, Гудмен решил позвонить Жанне Влей. Не хотелось коротать вечер в компании лишь собственных мыслей. В этой архисложной утопии он начисто растерялся – срочно требовалось заняться чем-нибудь простым и приятным. Свидание с Жанной, пожалуй, то, что надо.

Дом семьи Влей стоял всего в десятке кварталов, и Марвин решил пройтись.

У него было собственное представление о том, как должна выглядеть утопия, и проблемы коренились именно здесь. Нелегкое это дело – приспособить мышление к реальной ситуации. Он-то ожидал увидеть пасторальные антуражи, рассеянные по планете экзотические деревеньки, мудрых, тактичных и участливых селян в развевающихся белых одеждах. Детвору, играющую под золотым солнышком, молодежь, танцующую на площадках…

Конечно же, все это полная чепуха! Марвин навоображал себе декорации вместо сцены, набор стилизованных открыток вместо постоянно меняющейся действительности. Люди не живут так, как ему представлялось, – даже если захотят, не смогут. А если и смогут, то уже не будут людьми.

Около дома Влей Марвин постоял в нерешительности. Во что он сейчас впутывается? К чему его приведут чужие, пусть и несомненно утопические обычаи?

Гудмен уже хотел пойти обратно, даже повернулся. Но перспектива провести долгую одинокую ночь в гостинице вдруг показалась совершенно незаманчивой. До скрипа сжав челюсти, он позвонил в дверь.

Ее отворил рыжеволосый, средних лет и среднего роста мужчина.

– Ага, вы, должно быть, тот парень с Земли. Жанна сейчас будет готова. Входите, познакомьтесь с моей женой.

Он проводил Гудмена в элегантно обставленную гостиную и вдавил в стену красную кнопку. Марвин не удивился на этот раз появлению синеватой дымки деррсин-поля. Как транайцы обращаются со своими женщинами – это их дело, сказал он себе.

В дымке возникла красивая женщина лет двадцати восьми.

– Дорогая, – сказал ей господин Влей, – это землянин господин Гудмен.

– Рады такому гостю, – сказала миссис Влей. – Не желаете ли чего-нибудь выпить?

Гудмен кивнул. Миссис Влей указала на комфортабельное кресло и вскоре принесла поднос с охлажденными напитками, после чего тоже села.

– Так вы, стало быть, с Земли, – проговорил господин Влей. – Говорят, это сущий муравейник. Люди там дерганые и постоянно куда-то спешат. Или все не так?

– Пожалуй, все так, – ответил Гудмен.

– Что ж, уверен, вам здесь понравится. Мы умеем жить, этого у нас не отнимешь. Все дело в…

На лестнице зашуршали юбки, и Гудмен встал.

– Господин Гудмен, это наша дочь Жанна, – представила вновь прибывшую миссис Влей.

Гость сразу же отметил, что цвет волос у Жанны в точности как у сверхновой в Цирцее, невероятная бездонная синева глаз напоминает осеннее небо планеты Олго II, губы так же восхитительно розовы, как выхлоп ракетного двигателя Скарслотта-Тернера, а носик…

Впрочем, запас астрономических сравнений тут же и иссяк, да и вряд ли они были уместны. Жанна оказалась стройной и чрезвычайно миловидной блондинкой, и Гудмен тотчас поймал себя на мысли, что пересечь Галактику безусловно стоило.

– Ступайте, дети, и развлекитесь как следует, – напутствовала их госпожа Влей.

– Возвращайся не слишком поздно, – велел Жанне господин Влей.

Такие же точно слова говорят родители на Земле.

В этом свидании не было никакой экзотики. Они посетили недорогой ночной клуб, потанцевали, немного выпили. И говорили, говорили, говорили…

Гудмен диву давался, как быстро они нашли общий язык. С любой высказанной им мыслью Жанна моментально соглашалась. Бывают же на свете такие умные девушки!

На нее огромное впечатление произвели дорожные приключения Марвина. Земляне, как всем известно, завзятые авантюристы, хоть и неврастеники, но опасности, которым подвергался Гудмен по пути до Траная, поистине умопомрачительны! Девушка содрогалась, когда он рассказывал о смертельном Галактическом Вихре, с круглыми от страха глазами слушала о бегстве от знаменитой Латной Рукавицы, о полете мимо кровожадных «чесоточных клещей», которые все еще рыщут по Звездной Гряде и кишат в адских норах Проденгама. Со слов Марвина Жанна поняла, что земляне – железные люди в стальных кораблях, бесстрашные исследователи окраин Великого Ничто.

Она внимала в благоговейном молчании, пока Гудмен не рассказал о том, как на астероиде 342-АА, в гостинице «Красный петух», заплатил Молл Ганн за кружку пива пятьсот земных долларов.

– Наверное, это была ужасная жажда, – задумчиво произнесла она.

– Да я бы не сказал, что ужасная, – ответил Гудмен. – Просто деньги там мало значат.

– Вот как? Но не разумней ли было их сберечь? Когда-нибудь ты, возможно, обзаведешься женой и детьми… – Она покраснела.

– Что было, то быльем поросло, – холодно проговорил Гудмен. – Я намерен осесть и жениться здесь, на Транае.

– Как здорово! – воскликнула девушка.

Вечер удался на славу.

Гудмен доставил Жанну домой не слишком поздно и договорился о завтрашнем свидании. Осмелевший от собственных рассказов, поцеловал ее в щеку. Девушка ничуть не противилась, но Марвин не пытался развить успех.

– До завтра. – Она улыбнулась и затворила дверь.

Он пошел прочь. Голова кружилась от счастья. Жанна! Жанна! Неужели он уже влюбился? А почему бы и нет? Любовь с первого взгляда – досконально изученное явление из области психофизиологии, и она нисколько не предосудительна. Любовь в утопии! Как чудесно, что здесь, на идеальной планете, он нашел идеальную подругу!

Из тени выступил человек и загородил дорогу. Гудмен увидел черную шелковую маску, не закрывавшую только глаза. Встречный держал в руке тяжелый, мощный на вид бластер, направив его точно в живот Марвину.

– А ну-ка, приятель, – проворчал незнакомец, – вынимай деньги.

– Что? – опешил Гудмен.

– Что слышал. Гони кошелек.

– Но так же нельзя, – пролепетал Марвин, слишком растерявшийся, чтобы рассуждать здраво. – На Транае не бывает преступлений.

– А при чем тут преступления? – спокойно осведомился человек в маске. – Я всего лишь заберу твои деньги. И если не отдашь по-хорошему, пеняй на себя.

– Но тебе это с рук не сойдет! В наше время невыгодно нарушать закон.

– Не мели чепухи. – Человек в маске грозно повел бластером.

– Ладно-ладно, не надо нервничать. – Гудмен достал бумажник, в котором уместилось все его имущество, и отдал содержимое грабителю.

Тот пересчитал и явно обрадовался:

– Хе-хе, тут побольше, чем я ожидал. Спасибо, приятель. Прощай и не держи зла. – И он торопливо ушел прочь по темной улице.

Гудмен завертел головой в поисках полицейского, но вскоре опомнился: нет же на Транае органов охраны правопорядка. Заметил на углу маленький коктейль-бар с неоновой вывеской «Котенок Кэт». И кинулся туда.

Внутри одинокий мрачный бармен протирал стаканы.

– Меня ограбили! – выкрикнул Гудмен.

– Да неужели? – Бармен даже не взглянул в его сторону.

– А я думал, на Транае не бывает преступлений.

– Верно, не бывает.

– Но меня же ограбили!

– Вы, должно быть, нездешний, – удостоил наконец его взглядом бармен.

– Только что прилетел с Земли.

– Земля? Слыхал. Настоящий муравейник, все суетятся, нервничают…

– Да-да, – перебил Гудмен, которому уже поднадоел этот стереотип. – Но как же так: на Транае не бывает преступлений, а я ограблен!

– Да неужели не ясно? Грабеж на Транае – не преступление.

– Что значит – не преступление? Грабеж везде вне закона!

– Какого цвета маска была на налетчике?

Подумав секунду, Гудмен ответил:

– Черная. Черный шелк.

Бармен кивнул:

– Значит, это сбор налогов.

– Сбор налогов?! – ахнул Гудмен. – Более идиотского способа придумать не могли?

Бармен поставил перед ним стакан «Особого транайского».

– С точки зрения интересов общества это идиотизмом не выглядит. Как ни крути, правительству нужны деньги. Такой способ их сбора позволяет обойтись без налоговых инспекций, без громоздкого юридического и фискального аппарата. Да и для психики куда меньше вреда, если деньги взимаются путем короткой, быстрой, безболезненной операции, и гражданин не изводится весь год в ожидании определенной даты платежа.

Гудмен единым духом опорожнил стакан, и бармен сделал новую порцию.

– А я-то думал, ваше общество основано на таких концепциях, как свобода воли и инициатива личности.

– Все правильно, – кивнул бармен. – Но разве из этого не следует, что и правительство, каким бы оно ни было малочисленным, имеет точно такое же право на свободу воли, как и простой гражданин?

Услышанное плохо укладывалось в голове у Гудмена, поэтому он быстро допил второй стакан.

– Можно еще? Расплачусь при первой возможности.

– Конечно-конечно, – добродушно ответил бармен и наполнил два стакана – для посетителя и для себя.

– А почему вы спрашивали, какого цвета маска была на том человеке?

– Черный цвет – у госслужащих, – ответил бармен. – Простые граждане надевают белые маски.

– И как же это понимать? Простые граждане тоже имеют право грабить?

– Совершенно верно. Уж такой у нас принцип распределения богатства. Баланс денежной массы поддерживается без вмешательства финансовых структур, даже без участия налоговых органов, исключительно благодаря личной инициативе граждан. – Приосанившись, бармен добавил: – И результат превосходен. Грабеж, я вам скажу, – великий уравнитель.

– Наверное, вы правы, – признал Гудмен, допив третью порцию. – И если я правильно понял, любой гражданин может обзавестись бластером, напялить маску и заняться грабежом?

– Ну да, – подтвердил бармен. – Конечно, не выходя за определенные рамки.

Гудмен фыркнул:

– Что ж, коли таковы правила, я готов по ним играть. Маску не одолжите ли? И пушку?

Бармен нагнулся и пошарил под стойкой:

– Только не забудьте вернуть. Фамильные ценности, знаете ли.

– Обязательно верну, – пообещал Гудмен. – Тогда же и за выпивку заплачу.

Он сунул бластер за брючной ремень, натянул маску и покинул бар. Что ж, если на Транае такие порядки, Марвин Гудмен отлично к ним приспособится. Его ограбили? Скоро он вернет потерянное, да с лихвой!

Найдя подходящий темный угол, он затаился. Вскоре послышались торопливые шаги, и Марвин, осторожно высунувшись из укрытия, увидел полного, небедно одетого транайца.

Гудмен заступил ему путь и прорычал:

– Постой-ка, приятель.

Транаец остановился и взглянул на бластер в руке Марвина:

– Гм… Если не ошибаюсь, у вас «Дрог-три» с большой апертурой. Старомодная штучка. Вы ей довольны?

– Не жалуюсь, – ответил Гудмен. – А ну, доставай…

– Спусковой механизм срабатывает с задержкой, – задумчиво продолжал транаец. – Я бы порекомендовал игольник Милса и Сливена. Между прочим, перед вами торговый представитель фирмы «Оружие Сливена». Обещаю, цена вас устроит…

– Деньги гони! – рявкнул Гудмен.

Полный транаец улыбнулся:

– У «Дрога-три» есть существенный недостаток: он не выстрелит, если стоит на предохранителе. – Торговец оружием молниеносно приблизился и выбил бластер из руки Гудмена. – Вот видите? И с этим ничего не поделать.

Марвин подхватил бластер, нашел предохранитель, сдвинул его и поспешил следом за успевшим отойти транайцем.

– Деньги гони! – скомандовал Гудмен уже не так решительно, как в первый раз.

– Нет-нет, уважаемый, – даже не оглянувшись, ответил транаец. – Одна попытка на одного прохожего. Неписаные законы надо соблюдать.

Гудмен стоял и глядел вслед незнакомцу, пока тот не исчез за углом. Потом тщательно осмотрел «Дрог-3» и убедился, что все предохранители сняты. И вернулся на прежнюю позицию.

Прождав полчаса, он снова услышал шаги. И крепче сжал рукоятку бластера. На этот раз ограбление будет совершено – и ничто не остановит Марвина Гудмена!

– Эй, приятель! – сказал он. – Руки вверх!

Перед ним стоял низкорослый, коренастый транаец в старой спецовке и смотрел на бластер круглыми от ужаса глазами.

– Пожалуйста, не стреляйте! – взмолился он.

Вот так-то лучше! Гудмен испытал глубочайшее удовлетворение.

– Стой смирно! – велел он. – Все предохранители сняты.

– Я вижу, господин, – раболепно пролепетал коротышка. – Ради бога, поосторожнее с этой пушкой, а я даже пальцем не шевельну.

– Уж постарайся. И давай деньги.

– Деньги?

– Да, деньги. И поживей!

– Господин, у меня нет денег, – заныл прохожий. – Я бедный человек. Всю жизнь в нищете…

– На Транае нет нищеты, – отчеканил Гудмен.

– Я знаю. Но можно настолько к ней приблизиться, что никакой разницы уже и не видно. Смилуйтесь, господин!

– Ты что же, безынициативный? – спросил Гудмен. – Если беден, почему не выйдешь на большую дорогу и не ограбишь кого-нибудь?

– Да просто не выпадало мне такой возможности. То дочурка коклюшем хворала, и я не отходил от ее кроватки. Потом деррсин-генератор сломался, и жена меня пилила день-деньской. В каждом доме должен быть запасной деррсин, согласитесь, господин! А пока наш был в починке, она затеяла в доме уборку и засунула куда-то мой бластер, а куда – забыла! Я уже собрался позаимствовать пушку у друга, но тут…

– Хватит! – перебил Гудмен. – Это ограбление, и я должен что-нибудь отнять у тебя. Вытаскивай бумажник.

Коротышка всхлипнул и отдал Марвину ветхий кошелек. В нем грабитель обнаружил одно дигло, эквивалент земного доллара.

– Больше у меня нет, – заныл коротышка, – но так и быть, забирайте. Я же знаю, как тошно всю ночь топтаться на продуваемой ветром улице…

– Забери. – Гудмен вернул бумажник коротышке и пошел прочь.

– Ух ты! Ну, спасибо, господин!

Гудмен не ответил. Совершенно расстроенный, он вернулся в «Котенок Кэт» и вернул бластер с маской. Услышав рассказ о его приключениях, бармен самым неприличным образом расхохотался:

– Денег при нем не было? Приятель, это же старый избитый трюк! Каждый носит пустой бумажник, а то и два, даже три – специально для грабителей. Ты хоть обыскал парня?

– Нет, – признался Гудмен.

– Братишка, да ты просто сосунок!

– Похоже на то. Вот что, я правда заплачу за выпивку, как только раздобуду деньжат.

– Заплатишь, заплатишь, – отмахнулся бармен. – А сейчас тебе лучше пойти домой и поспать. Денек выдался хлопотный.

Гудмен не стал спорить и поплелся в гостиницу. Там в изнеможении рухнул на койку и мгновенно уснул.

Он явился на фабрику «Бытовые роботы Аббага» и смело взялся за проблему ухудшения автомата. Даже на такой противоестественной работе дала себя знать пресловутая земная изобретательность.

Гудмен приступил к созданию новой пластмассы для корпуса робота. Получился силикон, родственник «Силли патти», пластмассы, давным-давно производившейся на Земле. Он имел желаемые параметры прочности, эластичности и износостойкости; робот мог выдержать немало побоев. Но если сила удара превышала тридцать фунтов, корпус эффектно разлетался вдребезги.

Наниматель похвалил Гудмена за успех, премировал столь необходимыми деньгами и велел продолжать работу, чтобы робот выдерживал удары не сильнее двадцати трех фунтов. Если верить отделу по изучению сбыта, таков пинок среднестатистического раздраженного роботовладельца.

Марвин с головой ушел в изыскания, у него не оставалось времени для дальнейшего изучения нравов и обычаев Траная. Но все же ему удалось посетить Гражданскую кабинку. Это чисто транайское учреждение размещалось в небольшом здании на тихой окраинной улице.

Войдя, он очутился перед массивным табло с фамилиями всех действующих транайских столоначальников и названиями их должностей. Рядом с каждой фамилией находилась кнопка. Клерк объяснил Гудмену, что нажатием кнопки гражданин выражает свое одобрение или неодобрение деятельности чиновника; все эти отзывы автоматически записываются и вечно хранятся в архиве. Конечно, несовершеннолетние к кнопкам не допускаются.

По мнению Гудмена, система не отличалась эффективностью. Хотя нельзя было исключать, что транайская бюрократия руководствуется иными мотивами, нежели земная.

Чуть ли не каждый вечер он проводил в обществе Жанны, и вдвоем они исследовали множество граней культуры Траная. Посещали званые вечера, кинотеатры, концерт-холлы, выставки произведений искусства, Музей науки, а также ярмарки и фестивали. Гудмен обзавелся бластером и после нескольких неудачных попыток отобрал у купца почти пятьсот дигло.

Жанна была в восторге – да любая здравомыслящая транайская девушка одобрила бы такой успех своего кавалера. Решено было отпраздновать его в баре «Котенок Кэт». Там родители Жанны признали: из Гудмена, по всей видимости, получится хороший добытчик.

На следующий вечер Марвин лишился и этих пятисот дигло, и части премии. Его ограбил человек, схожий ростом и комплекцией с барменом из «Котенка Кэт» и вооруженный допотопным бластером системы «Дрог-3».

Пришлось утешаться тем соображением, что деньги на Транае циркулируют свободно, – так уж устроен этот мир.

А потом к Марвину снова пришла удача. На фабрике Аббага он создал совершенно новый процесс изготовления корпусов. У него получился пластик, выдерживающий серьезные тумаки и падения. Владельцу робота нужно носить особую обувь, с катализатором в каблуках; ее прикосновение к пластмассе даст мгновенный и разрушительный эффект.

Поначалу Аббаг колебался: не слишком ли мудрено? Однако новые изделия раскупались как горячие пирожки, и при «Бытовых роботах» пришлось открыть обувной цех.

Появлению смежного производства очень обрадовались владельцы акций – даже больше, чем пластмассе в сочетании с катализатором. Кроме премии, Гудмен получил существенную прибавку к зарплате.

На гребне волны успеха он сделал предложение Жанне и мгновенно получил согласие. Родители благословили их; оставалось только выхлопотать официальное разрешение правительства, поскольку Гудмен все еще числился инопланетянином.

Взяв на работе отгул, он отправился в Идриг, на прием к Мелиту. Была весна, день выдался чудный; впрочем, на Транае десять месяцев в году стоит великолепная погода. Легким, пружинистым шагом Марвин шагал по улице. Он влюблен, дела идут в гору, остался сущий пустяк – получить гражданство утопии.

Разумеется, кое-какие перемены ей не повредят – даже Транай не вполне идеален. Возможно, Марвин согласится занять пост верховного президента, проведет необходимые реформы. Но с этим можно не спешить…

– Эй, братишка, лишнего дигло не найдется?

Гудмен опустил взгляд и увидел сидящего на корточках старика – грязный, в лохмотьях, он протягивал жестяную чашку.

– Что-что? – переспросил Гудмен.

– Господин, дай дигло, – повторил попрошайка льстивым голосом. – Бедняку на кружку огло. Я уже два дня не ел.

– Стыдись! Почему не возьмешь бластер, не ограбишь кого-нибудь?

– Куда мне, старику, – захныкал нищий. – Жертвы надо мной только смеются.

– А ты уверен, – сурово осведомился Гудмен, – что это не банальная лень?

– Да при чем тут лень! – возмутился попрошайка. – Ты только глянь, как у меня руки трясутся! – И он протянул грязные кисти – они и впрямь дрожали.

Гудмен достал бумажник и вручил старику дигло.

– А ведь я считал, что на Транае не существует нищеты. Думал, государство заботится о престарелых.

– Государство-то заботится, – вздохнул побирушка. – Вот, посмотри. – Он протянул чашку.

На ней была гравировка: «Проситель милостыни. Государственная лицензия № ДР-43241-3».

– Хочешь сказать, тебя государство заставляет этим заниматься?

– Не заставляет, а позволяет, – объяснил старик. – Попрошайничество – та же госслужба, только для старых и убогих.

– Но это же позор!

– Ты, должно быть, нездешний.

– Землянин.

– А, ну да. Слышал про вашего брата, суетливого неврастеника…

– Зато у нас власти никого не вынуждают побираться, – отчеканил Гудмен.

– Да неужели? А чем же у вас занимаются старики? Молодых объедают? Или дома целыми днями сидят и помирают со скуки? Здесь, юноша, такое не в чести. На Транае каждому старику гарантирована работа, причем не требующая профессиональных знаний и навыков… хотя знания и навыки иметь полезно. Некоторые трудятся в помещениях – я про церкви и театры. Другим по нраву праздничная атмосфера ярмарок и карнавалов. А моя стихия – улица. Обожаю солнышко и свежий воздух. Тут и закалка, и несложные физические упражнения, и знакомства с интересными людьми вроде тебя.

– Но чтобы попрошайничать!..

– А на что еще я гожусь?

– Почем я знаю? Но ты взгляни на себя! Немытый, небритый, в грязных обносках…

– Это моя рабочая одежда, – объяснил государственный нищий. – Видел бы ты меня в выходные…

– Есть во что переодеться?

– А то! И уютная квартирка имеется, и сезонный абонемент в оперу, и парочка бытовых роботов, и денежки в банке – ты небось в жизни столько не видел. В общем, молодой человек, приятно было с тобой поболтать и спасибо за вклад в мое благополучие. Но я должен вернуться к работе; советую и тебе не бездельничать.

Гудмен пошел дальше, то и дело оглядываясь и дивясь: старик на государственном самообеспечении, похоже, живет и в ус не дует. Но чтобы милостыню просить!

Такой порочной практике необходимо положить конец. Если Гудмен однажды согласится на президентство – а он наверняка согласится, – надо будет как следует разобраться во всем. Наверняка он найдет более достойное решение проблемы престарелых.

Придя в Идриг, Гудмен посвятил Мелита в свои матримониальные планы. Министр по делам иммиграции оживился.

– Замечательно, просто великолепно! – воскликнул он. – Я давно знаю семейство Влей, это прекрасные люди. А такой женой, как Жанна, гордился бы любой мужчина.

– Нужно ли мне пройти какие-нибудь процедуры? – спросил Гудмен. – Я же все-таки инопланетянин…

– Обойдемся без формальностей. Достаточно устно выразить пожелание стать гражданином Траная. А можешь остаться гражданином Земли. Допустимо и двойное гражданство: земное и транайское. Лишь бы твоя родина не возражала, а уж мы-то нисколько не против.

– Пожалуй, мне хватит транайского гражданства, – сказал Гудмен.

– Да как скажешь. Но если подумываешь насчет президентского поста, рекомендую сохранить статус землянина. Это не будет помехой в работе, на такие вещи мы смотрим с пониманием. Один из наиболее успешных наших верховных президентов был эволюционировавшей ящерицей с Аквареллы-девять.

– Какой прогрессивный подход!

– Вот именно. Каждый должен получить шанс, таков наш девиз. А теперь о твоей женитьбе. Зарегистрировать брак может любое официальное лицо. Верховный президент Борг будет просто счастлив оказать вам эту услугу хоть сегодня. – Подмигнув, Мелит пояснил: – Ох и любит же старый чудак невест целовать! Но к тебе, похоже, он проникся искренней симпатией.

– Сегодня? – переспросил Гудмен. – Да, я готов жениться сегодня, если Жанна не против.

– Она вряд ли откажется, – уверил его Мелит. – Следующий вопрос: где вы собираетесь поселиться после медового месяца? Не вечно же ютиться в гостиничном номере. – Немного подумав, он сказал: – Есть у меня домик на окраине, можете пожить там, пока не найдете что-нибудь получше. А не найдете, так оставайтесь насовсем.

– Ну что вы, – запротестовал Гудмен. – Это слишком щедрое предложение…

– Чепуха! Тебе еще не приходила мысль сменить меня на посту министра по делам иммиграции? Работа что надо: никакой канцелярщины, укороченный день, хорошая оплата… Нет? Нацелился на верховное президентство? Понимаю и не осуждаю. – Мелит порылся в карманах и достал два ключа. – Этот от входа с улицы, этот – от задней двери. На обоих ключах выгравирован адрес. В доме есть все необходимое, в том числе новенький деррсин-генератор.

– Деррсин-генератор?

– Конечно. На Транае жилище не считается полноценным, если в нем нет этой машинки.

Прокашлявшись, Гудмен осторожно произнес:

– Не могу не спросить, для чего это поле нужно.

– Чтобы жену в нем держать, – ответил Мелит. – Я думал, ты в курсе.

– Я в курсе, – кивнул Гудмен, – но зачем?

– Что – зачем? – нахмурился Мелит, перед которым этот вопрос, похоже, никогда не вставал. – А зачем человек делает то или иное? Просто этого требует обычай. И в данном случае, между прочим, обычай вполне разумный. Кому охота, чтобы жена целый день вилась кругом и трещала без умолку.

Гудмен покраснел – ему каждый миг, проведенный с Жанной, не доставил ничего, кроме удовольствия, и хотелось, чтобы она была рядом всегда, ночью и днем.

– Но разве это справедливо по отношению к женщинам?

Мелит расхохотался:

– Мой друг, неужели ты веришь в равенство полов? Эта доктрина давно развенчана. Мужчина и женщина – не одно и то же. Между ними огромная разница, что бы тебе ни внушали на Земле. Что хорошо для мужчины, то не обязательно хорошо для женщины… Обычно как раз наоборот.

– И вы обращаетесь с ними как с существами низшего порядка? – В жилах Гудмена закипела реформаторская кровь.

– Вовсе нет! Мы всего лишь обращаемся с ними не так, как с мужчинами. Никаких унижений. Да будет тебе известно, наши дамы нисколько не против.

– Это потому, что они не знают лучшей жизни. А что, есть закон, требующий держать жену в деррсин-поле?

– Разумеется, такого закона нет. Есть только обычай, предлагающий еженедельно на определенный минимальный срок выпускать ее из стазиса. Замужество – не тюремное заключение.

– Ну да, конечно, – хмыкнул Гудмен. – Отчасти это полноценная жизнь.

– Именно так. – Мелит не заметил сарказма. – Ты понял правильно.

Гудмен встал:

– Это все?

– Пожалуй, да. Желаю удачи.

– Спасибо, – процедил Гудмен, после чего резко повернулся и ушел.

В тот же день Марвин Гудмен сочетался браком с Жанной Влей. Незамысловатая церемония проходила в Национальном дворце, и руководивший ею верховный президент Борг не упустил возможности пылко поцеловать невесту.

Лишь одно обстоятельство омрачило красивую транайскую свадьбу. На стене в кабинете Борга висело ружье с оптическим прицелом и глушителем. Точно такое же, как у Мелита.

Борг отвел Гудмена в сторонку и спросил:

– Думали ли вы насчет того, чтобы стать верховным президентом?

– Думал, но пока не решил, – ответил Гудмен. – Не очень хочется идти в политику…

– Никому не хочется.

– Однако Транай остро нуждается в реформах. Возможно, это мой долг – привлечь внимание граждан к наболевшим проблемам.

– Вот это я понимаю, энтузиазм! – похвалил Борг. – Давненько у нас не было по-настоящему предприимчивого верховного президента. Почему бы вам прямо сейчас не вступить в должность? Тогда можно будет провести медовый месяц в Национальном дворце, в уютной приватной обстановке.

Соблазн был велик, но Гудмен решил, что заниматься государственными делами в медовый месяц – это уже слишком. Оттого что утопия еще несколько недель побудет не вполне совершенной, ей ничего не сделается.

– Вот вернусь – и приму решение, – пообещал Марвин.

Борг пожал плечами:

– Что ж, подержу еще бремя власти на плечах. Вот, ознакомьтесь. – Он вручил Гудмену запечатанный конверт.

– Что это?

– Всего лишь стандартный совет, – сказал Борг. – А теперь поспешите, вас ждет молодая жена.

– Марвин, пойдем же, – окликнула Жанна. – Из-за тебя мы опоздаем на звездолет.

Гудмен поспешил за ней к присланному из космопорта лимузину.

– Счастливого пути! – кричали вслед родители.

– Счастливого пути! – воскликнул Борг.

– Счастливого пути! – пожелали молодым Мелит, его жена и остальные гости.

По пути в космопорт Гудмен вскрыл конверт и прочел отпечатанный на машинке текст.

СОВЕТ НОВОИСПЕЧЕННОМУ МУЖУ

Вы только женились. Естественно, что теперь вы надеетесь до конца своих дней жить в раю. И это абсолютно правильно, ведь счастливая семья – фундамент благополучного государства. Но тут мало одного желания, семейное счастье не достается человеку даром. Чтобы его обрести, необходимо потрудиться!

Помните, ваша жена – человеческое существо. У нее есть неотъемлемое право на толику свободы. Рекомендуем выпускать ее из стазиса по меньшей мере раз в неделю. Слишком долгое пребывание в деррсине плохо скажется не только на ее ориентации в окружающем мире, но и на физическом состоянии – и вы тоже не выиграете от этого.

В выходные и праздники следует выпускать жену из стазиса на целый день, а то и на два или даже на три. От этого вреда не будет, напротив, свежие впечатления самым благотворным образом повлияют на ее психику.

Держите в уме эти продиктованные здравым смыслом правила, и счастливый брак вам гарантирован.

Государственный совет по делам семьи

Марвин неторопливо разорвал листок на мелкие кусочки, роняя их на пол лимузина. В нем снова проснулся дух реформатора. Гудмен давно подозревал: Транай вовсе не так хорош, как выглядит. За совершенство всегда кому-нибудь приходится платить. В данном случае женщинам.

У рая обнаружился первый серьезный изъян.

– Дорогой, что это было? – глядя на обрывки, спросила Жанна.

– Самый дурацкий совет из всех возможных, – ответил Гудмен. – Милая, ты когда-нибудь задумывалась всерьез о брачных обычаях твоей планеты?

– Вряд ли. А что с ними не так?

– Да все не так! Они никуда не годятся. Женщины – не куклы, чтобы, наигравшись, убирать их с глаз долой! Как ты не понимаешь, что нельзя так обращаться с человеком!

– Правда, мне это никогда в голову не приходило.

– Так, может, следует задуматься сейчас? – спросил Гудмен. – Ведь настало время перемен, и старт они возьмут в нашем доме.

– Как ты решишь, милый, так и будет, – истово проговорила Жанна и сжала мужу руку.

Марвин поцеловал ее.

А вскоре лимузин въехал на территорию космопорта, и пассажиры перешли на борт лайнера.

Проведенный молодоженами на Доу медовый месяц правильней было бы назвать кратким визитом в лишенный малейшего недостатка рай. Крошечный спутник Траная припас для влюбленных – и только для влюбленных – уйму чудесных сюрпризов. Бизнесмену, пожелавшему немножко отдохнуть, путь туда был заказан. Холостой сердцеед, вздумавший поохотиться там на красоток, получал от ворот поворот. Уставший от жизни, утративший иллюзии, изверившийся циник был вынужден искать себе утехи в других местах. На Доу правил один, зато железный закон: только вдвоем, в любви и радости, и никак иначе!

И пока что это был единственный транайский обычай, не вызвавший у Гудмена ни малейшего душевного отторжения.

На крошечной луне молодую пару ждали и душистые луга с высокой травой, и зовущие на прогулку зеленые леса, и живописные уступчатые скалы – мечта восходителя. Влюбленные могли хоть на весь срок укрыться от чужих глаз на лоне природы, причем нисколько не боясь заблудиться, – чтобы обойти луну кругом, хватало дня. Слабая гравитация сводила на нет риск утонуть в озере, а при падении с горы человек отделывался легким испугом и столь же легкими ушибами.

В самых удобных местах стояли мини-отели с тускло освещенными коктейль-барами, где хлопотали любезные светловолосые бармены. Сумрачные туннели вели вглубь (не слишком, впрочем, глубокую) спутника, к пещерам с блистающими ледяными наростами и медлительными подземными реками, где плавали большие рыбы с фосфоресцирующей чешуей и огненными глазами.

Государственный совет по делам семьи счел этот скромный набор аттракционов вполне достаточным и не раскошелился на поле для гольфа, ипподром и шаффлборд-корт. И дело тут не в скаредности, а в здравой логике: как только молодоженов потянет на подобные развлечения, медовому месяцу конец.

Проведя на Доу волшебные деньки, Гудмен и его прекрасная половина возвратились на Транай.

Перенеся суженую через порог их нового дома, Марвин немедленно выдернул из розетки штепсель деррсин-генератора.

– Милая, – заявил он, – до сего момента я неукоснительно следовал транайским обычаям и традициям, сколь бы нелепыми они ни казались. Но с этим предрассудком я мириться не буду. На Земле я учредил Комитет по борьбе за равные профессиональные возможности для женщин. Да-да, мужчины и женщины там равны и в труде, и во всех прочих аспектах жизни; мы партнеры, компаньоны, товарищи.

– Очень странная концепция. – На очаровательное личико Жанны набежала тень.

– Да ты подумай как следует, – принялся убеждать ее Гудмен. – Мы будем брать от жизни поровну, и она подарит нам куда больше радости, чем если бы я держал тебя в деррсин-поле, точно куклу в коробке. Согласись же, что я прав.

– Дорогой, ты такой умный и опытный, Галактику пересек из конца в конец, а у меня вся жизнь прошла в Порт-Транае. Как решишь, так и поступим.

Гудмен пришел к твердому убеждению, что ему досталась самая совершенная женщина во Вселенной.

Он вернулся на фабрику «Бытовые роботы Аббага» и с головой ушел в очередной проект по ухудшению изделий. Вскоре у него возникла блестящая идея добиться от суставов робота скрипа и визга. Эти звуки усилят раздражающее воздействие продукции, а следовательно, процесс ее уничтожения станет более приятным и психологически ценным. Замысел молодого конструктора чрезвычайно понравился господину Аббагу, и свою просьбу как можно скорее довести разработку до конца он сопроводил очередным повышением оклада.

Поначалу Гудмен просто убрал некоторые каналы смазки, но без них из-за трения слишком рано портились важные детали. Конечно, покупатели бы этого не одобрили.

Не встроить ли специальный блок для скрипа и визга? Он не должен влиять на износ продукции и ее себестоимость. И нужно сделать его миниатюрным, ведь робот уже и так под завязку набит ухудшающими дополнениями.

Марвин сделал маленький блок, но визг получился слишком искусственным. Увеличение отразилось на затратах, к тому же устройство плохо помещалось в корпус робота.

Оптимальное решение никак не давалось. Допоздна задерживаясь на фабрике, Гудмен сильно похудел и сделался раздражительным. Зато Жанна казалась его полной противоположностью – верная, любящая, заботливая жена. Дома его всегда ждал вкусный ужин, и было кому пожаловаться на трудности, и было от кого услышать ободряющие слова. Когда муж уходил на работу, Жанна хлопотала по дому, вернее, следила за бытовыми автоматами. Это занимало не больше часа, а после она читала, пекла, вязала… и ломала роботов.

Гудмена это немножко тревожило, шутка ли – три-четыре испорченных робота в неделю. Но ведь каждый имеет право на хобби. Да и не сказать, что оно сильно било по семейному бюджету, – изделия своей фабрики Марвин приобретал по себестоимости.

Когда Гудмен окончательно зашел в тупик, другой конструктор, Дэт Герго, предложил новую систему управления движениями робота. Она основывалась на принципе контргироскопа и позволяла роботу входить в комнату с десятиградусным креном. (Как утверждал отдел по изучению сбыта, крен в десять градусов воздействует на роботовладельца наиболее раздражающе.) Паче того, встроенный генератор случайных чисел заставлял изделие через произвольные промежутки времени шататься на манер пьяного. При этом робот никогда не ронял свою ношу, но впечатление было такое, что обязательно уронит.

Разумеется, столь эффектная разработка дала мощный толчок всей регрессивной инженерии. А Гудмену все-таки удалось встроить свою скрипучку-визжалку, причем не куда-нибудь, а в блок крен-контроля. В технических журналах его имя мелькало рядом с именем Дэта Герго.

Выпуск новой линейки Аббаговых роботов стал сенсацией.

Вот тогда-то и надумал Гудмен взять на фабрике долгосрочный отпуск и принять пост верховного президента Траная. Он чувствовал себя в долгу перед обществом этой планеты. Если земная изобретательность и высокий уровень технологий позволяют столь эффективно ухудшать лучшее, в деле улучшения худшего им и вовсе не будет цены. Транай – без самой малости утопия. И он безусловно достигнет полного совершенства, когда бразды власти окажутся в нужных руках.

И Марвин направился в офис Мелита для серьезного разговора.

– Перемены – это, конечно, хорошо, – задумчиво проговорил министр по делам иммиграции, стоя у окна и рассеянно глядя на прохожих. – Но ведь у нас уже давно сложилось общественное устройство, и оно неплохо работает. Даже не знаю, что тут можно улучшить. К примеру, на Транае нулевая преступность…

– Потому что вы ее узаконили! – воскликнул Гудмен. – Уклонились от решения проблемы, вот и все.

– Мы придерживаемся другого мнения на этот счет. И бедности у нас нет…

– Потому что все воруют друг у друга. Вы и вопрос обеспечения стариков решили в такой же манере – превратили их в попрошаек. По мне, так здесь поле непаханое для реформ.

– Ну, допустим, – ответил на это Мелит. – И все же я считаю… – Министр осекся на полуслове, кинулся к стене и сорвал ружье. – Попался!

Гудмен выглянул в окно. Мимо шел ничем не примечательный человек. Раздался хлопок, прохожий покачнулся – и рухнул на тротуар.

Мелит застрелил его из винтовки с глушителем.

– Зачем?! – ахнул Гудмен.

– Потенциальный убийца, – объяснил Мелит.

– Как это?

– Очень просто. Явной преступности у нас на планете нет, но вот с потенциальной, увы, приходится иметь дело.

– Что же его сделало потенциальным убийцей?

– Он прикончил пятерых, – ответил Мелит.

– Но… Черт побери, так же нельзя! Вы его не арестовали, не судили, не предоставили адвоката…

– Да разве это в моих силах? – В голосе Мелита слышалось легкое раздражение. – Полицейских у нас нет, как и судей с адвокатами, – некому задерживать, защищать и приговаривать злодеев. Полноценным убийцей у нас считается тот, на чьем счету десять загубленных душ, и парень, который за окном, уверенно шагал по этой дорожке. Уж не думаешь ли ты, что я мог сидеть и спокойно глядеть, как он проходит мимо? Мой долг – защищать граждан! Не сомневайся, я провел необходимое расследование и установил степень вины.

– Это несправедливо! – вскричал Марвин.

– А при чем тут вообще справедливость?! – тоже перешел на крик Мелит. – Что может быть общего у справедливости и утопии?

– Все! – Гудмен с трудом взял себя в руки. – Справедливость – тот фундамент, на котором зиждется человеческое достоинство, стремление общества к…

– Это просто красивые слова, – перебил Мелит, вернув на лицо привычную добродушную улыбку. – А надо быть реалистом, мой друг. Утопию мы создали для обыкновенных людей, не для святых. Святым она ни к чему. Если невозможно избавить человеческую природу от присущих ей недостатков, что толку делать вид, будто их не существует? Надо просто к ним приспособиться. Мы, транайцы, считаем, что полицейскому аппарату и судебно-правовой системе свойственно не только мириться с преступностью, но и создавать для нее благодатную почву. Уж поверь, куда лучше не допускать самой возможности правонарушения. С этим согласилось подавляющее большинство моих сограждан.

– Но когда преступление совершится, а это обязательно…

– Совершиться может только потенциальное преступление, – упрямо стоял на своем Мелит. – Но даже такое случается реже, чем можно было бы ожидать. Когда проблема дает о себе знать, мы ее решаем – быстро и просто.

– А что, если вы ошибетесь и застрелите невиновного?

– В невиновных мы не стреляем. Это совершенно исключено.

– Почему же?

– Да потому, – ответил Мелит, – что любое лицо, ликвидированное членом правительства, по определению и неписаному закону – потенциальный преступник.

Марвин Гудмен ненадолго лишился дара речи. Наконец он сказал:

– Похоже, у правительства здесь куда больше власти, чем мне показалось вначале.

– Верно, – подтвердил Мелит. – Но ее не так много, как ты мог бы вообразить.

С иронической улыбкой Гудмен спросил:

– И что же, я по-прежнему вправе претендовать на должность верховного президента?

– Разумеется, она твоя, и без всяких оговорок. От тебя требуется лишь согласие.

Гудмен крепко задумался. В самом ли деле он хочет занять президентский пост? Спору нет, кто-то должен управлять государством, защищать граждан. Совершенно необходимо провести пару-тройку реформ в этом утопическом приюте для сумасшедших.

– Да я бы не прочь… – сказал Гудмен.

С грохотом распахнулась дверь, и в кабинет влетел верховный президент Борг:

– Ура! Какое счастье! Вы можете хоть сегодня же переселиться в Национальный дворец. Я за неделю соберу вещички, а вы тем временем примете окончательное решение.

– Наверное, мне нужно пройти какую-то процедуру…

– Обойдемся без процедур! – аж вспотев от возбуждения, пообещал Борг. – Никакой бюрократии. Пост сдал, пост принял. Я вам вручу президентскую печать – и поминай как звали.

Гудмен взглянул на Мелита. Круглое лицо министра по делам иммиграции не отражало никаких чувств.

– Ладно, – сказал Марвин.

Борг схватил президентскую печать, чтобы снять ее с шеи…

Взрыв был внезапным и сильным.

Парализованный ужасом Гудмен таращился на изувеченную, залитую кровью голову Борга. Верховный президент еще немножко постоял шатаясь, а затем повалился на пол.

Мелит снял пиджак и накинул мертвецу на голову. Пятясь, Марвин добрался до кресла и рухнул в него. Он сидел с открытым ртом, но не мог произнести ни слова.

– Жаль беднягу, – вздохнул Мелит. – До конца его срока оставалось всего ничего. А ведь я предупреждал насчет строительства нового космопорта. Говорил, что граждане не одобрят. Но он все спорил: два космопорта лучше, чем один, и люди не смогут с этим не согласиться. Теперь уже ясно, что старик ошибался.

– Вы хотите сказать… в смысле… как… что…

– Все члены правительства, – пустился в объяснения министр, – имеют при себе личный жетон, содержащий определенное количество тессиума, – вы, наверное, слышали об этой взрывчатке. Она детонирует по радиосигналу из Гражданской кабинки, куда имеет доступ любой транаец, имеющий что-нибудь против деятельности высшего руководства. – И Мелит с грустью добавил: – Вот и несчастный Борг получил в конце концов свою черную метку.

– И вы позволяете людям протестовать против деятельности властей, взрывая чиновников? – сиплым от шока голосом проговорил Гудмен.

– А по-другому никак, – развел руками Мелит. – Это называется система сдержек и противовесов. Мы держим общество в своих руках, но и сами находимся в руках общества.

– Вот, стало быть, почему он так спешил в отставку… Но как же случилось, что никто не предупредил меня?

– А ты и не спрашивал, – ответил Мелит, и Марвину послышалась насмешка в его голосе. – Ну-ну, успокойся, зря ты так испугался. Убийство политического деятеля – обычное явление на любой планете, при любой власти. Мы подошли к решению проблемы конструктивно и позаботились о том, чтобы простой человек никогда не терял связи с правительством, а правительство не пыталось обрести диктаторские полномочия. Зайти в Гражданскую кабинку у нас может каждый, но ты удивишься, узнав, как редко это случается. Конечно, рано или поздно найдется горячая голова…

Гудмен встал и, не глядя на труп Борга, направился к выходу.

– Ты все еще хочешь стать президентом? – спросил Мелит.

– Нет!

– Вот всегда так с вами, землянами, – печально заключил Марвин. – Соглашаетесь принять ответственность, только если она не связана с риском. Такое представление о роли правителя мне не кажется верным.

– Возможно, вы правы, – ответил Гудмен. – А я все-таки рад, что своевременно узнал правду. – И он поспешил домой.

Когда Марвин переступал порог, его чувства пребывали в полнейшей сумятице. Что же такое на самом деле Транай – утопия или дурдом размером с планету? А может, разница между этими вещами ничтожна? Впервые на своем веку Гудмен усомнился в том, что обретение утопии – благо для человечества. Что лучше: стремиться к совершенству или обладать им? Иметь идеалы или жить идеалами? Если даже правосудие – заблуждение, то что же выходит, заблуждения лучше правды?

Вот такие грустные и путаные мысли обуревали Марвина, когда он вошел к себе в дом и увидел жену в объятиях другого мужчины.

Сцена имела потрясающую четкость и разворачивалась с пугающей медлительностью. Целую вечность Жанна вставала, оправляла на себе растрепанную одежду и с раскрытым в изумлении ртом смотрела на Марвина. Высокий смазливый парень, которого Гудмен видел впервые в жизни, от неожиданности как будто утратил дар речи. Он делал мелкие бессмысленные жесты, отряхивал лацканы пиджака, одергивал рукава.

А потом он смущенно улыбнулся.

– И как это понимать? – спросил Гудмен.

Не самая сильная фраза для такой ситуации. Но все же она возымела действие. Жанна разрыдалась.

– Какое ужасное недоразумение, – залепетал незнакомец. – Мы были уверены, что вы придете домой гораздо позже. Представляю, как вам неприятно, и очень сочувствую…

Вот уж чего не ожидал Гудмен, так это слов утешения от любовника своей жены. Не отвечая незнакомцу, он в упор смотрел на плачущую Жанну.

– А разве могло быть иначе?! – вдруг закричала она. – Мне пришлось на это пойти! Ты же не любишь меня!

– Я тебя не люблю? Да с чего ты взяла?

– С того, как ты со мной обращаешься.

– Жанна, я очень сильно тебя любил, – тихо проговорил Гудмен.

– Чепуха! – взвизгнула она, запрокинув голову. – Напомнить, что ты делал со мной? Целыми днями заставлял возиться по дому, стряпать и сидеть в четырех стенах. Марвин, я чувствовала, как старею! День за днем одна и та же нудная и глупая рутина. А ты почти всегда с работы возвращаешься вымотанный, на меня даже не смотришь. Только и разговоров что о своих дурацких роботах. Моя жизнь тратится впустую! Впустую, Марвин!

Гудмен запоздало сообразил, что у его жены нервный срыв, и произнес как можно мягче:

– Жанна, пойми, так устроена жизнь. Муж и жена идут по ней рука об руку и все делят поровну. Вместе стареют, преодолевают трудности. Нельзя, чтобы один снимал только сливки, а другой…

– Еще как можно! На Транае женщинам можно! Постарайся наконец это понять, Марвин.

– Я не в силах, – ответил Гудмен.

– Здесь женщина с рождения рассчитывает на жизнь, полную развлечений и удовольствий. Это ее неотъемлемое право, точно так же как у мужчины есть свои неотъемлемые права. Для чего она выходит из стазиса? Чтобы повеселиться на вечеринке, поплавать, кино посмотреть. – Жанна снова заплакала. – Но ты же у нас такой умный. Тебе надо все кругом менять. Знала бы я, что вы, земляне, за народ, – нипочем за тебя не вышла бы.

Любовник тяжко вздохнул и зажег сигарету.

– Марвин, я понимаю, – продолжала Жанна, – ты инопланетянин и тебя не переделать. Но мне хочется, чтобы и ты понял: на любви свет клином не сошелся. Женщина должна быть практичной. При такой жизни я скоро превращусь в старуху, а мои подруги останутся молодыми.

– Молодыми? – глухо повторил за ней Гудмен.

– Ну разумеется, – подтвердил незнакомец. – В деррсин-поле женщина не стареет.

– Но это же чудовищно! – воскликнул Марвин. – Я буду дряхлым старцем, а моя жена – совсем девчонкой?!

– А ты что-то имеешь против девчонок? – спросила Жанна.

– Неужели тебе будет нравиться старик? – буркнул Гудмен.

– Он так и не понял, – сказал незнакомец.

– Марвин, ну что же ты? Неужели я плохо объяснила? Всю жизнь ты проживешь с молодой красивой женой, чье единственное желание – доставлять тебе радость. А когда умрешь – не делай такие глаза, все мы смертны, – я, молодая вдова, по закону унаследую твои деньги.

– Начинаю понимать, – кивнул Гудмен. – Похоже, это второй этап жизни транайской женщины – богатая молодая вдовушка сама оплачивает свои прихоти.

– Вот именно. Как видишь, от такого порядка вещей все только выигрывают. У мужчины есть молодая жена, которую он видит, только когда этого хочет. В его распоряжении и уютный дом, и полная свобода. Женщина избавлена от всех тягот быта и довольна судьбой, и к тому же ее будущность хорошо обеспечена.

– Надо было с самого начала все это объяснить, – горестно вздохнул Гудмен.

– Мне и в голову не приходило, что ты не понимаешь, – сказала Жанна. – Ведь так себя вел, будто знал способ получше. Лишь теперь я поняла, какой наивный мне достался мужчина. Хотя должна признать, наивность – одна из твоих приятных черт. Кроме того, – томно добавила она, – если бы я своевременно все тебе растолковала, не познакомилась бы с Рондо.

Любовник отвесил неглубокий поклон.

– Я разношу по домам образцы «Кондитерских изделий Грейха», – объяснил он. – Представляете, как удивился, обнаружив это очаровательное юное создание не в стазисе? Будто в сказку попал, в старинную легенду. Согласитесь, когда вдруг зыбкая мечта становится явью, испытываешь особый душевный подъем.

– Ты его любишь? – тоскливо спросил Гудмен жену.

– Да, – ответила Жанна. – Рондо будет обо мне заботиться, вернет потерянное время, продержит в стазисе сколько нужно. Конечно, это большая жертва, но у него щедрая душа.

– Ну, коли так, – мрачно заключил Марвин, – я между вами стоять не буду. Все-таки мы цивилизованные люди. Даю тебе развод, Жанна.

Упиваясь собственным благородством, он сложил руки на груди. И вдруг прочел по лицам транайцев, что его поступок не восхитил их, а, напротив, вызвал сильнейшее отвращение.

– На Транае не бывает разводов, – сообщил Рондо.

– Не бывает? – У Гудмена мороз пошел по коже.

В руке у Рондо появился бластер.

– Не дело это – менять партнеров по браку, перебегать из семьи в семью. Слишком опасно для общественного порядка. Поэтому разорвать супружеские отношения на Транае можно только одним способом.

– Что за дикость! – вскричал, пятясь, Гудмен. – Это же преступление!

– Не в том случае, когда жена не возражает. Кстати, еще одна причина держать ее в стазисе. Дорогая, ты согласна?

– Марвин, прости, – сказала Жанна. И, закрыв глаза, выпалила: – Да!

Рондо навел бластер. Ни секунды не медля, Гудмен рыбкой прыгнул в ближайшее окно. Луч прошел сверху, чудом его не задев.

– Эй, приятель! – кричал вдогонку Рондо. – Не будь трусом, прими свою судьбу, как подобает мужчине!

Гудмен крепко ударился оземь плечом. Но сразу же вскочил и припустил что было духу. Второй выстрел бластера ожег ему руку. Уже в следующий миг Марвин укрылся за домом, но не воспользовался передышкой, а что было силы побежал в направлении космопорта.

Там, на его счастье, нашелся готовый к старту корабль. На нем Гудмен добрался до г’Мори, оттуда связался с транайским банком, снял со счета деньги и купил билет до Хайгастомеритреи, где был арестован по подозрению в шпионаже. Но вскоре его отпустили – жители планеты Динг, на которых якобы работал Марвин, были разумными амфибиями, а он в ходе следственного эксперимента моментально захлебнулся, убедительно доказав тем самым, что способен дышать исключительно воздухом.

Пилотируемый автоматом транспорт отвез его на двойную планету Мванти, миновав в пути Севес, Олго и Ми. Наняв чартерное суденышко, Гудмен добрался до Беллисморанти – отсюда начиналась юрисдикция Земли. Местным рейсом он обогнул Галактический Вихрь и, побывав на Устрице, Лекунге, Панканге, Инчанге и Маханге, прибыл на Тунг-Брадар IV.

Деньги к тому времени кончились, но до Земли уже было астрономической рукой подать. Ему удалось перелететь на Уме, с Уме на Легис II. Тамошнее Общество помощи межзвездным путешественникам оплатило ему плацкарту, и вот наконец он вернулся на Землю.

Гудмен поселился в штате Нью-Джерси, в городке Сикерк, а там, как известно, человеку совершенно нечего бояться, пока он исправно платит налоги. В «Строительной корпорации Сикерка» он получил должность главного роботехнолога, а вскоре женился на миниатюрной темноволосой тихой девушке. Она просто души не чает в муже, хотя тот редко позволяет ей выходить из дому.

Частенько в компании старого капитана Сэвиджа он заглядывает в «Лунный свет» к Эдди, пьет «Особый транайский» и ведет разговоры о благословенном Транае, где найден истинный путь и человек более не прикован к колесу бытия. В такие вечера Гудмен горько жалуется на космическую малярию – это ведь из-за нее, проклятой, он больше никогда не отправится в звездный полет, не возвратится на Транай. И зачарованные рассказом посетители бара как губка впитывают каждое слово Марвина.

А недавно при содействии капитана Сэвиджа Гудмен учредил Сикеркскую лигу борьбы за лишение женщин избирательных прав. Пока там всего двое членов, но, если вы укажете на это Марвину, он усмехнется и спросит: «Когда такие мелочи могли остановить Крестовый поход?»

Ничего лишнего

– Амелия, уж не сошла ли ты с ума? – увещевала мать. – Выйти замуж за колониста – это ли не верх безрассудства? По-твоему, жизнь в дикой глуши может иметь что-то общее с семейным счастьем?

– Мама, Южная полярная шапка – никакая не глушь, – возразила Амелия.

– Но и очагом цивилизации ее не назовешь. Первобытная медвежья дыра! И долго ли этот твой пионер там выдержит? Знаю я таких людей, сущее перекати-поле, вечно их тянет в неизведанные края.

– Вот вместе с ним я эти края и изведаю! – Амелия нисколько не сомневалась в том, что у нее тоже душа первопроходца.

Зато в этом сомневалась ее мать.

– Деточка, жизнь на границе благоустроенного мира – не волшебная сказка, она куда труднее, чем тебе представляется. Подумай хорошенько, готова ли ты расстаться с друзьями и подругами, отказаться от привычного комфорта?

– Готова!

У матери было в запасе немало железных аргументов, но после смерти мужа она уже не так сильно верила в собственную правоту, а потому не испытывала желания навязывать другим собственное мнение.

– Своей судьбой ты вольна распоряжаться сама, – сказала она наконец.

– Мама, не бойся, я знаю, на что иду, – уверила ее Амелия.

Она понимала, что Дирк Богрен не сможет жить в тесноте. Столь крупному мужчине необходимы простор, тишина и вольный воздух. Он рассказал Амелии о своем отце, который перебрался в пустыню Гоби сразу после ее обводнения. Этот край тоже моментально перенаселился, и, когда местные власти решили отгородиться стеной от соседей, у старика не выдержало сердце. Умирая, он с тоской глядел на звезды.

Амелия вышла замуж за Дирка и переселилась на безлюдный и дикий участок марсианской поверхности. Но следом потянулись переселенцы. Амелия и глазом моргнуть не успела, как Южная полярная шапка была переименована в Полюс-Сити и обзавелась магазинами и фабриками, а по согретой атомным теплом суше рассыпались аккуратные городки и села.

Однажды вечером супруги сидели на веранде, и Дирк озирал свои владения. Его взгляд задержался на далеком холме, увенчанном башней радара.

– Тесновато у нас становится, – нарушил он молчание.

– Ага, есть немного, – согласилась Амелия.

– Тут уже оборудуют поле для гольфа. Как считаешь, не пора ли сниматься с якоря?

– Да запросто, – без малейших колебаний ответила Амелия.

Сказано – сделано. Они продали ферму, купили подержанный космический корабль и наполнили его предметами первой необходимости. Накануне старта друзья устроили отвальную. Все они были старожилами в этом краю и помнили шапку белой от снега и льда. Не без зависти приятели поддразнивали Дирка:

– Небось, на Пояс астероидов собрался?

– Верно, – отвечал он.

– Но ты же размяк тут от легкой жизни, – хихикнул старый полярник.

– Это я-то размяк? Да с чего ты взял?

– Считаешь, что выдержишь пятичасовой рабочий день?

Дирк ухмыльнулся, допил пиво и прислушался к разговору женщин. Подруги засыпали Амелию советами:

– Теплых вещей возьми побольше. Помнишь, как было в самом начале на Марсе?

– Аптечку первой помощи…

– Про слабую гравитацию не забывай…

– Дирк! – крикнул приятель. – Неужто ты потащишь эту хрупкую малютку на астероид?

– Конечно, – ответил Дирк.

– Ей там не понравится, – предупредил другой приятель. – Что это за жизнь – без вечеринок, новых платьев и современной бытовой техники?

– И вкалывать придется как каторжникам – от такой работы с ума сходят.

– Хватит чепуху молоть, – поспешила вмешаться в разговор пожилая женщина. – К любой работе можно привыкнуть, она потом даже нравится.

– Я обязательно привыкну, – вежливым тоном пообещала Амелия, надеясь, что не кривит душой.

Лишь перед самым отлетом она позвонила матери и сообщила о своем переезде.

Та не удивилась:

– Ох, деточка, трудно же тебе придется. И где только была твоя голова, когда ты замуж выходила? Астероиды… Разве не туда мечтал улететь твой папаша?

Амелии вспомнился отец – банковский клерк, вежливый, спокойный, с тихой и мягкой речью. Приходя домой с работы, он непременно садился читать рекламу подержанных космолетов и составлять подробный список вещей, необходимых для освоения девственных земель. Вот мать, та совершенно из другого теста слеплена. Не просто на ногу тяжела – с места не сдвинешь. И хотя до споров доходило редко, разлад в семье был налицо – до того дня, когда на машину возвращавшегося из банка отца рухнул вертолет.

– Все же постарайся быть ему хорошей женой, – сказала Амелии мать.

– Конечно постараюсь, – чуть сердито пообещала дочь.

Поскольку Земля уже была заселена так плотно, что и яблоку негде упасть, оставалось искать новые горизонты и нехоженые тропы в космосе. Дирку мало что дало изучение доступных карт Пояса астероидов. Еще не нашелся тот смельчак, который рискнул бы забраться туда достаточно глубоко, и потому бо́льшая часть пояса приходилась на белое пятно с незамысловатой надписью «Неизученная территория».

Путешествие Дирку и Амелии предстояло долгое и опасное, но впереди их ждала нетронутая земля – прилетай и бери сколько хочешь. Уж чего-чего, а тесноты не предвидится.

Спокойно и хладнокровно Дирк вел корабль сквозь постоянно меняющий свою конфигурацию каменный рой. Никакая сила не заставила бы его отклониться от выбранного маршрута.

– Назад мы не повернем, – сказал он Амелии, – так что отмечать наш путь на карте бессмысленно.

Она кивнула, с замиранием сердца глядя вперед, на пятнышки мертвенного отраженного света. Да и как не тревожиться, думая о новой судьбе, о мрачном одиноком существовании освоителя космических пустошей? Амелия даже содрогнулась и положила ладонь на руку Дирка.

Они нашли камень длиной в несколько миль и шириной в милю. Приземлились на темном безвоздушном планетоиде, поставили надувной дом и включили генератор гравитации. Как только тот вошел в нормальный режим работы, Дирк приступил к распаковке робота-контролера. Дело это было не быстрое и вовсе не легкое, но вот наконец лента с программой вставлена и активирован пульт.

Робот очнулся и приступил к исполнению своих обязанностей, а Дирк включил все прожекторы, какими располагал. С помощью миниатюрного подъемного крана извлек из корабельного трюма «Приют странника», установил его под куполом в середке и запустил. «Приют» раскрылся, подобно громадному цветку, и обернулся удобным пятикомнатным жилищем со всей необходимой мебелью, кухонной утварью, водопроводом и санузлом. И это было только начало, ведь сразу все не распакуешь. Где-то среди клади ждал своего часа блок температурного контроля, а пока Дирку пришлось подключить к генератору вспомогательный обогреватель.

Надо бы приготовить обед, но Амелия так замерзла, что не находила в себе сил взяться за дело. Градусник в «Приюте» показывал 52 градуса по Фаренгейту. Даже кутаясь в меховой костюм фирмы «Первопроходцы, инк.», она стучала зубами, и мрачный свет флуоресцентных ламп усугублял воздействие стужи.

– Дирк, – робко обратилась она к мужу, – нельзя ли сделать чуточку потеплее?

– В принципе можно, но тогда робот будет тормозить.

– Я не знала, – вздохнула Амелия. – Ладно, потерплю.

Флуоресцентные лампы светили чересчур слабо, и она неправильно выставила цифры на пульте «Основного рациона». Бифштекс вышел пережаренным, картофель развалился, а яблочный пирог даже толком не разморозился.

– Боюсь, это не очень съедобно, – попыталась улыбнуться Амелия.

– Не бери в голову. – И Дирк съел все до крошки с таким аппетитом, будто пища ничем не отличалась от привычной земной.

Потом они улеглись. На походном матрасе Амелии долго не удавалось уснуть; сомнительным утешением послужил тот факт, что и Дирку было неудобно. Его и впрямь изнежила относительно легкая жизнь на Южной полярной шапке.

Проснувшись, супруги повеселели: дело явно шло на лад. Всю ночь робот-контролер трудился не покладая рук, и вот уже основной генератор энергии готов к запуску. У Дирка и Амелии теперь есть собственное миниатюрное солнце в небе, а следовательно, время отныне делится на дни и ночи. Также контролер выгрузил и наладил роботов-фермеров, а те в свою очередь – роботов-домоводов.

Дирк изготовил необходимое количество плодородной почвы, покрыл ею астероид и провел сев. Он проработал весь пятичасовой день, а когда крошечное солнце коснулось горизонта, вернулся в дом, едва волоча от усталости ноги.

Амелия к тому времени справилась с программированием кухни, и Дирка ждал ужин из восьми блюд – простых, но питательных и вкусных.

– Это, конечно, не «Особая двадцатка», – виновато произнесла она, когда муж уплетал холодные закуски.

– Все равно я двадцать блюд никогда не осиливал, – сказал Дирк.

– Вино недостаточно охладилось…

Он взглянул на жену и ухмыльнулся:

– Да и черт с ним! Милая, я бы сейчас даже теплую ола-колу выпил и не заметил никакой разницы.

– Пока я здесь готовлю, такому не бывать! – твердо пообещала Амелия.

Но теперь она знала, что у жизни на фронтире есть по крайней мере один плюс: голодный мужчина сметет все, что перед ним ни поставь.

Дирк помог Амелии сложить тарелки в посудомойку и включил в гостиной проектор. Начался первый из двух фильмов, приобретенных по цене одного, и супруги расположились в прочных креслах из пенорезины, как делали до них поколения пионеров. И эта преемственность растрогала Амелию до глубины души.

А потом Дирк распаковал нормальную супружескую кровать и включил под ней генератор гравитации. Даже в Полюс-Сити они ни разу не спали так крепко, как на астероиде в ту ночь.

Но такая жизнь требовала неустанного труда. В компании роботов-фермеров Дирк проводил пять, а то и шесть часов в сутки: менял программы, грозно выкрикивал приказы, потел сам и выжимал пот из железа. Через несколько дней синтетический черный суглинок покрылся всходами. Но сразу стало ясно: растения получатся мелкими и хилыми.

Играя желваками, Дирк велел роботам насытить почву недостающими микроэлементами. Повозившись с настройками солнца, повысил выход ультрафиолета. Но созревший к концу недели урожай выглядел жалко.

В тот день на поле пришла Амелия. Обрисованный пламенным закатом, там стоял муж: суровые черты лица, упертые в бедра кулаки. Он смотрел на чахлые, не достающие ему даже до плеча стебли кукурузы.

Ну что могла на это сказать Амелия? Разве что утешающе положить руку ему на грудь.

– Не везет так не везет, – пробормотал он.

– И что ты собираешься предпринять? – спросила жена.

– Выращу новый урожай. Загоняю роботов до стирания суставов, но добьюсь толку от этой почвы! Она у меня будет родить!

И столько непривычной злости было в голосе Дирка, что Амелия даже попятилась. Но она понимала чувства мужа. На Земле фермеру достаточно проинструктировать робота-контролера, и через пару-тройку дней можно приступать к жатве. Здесь же бедный Дирк больше недели провозился с кукурузой, а толку – чуть.

– А с этим что будешь делать? – повела Амелия рукой вокруг.

– Скотине скормлю, – брезгливо ответил Дирк.

В сгущающихся сумерках они пошли к дому.

На следующий день Дирк достал из морозильных камер домашний скот и поселил его в спешно возведенных постройках. Кукуруза и пшеница пришлись животным по вкусу, а тем временем в почву упали новые семена, и урожай на сей раз выдался справный.

Амелия едва успела полюбоваться пышными нивами – пятикомнатное жилище по земным меркам было невелико, но все же требовало немалых хлопот. Обычный сельский дом, где она выросла, представлял собой единый многофункциональный механизм с расписанными по часам операциями. Здесь же для каждой функции предназначалась специальная машина. Вмонтировать все эти аппараты в стены Дирк не успел, они загромождали комнаты и придавали «Приюту» нежилой вид – ни дать ни взять магазин бытовой техники. Вместо единственного пульта, расположенного в центре дома, повсюду диски, кнопки и рычажки, и ты еще поди разберись, что к чему относится. Поначалу у Амелии чуть ли не целый день уходил на химчистку, или мытье окон, или натирание полов, или другую процедуру из тех, которые она с детства считала наилегчайшими. И хотя Дирк пообещал объединить устройства, у него никак не доходили руки – работа в поле отнимала все время.

Пуще всего ее бесили роботы-домоводы. Эта модель была колониальной, а потому конструкторы заложили в нее особую прочность, но зато пожертвовали всеми привычными для Амелии тонкими умениями. Память домовода, мягко говоря, оставляла желать лучшего; о чутье и предупредительности даже говорить не приходится. К концу дня у хозяйки голова шла кругом, а в ушах стоял звон от грубых, хриплых механических голосов. Дом же выглядел так, будто вместо уборки роботы устроили погром.

Долгие, нудные, трудные пятичасовые дни сменяли друг друга, и наконец Амелия решила: больше эту пытку она терпеть не в состоянии. И в полном отчаянии позвонила по телеконтуру на Землю.

На крошечном, исполосованном помехами экранчике появилась ее мать, сидящая в любимом пневмокресле против стены из поляризованного стекла. Сейчас эта стена работала в видеорежиме, и Амелия увидела в отдалении небоскребы – ее родной город был величествен и прекрасен.

– Что, не ладятся дела? – спросила мать.

Сзади к ее креслу на цыпочках подкрался робот и бесшумно поставил чашку чая. Амелия могла поклясться, что мать не отдавала никаких распоряжений. Чуткий механизм угадал желание хозяйки. Земные бытовые роботы долго изучали своих пользователей – и вот он, впечатляющий результат.

– Ты понимаешь… – И Амелия, рискуя сорваться в истерику, выложила все как на духу.

По комнате ураганом пронесся ее собственный робот и чуть не высадил дверь, чей фотоэлемент сработал с запозданием.

Это было уже слишком.

– Я хочу домой! – закричала Амелия.

– Деточка, ты же знаешь: здесь тебе всегда рады. Но как быть с твоим мужем?

– Он тоже вернется, я в этом не сомневаюсь. Мы для него подыщем хорошую работу. Ведь подыщем, мама?

– Пожалуй, это возможно. Вот только едва ли он согласится.

– Почему? – глухо спросила Амелия.

– Да разве такой человек будет доволен жизнью на Земле? Вот увидишь: он не вернется.

– Вернется, если любит меня.

– А ты его любишь?

– Мама, так нечестно! – К горлу Амелии подкатил комок.

– Нельзя требовать от мужчины того, что ему не по душе, – назидательно произнесла мать. – Вот с твоим отцом… Скажи, ты абсолютно уверена, что не сможешь привыкнуть?

– Я постараюсь, мама, – всхлипнула Амелия.

Она постаралась – и добилась успеха. Научилась поддерживать в доме относительный порядок, примирилась с неудобствами. Забрезжила надежда, что вскоре на астероиде быт станет не менее уютным, чем на марсианской ферме.

Но ведь они оставили Южную полярную шапку. А когда жизнь наладится и здесь, Дирк захочет перебраться в новую глушь.

Однажды Дирк застал ее горько плачущей возле миниатюрного плавательного бассейна.

– Эй, – удивился он, – что стряслось?

– Ничего.

Он неловко погладил жену по голове:

– А ну-ка, рассказывай.

– Все в порядке.

– Говори, в чем дело!

– Да все в том же! В приборке, в раздвигании штор, в обучении роботов… И в проклятых мыслях…

– Что еще за мысли?

– Однажды ты захочешь переселиться, и окажется, что все это было зря! – Она выпрямила спину и попыталась улыбнуться. – Прости, Дирк, напрасно я это сказала.

Дирк погрузился в раздумья. Потом вгляделся в лицо жены и сказал:

– Я хочу, чтобы ты была счастлива. Веришь мне?

Она кивнула:

– Мы уже достаточно набродились, наш дом – здесь. И отсюда мы никуда не улетим. Правда, Дирк?

– Даю слово.

Амелия пылко обняла мужа:

– О господи! Наполеон сгорит! – И она опрометью бросилась в кухню.

Следующий месяц был самым счастливым в жизни Амелии. Утром солнце будило супругов строго по графику, и после плотного завтрака они брались за работу.

А та уже не была в тягость. Дирк с Амелией то устанавливали противометеорный экран поверх надувного купола, то регулировали ветряную машину, то учили размороженных пчел лучше опылять растения. Вечерами любовались закатом. Иногда Дирк позволял своим механическим батракам устраивать неуклюжие танцы. Хозяин он был строгий, но мудрый, понимал, что толика развлечений для роботов столь же полезна, сколь и для людей.

Лишь один-единственный раз Амелия вспомнила о Земле с тоской. Это когда Дирк включил лунный канал, а там показывали пасхальные гулянья. От нежной музыки и ярких красок у нее заныло сердце. Но это была лишь минута слабости.

А через несколько месяцев прибыл первый гость. Грубая посадочная площадка Дирка приняла пестро разукрашенный корабль, на его боку восьмифутовыми буквами было написано: «Передвижная лавка Поттера». Наружу выбрался молодой щеголь, понюхал, морща нос, чем пахнет атмосфера, и зашагал к дому.

– Чем я могу тебе помочь, незнакомец? – спросил из дверей Дирк.

– Привет, поселенец. Я Поттер. – Гость протянул Дирку руку, которую тот не пожал. – Делал обычный облет Марса, там-то и услышал о тебе. Ну и решил заглянуть – ты же вряд ли откажешься приобрести несколько украшений… чтобы это местечко выглядело повеселее.

– Ни в чем не нуждаюсь, – ответил Дирк.

Поттер лучезарно улыбался, но от него не укрылись ни лишенный изысков сельский дом, ни спартанский бассейн.

– А как насчет супруги? – Купец подмигнул Амелии. – В следующий раз я здесь не скоро появлюсь.

– Рад слышать, – буркнул Дирк.

Но у Амелии уже зажглись глаза, она захотела увидеть все товары Поттера и потащила мужа за собой. Точно ребенок в магазине заводных игрушек, она перепробовала всю бытовую технику, эти великолепные новинки, призванные беречь время домохозяек. С грустью она рассмотрела платья – яркие, модные, с автоматическими застежками и регулировкой размеров – и подумала о своем блеклом, ветхом гардеробе.

А потом она увидела роботов-актеров. Исключительно культурные в общении, чрезвычайно похожие на людей, они вызвали у Амелии острую тоску по дому.

– Может, купим труппу? – предложила она Дирку.

– У нас же фильмы есть. Моему отцу их вполне хватало…

– Дирк, роботы-актеры играют настоящие спектакли!

– Да, эта труппа знает все знаменитые пьесы, вплоть до произведений Джорджа Бернарда Шоу, – заявил Поттер.

Дирк окинул смазливые человекообразные машины неприязненным взглядом:

– А что они умеют делать?

– Что должны уметь актеры? – Вопрос поставил купца в тупик. – Они играют. О господи!.. Поселенец, уж не ждешь ли ты, что они впрягутся в плуг?

– Почему бы и нет? – Дирк пожал плечами. – Мне тут неженки не требуются. Наш робот-контролер сельской работы не чурается, и, спорим, он толковее, чем эти твои «украшения».

– Робот-контролер – не артист! – с пафосом провозгласил торговец.

Отказ мужа до того расстроил Амелию, что тот переменил решение и купил труппу. А пока он переносил роботов-актеров к дому (столь утонченные создания сами по каменистой земле ходить не могли), женщина выбрала платье.

– Такая шикарная девчонка и пропадает в такой дыре! – недоуменно покачал головой Поттер.

– Мне тут нравится.

– Да я в курсе: труд в поте лица, умение довольствоваться малым, продвижение фронтира и так далее. Но скажи честно: неужели ты еще не сыта всем этим по горло?

Амелия не ответила.

Торговец пожал плечами.

– Ладно, – сказал он, – этот сектор космоса созрел для колонизации. Скоро у тебя появится компания.

Амелия расплатилась за обновку и вернулась в дом. Поттер улетел.

Через некоторое время Дирк был вынужден признать, что труппа неплохо скрашивает долгие вечера. Он даже пристрастился к «Человеку и сверхчеловеку»[1]. И сам не заметил, как начал учить роботов актерскому мастерству, но они, естественно, пропускали советы хозяина мимо звукоулавливателей.

Все же Дирк был уверен, что робот-контролер сыграет не хуже, если маленько усовершенствовать его динамик.

Впрочем, на протяжении долгого, пятичасового, рабочего дня супругам было не до развлечений. Дирк вылавливал в космосе мелкие астероиды и прикреплял их к главному. Он ускоренно вырастил лес, соорудил водопад, а после увяз в ремонте старой отцовской климат-машины.

Наконец она заработала. Теперь можно было организовать на планетоиде чередование времен года.

Однажды экран телеконтура вдруг покрылся помехами, а затем Дирк принял космограмму от земной фирмы «Первопроходцы, инк.», производившей полную линейку оборудования для пионеров. Ему предлагали возглавить главную испытательную лабораторию и сулили жалованье, для которого лучше всего подходит эпитет «колоссальное».

– О Дирк! – воскликнула Амелия. – Какой потрясающий шанс!

– Шанс? Ты о чем?

– О том, что ты можешь разбогатеть! Получить все, чего душа желает!

– Я и так имею все, чего душа желает, – ответил на это Дирк. – Скажи им: «Спасибо, не надо».

Амелия печально вздохнула и отправила отказ Дирка. Но от себя добавила, что позднее он может переменить решение.

И правда, какой смысл хлопать дверью?

В то лето на посадочную площадку опустился еще один космический корабль, постарее и поизношеннее, чем у Дирка. И он даже не сел, а упал, последние пять футов пролетев под воздействием силы тяжести, отчего сотрясся весь планетоид. Из люка выбралась молодая супружеская пара. Гости едва держались на ногах.

Это были Джин и Перси Филлипс, поселившиеся в нескольких сотнях километров от Дирка. Дела на их ферме сразу пошли из рук вон плохо: сел источник энергии, замерли роботы, кончился запас пищи. Без малого два дня они терпели жестокий голод, а потом решили бежать.

Как и подобает пионерам-освоителям, Дирк с Амелией предоставили соседям кров и стол. Сразу выяснилось, что в своих бедах Филлипсы виноваты сами: они ничего не смыслили в науке выживания.

Перси Филлипс не умел даже роботами командовать, и Дирку пришлось взяться за его обучение.

– Они не будут слушаться, если не почувствуют твердую руку, – сказал Дирк.

– А я думал, если тихо и вежливо отдать корректное распоряжение…

– Только не здесь! – резко тряхнул головой Дирк. – Рабочие машинки, которые штампуют для космических колоний, глупы и упрямы, угрюмы и ленивы. Приказы им надо буквально втемяшивать. В этом деле крепкий пинок – лучшее подспорье.

У Филлипса глаза полезли на лоб.

– Разве можно так обращаться с роботами?

– А как иначе ты им объяснишь, что человека надо слушаться?

– В Школе колонизации нас учили не унижать достоинство вспомогательных механизмов, – возразил Филлипс.

– Здесь тебе земные суеверия не пригодятся, – пообещал Дирк. – А теперь слушай и мотай на ус. Среди моих лучших друзей есть роботы, поэтому я знаю, о чем говорю. Единственный способ добиться уважения – взять их в ежовые рукавицы.

– Допускаю, что ты прав, – с сомнением проговорил Филлипс.

– Еще бы я не был прав! – рявкнул Дирк. – Говоришь, у тебя сел источник питания?

– Да, но роботы тут ни при чем…

– Так уж и ни при чем? А у них был доступ к розеткам?

– Конечно! Роботы расходуют энергию, им надо подзаряжаться.

– А подзарядившись, они что, отключаются? Черта с два, робот так и будет тянуть энергию, пока всю не выкачает. Неужели тебе в диковинку этот старый трюк?

– Я подозревал нечто подобное, – покивал Филлипс. – Но зачем это роботам?

– Они прирожденные пьяницы, – объяснил Дирк. – Склонность к неумеренному потреблению энергии в них закладывают на конвейере. Так они быстрее перегорают, и людям приходится покупать новых роботов. Уж поверь, ты им окажешь большую услугу, если заставишь поголодать.

– Вижу, мне еще многому предстоит научиться, – вздохнул Филлипс.

А еще большему предстояло научиться его жене Джин. Снова и снова Амелия показывала ей кнопки, которые сами не нажимались, выключатели, не желавшие срабатывать без ручной настройки таймера, ручки регулировки, отказывавшиеся самостоятельно менять режимы работы. В ее доме нельзя было доверить стряпню роботам-уборщикам, а «Ухарь-кухарь», при всей его многофункциональности, самостоятельно не мог даже разогреть консервы.

– Вот уж не думала, что работа по дому может быть такой сложной, – заключила Джин. – И как ты только справляешься?

– Ничего, и ты привыкнешь, – пообещала Амелия, вспомнив первые дни своей пограничной жизни.

Набравшись столь необходимого опыта, Филлипсы улетели восвояси. С одной стороны, Амелия слегка взгрустнула после расставания с гостями, с другой – приятно было снова оказаться наедине с Дирком. Да и работа на ферме не давала скучать.

Семейное уединение, впрочем, продлилось недолго. После Филлипсов пожаловал специалист из «Марсианского сельского электроснабжения». Он объяснил, что фермеры все глубже проникают в Пояс астероидов, вот и приходится электрифицировать обжитые территории. И предложил направить на ферму Дирка плотный луч энергии.

– Мне это ни к чему, – ответил Дирк.

– Что значит – ни к чему?! Недорого же!

– Я на самообеспечении.

– А, ну да, эти мелкие генераторы. – Электрик брезгливо посмотрел на Дирково солнце. – Но для серьезного повышения производительности требуется…

– Не требуется. Эта ферма дает столько продукции, сколько мне нужно.

– А роботы? При нормальном питании они трудятся эффективнее.

– И скорее изнашиваются.

– Вместо них можно покупать новейшие модели…

– Которые перегорают еще быстрее.

– Ладно, а как насчет улучшенного генератора? – спросил гость. – Твое солнышко дает совсем мало света и тепла.

– Мне хватает.

Электрик недоуменно покачал головой:

– Ну и странный же вы, пионеры, народ.

С тем он и убыл.

А супруги попытались вернуть жизнь в привычную колею. Однако с соседних астероидов им подмигивали все новые огоньки, лунное телевидение все чаще открывало местные каналы для расплодившихся поселений. Еженедельно курсировала почтовая ракета, а одна туристическая фирма даже проложила в Поясе астероидов экскурсионный маршрут.

На лицо Дирка легла хорошо знакомая его жене тень неудовлетворенности. Снова и снова он окидывал взглядом окружающее небо. Его личное пространство неуклонно сужалось, в мирный сельский пейзаж то и дело вторгалось пламя дюз пролетающего корабля.

Однако Дирк решил: умру, но сдержу данное Амелии слово. Его лицо исхудало; он трудился уже по шесть часов кряду, а то и по семь. Иногда даже по восемь, хоть это и может показаться невероятным.

На астероиде побывал торговец швейными машинками, а потом энергичная, целеустремленная женщина попыталась всучить Дирку «Солнечную энциклопедию». Корабли прилетали все чаще, тернистая космическая тропа превратилась в скоростную магистраль.

Однажды вечером, когда Дирк и Амелия сидели на крыльце своего дома, в небе вдруг зажглись огромные буквы. Вывеска протянулась на многие километры,

ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР РОЗЕНА

МАГАЗИНЫ, РЕСТОРАНЫ,

ЛУЧШИЕ НАПИТКИ НА АСТЕРОИДАХ

– Магазины, – прошептала Амелия. – И рестораны… Дирк, может, прокатимся?

– Почему бы и нет? – беспомощно пожал он плечами.

На следующий день Амелия нарядилась в новое платье, а мужа заставила надеть его единственный, зато индивидуального пошива костюм. Они взошли на борт старенького корабля и взлетели.

«Центр Розена», раскинувшийся на четыре астероида, явно намеревался вскоре превратиться в город. Там кипела жизнь. Движущиеся улицы полнились шумными, беспокойными людьми, на тротуарах толпились многофункциональные роботы.

Амелия повела Дирка в ресторан и там заказала настоящий земной ужин. Но тот не доставил мужу никакого удовольствия. Тошно было дышать воздухом, побывавшим в чужих легких, да и чересчур тонкие яства почти не насыщали.

В конце ужина Дирк неудачно выбрал вино и попытался дать роботу чаевые.

Впав в тоску, он безропотно позволил жене водить себя по магазинам. И лишь единственный раз выказал интерес – когда они зашли на выставку-продажу сельхозтехники.

Там Дирк увидел генератор антигравитации – новую, незнакомую модель.

– Самая необходимая вещь для жизни на тяжелой планете, – объяснил ему робот-менеджер. – Мы уверены, что эта машина прекрасно покажет себя на спутниках Юпитера.

– На спутниках Юпитера?

– Всего лишь пример, – ответил робот. – Там еще никто не бывал. Совершенно неосвоенные территории, сэр.

Дирк рассеянно кивнул, поглаживая блестящий корпус генератора.

– Амелия, – обратился он к жене, – как думаешь, та должность на Земле еще вакантна?

– Наверное, – ответила жена. – А что?

– Что здесь жить, что на Земле – теперь без разницы. Столько народу нынче играет в пионеры…

– Думаешь, на Земле ты будешь счастлив?

– Возможно.

– Сомневаюсь.

Амелия вспомнила, как хорошо им поначалу жилось на астероиде. Быт наполнен трудами и заботами, все необходимое для существования имеется, и никого кругом, кроме них двоих, и они – плечом к плечу, грубыми инструментами – отвоевывают у дикой природы пядь за пядью. Что ни день, то новые испытания.

Так было до того, как прилетели люди и привезли с собой земной шум, суету и тесноту.

Что это значит, мать Амелии поняла гораздо раньше на своем горьком опыте. И она попыталась объяснить дочери, что на Земле Дирк не обретет счастья. Не будет довольна жизнью и Амелия, если ее муж, как некогда отец, откажется от своего призвания и вступит в ненавистную колею.

– Покупаем, – сказала она роботу. И повернулась к Дирку. – На орбите Юпитера этот генератор нам пригодится.

Само совершенство

Один человек придумал незабываемое название для песни: «Для каждого есть женщина – на кой сдалась мне ты?»

Нет, мистер Морчек не относил это к Майре. Он не только считал ее абсолютным совершенством, но и готов был расквасить нос любому, кто усомнится!

И до чего же был прав – какое-то время!

Мистер Морчек проснулся: во рту – кислятина, в ушах звенит смех. И это был смех Джорджа Оуэна-Кларка – последнее, что запомнилось на вечеринке у Моргана в честь триллениума. Ну и погуляли! Рубеж столетий отмечала вся Земля. Трехтысячный год! Мир и всеобщее процветание, счастливая жизнь…

«Как дела? – осведомился с поганой улыбкой Оуэн-Кларк, находившийся под изрядной мухой. – Счастлив? Я имею в виду твою славную женушку».

Это было неприятно. Всем известно, что Оуэн-Кларк примитивист, но по какому праву он этим кичится? Лишь потому, что женился на примитивной женщине…

«Я люблю Майру, – твердо ответил Морчек. – И она в сто раз милее и отзывчивее, чем скопище неврозов, которое ты называешь своей женой».

Но примитивиста так легко не заткнешь. Примитивисты любят пороки своих женщин не меньше, чем их добродетели, – а то и больше. Оуэн-Кларк улыбнулся еще подлее и заметил:

«По-моему, старина Морчек, твоей жене пора на осмотр. Ты обратил внимание, какие у нее в последнее время рефлексы?»

Несносный болван!

Мистер Морчек выбрался из постели, щурясь на яркое утреннее солнце, которое проникало сквозь занавеси. Рефлексы Майры – да будь они прокляты! В словах Оуэна-Кларка была крупица правды. Майра казалась немного не в себе.

– Майра! – позвал Морчек. – Кофе готов?

Последовала пауза. Затем снизу донесся радостный голос:

– Минуточку!

Морчек, продолжая сонно моргать, натянул брюки. Спасибо Госу, три следующих дня – выходные. И все они уйдут на отходняк после вчерашней попойки.

Внизу суетилась Майра: наливала кофе, сворачивала салфетки, выдвигала для мужа стул. Он сел, и она чмокнула его в плешь. Ему нравилось, когда его целовали в плешь.

– Как самочувствие моей женушки? – спросил он.

– Прекрасное, дорогой, – ответила она после короткой паузы. – Я приготовила тебе сеффинеры. Ты ведь их любишь.

Морчек попробовал и счел, что сеффинеры удались в самый раз. Он отпил кофе.

– Как себя чувствуешь? – повторил он.

Майра намазала ему маслом тост и отозвалась:

– Отлично, дорогой. Мы чудно погуляли. Мне все понравилось от начала и до конца.

– Я малость распустил язык, – криво усмехнулся Морчек.

– Я люблю, когда ты даешь волю языку, – сказала Майра. – Ты говоришь как ангел, то есть как очень умный ангел. Век бы слушала.

Она намазала ему второй тост.

Мистер Морчек сиял, взирая на нее, как доброе солнышко. Затем нахмурился. Он отложил сеффинер и почесал щеку.

– Знаешь, – молвил он, – мы слегка поцапались с Оуэном-Кларком. Он разглагольствовал о примитивных женщинах.

Майра, не отвечая, намазала пятый тост, добавив его к растущей стопке. Она потянулась за шестым, но Морчек придержал ее руку. Она нагнулась и поцеловала его в нос.

– Примитивные женщины! – возмутилась она. – Невротички! Разве со мной не лучше, дорогой? Я, может быть, современная, но ни одна примитивная женщина не умеет так любить, и я обожаю тебя!

Это была правда. За всю известную историю мужчина никогда не обретал счастья с непеределанной примитивной женщиной. Эгоистичные, испорченные создания требовали себе пожизненного внимания и ухода. Занятно, что жена заставляла Оуэна-Кларка вытирать посуду. И этот дурак не возражал! Примитивные женщины вечно выпрашивали деньги на платья и безделушки, заказывали завтрак в постель, убегали по вечерам играть в бридж, часами висели на телефоне и Гос его знает чем занимались еще. Даже пытались овладеть мужскими профессиями. В конце концов они доказали свое равноправие.

Иные идиоты вроде Оуэна-Кларка настаивают на их превосходстве.

Окруженный коконом жениной любви мистер Морчек почувствовал, что похмелье понемногу отступает. Майра ничего не ела. Она позавтракала раньше, чтобы теперь со всем вниманием накормить его. Вся разница заключается как раз в таких мелочах.

– Он заявил, что у тебя замедлилось время реакции.

– Серьезно? – ответила Майра после паузы. – Эти примитивы воображают себя всезнайками.

Ответ был правильный, но слишком задержался. Мистер Морчек задал еще несколько вопросов, следя за реакцией по секундной стрелке на кухонных часах. Жена и впрямь тормозила!

– Почта была? – спросил он быстро. – Кто-нибудь звонил? Не опоздаю ли я на службу?

Спустя три секунды она открыла рот, затем закрыла.

Налицо проблема.

– Я люблю тебя, – произнесла она.

У Морчека гулко забилось сердце. Он тоже любит ее! Безумно, страстно! Но мерзкий Оуэн-Кларк прав. Ее придется осмотреть.

Похоже, что Майра уловила его мысль. Она сумела собраться и мужественно произнесла:

– Твоя счастье превыше всего, дорогой. Наверное, я заболела… Ты вылечишь меня? Заберешь, когда поправлюсь? И не разрешай им меня переделать – я не хочу переделываться!

Она уронила на руки белокурую голову. Расплакалась, но беззвучно, чтобы не досадить ему.

– Милая, это только осмотр, – попытался утешить ее Морчек, сам еле удерживаясь от слез.

Но обоим было ясно: она не на шутку больна.

«Какая несправедливость, – подумал он. – Примитивные женщины с заскорузлыми душевными фибрами едва ли подвержены таким расстройствам. Зато к ним весьма расположены утонченные cовременные женщины со сверхчутким восприятием. Чудовищная несправедливость! Ибо современная женщина обладает всеми прекрасными, драгоценными качествами женственности».

Кроме выносливости.

Майра вновь собралась и с усилием встала. Она была очень красива. Болезнь разрумянила ей щеки, а утреннее солнце высветлило волосы.

– Дорогой, – попросила она, – можно я еще ненадолго останусь? Глядишь, и сама поправлюсь.

Но ее взгляд быстро расфокусировался.

– Дорогой… – Она схватилась за край стола. – Когда у тебя будет новая жена… постарайся не забыть, как я тебя любила.

Она села – бледная, убитая горем.

– Я за машиной, – пробормотал Морчек и бросился прочь.

Еще немного, и он сломается.

По пути к гаражу он испытал опустошенность, изнеможение, крушение надежд. Майры не стало! И современная наука при всех ее великих достижениях бесполезна.

Дойдя до гаража, он скомандовал:

– Давай на выход.

Машина плавно выкатилась и остановилась рядом с ним.

– Что случилось, хозяин? – осведомился автомобиль. – На вас лица нет. Похмелье?

– Нет, дело в Майре. Она больна.

Автомобиль выдержал паузу, затем негромко проговорил:

– Мои глубокие соболезнования, мистер Морчек. Я был бы рад помочь.

– Спасибо, – ответил Морчек, радуясь тому, что не остался в тяжелую минуту без друга. – Боюсь, уже никто не поможет.

Машина сдала задом до крыльца, и Морчек усадил в салон Майру. Автомобиль осторожно тронулся.

И деликатно молчал всю дорогу до фабрики.

Стоимость жизни

Каррин пришел к выводу, что причина его дурного настроения – Миллер, на прошлой неделе покончивший с собой. Но понимание не помогло избавиться от бесформенного страха, угнездившегося глубоко в душе. Как глупо. Что ему за дело до самоубийства Миллера?

Но почему этот жизнерадостный толстяк вдруг решил наложить на себя руки? У него было все, чего только можно желать: жена, дети, отличная работа и любые радости жизни от современных технологий. Так почему же?..

– Доброе утро, милый, – сказала жена, когда Каррин сел завтракать.

– Доброе утро, родная. Доброе утро, Билли.

Сын буркнул что-то.

«Чужая душа – потемки», – наконец решил Каррин и заказал завтрак. Еду для них готовил и подавал со всем изяществом новый автоповар фирмы «Авиньон электрик».

Дурное настроение не проходило. Вот досада, ведь сегодня у Каррина выходной и должен прийти бухгалтер из «Авиньон электрик». Сегодня важный день.

Каррин проводил сына к выходу.

– Удачного дня, Билли.

Сын кивнул, перехватил учебники поудобнее и без единого слова пошел в школу.

– Увидимся, родная. – Каррин поцеловал жену, и она отправилась за покупками.

По крайней мере, она счастлива, подумал Каррин, глядя, как жена идет по улице. Интересно, сколько она на этот раз потратит в магазине АЭ?

Каррин посмотрел на часы – до прихода бухгалтера из «Авиньон электрик» оставалось еще полчаса. «Лучший способ избавиться от хандры – смыть ее», – сказал он себе и отправился в душевую.

Душевая празднично блестела пластиком, и при виде этой роскоши Каррин повеселел. Он бросил одежду в автоматическую стирально-гладильную машину производства «Авиньон электрик» и настроил душ чуть горячее отметки «освежающий». Тугие струи воды на пять градусов теплее температуры тела принялись массировать его бледную кожу. Восхитительно! А теперь расслабляющее растирание автополотенцем АЭ.

«Чудесно», – подумал Каррин, пока полотенце мяло и теребило его тонкие мышцы. Еще бы оно было не чудесно, напомнил он себе. Автополотенце «Авиньон электрик» с дополнительным модулем для бритья обошлось в триста тринадцать долларов, не считая налогов.

Но оно того стоит, решил Каррин, когда модуль-брадобрей выдвинулся и аккуратно соскреб едва наметившуюся щетину. В конце концов, что толку от жизни, если в ней нет удовольствий?

Он отключил автополотенце. Кожу приятно покалывало. По идее, сейчас он должен наслаждаться жизнью, но что-то мешает. Это самоубийство Миллера никак не идет у него из головы и отравляет выходной.

Может быть, причина тревоги в чем-то другом? Да нет, с домом все хорошо. И бумаги в полном порядке, он заранее подготовился к визиту бухгалтера.

– Я что-то забыл? – спросил он вслух.

– Бухгалтер из «Авиньон электрик» придет через пятнадцать минут, – прошелестел встроенный в стену напоминатель.

– Я знаю. Что-нибудь еще?

Напоминатель перечислил хранившиеся в нем данные – бесчисленное множество мелочей: полить лужайку, проверить реактивный болид, купить бараньих ребрышек на понедельник и прочая ерунда, на которую у Каррина так и не нашлось времени.

– Ладно, хватит, – скомандовал он.

Каррин позволил автоматическому камердинеру закутать его тощее тело в новый комплект драпировок. Капелька модного мужского одеколона – и готово. Он пошел в гостиную по коридору, вдоль которого выстроились электроприборы.

Быстро проглядев отданные технике команды на стенном экране, он убедился, что дом в полном порядке. Тарелки, оставшиеся от завтрака, продезинфицированы и убраны, полы и стены вычищены, вымыты и отполированы, одежда жены развешана, модели ракет, с которыми играет сын, убраны в шкаф.

«Хватит трястись, ипохондрик ты несчастный», – сказал себе Каррин.

– Пришел мистер Патис из «Авиньон электрик», – объявила входная дверь.

Каррин хотел было сказать ей, чтобы впустила гостя, но тут заметил автобармена.

Господи, как же он мог забыть! Автобармен был производства «Кастилия моторс». Каррин купил его в минуту слабости. «Авиньон электрик» это не понравится, там ведь тоже производят автобарменов.

Закатив автобармена в кухню, Каррин велел входной двери открыться.

– Прекраснейшего дня, сэр, – поздоровался мистер Патис.

Патис был высок, солиден и облачен в консервативный твид. Лучики морщинок у глаз выдавали привычку смеяться. Он широко улыбался, пожимая руку Каррина и оглядывая ломившуюся от техники гостиную.

– У вас прекрасный дом, сэр! Просто прекрасный! Думаю, я не слишком нарушу правила компании, если скажу, что ваше жилище обставлено лучше всех в этом районе.

Каррин ощутил вспышку гордости, подумав о множестве одинаковых домов в своем квартале, и в следующем, и в том, что еще дальше.

– Итак, все ли работает как следует? – спросил Патис, положив на стол свой портфель. – Все ли в порядке?

– О да! – горячо отозвался Каррин. – Техника «Авиньон электрик» работает безотказно!

– Звукофон в порядке? Меняет мелодии каждые семнадцать часов, как положено?

– Да, безусловно, – сказал Каррин.

У него пока руки не дошли попробовать звукофон в действии, но он отлично смотрелся в гостиной.

– Солидопроектор исправен? Нравятся ли вам программы?

– Прием безупречный.

Каррин последний раз смотрел что-то по проектору с месяц назад, но изображение было потрясающе реалистичным.

– А что на кухне? Автоповар не барахлит? Составитель рецептов по-прежнему регулярно выдает что-то новенькое?

– Чудесно. Просто чудесно.

Мистер Патис продолжал расспрашивать – о холодильнике, пылесосе, машине, вертолете, подземном плавательном бассейне и сотнях других товаров «Авиньон электрик», которые купил Каррин.

– Все работает безупречно, – сказал Каррин, слегка покривив душой, поскольку многое еще не успел распаковать. – Мы в восторге.

– Очень рад. – Мистер Патис со вздохом облегчения откинулся на спинку кресла. – Вы не представляете, сколько сил мы прилагаем, чтобы наши клиенты были довольны. Если с товаром что-то не так, мы забираем его, и никаких вопросов. Мы верим, что наша миссия – доставлять покупателям радость.

– Я очень ценю вашу заботу, мистер Патис.

Каррин надеялся, что представитель АЭ не захочет заглянуть в кухню. Автобармен от «Кастилии» торчал там, словно дикобраз на выставке собак.

– Я очень горжусь, что большинство местных жителей выбирают нашу продукцию, – сказал мистер Патис. – Мы надежная фирма.

– А мистер Миллер тоже был вашим клиентом? – поинтересовался Каррин.

– Тот бедолага, что покончил с собой? – Патис на миг помрачнел. – Да, действительно, он был наш. Поверить не могу, просто поверить не могу… Подумать только, в прошлом месяце я продал ему новейший реактивный болид, способный разгоняться до трехсот пятидесяти миль в час по прямой. Он радовался как ребенок, а потом пошел и сотворил с собой такое. Конечно, из-за нового болида его долг немного вырос…

– Да, понятное дело.

– Но разве это имеет значение? У него было все, о чем можно мечтать. А он взял и повесился.

– Повесился?

– Да. – Патис снова нахмурился. – В его доме были все самые современные удобства, а он повесился на обрывке веревки. Наверное, уже давно был не в себе. – Мрачное выражение вдруг исчезло с лица, уступив место привычной улыбке. – Но довольно о нем. Поговорим лучше о вас.

Улыбка бухгалтера сделалась еще шире, когда он открыл портфель.

– Итак, с учетом последних приобретений вы должны нам, мистер Каррин, двести три тысячи долларов и двадцать девять центов. Все верно?

– Да, – подтвердил Каррин, припомнив собственные расчеты. – Вот мой взнос.

Он протянул Патису конверт, тот пересчитал деньги и спрятал в карман.

– Отлично. Вы же понимаете, мистер Каррин, что не успеете выплатить долг до конца вашей жизни, верно?

– Да, вряд ли успею, – согласился Каррин.

Ему было только тридцать девять, и благодаря достижениям медицины впереди оставалось добрых сто лет жизни. Но он зарабатывал всего три тысячи в год и никак не смог бы расплатиться, ведь надо было еще обеспечивать семью.

– Разумеется, мы не хотим лишать вас чего-либо из жизненно необходимых товаров, да и закон, принятый в прошлом году с нашей подачи, защищает вас от такого произвола. И уж подавно мы не хотим лишать вас потрясающих новинок будущего года. Вы точно не сможете себе в этом отказать, сэр!

Мистер Каррин кивнул. Да, он не хотел отказываться от покупки новых вещей.

– Что ж, думаю, мы можем заключить пользовательское соглашение. Просто поставьте подпись вот здесь, пожалуйста, чтобы ваш сын в течение первых тридцати лет после совершеннолетия расплачивался своими заработками, и мы продлим вам кредит.

Мистер Патис ловко вытащил бумаги из портфеля и разложил их перед Каррином.

– Подпишитесь вот тут, сэр.

– Ну, – протянул Каррин, – я не уверен… Мне бы хотелось оставить мальчику задел на будущее, а не ярмо на шею.

– Но мой дорогой, – перебил Патис, – это же и в интересах вашего сына. Он живет с вами, верно? У него есть полное право наслаждаться всеми преимуществами, которые нам дает прогресс.

– Ну да, – сказал Каррин. – Вот только…

– Послушайте, сэр, сегодня обычный человек живет как король. Сотню лет назад даже самые состоятельные богачи не могли купить то, что сейчас есть у простых граждан. Вы напрасно рассматриваете это как долг. Это инвестиция.

– Да, конечно, – неуверенно согласился Каррин.

Он подумал о сыне, о его макетах космических кораблей и звездных картах. «Правильно ли будет перекладывать это на него?» – спросил он себя.

– Что не так? – жизнерадостно осведомился мистер Патис.

– Ну, я просто задумался, – сказал Каррин. – Не будет ли это слишком – заложить будущий заработок моего сына?

– Слишком? – Патис расхохотался. – Знаете Меллона из вашего квартала? Так вот, я вам этого не говорил, но он уже заложил зарплату внуков до скончания их жизни! А не купил и половины того, что ему хочется. Мы что-нибудь придумаем, чтобы помочь ему. Служить покупателям – наша профессия, а мы свое дело знаем.

Каррина заметно передернуло.

– И после вас, сэр, все перейдет вашему сыну.

А ведь и правда, подумал Каррин. Все эти чудесные вещи, которыми заполнен дом, унаследует Билли. Да и вообще, что такое тридцать лет при ожидаемой продолжительности жизни в сто пятьдесят?

Он размашисто расписался.

– Великолепно! – воскликнул Патис. – А кстати, в вашем доме уже установлен автоуправляющий от АЭ?

Нет, у них такого не было. Патис объяснил, что автоуправляющий домом – новинка этого года, совершенно потрясающее достижение науки и техники. Он создан, чтобы заботиться об уборке и готовке и окончательно избавить хозяев от этой головной боли.

– С автоуправляющим вам больше не надо будет целый день крутиться, нажимая десяток разных кнопок, достаточно будет нажать одну!

Поскольку стоило это всего пятьсот сорок пять долларов, Каррин заказал автоуправляющего за счет будущего заработка Билли.

И верно, думал он, провожая Патиса. Когда-нибудь этот дом перейдет к Билли. К нему и его жене. Уж конечно, им понадобится все самое современное. Все одной кнопкой! Вот это экономия времени!

Когда Патис ушел, Каррин уселся в кресло-трансформер и повернулся к солидопроектору. Покрутив электронное меню так и этак, он понял, что смотреть ничего не хочется, откинулся в кресле и задремал. Но что-то по-прежнему не давало ему покоя.

– Привет, милый! – разбудил его голос жены, вернувшейся домой. Она чмокнула его в ухо. – Смотри!

Она купила суперсекси-пеньюар от АЭ. Каррин был приятно удивлен, что этим она и ограничилась. Обычно Лила возвращалась, сгибаясь под тяжестью покупок.

– Просто прелесть, – похвалил он.

Она наклонилась, чтобы муж поцеловал ее, и хихикнула. Эту манеру она переняла у кого-то из модных солидозвезд. Каррину не нравилось.

– Пойду закажу ужин, – сказала Лила и направилась в кухню.

Каррин улыбнулся при мысли о том, что скоро она сможет делать это прямо из гостиной.

Только он устроился в кресле поудобнее, вошел сын.

– Как дела, сынок? – с теплотой в голосе спросил Каррин.

– Нормально, – вяло ответил тот.

– Что-то неладно?

Билли уставился себе под ноги и ничего не ответил.

– Ну же, давай, расскажи папе, что тебя тревожит.

Билли уселся на упаковочный ящик, упер локти в колени и положил подбородок на руки. Задумчиво посмотрел на отца.

– Пап, а я смогу стать мастером-ремонтником, если захочу?

Мистер Каррин улыбнулся, услышав вопрос. Билли все никак не может решить, кем он хочет быть – мастером-ремонтником или космическим пилотом. Ремонтники – настоящая элита. Их работа состоит в том, чтобы чинить ремонтные автоматы. Ремонтные автоматы способны починить все, что угодно, кроме самих себя. Тут требуются мастера-ремонтники.

Но желающих стать мастером-ремонтником намного больше, чем рабочих мест, и получить эту степень удается только самым одаренным. А Билли, хоть и умный мальчик, инженерными талантами не блистает.

– Возможно, сынок. Все возможно.

– Возможно-то возможно, а реально ли?

– Не знаю, – сказал Каррин, чтобы не лгать.

– Да мне не так уж и хочется стать ремонтником, – сказал мальчик, догадавшись, что на самом деле ответ «нет». – Я хочу пилотировать космические корабли.

– Космические корабли, ты сказал? – переспросила Лила, входя в гостиную. – Но ведь их же не существует.

– Они существуют! – уперся Билли. – Нам в школе рассказывали, что правительство хочет отправить несколько человек на Марс.

– Они это уже сто лет обещают, – сказал Каррин. – Да только до сих пор за дело не взялись.

– На этот раз все будет.

– Но зачем тебе этот Марс? – спросила Лила, подмигнув Каррину. – Там красивых девчонок днем с огнем не сыщешь.

– Не нужны мне девчонки. Я просто хочу на Марс.

– Вряд ли тебе там понравится, милый, – сказала Лила. – Гадкая старая планета, и без воздуха к тому же.

– Какой-то воздух там есть. Я бы хотел туда полететь, – хмуро гнул свою линию Билли. – Мне тут не нравится.

– Что еще за шутки? – вскинулся Каррин. – У тебя же есть все, что тебе нужно, все, чего ты хочешь. Разве не так?

– Так, сэр. У меня есть все.

Каррин знал: когда сын начинает называть его «сэр», что-то неладно.

– Послушай, сынок, в твоем возрасте я тоже мечтал полететь на Марс. Меня тянуло к приключениям, романтике. Я даже хотел стать мастером-ремонтником.

– А почему не стал?

– Ну, потом я вырос. И понял, что в жизни есть вещи важнее. Сначала я выплачивал долг, оставшийся от отца, потом встретил твою маму…

Лила хихикнула.

– …и мне понадобился собственный дом. Вот и с тобой так же будет. Выплатишь свой долг, женишься и заживешь, как все…

Билли некоторое время молчал, потом зачесал пятерней назад темные волосы со лба – прямые, как у отца, – и облизнул губы.

– А откуда у меня взялся долг, сэр?

Каррин все обстоятельно объяснил. Про то, что семье нужно много вещей, чтобы вести цивилизованную жизнь, про то, сколько эта жизнь стоит. Про то, что приходится за все это платить. Про то, что это уже традиция: сын после совершеннолетия принимает на себя часть отцовского долга.

Молчание Билли действовало ему на нервы. Было в этом молчании что-то, очень похожее на упрек. И это после того, как он, Каррин, столько лет пахал как проклятый, чтобы обеспечить неблагодарному сопляку жизнь по высшему разряду!

– Сынок, – сказал он, – вас в школе учат истории? Очень хорошо. Тогда ты знаешь, как было раньше. Знаешь про войны. Разве тебе понравилось бы взлететь на воздух?

Билли молчал.

– А гнуть спину по восемь часов в день на работе, с которой справилась бы машина? А постоянно голодать? А мерзнуть под дождем, не имея ночлега?

Каррин умолк, ожидая, что сын ответит, но тот молчал, и он заговорил снова:

– Ты живешь в самое счастливое время. Все чудеса искусства и науки к твоим услугам. Самая прекрасная музыка, величайшие шедевры живописи и литературы – только руку протяни. Все, что от тебя требуется, – нажать на кнопку. – И спросил уже мягче: – Так что тебя тревожит?

– Я просто думаю, как же попасть на Марс, – сказал мальчик. – Ведь на мне долг. Вряд ли я смогу улететь, пока не выплачу его.

– Разумеется, не сможешь.

– Разве что зайцем.

– Но ты же этого не сделаешь?

– Что ты! Конечно не сделаю, – заверил Билли, но прозвучало как-то неубедительно.

– Ты останешься тут и женишься на прекрасной девушке, – сказала Лила.

– Да, а как же иначе, – ответил Билли. – Так и будет. – Он вдруг ухмыльнулся. – Я же не всерьез эту чушь про Марс нес. Ни капельки не всерьез.

– Вот и молодец, – похвалила Лила.

– Забудьте, что я заговорил об этом. – Билли вскочил и побежал наверх.

– Пошел играть со своими ракетами, – заключила Лила. – Вот сорванец.

Семейство поужинало в молчании, потом мистеру Каррину пришло время собираться. В этом месяце он работал в ночную смену. Он поцеловал жену на прощание, забрался в свой реактивный болид и с ревом погнал на фабрику. Автоматические ворота открылись, узнав его. Он припарковал машину и вышел.

Токарные станки, прессы – все на фабрике было автоматическим. В просторных сверкающих цехах машины тихо гудели, безупречно выполняя свою работу.

Каррин направился к концу автоматической линии по сборке стиральных машин.

– Все в порядке? – спросил он рабочего, которого должен был сменить.

– Ясное дело, – ответил тот. – Уже год как брака не было. Эти новые модели, кстати, не лампочками мигают, а говорят.

Он ушел, а Каррин сел на его место и стал ждать, когда подъедет первая стиральная машина. Работа у него была – проще некуда. Он сидел, и к нему по одной подкатывали машины. На каждой он нажимал кнопку, чтобы проверить, работает ли изделие. Они всегда работали. После его проверки стиральные машины отправлялись на упаковочную линию.

Вот по длинной полосе роликов к нему приблизилась первая. Каррин нажал сбоку кнопку включения.

– К стирке готова, – сказала машина.

Каррин выключил ее, и она поехала дальше.

«Мой мальчик, – думал Каррин о сыне. – Когда же он вырастет и поймет, что такое ответственность? Станет ли однажды по-настоящему взрослым, чтобы занять свое место в обществе?»

Вряд ли. Мальчик прирожденный бунтарь. Если кто и должен лететь на Марс, то это такие, как он.

Размышления не слишком мешали выполнять прямые обязанности.

– К стирке готова. – И вторая машина поехала своим путем.

Тут Каррин вспомнил Миллера. Этот весельчак вечно шутил про другие планеты. Вот бы улететь куда подальше и подготовить это место для жизни.

Но Миллер никуда не полетел. Он покончил с собой.

– К стирке готова.

Впереди восьмичасовая смена. Каррин ослабил ремень, чтобы удобнее было работать. Восемь часов кряду ему предстояло нажимать на кнопки и выслушивать один и тот же доклад.

– К стирке готова.

Он выключил машину.

– К стирке готова.

Каррин унесся мыслями далеко-далеко от сборочного цеха, благо работа не требовала особого внимания.

Вот если бы он воплотил свою детскую мечту… Стал бы самым лучшим космическим пилотом, нажал на кнопку и улетел на Марс…

Робот-коробейник по имени Рекс

Когда в мангровых зарослях появляется автоматизированная походная кухня, битком набитая всякими продуктами, сразу возникает мысль: а не последует ли за ней вскоре и кавалерийский полк?

В тринадцать ноль-ноль сканер у входной двери в дом Мордехая Гастона cообщил о прибытии разносчика из федерального почтового ведомства 193-СН (робота), временно подменявшего Фреда Биллингса, который сидел на больничном. «Сунь все в почтовый ящик!» – крикнул Гастон из ванной. «Необходимо расписаться в получении», – сообщил ему сканер.

Гастон завернулся в полотенце и вышел на крыльцо. Робот-почтальон представлял собой большой цилиндр, выкрашенный в красный, белый и синий цвет и снабженный колесами с резиновыми покрышками. Он также был оборудован подъемным устройством с питанием от линии электропередач Дейд-Броуард, что давало ему возможность по воздуху преодолевать транспортные пробки и открывать подъемные мосты. Робот извлек клочок бумаги и шариковую ручку. Гастон расписался. Он сказал: «Спасибо, сэр», в боку у него открылась откидная панель, и оттуда выехала большая посылка.

Гастон знал, что это мини-флаер, который он заказал на прошлой неделе в фирме «Персонал транспортс, инк.» (она находилась в Корал-Гейблз, штат Флорида). Он отнес посылку на террасу, отключил блокировку и инициировал сборочную память. Посылка раскрылась, аппарат сам себя собрал, и перед Гастоном предстала алюминиевая корзина ажурного плетения, с простой панелью управления, ярко-желтым аккумуляторным отсеком, который также служил пилотским креслом, и блоком питания, который подключал флаер к системе электропередач округа Дейд.

Гастон влез в аппарат и включил его. Индикатор питания вспыхнул приятным красным цветом. Гастон чуть тронул ручку управления, и флаер мгновенно взлетел. Вскоре он был уже высоко над Форт-Лодердейлом и мчался в западном направлении над заповедником Эверглейдс. С одной стороны был виден длинный изгиб атлантического побережья Флориды, а с другой – темная зелень заповедника. На юге сияющим жарким маревом вставал Майами. Гастон уже пролетел половину расстояния над Эверглейдсон, когда индикатор питания вдруг мигнул три раза и погас. Флаер начал падать. И только тогда Гастон вспомнил, что вчера по телевизору предупреждали о кратковременном отключении электросети для подсоединения к ней округа Кольер.

Он подождал, пока микропроцессор флаера не переключится на питание от аккумулятора. Но индикатор питания почему-то не загорался, и внезапно у Гастона возникло ужасное подозрение. Он заглянул в аккумуляторный отсек – точно! Аккумулятора не было и в помине. Лишь табличка на крышке отсека с указанием, где такой аккумулятор можно приобрести.

Флаер падал в однообразную серо-зеленую массу мангровых зарослей, пальметто и осоки. Гастон успел еще вспомнить, что не пристегнул ремень безопасности и не надел противоударный шлем, и тут флаер врезался в воду, подпрыгнул и тяжело рухнул в густые мангровые заросли. Гастон потерял сознание.

Уже через несколько минут он пришел в себя. Вода вокруг небольшого мангрового островка все еще была вспенена. Флаер застрял в тесном переплетении веток и побегов, упругое сопротивление которых и спасло Гастону жизнь.

Это была, так сказать, светлая сторона ситуации. Темная же ее сторона заключалась в том, что он лежал внутри флаера в исключительно неудобной позе, а когда попробовал распрямиться и вылезти, левую ногу пронзила такая острая боль, что он чуть снова не лишился чувств, а нога так и осталась согнутой под очень странным углом.

До чего же глупо все получилось! Служба спасения наверняка задаст ему массу неприятных вопросов, когда наконец доберется сюда…

Только вот когда она сюда доберется?

Никто ведь не знает, что он тут застрял, если только тот робот-почтальон не заметил, как он взлетел. Но ведь роботам запрещено говорить о том, что они видели.

А он через час, между прочим, должен был встретиться со своим лучшим другом Марти Фенном – они собирались играть в теннис! И если он не появится на корте, Марти позвонит ему домой.

И сканер ответит ему, что Гастона нет дома. И больше он ничего сообщить Марти не сможет!

А Марти будет продолжать звонить и через день-два начнет уже по-настоящему беспокоиться. Ключ от квартиры Гастона у него есть, и он наверняка в итоге заедет, чтобы проверить, действительно ли его друга нет дома. И обнаружит упаковку от флаера. И поймет, что Гастон куда-то улетел. Но как он узнает, куда именно? Ведь за столько дней можно оказаться на другом конце Соединенных Штатов, в Калифорнии, если лететь вдоль линий электропередач! С какой стати Марти искать его в Эверглейдсе? И почему он непременно решит, что Гастон потерпел аварию?

Едва перевалило за полдень, и на болотах царили тишина и покой. Пролетел длинноногий аист. Легкий ветерок поднял рябь на мелководье, потом затих. Что-то длинное и серое плыло по направлению к нему. Аллигатор? Нет, просто полузатопленный ствол дерева.

Гастон весь взмок от жары и духоты – воздух над болотами был буквально пропитан влагой. Зато рот и горло совершенно пересохли, даже глотать было больно.

Краб-отшельник, таща на себе домик-раковину, вылез из воды и осмотрел пришельца. Гастон замахнулся рукой, пытаясь прогнать краба, и от этого резкого движения ногу опять пронзила острая боль. Краб отбежал шага на два, остановился и пристально уставился на Гастона.

«А ведь крабы запросто могут распотрошить меня еще до того, как сюда соберутся аллигаторы», – подумал Гастон. И вдруг услышал далекий тонкий писк мотора. И улыбнулся, стыдясь своих недавних страхов.

Группа спасения, видно, все время следила за его полетом на экране радара. Как же это он забыл, что в нынешние времена человек не может так просто исчезнуть!

Звук мотора стал громче. Аппарат летел низко, над самой поверхностью воды, и явно направлялся прямо к Гастону.

Но оказалось, что это вовсе не служба спасения, а уменьшенная копия древней походной кухни в сопровождении робота, выполненного в виде гуманоида, одетого в белые джинсы и спортивную рубашку с открытым воротом.

– Здорово, приятель! – приветствовал его Гастон, едва не лишившись чувств от облегчения. – Чем торгуешь?

– Я многоцелевой робот-коробейник, – сказал робот. – Работаю от фирмы «Предприятия Большого Майами». Наш лозунг: «Предприимчивый продаст все, где угодно!» Мы, коробейники, находим клиентуру и в глуши лесов, и на вершинах гор, и даже в трясине болот – вот вас, например. А зовут меня Рекс. Что желаете приобрести, сэр? Хотите что-нибудь выпить? Извините, но, к сожалению, у нас нет разрешения на торговлю алкогольными напитками.

– Очень рад с тобой познакомиться, Рекс, – сказал Гастон. – А у меня тут авария приключилась!

– Спасибо, сэр, что поделились со мной своими переживаниями, – молвил растроганный робот. – Хотите хот-дог?

– Нет, хот-дог мне не нужен, – сказал Гастон. – Мне помощь нужна. У меня нога сломана.

– Надеюсь, вы вскоре получите необходимую помощь, – сказал робот. – До свидания, сэр, желаю вам удачи.

– Да погоди ты! – воскликнул Гастон. – Куда ты собрался?

– Я должен работать, сэр, – заявил робот-коробейник.

– Но ты хоть сообщишь обо мне в службу спасения?

– Боюсь, что не смогу, сэр. Нам не разрешается сообщать о действиях людей.

– Но я прошу тебя сообщить!

– Я должен следовать правилам. Приятно было с вами поговорить, сэр, но мне действительно уже пора…

– Подожди! – крикнул Гастон вслед коробейнику. – Куда ты? А может, я хочу что-нибудь купить?

Робот осторожно приблизился к нему снова:

– Вы действительно хотите?

– Действительно. Дай мне хот-дог и бутылку содовой с лимоном.

– По-моему, вы говорили, что хот-дог вам не нужен.

– Нужен, нужен! И содовая нужна!

Гастон жадно выпил всю бутылку и заказал еще.

– С вас ровно восемь долларов, – сообщил Рекс.

– Не могу достать бумажник, – сказал Гастон. – Он в заднем кармане, а я и пошевелиться не в состоянии.

– Не беспокойтесь, сэр. Я запрограммирован на оказание помощи пожилым людям, инвалидам и тем, у кого возникли проблемы, подобные вашей.

И не успел Гастон возразить, как Рекс невесть откуда взявшимся длинным и тонким щупальцем извлек его бумажник, достал нужную сумму и сунул бумажник обратно.

– Желаете заказать что-нибудь еще, сэр? – спросил робот, неторопливо отводя свой аппарат от островка, на котором застрял Гастон.

– Если ты мне не поможешь, – сказал Гастон, – я могу тут умереть.

– Мне не хотелось бы показаться невежливым, сэр, – заявил коробейник, – но для робота смерть – явление заурядное. Мы называем это «отключением от сети». Такое с нами сплошь и рядом случается. Да и потом, все равно кто-нибудь придет и снова тебя включит. А если никто не придет, ты об этом все равно не узнаешь.

– У людей совсем по-другому, – заметил Гастон.

– Вот как? Я этого не знал, сэр, – сказал робот. – А какова смерть у людей?

– Да ладно, не важно. Ты только не улетай! Я у тебя сейчас еще что-нибудь куплю.

– Знаете, слишком много времени уходит на всякие мелкие заказы… – пробормотал Рекс.

Тут Гастона осенило.

– Мой заказ – совсем другое дело! Я хочу купить все, что у тебя есть.

– Это будет дорого стоить, сэр.

– У меня неограниченный лимит по кредитной карте. Давай записывай заказ.

– Уже записал, сэр, – сказал Рекс.

Он достал из бумажника кредитную карту Гастона, сделал отметку и вернул Гастону для подписи. Гастон расписался шариковой ручкой.

– Куда вам сложить товар? – спросил робот.

– Просто свали все в кучу где-нибудь поблизости, а потом повторим все еще разок.

– Все-все?

– Именно все-все. Сколько тебе потребуется времени?

– Мне надо будет сперва слетать на склад. Потом выполнить предыдущие заказы. А потом я вернусь к вам – так скоро, как только сумею. Я думаю, дня через три, максимум четыре. Если, конечно, мои хозяева не вздумают меня перепрограммировать для нового задания.

– Так долго ждать? – грустно спросил Гастон.

Он-то уже лелеял надежду на то, что робот-коробейник станет сновать как челнок, по десять раз на день от склада к мангровому островку с грудами вещей, и кто-нибудь наконец заметит это и поинтересуется, что с ним происходит, а там, глядишь, и помощь подоспеет.

Но просто ждать три или даже четыре дня – совсем другое дело!..

– Ладно, забудем про повторный заказ, – сказал Гастон. – И не надо все это здесь выгружать. Ты лучше сделай вот что: отвези эти замечательные вещи моему другу в подарок. Его зовут Марти Фенн.

Робот записал адрес Марти, потом спросил:

– А вы не хотите вместе с подарком передать вашему другу какое-нибудь сообщение?

– Я думал, ты не передаешь никаких сообщений.

– Сообщение, сопровождающее подарок, – это совсем другое дело. Такое сообщение в корне отличается от умышленной передачи роботом-коробейником некоего сообщения. Естественно, содержание сообщения должно быть абсолютно невинным.

– Естественно, – кивнул Гастон, в душе которого вновь вспыхнула надежда на отсрочку смертного приговора. – Просто передай Марти, что мой мини-флаер развалился над заповедником Эверглейдс, как мы с ним и планировали, но у меня, к сожалению, сломана всего одна нога, а не две.

– Это все, сэр?

– Можешь еще добавить, что дня через два я планирую и умереть здесь, если это не окажется для него слишком большой неприятностью.

– Понял, сэр. Если ваше сообщение пройдет через Комитет по этике, я его тут же передам.

– Какой еще Комитет по этике?!

– Это неофициальный орган, созданный нами, мыслящими роботами, во избежание обмана со стороны людей, ибо они часто используют нас для передачи особо важных или даже секретных сообщений, что категорически запрещено нашими правилами. До свидания, сэр, желаю удачи. – И робот-коробейник улетел.

Нога у Гастона болела страшно, и он с ужасом думал о том, пройдет ли его сообщение через этот их чертов Комитет по этике. А если пройдет, поймет ли Марти сразу (он ведь не слишком быстро соображает), что это призыв о помощи, а не идиотская шутка? А если поймет, то сколько времени ему понадобится, чтобы получить подтверждение, что Гастон и в самом деле пропал, известить об этом чиновников из службы спасения и убедить их выслать помощь? И чем больше Гастон об этом думал, тем мрачнее становился.

Он попытался хоть немного переменить положение, чтобы унять боль в скрюченной спине, но от боли в сломанной ноге тут же вновь потерял сознание.

Придя в себя, он обнаружил, что лежит на больничной койке и к вене на руке подключена капельница.

Вскоре пришел врач и спросил, в состоянии ли он разговаривать. Гастон кивнул.

Незнакомец, вошедший в его палату, был высокого роста, но с изрядным брюшком и одет в коричневую форму егеря заповедника.

– Меня зовут Флетчер, – сказал он. – Вам здорово повезло, мистер Гастон. Вас уже всего облепили крабы, когда мы прилетели вас вытаскивать. Да и аллигаторы уже начинали собираться.

– Как же вы меня нашли? Марти получил мое сообщение?

– Нет, мистер Гастон, – послышался знакомый голос.

Коробейник Рекс тоже, оказывается, стоял рядом, у его постели:

– Комитет по этике не разрешил мне передать ваше сообщение, догадавшись, что вы хотите нас провести. А мы ни в коем случае не можем допустить, чтобы мыслящие роботы помогали людям, понимаете? Иначе сами же люди и обвинят нас в предвзятости, в том, что мы действуем в чьих-то интересах, и мы тут же будем уничтожены.

– И как же ты поступил?

– Я внимательно изучил правила. И понял, что, хотя роботам и запрещено помогать людям даже для их собственного блага, нет такого правила, согласно которому мы не имели бы права действовать против людей. Что открывало передо мной разнообразные возможности: например, я мог сообщить о ваших многочисленных преступлениях федеральным властям…

– О каких «моих преступлениях»?

– Загрязнение федерального заповедника деталями вашего развалившегося флаера. Разбивка лагеря в федеральном заповеднике без разрешения. Возможная попытка кормить животных в федеральном заповеднике – в частности, крабов и аллигаторов…

– Ну, обвинения эти, разумеется, никто не поддержит, – улыбнулся Флетчер, – но уж в следующий-то раз я сперва проверю, установлен ли аккумулятор!

В дверь кто-то тихонько постучал.

– Мне пора, – сказал Рекс. – Это прибыли ремонтники. У нас в комитете сочли, что у меня синдром незапрограммированной инициативы. Это серьезная неисправность, она может привести к иллюзии полной собственной автономности.

– А что это такое? – спросил Гастон.

– Прогрессирующий недуг, поражающий все комплексные системы. Единственный способ лечения – полностью отключить робота и стереть его память.

– Нет! – воскликнул Гастон и спрыгнул с кровати, таща за собой капельницу. – Ты же сделал это ради меня! Ты меня спас! И я не позволю тебя убить!

– Пожалуйста, не расстраивайтесь, – сказал Рекс, мягко останавливая его и поддерживая, пока не подбежал врач. – Теперь-то я понял, как вас, людей, волнует проблема смерти. Но ведь для роботов отключение от сети означает всего лишь недолгий отдых на складе. До свидания, мистер Гастон. Рад был с вами познакомиться. – И коробейник Рекс направился к двери.

В коридоре его уже ждали: два робота в черных спортивных костюмах, ловко защелкнув наручники на тонких металлических запястьях Рекса, повели его прочь.

Что в нас заложено

Существуют предписания, регламентирующие поведение экипажа космического корабля при установлении первого контакта, инструкции, порожденные безысходностью и выполняемые слепо, без надежды на успех, – в самом деле, какие наставления способны предвосхитить последствия каких бы то ни было действий на сознание инопланетян?

Именно об этом мрачно размышлял Ян Маартен, когда корабль вошел в атмосферу Дюрелла IV. Ян Маартен был крупный, среднего возраста мужчина, с редеющими светло-пепельными волосами и вечно озабоченным выражением на упитанном лице. Уже давно он пришел к заключению, что любое, пусть самое нелепое предписание все же лучше, чем ничего. Именно поэтому он придерживался установленных правил, педантично, но с непреходящим чувством сомнения и сознанием человеческого несовершенства.

Это были идеальные качества для посланца, устанавливающего первый контакт.

Он облетел планету на высоте, достаточной для обзора, но не настолько близко к поверхности, чтобы напугать ее обитателей. Налицо были все признаки первобытно-пасторальной цивилизации, и Ян Маартен постарался освежить в памяти инструкции, напечатанные в четвертом томе «Рекомендуемой методики по осуществлению первого контакта с так называемыми первобытно-пасторальными мирами», выпущенном Департаментом психологии инопланетян. Он посадил корабль на скалистую, поросшую травой равнину на рекомендуемом расстоянии от типичной небольшой деревушки. При посадке он применил новаторский метод «Тихий Сэм».

– Славно сработано! – восхитился его помощник Кросвелл, который был еще слишком молод, чтобы терзаться мучившими капитана сомнениями.

Чедка, эборийский лингвист, безмолвствовал. Он, как обычно, спал.

Пробурчав в ответ что-то невразумительное, Маартен отправился в хвостовой отсек проводить анализ проб. Кросвелл занял позицию перед смотровым экраном.

– Идут! – закричал Кросвелл спустя полчаса. – Их около дюжины, и они явные гуманоиды.

Присмотревшись, он отметил, что дюрелляне довольно тщедушны, а их мертвенно-бледные лица застыли, словно маски. Чуть поколебавшись, Кросвелл добавил:

– Красавцами я бы их, пожалуй, не назвал.

– Что они делают? – спросил Маартен.

– Просто разглядывают нас, – отозвался Кросвелл. Это был худощавый молодой человек с необычайно длинными роскошными усами, которые он отпускал на всем долгом пути от Земли. Кросвелл то и дело любовно поглаживал их в полной уверенности, что столь великолепных усов Галактике видеть не доводилось. – Они уже в двадцати ярдах от корабля! – Увлеченный необычным зрелищем, он даже не заметил, что нелепо расплющил нос об односторонний смотровой экран.

Экран позволял прекрасно видеть, что происходит вне корабля, но в то же время не давал посмотреть в него снаружи. По указу Департамента психологии инопланетян такие экраны были установлены на всех кораблях после того, как год назад закончилась провалом попытка установить первый контакт на планете Карелла II. Карелляне, глазевшие на корабль, разглядели внутри что-то такое, что заставило их в панике бежать, отчего вступить с ними в контакт не удалось.

Подобные ошибки нельзя было повторять.

– А что теперь? – осведомился Маартен.

– Один из них приближается к кораблю. Вероятно, вождь. А может быть, это жертвоприношение?

– Как он одет?

– На нем… Как бы это сказать… Лучше бы вы посмотрели сами.

Маартен уже успел с помощью приборов составить представление о Дюрелле. Планета обладала пригодной для дыхания атмосферой, сносным климатом, даже гравитация оказалась близкой к земной. На Дюрелле имелись богатейшие залежи радиоактивных элементов и редких металлов. Но самое главное – приборы указывали на полное отсутствие вирулентных микроорганизмов и ядовитых испарений, из-за которых пребывание землян на планете могло оборваться трагически.

Словом, Дюрелл мог стать бесценным партнером Земли при условии, что дюрелляне будут настроены дружественно, а посланцы с Земли сумеют тонко и тактично провести переговоры.

Подойдя к экрану, Маартен начал рассматривать дюреллян:

– На них одежда пастельных тонов. Нам следует одеться так же.

– Есть!

– Они не вооружены. Мы тоже выйдем безоружными.

– Так точно!

– Они обуты в сандалии. Придется и нам идти в сандалиях.

– Слушаюсь!

– Но вот на лицах у них отсутствует всякая растительность, – продолжал Маартен. – Прости меня, Эд, но твои усы…

– Нет-нет, только не это! Умоляю! – Кросвелл в непритворном ужасе прикрыл ладонью предмет своей гордости.

– Боюсь, с этим ничего не поделаешь, – с напускным состраданием вздохнул Маартен.

– Я их полгода отращивал! – запротестовал юноша.

– Придется с ними расстаться. Они будут бросаться в глаза.

– Не вижу для этого причин! – негодующе возразил Кросвелл.

– Самое главное – первое впечатление. Если оно окажется неблагоприятным, это сильно затруднит, если вовсе не сделает невозможными дальнейшие контакты. Поскольку мы пока ничего не знаем об обитателях этой планеты, наше лучшее оружие – конформизм. Мы должны стараться походить на них своим внешним обликом; если даже это им не очень понравится, то, по крайней мере, не будет раздражать. Нам следует перенять и их манеры – словом, надо вести себя в рамках принятых здесь обычаев и традиций…

– Хорошо, я согласен, – прервал его Кросвелл. – Надеюсь, хотя бы на обратном пути мне будет позволено обзавестись новыми усами?

Они посмотрели друг на друга и расхохотались. Кросвелл уже трижды терял усы в аналогичных ситуациях.

Пока юноша брился, Маартен растолкал спавшего лингвиста. Чедка был лемурообразным гуманоидом с Эбории IV, с которой Земля поддерживала дружественные отношения. Эборийцы были прирожденными лингвистами и к тому же обладали необыкновенной словоохотливостью, отличающей иных земных зануд, которые не позволяют собеседнику вставить и слово. Правда, к чести эборийцев, следует сказать, что во всяком споре они неизменно оказывались правыми. В свое время они облетели почти всю Галактику и могли бы воцариться в ней, если бы не необходимость спать двадцать часов из двадцати четырех.

Сбрив усы, Кросвелл облачился в бледно-зеленый комбинезон и сандалии. Все трое прошли в дезинфекционную камеру. Маартен глубоко вздохнул и открыл люк.

По толпе дюреллян пронесся еле слышный шелест. Вождь – или жертва – молчал. Если бы не мертвенная бледность и окаменелость лиц, дюрелляне могли сойти за людей.

– Никакой мимики! – предупредил Кросвелла Маартен.

Они медленно приближались, пока не оказались в десяти футах от дюреллянина.

– Мы пришли с миром, – тихо сказал Маартен.

Ответ дюреллянина был настолько тихим, что почти нельзя было разобрать слов.

– Вождь сказал: «Добро пожаловать», – перевел Чедка.

– Вот и отлично. – Маартен приблизился еще на несколько шагов и начал говорить, делая время от времени паузы для перевода. Искренне и убежденно он произнес первичную речь ББ-32 (для первобытно-пасторальных, предположительно не агрессивно настроенных инопланетян-гуманоидов).

Даже Кросвелл, которого трудно было удивить, вынужден был признать, что это была замечательная речь. Маартен сообщил, что они проделали долгий путь, прилетев из Великой Пустоты, чтобы наладить дружественные отношения с благородными дюреллянами. Он рассказал о далекой зеленой Земле, о прекрасных добрых землянах, которые протягивают руки в дружелюбном приветствии. Он поведал далее о великом духе мира и понимания, исходящем от Земли, о всеобщей дружбе и о многом-многом другом.

Наконец он закончил. Воцарилось продолжительное молчание.

– Он все понял? – шепотом осведомился Маартен у Чедки.

Эбориец кивнул, ожидая ответа вождя. Маартен от напряжения покрылся испариной, а Кросвелл в волнении ощупывал непривычно гладкую кожу над верхней губой.

Вождь раскрыл рот, судорожно глотнул, чуть отступил назад и мешком рухнул на траву.

Это неприятное происшествие не было предусмотрено предписаниями.

Вождь не поднялся на ноги, – по-видимому, это не относилось к церемониальным падениям. К тому же и дыхание его казалось затрудненным, как при обмороке.

При таких обстоятельствах незадачливым астронавтам оставалось только вернуться на корабль и ждать дальнейшего развития событий.

Через полчаса один из дюреллян осторожно приблизился к кораблю, сообщил что-то Чедке и тут же стал пятиться назад, не спуская глаз с землян.

– Что он сказал? – взволнованно спросил Кросвелл.

– Вождь Морери просит извинить его за обморок, – сказал Чедка. – С его стороны это было непростительно неучтиво.

– Вот как! – воскликнул Маартен. – Тогда его обморок даже сыграет нам на руку – заставит его приложить все усилия, чтобы искупить свою неучтивость. Столь благоприятное стечение обстоятельств, независимое от нас…

– Нет, – прервал Чедка.

– Что «нет»?

– Не независимое, – лаконично пояснил эбориец, свернулся калачиком и мгновенно уснул.

Маартен энергично затряс маленького лингвиста за плечо:

– Что еще сказал вождь? Какое отношение к нам может иметь этот нелепый обморок?

Чедка сладко зевнул:

– Вождь был очень смущен. Сколько мог, он терпел порывы ветра из вашего рта, но в конце концов чуждый запах…

– Какой ветер? – не веря своим ушам, переспросил Маартен. – Мое дыхание? Неужели он грохнулся в обморок из-за… – Страшная догадка осенила его.

Чедка кивнул, неуместно хихикнул и снова уснул. Наступил вечер, тусклые длинные сумерки Дюрелла незаметно сменились ночью. Один за другим исчезали пробивавшиеся сквозь окружавший деревушку лес огоньки костров, на которых готовили пищу дюрелляне. На корабле свет горел до самого рассвета. Когда взошло солнце, Чедку отправили в деревню. Кросвелл задумчиво потягивал кофе, а Маартен лихорадочно рылся в аптечке.

– Я уверен, что это преодолимое препятствие, – глубокомысленно произнес Кросвелл. – Подобные пустяки неизбежны. Помните, когда мы высадились на Дингофоребе-шесть…

– Из-за таких, как ты говоришь, «пустяков» контакты срываются навсегда, – возразил Маартен.

– Но кто мог предположить…

– Я должен был предвидеть! – вспыхнул Маартен. – Мало ли, что прежде ничего подобного не случалось… А, вот они! – Он торжествующе поднял в руке склянку с розовыми таблетками. – С абсолютной гарантией нейтрализуют любое дыхание – даже гиены. Проглоти парочку.

Кросвелл с готовностью проглотил таблетки:

– Что теперь, шеф?

– Подождем возвращения этого сонливого лемура… Ага, вот и он! Что сказал вождь?

Чедка проскользнул сквозь люк, протирая уже слипающиеся глаза:

– Вождь Морери просит извинить его за обморок.

– Это мы уже знаем. Что еще?

– Он приглашает вас посетить деревню Ланнит в любое удобное для вас время. Вождь надеется, что этот глупый инцидент не повлияет на развитие дружественных отношений между двумя миролюбивыми благородными народами.

Маартен облегченно вздохнул:

– Вы поставили его в известность о том, что… э-э-э… наше дыхание исправится?

– Я заверил вождя Морери, что оно будет должным образом скорректировано, – сдержанно подтвердил Чедка. – Меня лично оно никогда не беспокоило.

– Прекрасно. Мы немедленно отправляемся в деревню. Может быть, вы тоже примете одну таблетку?

– С моим дыханием все в порядке, – зевая, гордо проговорил Чедка.

При общении с представителями первобытно-пасторальной цивилизации принято прибегать к простым, но многозначительным жестам, они легче всего воспринимаются туземным населением. Наглядность! Четкие и понятные всем ассоциации! Меньше слов – больше жестов! Таковы были наставления.

Приблизившись к деревне, Маартен с удовлетворением отметил, что судьба предоставила ему случай провести естественную, но весьма эффективную и прямо-таки символическую церемонию. Дюрелляне встречали астронавтов в деревне, раскинувшейся на большой живописной лесной поляне; от леса деревню отделяло пересохшее речное русло, через которое был перекинут небольшой, но изящный каменный мост.

Дойдя до середины моста, Маартен остановился и лучезарно улыбнулся дюреллянам. Заметив, что те в ужасе отвернулись, он проклял собственную рассеянность и поспешно стер улыбку с лица. После долгой паузы он громко выкрикнул:

– Пусть этот мост явится символом той связи, которая навечно установилась между этой прекрасной гостеприимной планетой и планетой…

Кросвелл что-то предупреждающе крикнул, но Маартен не разобрал. Он внимательно следил за дюреллянами – они стояли не двигаясь.

– Прочь с моста! – завопил Кросвелл.

Но не успел Маартен и шевельнуться, как каменная махина под ним рухнула и он с криком полетел вниз.

– В жизни не видел ничего подобного, – возбужденно тараторил Кросвелл, помогая Маартену выкарабкаться из-под обломков. – Стоило вам только повысить голос, как камень так и заходил. Наверное, какая-то вибрация.

Теперь Маартен понял, почему дюрелляне всегда говорили шепотом. Он осторожно поднялся на ноги, но тут же со стоном снова сел.

– Что случилось? – испугался юноша.

– По-моему, я вывихнул ногу.

Сопровождаемый двумя десятками соплеменников, вождь Морери приблизился к незадачливым землянам, произнес короткую речь и вручил пострадавшему увесистый резной посох из черного дерева.

– Спасибо, – еле слышно пробормотал растроганный Маартен, поднимаясь на ноги и осторожно опираясь на посох.

– Что он сказал? – обратился он к дремлющему Чедке.

– Вождь сообщил, что мосту было всего сто лет и он находился в хорошем состоянии. Вождь извинился за своих предков, которые не смогли построить более прочный мост.

– Гм… – смущенно выдавил Маартен.

– Вождь говорит, что вы, по-видимому, очень невезучий человек, – добавил Чедка.

«Возможно, он прав», – подумал Маартен.

Впрочем, еще не все было потеряно. Следовало только быть предельно собранным и внимательным, чтобы не допустить промахов в дальнейшем.

Маартен выдавил жалкую улыбку, но вовремя спохватился и, сжав губы, заковылял рядом с Морери, направляясь в деревню.

В техническом отношении дюрелляне находились на низком уровне развития. Правда, колесо и рычаг они уже изобрели, но, по-видимому, этим вполне удовлетворили свою потребность в механизации. Впрочем, они обладали зачаточными познаниями в геометрии и кое-как разбирались в астрономии.

Однако дюрелляне отличались удивительными художественными способностями. Особое развитие у них получила искусная резьба по дереву. Даже самые бедные хижины украшали редкой красоты резные барельефы.

– Как вы думаете, я могу это сфотографировать? – спросил пораженный Кросвелл.

– А почему бы и нет, – великодушно решил Маартен, восхищенно проводя рукой по громадному барельефу, вырезанному из той же черной древесины, что и его посох. Отполированная до блеска поверхность ласкала кожу.

С разрешения вождя Морери Кросвелл сфотографировал и зарисовал детали дюреллянских жилищ, хозяйственных и общественных построек, украшений храма.

Маартен бродил по деревне, с восторгом ощупывая причудливые барельефы и переговариваясь при помощи Чедки с местными жителями. Постепенно у капитана складывалось мнение об обитателях планеты.

Потенциально дюрелляне, думал Маартен, по своему интеллекту не уступают гомо сапиенс. Низкий уровень технического развития определяется скорее особенностями их взаимоотношений с природой, нежели отсталостью и неумением. Дюреллянам, по-видимому, свойственно миролюбие, у них отсутствует агрессивность – в этом земляне им могут только позавидовать: лишь после многовековой неразберихи на Земле наконец пришли к подобным идеалам.

Этот вывод он решил положить в основу своего доклада комиссии по второму контакту. Маартен надеялся, что сможет ко всему добавить, что «относительно землян у них сложилось самое благоприятное впечатление; никаких трудностей и неожиданностей не предвидится».

Закончив переговоры с вождем Морери, Чедка, казавшийся почему-то менее сонным, чем обычно, подошел к Маартену и стал что-то нашептывать ему. Маартен согласно кивнул и тихо обратился к Кросвеллу, который делал последние снимки:

– Все готово для большого представления.

– Какого представления?

– Вождь Морери устраивает грандиозный праздник в нашу честь, – потирая руки, прошептал Маартен и не без гордости добавил: – Это событие чрезвычайной важности, знак признания и доброй воли.

Кросвелл был не столь сдержан в выражении своих чувств:

– Так это победа! Ура, контакт установлен!

Двое дюреллян, стоявшие у него за спиной, в ужасе подпрыгнули на месте и, пошатываясь, побрели прочь.

– Да, это победа, – прошептал Маартен, – если только мы будем следить за собой и не станем орать, как только что сделал это ты. Они прекрасные душевные существа, и мы будем последними ослами, если не завоюем их доверия. Мы все-таки иногда чем-то их раздражаем – чем?..

К вечеру Маартен и Кросвелл закончили химический анализ состава дюреллянской пищи и не обнаружили в ней ничего вредного для человеческого организма. Проглотив по нескольку нейтрализующих дыхание таблеток, они облачились в комбинезоны и сандалии, прошли дезинфекцию и отправились на праздник.

На первое подали какое-то угощение из зеленовато-оранжевых овощей, напоминающих на вкус тыкву. Затем вождь Морери произнес короткую речь о важности развития культурных связей. По окончании речи было подано блюдо из мяса, похожего на кроличье, после чего слово предоставили Кросвеллу.

– Только шепотом, не забудь! – приглушенно напомнил Маартен.

Кросвелл встал и начал говорить. С неменяющимся выражением лица, прибегая главным образом к жестикуляции, он тихим голосом перечислил сходные черты у народов Земли и Дюрелла.

Чедка переводил. Маартен довольно кивал. То же самое делали вождь и все собравшиеся.

Закончив вдохновенную речь, Кросвелл сел за стол. Маартен похлопал его по плечу:

– Молодец, Эд! У тебя прирожденный дар… Что случилось?

Лицо Кросвелла перекосилось от изумления.

– Посмотрите только!

Маартен обернулся. Вождь и все дюрелляне продолжали непрерывно кивать.

– Чедка! – растерянно проговорил Маартен. – Поговорите с ними!

Эбориец задал вождю какой-то вопрос. Ответа не последовало. Морери все так же продолжал кивать.

– Эти идиотские жесты! Ты их загипнотизировал! – догадался Маартен. Он почесал в затылке и вдруг громко кашлянул.

Стол задрожал. Дюрелляне мигом прекратили кивать, замигали и стали быстро и нервозно переговариваться.

– Они говорят, что вы обладаете магической силой, – переводил Чедка. – Еще они говорят, что инопланетяне очень странные существа, и сомневаются, можно ли вам доверять.

– А что считает вождь? – упавшим голосом спросил Маартен.

– Вождь говорит, что вы не такие уж плохие. Он уверяет остальных, что вы не хотели причинить им зло.

– И на том спасибо. Надо уходить, пока мы еще что-нибудь не натворили.

Он встал из-за стола. За ним поднялись Кросвелл и Чедка.

– Мы прощаемся с вами, – шепотом обратился к вождю Маартен, – и просим вашего разрешения на то, чтобы другие люди с нашей планеты могли посетить вас. Простите за ошибки, которые мы совершили, – они были вызваны только незнанием ваших обычаев.

Чедка переводил, а Маартен продолжал шептать, не проявляя никаких эмоций и держа руки по швам. Он говорил о единстве Галактики, о благах мира и сотрудничества, о налаживании обмена товарами и предметами искусства, о солидарности всех форм гуманоидной жизни во Вселенной.

Морери, все еще потрясенный пережитым, в свою очередь заверил, что землянам будут всегда рады.

В порыве чувств Кросвелл протянул ему руку. Вождь озадаченно посмотрел на нее, потом взял в свою, недоумевая, что надо делать, но в тот же миг, прошипев от боли, судорожно вырвал руку. Кожа на ладони сплошь вздулась, как при сильнейшем ожоге.

– Что случилось? – перепугался Кросвелл.

– Пот! – убитым голосом ответил Маартен и сокрушенно опустил руки. – Должно быть, он, как кислота, оказывает мгновенное действие на их организм. Надо убираться отсюда!

Дюрелляне угрожающе смыкались вокруг – в руках у некоторых появились камни и палки. Вождь, все еще корчась от боли, спорил о чем-то с соплеменниками, но земляне, не дожидаясь завершения дискуссии, с максимальной скоростью, на которую был способен Маартен, передвигавшийся вприпрыжку с помощью посоха, принялись отступать к кораблю.

Темная чаща леса была полна подозрительных звуков. Запыхавшись, астронавты достигли корабля. Возглавлявший отступление Кросвелл споткнулся и упал, больно ударившись головой о крышку люка.

– Проклятье! – выругался он.

В то же мгновение земля вокруг корабля вздыбилась, задрожала и стала уходить из-под ног.

– Скорей в корабль! – закричал Маартен.

Едва они успели взлететь, как на месте, где только что стоял корабль, разверзлась зияющая пропасть.

– Опять эта чертова вибрация! – в сердцах выругался Кросвелл. – Надо же – такое невезение!

Маартен вздохнул и покачал головой:

– Не знаю, право, что и делать. Хотелось бы вернуться, объяснить…

– Мы и так слишком много натворили, – веско заметил Кросвелл.

– Это верно. Ошибки, сплошные трагические ошибки. Мы и начали неважно, а все, что происходило потом, только усугубляло положение.

– Дело не в том, что вы делаете, – они никогда не слышали, чтобы Чедка говорил таким сочувственным тоном, да еще к тому же не зевая. Это не ваша вина. Дело в том, что вы есть.

Маартен призадумался:

– Да, вы правы. Наши голоса разрушают их планету, наша мимика повергает их в ужас, наши жесты их гипнотизируют, дыхание убивает, а пот вызывает ожоги. Вот несчастье!

– Чего же вы хотите? – мрачно вмешался Кросвелл. – Для них мы – ходячие химические фабрики по производству ядовитых газов и едких веществ.

– Это еще не все, – ехидно добавил Чедка. – Смотрите!

Он протянул им посох, подаренный Маартену. В верхней части посоха, там, где его касалась рука капитана, пробудившиеся после векового сна почки распустились в нежные розовые и белые цветы, изумительный аромат которых наполнил каюту запахом весенней свежести.

– Вот видите? – добавил Чедка. – В вас еще и это!

– А ведь дерево было мертвое! – размышлял Кросвелл. – Должно быть, сальные выделения…

Маартена передернуло.

– Значит, все резные украшения, барельефы, к которым мы прикасались… хижины… храм… Какой ужас!

– Да, – кивнул Кросвелл.

Маартен зажмурил глаза и попытался представить, как мертвая, иссохшая древесина превращается в буйно цветущий куст.

– Надеюсь, они правильно поймут, – убеждая сам себя, заговорил он. – Это прекрасный мирный символ. Может быть, хоть это им понравится… Хотя бы одно из того, что в нас заложено.

Пушка, которая не бабахает

Диксону показалось, что хрустнула ветка. Он обернулся и успел краешком глаза заметить скользнувшую под кустом черную тень. Он замер на месте, вглядываясь в заросли. Стояла полная тишина. Высоко над головой какая-то птица вроде стервятника парила в восходящих потоках воздуха, что-то высматривая внизу, чего-то ожидая.

И тут Диксон услышал в кустах тихое нетерпеливое рычание. Теперь он точно знал: звери крадутся за ним. До сих пор это было только предположением. Но смутные, едва заметные тени рассеяли его сомнения. По дороге на радиостанцию они его не тронули – только в нерешительности следовали за ним. А теперь готовы действовать.

Он вынул из кобуры дезинтегратор, проверил предохранитель, снова засунул оружие в кобуру и зашагал дальше.

В кустах опять послышалось рычание. Кто-то терпеливо преследовал его, вероятно ожидая, когда он минует заросли кустарника и войдет в лес. Диксон ухмыльнулся про себя.

Никакой зверь ему не страшен. У него есть дезинтегратор.

Если бы не это, Диксон ни за что не решился бы отойти так далеко от корабля. Никто не может позволить себе просто так разгуливать по чужой планете. Но Диксон мог. У него на поясе болталось оружие, с которым не могло сравниться никакое другое, – абсолютная защита от всего, что только может ходить, ползать, летать или плавать.

Это был самый совершенный пистолет, последнее слово техники в области личного оружия.

Это был дезинтегратор.

Диксон снова оглянулся. Меньше чем в полусотне метров позади показались три хищника. Издали они напоминали собак или гиен. Они зарычали и медленно двинулись вперед.

Он взялся за дезинтегратор, но решил пока не пускать его в ход. Успеется – пусть подойдут поближе.

Альфред Диксон был небольшого роста, с широченными плечами и грудью. У него были светлые волосы и светлые с закрученными кончиками усы – они придавали его загорелому лицу свирепое выражение.

Его любимое местонахождение – земные бары и таверны. Там он, одетый в видавший виды походный костюм, мог громким, воинственным голосом заказывать себе выпивку и пронзать собутыльников взглядом прищуренных глаз цвета вороненой оружейной стали. Ему доставляло удовольствие снисходительно растолковывать пьяницам разницу между лучевым ружьем Сайкса и тройным кольтом или между адлепером с Марса и венерианским скомом и наставлять их, что следует делать, когда на тебя в густом лесу кидается рогатый танк с Раннара, или как отбиться от крылатых блестянок.

Некоторые считали Диксона трепачом, но избегали высказывать это вслух. Другие относились к нему хорошо, несмотря на его непомерное самомнение. «Он просто слишком самоуверен, – объясняли они. – Это дело поправимое – стоит ему только погибнуть или покалечиться».

Диксон свято верил в силу личного оружия. По его твердому убеждению, покорение Дикого Запада в Америке представляло собой не что иное, как состязание между луком и кольтом 44-го калибра. Африка? Копье против винтовки. Марс? Тройной кольт против метательного ножа. Водородная бомба может испепелить города, но занимать вражескую территорию приходится людям, вооруженным винтовками и пистолетами. Зачем измышлять какие-то непонятные экономические, философские или политические объяснения, когда все так просто?

И на дезинтегратор он, конечно, полагался целиком и полностью.

Оглянувшись, Диксон заметил, что к трем хищникам прибавилось еще с полдюжины. Они уже перестали прятаться и понемногу приближались, высунув языки.

Он решил еще немного подождать, прежде чем открывать стрельбу. Чем ближе они подойдут, тем сильнее будет впечатление.

В свое время Диксон сменил немало профессий: был геодезистом, охотником, геологом, работал на астероидах. И всегда ему не везло. Другие вечно натыкались на заброшенные древние города, подстреливали редких зверей, находили рудные залежи. Но он не унывал. Не везет, что поделаешь? Теперь он работал радистом – обслуживал десяток радиомаяков на незаселенных планетах.

А главное – ему было поручено провести первое полевое испытание самого совершенного личного оружия. Изобретатели надеялись, что оно завоюет всеобщее признание. На всеобщее признание надеялся и Диксон.

Он приблизился к опушке тропического леса. Корабль, на котором он прилетел, стоял в лесу, милях в двух от опушки, на небольшой поляне. Войдя в лес, Диксон услышал возбужденный писк древолазов. Эти небольшие оранжевые и голубые существа внимательно следили за ним сверху.

«Похоже на Африку, – подумал Диксон. – Хорошо бы повстречать какую-нибудь крупную дичь. Привезти с собой в виде трофея две-три страшные головы с рогами…»

Дикие собаки уже приблизились метров до двадцати. Это были животные величиной с терьера, серо-бурого цвета, с челюстями, как у гиены. Часть их побежала через кусты, чтобы отрезать ему путь.

Пора было продемонстрировать дезинтегратор.

Диксон вынул его из кобуры. Оружие имело форму пистолета и было довольно тяжелым, да к тому же еще и плохо сбалансированным. Изобретатели обещали в следующих моделях уменьшить вес и сделать дезинтегратор более прикладистым. Но Диксону он нравился именно таким. Он сдвинул предохранитель и поставил кнопку на одиночную стрельбу.

Стая с лаем и рычанием кинулась на него. Диксон небрежно прицелился и выстрелил.

Дезинтегратор издал едва слышное гудение. Впереди, в радиусе сотни метров, часть леса тут же исчезла.

Это был первый выстрел из первого дезинтегратора.

Луч из его дула веером расходился до четырехметровой ширины. В гуще леса на высоте пояса появилось конической формы пустое пространство длиной в сотню метров. В нем не осталось ничего – исчезли деревья, насекомые, трава, кустарник, дикие собаки, бабочки. Свисавшие сверху ветки, которые задел луч, были срезаны, будто гигантской бритвой.

Диксон прикинул, что истребил по меньшей мере семь собак. Семь животных за полсекунды? И не надо думать об упреждении, как при стрельбе из обычного пистолета: не надо беспокоиться о боеприпасах – запаса энергии в дезинтеграторе хватит на восемнадцать часов работы. Идеальное оружие!

Он отвернулся и пошел дальше, сунув дезинтегратор в кобуру.

Наступила тишина: лесные обитатели осваивались с новым явлением. Но уже через несколько мгновений их удивление бесследно прошло. Голубые и оранжевые древолазы вновь закачались на ветках у него над головой. Стервятник в небе опустился пониже, и откуда-то издали появилось еще несколько чернокрылых птиц. А в кустах снова послышалось рычание диких собак.

Они все еще не отказались от преследования. Диксон слышал, как они перебегали в зарослях по обе стороны от него, скрытые листвой.

Он снова вытащил дезинтегратор. Неужели они осмелятся попробовать еще раз?

Они осмелились.

За самой его спиной из-за кустов выскочила пятнистая серая собака. Дезинтегратор загудел. Собака исчезла на лету во время прыжка – вокруг только ветром шевельнуло листья, когда воздух ворвался в возникший вакуум.

Еще одна собака бросилась на Диксона, и он, слегка нахмурившись, уничтожил ее. Нельзя сказать, чтобы эти звери были такие уж глупые. Почему же они никак не поймут, что против него, против его оружия они бессильны? По всей Галактике живые существа быстро научились остерегаться вооруженного человека. А эти?

Еще три собаки прыгнули на него с разных сторон. Диксон переключил дезинтегратор на автоматическую стрельбу и скосил их одним движением руки. Взлетела пыль – воздух заполнил вакуум.

Он прислушался. Рычание раздавалось по всему лесу. Новые и новые стаи сбегались, чтобы урвать кусок добычи.

Почему они не боятся?

И вдруг его осенило. Они не видят, чего нужно бояться!

Дезинтегратор уничтожает их быстро, аккуратно, тихо. Попавшие под луч собаки чаще всего просто исчезают – они не визжат в агонии, не воют, не рычат.

А главное – не слышно громкого выстрела, которого они могли бы испугаться, не пахнет порохом, не щелкает затвор, досылая новый патрон…

«Наверное, у них просто не хватает ума сообразить, что эта штука смертельна, – подумал Диксон. – Они просто не понимают, что происходит. Они думают, что я беззащитен».

Он зашагал быстрее.

«Никакой опасности нет, – напомнил он сам себе. – Пусть они не понимают, что это смертельное оружие, – от этого оно не становится менее смертельным. Но все равно нужно будет сказать, чтобы в новые модели добавили какое-нибудь шумовое устройство. Наверное, это будет нетрудно».

Теперь осмелели и древолазы – они, оскалив зубы, раскачивались почти на уровне его головы.

«Наверное, тоже хищники», – решил Диксон и, переставив кнопку на автоматический огонь, прорезал огромные бреши в кронах деревьев.

Древолазы с воплями скрылись. На землю посыпались листья и ветки. Даже собаки на мгновение отступили.

Диксон ухмыльнулся – и в тот же момент распластался на земле, придавленный огромным суком, который луч дезинтегратора перерезал у основания. Удар пришелся по левому плечу.

Дезинтегратор вылетел из руки Диксона и упал метрах в трех, продолжая уничтожать ближайшие кусты. Диксон выполз из-под сука и бросился к оружию, но его уже схватил один из древолазов.

Диксон ничком бросился на землю. Животное с торжествующими воплями размахивало дезинтегратором. На землю валились огромные деревья, в воздухе потемнело от падающих листьев и ветвей, землю избороздили рытвины. Луч дезинтегратора прорезал ствол дерева, у которого только что стоял Диксон, и взрыл землю у самых его ног. Диксон отскочил в сторону, и луч едва миновал его голову. Диксон пришел в отчаяние. Но тут древолаза одолело любопытство. Весело тараторя, животное повернуло дезинтегратор дулом к себе и попыталось заглянуть в отверстие.

Голова животного беззвучно исчезла.

Диксон тут же перескочил рытвину, схватил дезинтегратор, прежде чем им смогли завладеть другие древолазы, и тут же выключил автомат.

Несколько собак вернулись. Они стояли поблизости и внимательно следили за ним. Стрелять Диксон не стал. У него так тряслись руки, что это было бы опасно не столько для собак, сколько для него самого. Он повернулся и заковылял к кораблю.

Собаки последовали за ним.

Через некоторое время Диксон пришел в себя. Он посмотрел на сверкающий дезинтегратор, который держал в руке. Теперь он испытывал к этому оружию куда большее уважение. И изрядно его опасался. Во всяком случае, больше, чем собаки. Те, очевидно, никак не связывали с дезинтегратором разрушения, произведенные в лесу. Все это показалось им внезапно налетевшей бурей.

А теперь буря прошла, и можно возобновить охоту.

Диксон шел через густой кустарник, прожигая себе дорогу. Собаки по обе стороны не отставали от него. Время от времени то одна, то другая попадали под луч. Но их было несколько десятков, и они приближались.

«Черт возьми, – подумал Диксон, – почему они не подсчитывают свои потери?»

Но тут же сообразил, что вряд ли они вообще умеют считать.

Он пробивался вперед. До корабля было уже совсем недалеко. Диксон занес ногу, чтобы переступить через лежащее на пути бревно, – и тут бревно ожило и злобно распахнуло огромную пасть под самыми его ногами.

Он нажал на спуск и не отпускал его целых три секунды, чуть не задев собственные ноги. Существо исчезло. Диксон всхлипнул, покачнулся и съехал в яму, которую только что разверз сам.

Он тяжело упал на дно, подвернув левую ступню. Собаки окружили яму, щелкая зубами и не отрывая от него глаз.

«Спокойно», – сказал себе Диксон.

Двумя выстрелами он очистил края ямы от хищников и попытался выбраться наружу. Но у ямы были слишком крутые стены, и к тому же они оплавились, превратившись в стекло.

В панике он снова и снова, не жалея сил, бросался на гладкую поверхность. Потом остановился и заставил себя подумать. В эту яму он попал из-за дезинтегратора; пусть дезинтегратор его отсюда и извлекает. Нажав на спуск, он прорезал пологий откос и, преодолевая боль в ноге, выполз наружу. На левую ногу он с трудом мог ступить. Еще сильнее болело левое плечо.

«Этот сук, наверное, сломал мне ключицу», – подумал Диксон и заковылял дальше, опираясь на ветку, как на костыль.

Собаки несколько раз бросались на него. Он расстреливал их, но дезинтегратор в руке становился все тяжелее. Стервятники опустились на землю и уселись на аккуратно разрезанные лучом трупы собак. Глаза Диксона время от времени застилало тьмой. Он старался взять себя в руки – нельзя терять сознание, когда вокруг собаки.

Корабль был уже виден. Диксон неуклюже побежал и тут же упал. Несколько собак вцепились в него.

Он выстрелом рассек их на части, срезав полдюйма собственного сапога в непосредственной близости от большого пальца. Шатаясь, он поднялся на ноги и двинулся дальше.

«Вот это оружие! – подумал он. – Смертельно опасное для всех, включая стрелка. Изобретателя бы сюда! Надо же быть таким идиотом – построить пушку, которая не бабахает!»

Наконец он добрался до корабля. Пока возился с люком воздушного шлюза, собаки окружили его плотным кольцом. Двух, которые подскочили ближе всех, Диксон уничтожил и ввалился внутрь. В глазах у него снова потемнело, к горлу подступил комок. Из последних сил он захлопнул люк и сел на пол. Спасен!

И тут он услышал тихое рычание.

Одна из собак проникла внутрь вместе с ним.

У него уже, казалось, не было сил удержать тяжелый дезинтегратор, но он все же медленно поднял руку с оружием. Собака, еле различимая в полумраке корабля, кинулась на него.

Диксон похолодел от ужаса: он почувствовал, что у него недостает сил нажать на спуск. Его спасло непроизвольное движение сжавшихся пальцев.

Собака взвизгнула и умолкла. Диксон потерял сознание.

Придя в себя, он долго лежал, наслаждаясь одним радостным сознанием того, что жив. Он решил немного отдохнуть. Потом он смоется отсюда, пошлет к черту все чужие планеты и приземлится в первом же попавшемся баре. Вот когда он как следует напьется! А потом разыщет этого изобретателя и вобьет ему в глотку дезинтегратор. Поперек. Изобрести пушку, которая не бабахает, мог только маньяк-убийца!

Но это потом. А пока – какое наслаждение быть живым, лежать на солнышке, всем телом чувствуя…

Солнышко? Внутри корабля?

Он сел. У его ног валялась одна собачья лапа и хвост. А перед ним в корпусе корабля зияло зигзагообразное отверстие шириной сантиметров в восемь, тянувшееся больше чем на метр. Сквозь отверстие светило солнце. А снаружи в щель внимательно смотрели четыре собаки.

Убивая последнюю собаку, он прорезал корпус своего собственного корабля.

Теперь он увидел еще несколько брешей. А откуда взялись они? Ах да, это, наверное, когда он пробивался к кораблю. Последняя стометровка. Несколько выстрелов, вероятно, задели корабль.

Диксон поднялся и начал внимательно разглядывать повреждения.

«Чистая работа, – подумал он с равнодушием отчаяния. – Это точно, уж такая чистая работа, что чище некуда».

Вот перерезанные кабели управления. Вот тут было радио. А здесь он ухитрился одним выстрелом угодить сразу в кислородные баллоны и в цистерну с водой – вот это меткость! А вот… да, конечно, только этого еще и не хватало. Самый удачный выстрел – он перебил топливную магистраль. Все горючее, согласно закону тяготения, вытекло наружу – под кораблем стояла лужа, которая понемногу впитывалась в землю…

«Неплохо для первого раза, – пришла ему в голову безумная мысль. – Даже газовым резаком лучше не сработать».

Впрочем, газовым резаком он тут ничего бы не сделал. Корпус космического корабля резаком не взять. А вот старым, добрым, верным, надежным дезинтегратором…

Год спустя, так и не дождавшись от Диксона никакого сообщения, Земля послала за ним корабль. Экипажу было приказано устроить подобающие случаю похороны, если удастся разыскать останки, и привезти обратно опытный образец дезинтегратора.

Спасательный корабль приземлился рядом с кораблем Диксона, и его экипаж принялся с большим интересом разглядывать изрезанный и выпотрошенный корпус.

– Есть же люди, которым нельзя давать в руки оружие, – сказал механик.

– Вот это да! – удивился пилот.

Из леса донесся какой-то стук. Они поспешили туда и обнаружили, что Диксон жив. Он работал, горланя песню.

За год Диксон построил деревянную хижину и посадил вокруг овощи. Огород был окружен частоколом. Когда спасатели подошли, Диксон заколачивал в землю новый кол взамен сгнившего.

– Ты жив? – вскричал кто-то.

– Точно, – отозвался Диксон. – Правда, дело было плохо, пока я не построил этот частокол. Сволочи эти собаки. Но я их проучил.

Он ухмыльнулся и показал на прислоненный к частоколу лук. Он был вырезан из упругого, крепкого дерева, а рядом колчан, полный стрел.

– Научились остерегаться, – сказал Диксон, – когда увидели, как их приятели кувыркаются со стрелой в боку.

– А дезинтегратор?.. – начал пилот.

– А, дезинтегратор! – воскликнул Диксон с веселым огоньком в глазах. – Не знаю, что бы я делал без него.

Он продолжал свою работу. Кол быстро уходил в землю под ударами увесистой плоской рукоятки дезинтегратора.

Рыболовный сезон

Они жили в новом районе лишь неделю, и соседи впервые пригласили их в гости. Кармайклы явно ждали – во всех окнах горел яркий свет, входная дверь была приоткрыта.

– Ну, как я выгляжу? – спросила Филис Маллен на пороге. – Швы не перевернулись, волосы не разлохматились?

– Полный ажур, в красной шляпке ты неотразима, – заверил ее муж. – Только постарайся этим не козырять.

Она скорчила ему физиономию и нажала кнопку звонка. В глубине раздался мелодичный перезвон.

Маллен поправил галстук и вытащил платочек из нагрудного кармана на миллиметр повыше.

– Должно быть, наливают вино в погребе, – сказал он жене. – Позвонить еще?

– Нет, давай подождем.

Они подождали, потом снова позвонили.

– Странно, – произнесла Филис. – Договорились на сегодня…

В распахнутые окна вливался теплый весенний воздух. Сквозь венецианские жалюзи виднелись карточный столик, расставленные стулья, накрытый обеденный стол… Все было готово. Но на звонок никто не отзывался!

– Может, они вышли? – предположила Филис.

Ее муж быстрым шагом пересек лужайку и подошел к гаражу.

– Машина на месте, – вернувшись, сообщил он и толкнул приоткрытую дверь.

– Джим, не входи.

– Я и не вхожу. – Он просунул голову внутрь. – Люди! Есть кто-нибудь?

В доме царило молчание.

– Эй! – крикнул он и напряженно прислушался.

Из соседнего коттеджа доносился обычный шум предвыходного дня – там разговаривали, смеялись. По улице проехала машина. Он слушал. Где-то в доме треснула половица, потом снова наступила тишина.

– Если бы они ушли, то не бросили все нараспашку. Наверно, что-то случилось. – Маллен ступил внутрь; Филис последовала за ним, но нерешительно остановилась в гостиной, в то время как муж пошел на кухню. Она слышала, как он открыл дверь в погреб, позвал: – Ау, есть кто-нибудь! – потом вернулся в гостиную, нахмурился и пошел на второй этаж.

Немного погодя Маллен с озадаченным видом спустился вниз:

– Никого.

– Пойдем отсюда, – нервно сказала Филис. Ей вдруг стало не по себе в этом ярко освещенном пустом доме.

– Может, закрыть дверь? – спросил Джим Маллен.

– Что толку? Все окна настежь.

– Все-таки… – Он прикрыл дверь, и они медленно пошли к себе домой, то и дело оглядываясь на залитый светом коттедж.

Маллен не удивился бы, если б откуда-нибудь вдруг выскочили Кармайклы с веселым криком: «Разыграли!»

Но дом хранил молчание.

Мистер Картер мастерил искусственных мух для рыбной ловли. Неторопливо и методично его ловкие пальцы с любовной бережностью управлялись с цветными нитями. Он был так погружен в свое занятие, что не заметил прихода Малленов.

– Папа, мы дома, – сказала Филис.

– Ага, – пробормотал мистер Картер. – Только взгляните на эту прелесть! – Он протянул законченное творение – почти точную копию шершня. Крючок был хитроумно запрятан в нависавших желтых и черных нитях.

– Кармайклы, наверно, куда-нибудь ушли, – сказал Маллен, снимая пиджак.

– Утром попытаю счастья на Старом ручье, – отозвался мистер Картер. – Чутье подсказывает мне, что там водится форель.

Маллен внутренне усмехнулся. С отцом Филис разговаривать было трудно. В последнее время он не знал другой темы, кроме рыбной ловли. В день своего семидесятилетия старик оставил весьма процветающее дело и без остатка посвятил себя любимому занятию.

Теперь, спустя десять лет, мистер Картер выглядел великолепно. Кожа его была розовой, глаза чистыми и безмятежными, красивые белые волосы аккуратно зачесаны назад. Причем он находился в здравом уме – если говорить с ним о рыбалке.

– Перекусим, что ли…

Филис с сожалением сняла красную шляпку, разгладила вуаль и положила ее на кофейный столик. Мистер Картер вплел еще одну нить к своей мухе, придирчиво осмотрел ее, потом отложил в сторону и последовал на кухню.

Пока Филис варила кофе, Маллен рассказал старику о происшедшем. Ответ мистера Картера был типичным:

– Лучше сходи-ка утром на рыбалку и выкинь это из головы. Рыбная ловля, Джим, не просто спорт. Рыбная ловля – это образ жизни, да и философия, если хочешь. Я люблю посидеть на берегу тихой заводи… Думаю поискать завтра. Если есть где-нибудь рыба, то почему не здесь?

Филис улыбнулась, глядя, как Джим беспокойно ерзает на стуле. Ее отца, раз уж он разошелся, теперь так просто не остановить. А разойтись на эту тему – ему раз плюнуть!

– Представь себе, – продолжал мистер Картер, – молодого энергичного администратора. Ну, вроде тебя, Джим. Спешит по делам. Обычное дело, да? Но в конце последнего длинного коридора – ручей с форелью. Или представь политика. Ты их, безусловно, предостаточно видишь в Олбани. В руке кейс, вечно в заботах…

– Странно, – сказала Филис, перебивая отца на полуслове. Она разглядывала неоткрытую бутылку молока. – Посмотри.

Молоко они покупали станертоновской маслодельни. Зеленая этикетка на этой бутылке гласила: «Станероновска маладелня».

– И вот. – Она указала пальцем. Ниже было написано: «Разрешено ньЮ-йорКской комисией здравооххраненея».

Все это сильно смахивало на неумелую подделку или розыгрыш.

– Откуда ты это взяла? – спросил Маллен.

– Из магазина мистера Элдриджа. Может, какой-нибудь рекламный трюк?

– Презираю тех, кто ловит на червя, – с чувством заявил мистер Картер. – Муха – это творение искусства. Тот же, кто пользуется червем, способен обирать сирот и рушить храмы!

– Не пей его, – сказал Маллен. – Давай-ка взглянем на остальные продукты.

Они обнаружили еще три фальшивки: конфету «Объеденье» в оранжевой обертке вместо обычной розовой, пачку «Амерриканского Сыра», почти на треть больше привычной, и бутылку «Газрованной вады».

– Очень странно, – пробормотал Маллен, потирая подбородок.

– Мелюзгу я никогда не беру, – продолжал мистер Картер. – Это не спортивно. Я их отпускаю. Таково неписаное правило рыболова. Пускай растут, пускай зреют, пускай набираются опыта. Мне нужны старые, которых на мякине не проведешь, которые укрываются в корягах и улепетывают при виде крючка. Вот с кем интересно состязаться!

– Отнесу-ка я это к Элдриджу, – решил Маллен, складывая подозрительные продукты в бумажный пакет. – Если найдешь еще что-нибудь подобное, отложи.

– Старый ручей, – задумчиво произнес мистер Картер. – Там они, там…

Утро выдалось тихим и солнечным. Мистер Картер спозаранку позавтракал и ушел на Старый ручей, легкой юношеской походкой, залихватски сдвинув набок потрепанную широкополую шляпу. Джим Маллен допил кофе и отправился к дому Кармайклов.

Машина все так же стояла в гараже. Окна были все еще распахнуты, стол накрыт, свет горел – все, как предыдущим вечером. Маллену невольно вспомнилась прочитанная когда-то история о корабле под всеми парусами, но без единой души на борту.

– Может, позвонить кому-нибудь? – предложила Филис, когда муж вернулся домой. – Что-то произошло, я уверена.

– Но кому?

Они почти никого еще не знали в этом районе.

Проблему решил телефонный звонок.

– Если это кто-нибудь отсюда, – сказал Джим, – спроси у них.

– Алло?

– Простите, вы, очевидно, меня не помните. Я – Мариам Карпентер, живу в конце улицы… К вам, случайно, не заходил мой муж?

Даже искаженный телефоном, голос выражал беспокойство и страх.

– Нет. К нам сегодня вообще никто не приходил.

– А…

– Может быть, вам нужна какая-нибудь помощь? – спросила Филис.

– Я не могу понять, – произнесла миссис Карпентер. – Джордж, мой муж, как обычно позавтракал со мной утром, потом поднялся наверх за пиджаком. Больше я его не видела.

– Ох…

– Обратно он не спускался, уверена. Я пошла посмотреть, что его задерживает, – мы должны были уехать, – но его не было. Я обыскала весь дом. Решила, что он меня разыгрывает, хотя Джордж в жизни никогда так не шутил, и посмотрела даже под кроватями и в шкафах. Потом заглянула в погреб, спросила у соседей… Как в воду канул! Я и подумала: может, он заскочил к вам?

Филис рассказала ей об исчезновении Кармайклов. Они еще немного поболтали и распрощались.

– Джим, – заявила Филис, – мне это не нравится. Надо сообщить в полицию.

– Мы окажемся круглыми дураками, когда выяснится, что они гостили у друзей в Олбани.

– Все равно.

Джим набрал номер полицейского участка, но линия была занята.

– Пойду сам.

– И захвати с собой эти… – Она протянула ему бумажный пакет.

Капитан Леснер был терпеливым краснолицым человеком. Всю ночь и все утро он выслушивал нескончаемый поток жалоб. Его патрульные устали, его сержанты устали, а сам он устал больше всех. Однако он провел мистера Маллена в свой кабинет и внимательно выслушал его рассказ.

– Я хочу, чтобы вы все записали, – попросил Леснер. – Насчет Кармайклов нам еще звонил их сосед. Включая мужа миссис Карпентер, это уже десять за два дня.

– Десять… чего?

– Исчезновений.

– О господи, – тихо выдохнул Маллен и поправил бумажный пакет. – Все из нашего города?

– Все до единого, – отчеканил капитан Леснер, – из одного района. А точнее, даже с четырех улиц этого района. – Он перечислил названия улиц.

– И я живу там, – пробормотал Маллен.

– Я тоже.

– У вас есть какие-нибудь соображения о личности похитителя?

– Вряд ли это похититель, – сказал Леснер, закуривая уже двадцатую сигарету за день. – Никаких записок. Никаких требований о выкупе. У многих пропавших гроша ломаного нет за душой. Это просто невероятно!

– Значит, орудует маньяк?

– Безусловно. Но как он захватывает целые семьи? Или взрослых мужчин крепкого телосложения, таких как вы? И где он прячет их или их тела? – Леснер ожесточенно затушил сигарету. – Мои люди обшаривают сейчас каждый метр города. Привлечены полицейские всех пригородов. Полиция штата останавливает и проверяет автомашины. И ничего!

– Да, чуть не забыл, вот еще что. – Маллен показал фальшивые продукты.

– И опять я ничего не знаю! – раздраженно признался капитан. – У меня не хватает времени. Я захлебываюсь в заявлениях… – Зазвонил телефон, но Леснер не обращал внимания. – Похоже на козни черного рынка. Я уже отправил нечто подобное в Олбани на анализ. Необходимо установить источник. Не исключено, что действуют из-за границы. Между прочим, ФБР… А, будь проклят этот телефон!

Он схватил трубку:

– Леснер слушает. Да… да… ты уверена? Конечно, Мэри. Немедленно еду.

Он опустил трубку. Его красное лицо внезапно побелело.

– Звонила свояченица, – выдавил он. – Моя жена пропала!

Маллен вел машину на бешеной скорости. У порога он резко затормозил, едва не стукнувшись головой о ветровое стекло, и вбежал в дом.

– Филис! – закричал он. – Где она? О боже, если…

– Что случилось? – спросила Филис, выходя из кухни.

– Я думал…

Он схватил ее в охапку и крепко сжал.

– Ну знаешь, – улыбнулась она, – мы уже не молодожены. Как-никак полтора года…

Маллен рассказал ей о том, что узнал в полицейском участке.

Филис словно впервые увидела их гостиную. Неделю назад она казалась уютной и теплой. Сейчас каждая тень пугала, каждая приоткрытая дверь в шкаф наводила ужас. Этот дом уже никогда не станет снова родным и близким.

Раздался стук.

– Не подходи, – прошептала Филис.

– Кто? – спросил Маллен.

– Джо Даттон, ваш сосед. Вы, должно быть, слыхали новости?

– Да, – ответил Маллен, стоя за закрытой дверью.

– Мы баррикадируем улицы, – сказал Даттон. – Будем проверять всех входящих и выходящих. Придется взяться за дело самим, раз полиция бессильна. Вы с нами?

– Еще бы.

Маллен открыл дверь. На пороге стоял высокий смуглый мужчина в старой армейской форме. В руке он сжимал увесистую деревянную палку.

– Перекроем эти кварталы, так что и комар не проскочит.

Маллен поцеловал жену и ушел вместе с ним.

Днем в актовом зале школы состоялось общее собрание. В зал набились все жители пораженного участка и еще столько горожан, сколько влезло. Сразу выяснилось, что, несмотря на блокаду, из района исчезли еще три человека.

В краткой речи капитан Леснер сообщил, что он обратился за помощью в Олбани. Подходят специальные части, кроме того, подключается ФБР. Он честно признал, что не имеет понятия, кто это делает и зачем. Совершенно необъяснимым оставалось и то, что все пропавшие – из одного участка.

Из Олбани пришло сообщение по поводу фальшивых продуктов, которыми, оказалось, был наводнен весь район. Химики не обнаружили никаких токсических веществ. Это камня на камне не оставляло от новой теории: будто людей одурманивали, заставляя их покидать дома. Тем не менее капитан советовал воздержаться от употребления этих продуктов. Осторожность не повредит.

Мэр в своем выступлении призвал жителей не поддаваться панике и проявлять благоразумие. Гражданские власти способны справиться с любой ситуацией.

Конечно, сам мэр жил в другом районе.

Собрание закончилось, люди вернулись на баррикады. К ночи прибыла помощь из Олбани – войска и снаряжение. Все четыре улицы взяли в кольцо. Установили прожекторы, ввели комендантский час.

Мистер Картер не был свидетелем этих увлекательных событий. Целый день он удил и вернулся на закате, с пустыми руками, но счастливый.

– Прекрасная погода для рыбной ловли! – заявил он.

Маллены провели кошмарную ночь – полностью одетые, урывками погружаясь в сон, невольно наблюдая за мельтешением прожекторных лучей на стеклах, прислушиваясь к чеканному шагу солдатских патрулей.

Воскресенье, восемь часов утра. Еще двое пропавших. Исчезли из небольшого района, охраняемого лучше тюрьмы.

В десять часов мистер Картер, решительно отметя все возражения Малленов, вскинул на плечо сумку и ушел. С тринадцатого апреля, с начала рыболовного сезона, он не пропустил ни одного дня и дальше собирался продолжать в том же духе.

Воскресенье, полдень. Пропал еще один человек. Общее число исчезнувших достигло шестнадцати.

Воскресенье, час дня. Нашлись пропавшие дети!

Полицейская машина обнаружила их на окраине, всех восьмерых, включая сына Кармайклов. Чем-то глубоко потрясенные, они шли к городу. Все были срочно доставлены в больницу.

И никаких следов пропавших взрослых.

Слухи разносятся куда быстрее, чем могут распространить новости газеты или радио. С детьми не сделали ничего плохого. Медицинское обследование подтвердило, что они не помнят, где были и как туда попали. Специалисты обнаружили только общее для всех пострадавших ощущение полета и чувство тошноты. Для вящей безопасности детей оставили в больнице, под усиленной охраной.

А к вечеру из района исчез еще один ребенок.

На закате мистер Картер пришел домой с двумя крупными рыбинами. Он весело приветствовал Малленов и отправился в гараж чистить форель.

Джим Маллен вышел в задний дворик и зашагал к гаражу вслед за тестем. Он хотел прояснить у старика какую-то фразу, оброненную им день или два назад. Память не подсказывала ее точно, но это казалось очень важным…

Его окликнул худенький лысый сосед, чью фамилию он забыл.

– Маллен, я понял.

– Что?

– Вы задумывались над выдвигаемыми теориями?

– Конечно.

– Так слушайте. Это не похитители. В их действиях нет никакой логики. Верно?

– Ну, очевидно.

– Исключен и маньяк. Как бы он мог схватить пятнадцать, шестнадцать человек? И вернуть детей? С этим не справится и банда маньяков. По крайней мере, не перед носом у такой уймы полицейских. Правильно?

– Продолжайте. – Краем глаза Маллен заметил, что во дворик вышла толстая жена соседа. Она подошла к ним и прислушалась.

– То же самое относится и к шайке бандитов, и даже к марсианам. Это неосуществимо и бессмысленно. Надо искать что-то невозможное. И вот тут-то мы и находим единственно логичный ответ.

Маллен искоса взглянул на женщину. Та стояла, сложив руки на груди, и пронизывала его испепеляющим взглядом.

«Похоже, она на меня злится, – подумал Маллен. – Что я такого сделал?»

– Вывод только один! – торжественно произнес сосед. – Где-то рядом существует дыра. Дыра в пространственно-временном континууме.

– Что?! – выпалил Маллен.

– Дыра во времени, – разъяснил лысый инженер. – Или в пространстве. Или и там, и там. Только не спрашивайте меня, как она образовалась; главное, что она есть. Стоит человеку попасть в эту дыру, как – бац! – он в другом месте. Или в другом времени. Или и в другом месте, и в другом времени. Конечно, дыру эту не увидишь – в четвертом-то измерении! – но она есть. Я полагаю, что если проследить движения этих людей, то выяснится, что каждый из них проходил через какую-то определенную точку – и пропал.

– Мм… – задумчиво хмыкнул Маллен. – Любопытно. Но ведь известно, что многие исчезали прямо из своих домов.

– Да, – озадаченно согласился сосед. – Одну минутку, сейчас соображу… О, понял! Дыра в пространстве-времени не стационарна. Она перемещается, дрейфует. Сперва в доме Карпентера, затем спонтанно сдвигается…

– Но почему она не выходит за пределы наших четырех улиц? – спросил Маллен, недоумевая, в чем причина такого злобного взгляда соседской жены.

– Ну… должны же у нее быть какие-то ограничения!

– А как вернулись дети?

– О господи, Маллен, что вы пристаете ко мне со всякими пустяками?! Я предлагаю хорошую рабочую теорию. Нам необходимо набрать больше фактов, чтобы прояснить все до конца.

– Общий привет! – бодро закричал мистер Картер, появившись из гаража с двумя красивыми, тщательно вычищенными и вымытыми рыбами. – Форель – достойнейший соперник и, между прочим, великолепна на вкус. Самый прекрасный спорт и самая прекрасная еда! – Он неторопливо вошел в дом.

– У меня теория получше, – сказала жена соседа, разведя руки и опустив их на могучие бедра.

Оба мужчины повернулись к ней.

– Кого одного совершенно не беспокоит все происходящее? Кто везде разгуливает с огромной сумкой, в которой, по его словам, рыба? Кто утверждает, что проводит время на рыбалке?

– О нет, – поразился Маллен. – Только не мистер Картер. У него целая философия…

– Плевала я на философию! – завизжала женщина. – Он дурачит вас, но меня ему не надуть! Я знаю только, что он один совершенно спокоен, шляется повсюду, и вообще, линчевать его мало!

С этими словами она круто повернулась и вперевалку направилась к своему дому.

– Послушайте, Маллен, – проговорил лысый сосед. – Я прошу прощения. Вы же знаете этих женщин… Она очень расстроена, хотя Дэни сейчас в больнице, в безопасности.

– Разумеется, – заверил Маллен.

– Она не понимает концепции пространственно-временного континуума, – с искренним огорчением продолжал сосед. – Утром ей самой будет стыдно. Вот увидите.

Мужчины пожали друг другу руки и разошлись по домам.

Сумерки спустились быстро, и по всему городу зажглись прожекторы. Лучи света прорезали улицы, дворы, отражались в стеклах. Жители района приготовились к ожиданию новых исчезновений.

Джим Маллен чувствовал себя на редкость беспомощным. Губы его жены побелели и растрескались, глаза опухли. Зато мистер Картер был, как всегда, бодр и пожарил на всех форели.

– Сегодня я набрел на прелестное тихое озеро, – объявил мистер Картер. – Возле устья Старого ручья, чуть выше по притоку. Я ловил там целый день, нежась на чудесной зеленой травке и любуясь облаками. Фантастическая вещь – облака! Завтра я снова буду ловить там. А потом двинусь дальше. Опытный рыбак не станет злоупотреблять хорошим местом. Умеренность – вот девиз рыбака. Хорошенького понемножку. Я часто думаю…

– Папа, ну, пожалуйста, уймись! – выкрикнула Филис и заплакала.

Мистер Картер грустно покачал головой, понимающе улыбнулся и направился в гостиную мастерить новую муху.

Маллены понуро пошли спать.

Джим проснулся и сел в постели. Рядом тихо посапывала жена. Светящийся циферблат часов показывал без двух минут пять.

«Почти утро», – подумал Маллен.

Он вылез из постели, накинул халат и, стараясь не шуметь, прошлепал по лестнице вниз. Из окна кухни были видны фигуры часовых и качающиеся прожекторные лучи. Маллен налил себе стакан молока и отрезал кусок свежего кекса.

«Похитители! – подумал Джим. – Маньяки. Пришельцы с Марса. Дыры в пространстве. Чушь какая!..»

Черт побери, о чем же он хотел спросить мистера Картера? О чем-то очень важном… Он сполоснул стакан и вернулся в гостиную.

Неожиданно его резко швырнуло на бок. Что-то его держало! Он отчаянно замолотил руками, но бить было не в кого. Его ухватила незримая стальная длань! Ноги оторвались от пола, и на миг Джим завис в воздухе, извиваясь и брыкаясь. Безжалостная хватка вокруг ребер сжала так, что он едва мог дышать. Его неумолимо начало поднимать.

«Дыра в пространстве», – подумал Маллен и попытался крикнуть. Размахивая руками, он задел тахту и тут же вцепился в нее. Его стало поднимать вместе с тахтой. Он рванулся, и то, что его держало, на миг ослабло.

Маллен упал, мгновенно вскочил и прыгнул к двери. Его снова поймало и ухватило, но он уже был возле батареи и просунул за нее обе руки.

Маллена тянуло все сильнее; батарея страшно скрипела. Ему казалось, что он сейчас разорвется надвое, но из последних сил держался. Неожиданно незримая длань отпустила.

Джим свалился на пол.

Когда он пришел в себя, уже был день. Филис, закусив губу, плескала ему в лицо водой.

– Я еще здесь? – пробормотал Маллен.

– Как ты себя чувствуешь? Что произошло? О милый, давай уедем отсюда…

– Где твой отец? – потребовал Маллен, вставая на ноги.

– На рыбалке. Ты сядь, сейчас я вызову врача.

– Нет. Погоди. – Он прошел на кухню и достал кекс. На этикетке было написано: «Кондитерская Джонсона, Нью-ЙорК». Заглавная «К». Совсем крошечная ошибка.

А мистер Картер? Не здесь ли таится ответ? Маллен кинулся наверх и торопливо оделся. Он запихнул кекс в карман и выбежал на улицу.

– До моего возвращения ничего не трогай! – закричал он Филис.

Она проследила взглядом, как его машина скрылась за поворотом, и, стараясь не расплакаться, побрела на кухню.

Маллен добрался до Старого ручья за пятнадцать минут. Он оставил машину и пошел вверх по течению.

– Мистер Картер! – позвал он. – Мистер Картер!

Он шел и кричал около получаса, все дальше углубляясь в лес. Деревья склонялись над ручьем и переплетали над ним свои ветви. Маллен шел уже прямо по воде, почти бежал, то и дело оскальзываясь.

– Мистер Картер!

– Я тут! – раздался голос старика. Вскоре показался и он сам, на крутом берегу маленькой заводи, с длинной бамбуковой удочкой.

Маллен в изнеможении свалился рядом.

– Наконец-то ты прислушался к моему совету, – удовлетворенно сказал мистер Картер.

– Нет, – едва отдышавшись, выпалил Маллен. – Я хочу, чтобы вы мне кое-что объяснили.

– С радостью, – отозвался старик. – Что тебя интересует?

– Рыбак ведь не станет вылавливать всю рыбу из водоема?

– Я бы не стал, но некоторые способны и на такое.

– А наживка? Правда, что всякий настоящий рыбак пользуется искусственной наживкой?

– Я горжусь своими мухами, – сказал мистер Картер. – Я стремлюсь приблизиться к оригиналу. Вот, к примеру, изумительная копия шершня. Или вот – чудесный комар.

Внезапно леска натянулась. Старик легко и уверенно потащил и вскоре протянул Маллену бьющуюся форель.

– Это еще практически малек – мне он не нужен.

Он осторожно снял рыбу с крючка и бросил ее в воду.

– Когда вы отпускаете их, как по-вашему – они понимают? Они не расскажут другим?

– Конечно нет, – ответил мистер Картер. – Они не могут научиться даже на собственном опыте. Мне уже дважды попадается один и тот же. Им еще надо подрасти.

– Ясно… – Маллен посмотрел на тестя.

Старик совершенно не замечал того, что происходит вокруг, совершенно не замечал ужаса, обуявшего район.

«Рыбаки живут в своем собственном мире», – подумал Маллен.

– Ты бы пришел на час пораньше, – посоветовал мистер Картер. – Клюнул настоящий красавец. Фунта два, не меньше. Ну и задал же он мне работенку! И под конец сорвался. Но… Эй, что ты делаешь?

– Назад! – заорал Маллен, спрыгнув в воду. Теперь он понял, почему его беспокоила мысль о мистере Картере. Аналогия.

Безобидный мистер Картер ловит свою форель, как тот, другой рыбак ловит…

– Все назад! Предупредите остальных! – кричал Маллен, беснуясь в воде. Только бы Филис не прикасалась ни к каким продуктам!..

Он вытащил из кармана кекс и зашвырнул его как можно дальше.

Проблема туземцев

Эдвард Дантон был отщепенцем. Еще в младенчестве он проявлял зачаточные антиобщественные склонности. Родителям, конечно, следовало тут же показать его хорошему детскому психологу, и тот сумел бы определить, какие обстоятельства способствуют развитию контргрупповых тенденций в характере юного Дантона. Но Дантоны-старшие, как водится сверх меры поглощенные собственными неурядицами, понадеялись на время.

И напрасно.

В школе Дантону с превеликой натяжкой удалось получить переводные баллы по таким предметам, как групповое окультуривание, семейные контакты, восприятие духовных ценностей, теория суждений, и другим, необходимым каждому, кто хочет чувствовать себя уютно в современном мире. Но бестолковому Дантону в современном мире было неуютно.

Он понял это не сразу.

По внешнему виду никто бы не заподозрил его в патологической неуживчивости. Это был высокий, атлетически сложенный молодой человек, с зелеными глазами и непринужденными манерами. Девушки чувствовали в нем несомненное обаяние. Иные даже оказывали ему столь высокую честь, что подумывали выйти за него замуж.

Но и самые легкомысленные не могли не заметить его недостатков. Когда затевали «станьте в круг», он выдыхался буквально через несколько часов к тому времени, как все остальные только начинали входить в раж. При игре в бридж для двенадцати партнеров Дантон часто отвлекался и, к возмущению остальных одиннадцати игроков, вдруг начинал выяснять, на чем остановилась торговля. И уж совсем невыносим он был в подземке.

Не жалея усилий, старался Дантон проникнуться духом этой классической игры. Схватив за руки товарищей, он стремительно врывался в вагон подземки, дабы захватить его прежде, чем в противоположные двери ринется противник.

– Вперед, ребята! – орал капитан. – Захватим-ка вагон для Рокэвея!

А капитан противника вопил:

– Нет, дудки! Навалитесь, мальчики! Бронкс-парк, и никаких гвоздей!

Страдальчески сморщившись, с застывшей улыбкой, Дантон ворочался в гуще толпы.

– В чем дело, Эдвард? – любопытствовала очередная подружка. – Разве тебе не весело?

– Весело, конечно, – задыхаясь, отвечал Дантон.

– Но я же вижу, что нет! – в изумлении вскрикивала девушка. – Ты разве не знаешь, что таким способом наши предки давали разрядку своей агрессивности? Историки утверждают, что благодаря подземке человечество избегло тотальной водородной войны. Агрессивность свойственна и нам, и мы должны давать ей выход, избрав для этого соответствующие формы.

– Я знаю, – отвечал Эдвард Дантон. – Мне, право, очень весело. Я… о господи!

В вагон вламывалась, взявшись за руки, третья команда и выкрикивала нараспев: «Канарси, Канарси, Канарси!»

Уверившись, что Дантон человек без будущего, девушка покидала его, как все ее предшественницы. Отсутствие общительности невозможно было скрыть. Было ясно, что он не сыщет себе счастья ни в предместьях Нью-Йорка, которые простирались от Рокпорта (штат Мэйн) до Норфолка (Виргиния), ни в других городах.

Он пытался побороть себя, но тщетно. Стали проявляться и другие отклонения. От воздействия световой рекламы на сетчатку глаза у Дантона начал развиваться астигматизм, а от звуковой – постоянно звенело в ушах. Доктор предупредил его, что анализ симптомов отнюдь не исцелит его от этих психосоматических недомоганий. Обратить внимание следовало на главный невроз Дантона – его антисоциальность. Но здесь уж Дантон был бессилен.

Ему оставалось лишь одно – бежать. В космосе хватало места для тех, кто не прижился на Земле.

За последние два века миллионы сумасшедших, психопатов, невропатов и чудаков различных мастей разбрелись по звездным мирам. В первое время, когда летали на космических кораблях, снабженных двигателем Миккельсена, у путешественников уходило лет по двадцать-тридцать на то, чтобы протащиться от одной звездной системы до другой. Более современные звездолеты, оборудованные гиперпространственными вихревыми конвертерами, затрачивали на такой же путь всего несколько месяцев.

Оставшиеся на родине, будучи людьми социально устойчивыми, оплакивали разлуку, но утешались тем, что смогут несколько расширить жесткие рамки лимитированного деторождения.

Дантону шел двадцать седьмой год, когда он решил покинуть Землю и стать пионером. Невесело было на душе у него в тот день, когда он передал сертификат на право увеличения потомства своему лучшему другу Элу Тревору.

– Ах, Эдвард, Эдвард, – говорил растроганный Тревор, вертя в руках драгоценную бумажку, – ты и не представляешь, как ты много для нас сделал. Мы с Миртл всегда хотели иметь двух ребятишек. И вот благодаря тебе…

– Оставим это, – ответил Дантон. – Там, где я буду, мне не понадобится разрешение на право иметь детей. Да и вообще, – добавил он, вдруг пораженный новой мыслью, – я вовсе не уверен, что смогу там осуществить такое право.

– Но ведь это ужасно, – сказал Эл, который всегда принимал близко к сердцу дела своего друга.

– Очевидно. Впрочем, может быть, со временем я встречу в тех краях какую-нибудь девушку из пионеров. А пока к моим услугам сублимация[2].

– Тоже верно. Какой заменитель ты выбрал?

– Огородничество. Дело-то полезное.

– Полезное, – подтвердил Эл. – Ну что ж, дружище, желаю удачи.

Отдав приятелю сертификат, Дантон отрезал себе все пути к отступлению. Он смело ринулся вперед. В обмен на право продолжения рода правительство обеспечивало ему бесплатный проезд в любую часть Вселенной, снабжая необходимым снаряжением и запасами провизии на два года.

Дантон вылетел сразу.

Он не стал задерживаться в сравнительно населенных районах, где власть, как правило, находилась в руках экстремистских группировок.

Без сожаления миновал он, например, Корани II, где гигантская вычислительная машина установила диктатуру математики.

Не привлекала его также и Гейл V, все триста сорок жителей которой самым серьезным образом готовились к захвату Галактики.

Объехал он стороной и Фермерские миры, унылые планеты, на которых процветал сугубый культ здоровья.

Добравшись до пресловутой Гедонии, Дантон чуть было не остался там. Его оттолкнуло то, что жители этой планеты, судя по слухам, были недолговечны, хотя никто и не отрицал, что свой короткий век они проживали весело.

Но Дантон предпочел век долгий и отправился дальше.

Миновал он также сумрачные каменистые Рудничные миры, немногочисленное население которых составляли угрюмые бородатые мужчины, подверженные приступам безудержного гнева. И вот перед ним открылись новые территории, неосвоенные миры, расположенные за самой дальней границей земных владений. Обследовав несколько планет, Дантон избрал ту, на которой не нашел никаких следов разумной жизни.

Планета была тиха и укромна, изобиловала рыбой и дичью; среди ее обширных водных просторов зеленели покрытые буйными зарослями джунглей большие острова. Дантон назвал ее Нью-Таити, и капитан звездолета должным образом оформил его права на владение планетой. После беглого осмотра Дантон выбрал крупный остров, показавшийся ему заманчивее остальных. Он высадился на нем и стал разбивать лагерь.

Сперва дел было множество. Из веток и переплетенных трав Дантон выстроил домик подле сверкающего белизною пляжа. Он смастерил острогу, несколько силков и невод, Засеял огород, и, к его радости, тот вскоре пышно зазеленел, согретый тропическим солнцем и увлажненный теплыми ливнями, которые выпадали каждое утро, от семи часов до семи тридцати.

Да, Нью-Таити, несомненно, оказался истинно райским уголком, и Дантон мог бы быть очень счастлив здесь. Ему мешало одно. Огородничество, которое он считал отличным видом сублимации, подвело его скандальнейшим образом. Дантон думал о женщинах и днем и ночью; глядя на огромную оранжевую тропическую луну, он мог часами мурлыкать себе под нос песенки, разумеется любовные.

Опасаясь за свое здоровье, Дантон начал лихорадочно перебирать все известные ему виды сублимации: сперва занялся живописью – бросил; начал вести дневник – забросил и дневник; сочинил сонату, но, оставив музыку, высек из местной разновидности песчаника две исполинские статуи, закончил их и стал придумывать, чем бы заняться еще.

Заняться было нечем. Огород не требовал ухода; земные овощи победно вытеснили местные растения. Рыба валом валила в сети, силки никогда не пустовали. Дантон снова заметил, что днем и ночью ему мерещатся женщины – высокие и маленькие, белые, черные и коричневые. Однажды он поймал себя на том, что с приязнью думает о марсианках; до него еще ни одному землянину подобное не удавалось. Дантон понял, что необходимо принимать решительные меры.

Но какие? Подать сигнал о помощи он не мог, покинуть Нью-Таити – тоже. Погруженный в грустное раздумье, Дантон поднял глаза к небу и заметил черное пятнышко, которое спускалось к морю.

Пятнышко становилось крупнее; у Дантона перехватило дыхание от страха, что оно может оказаться птицей или огромным насекомым. Но пятно все продолжало увеличиваться, и вскоре Дантон начал различать неровные вспышки бледного пламени.

Космический корабль! Конец одиночеству!

Звездолет медленно и осторожно шел на посадку. Дантон облачился в свой лучший набедренный пояс; этот наряд, излюбленный островитянами южных морей, весьма подходил к климату Нью-Таити. Затем умылся, тщательно причесал волосы и стал следить за приземлением космического корабля.

Это был старинный звездолет с двигателем Миккельсена. Дантон до сих пор думал, что такие корабли давно уже вышли из употребления. Однако этот, судя по всему, проделал немалый путь. Помятый, исцарапанный и безнадежно устаревший по конструкции, он имел решительный и непреклонный вид. На носу звездолета гордо красовалась надпись: «Народ Хаттера».

Зная, что путешественники, возвращающиеся из космических пучин, обычно остро чувствуют нехватку свежих продуктов, Дантон собрал для пассажиров корабля целую гору фруктов и красиво разложил их к тому времени, как «Народ Хаттера» тяжело опустился на пляж.

Открылся узкий люк, и из звездолета вышли двое мужчин, вооруженных винтовками и с головы до ног одетых в черное. Пришельцы осторожно огляделись.

Дантон опрометью кинулся к ним:

– Эгей! Добро пожаловать на Нью-Таити. Ребята, до чего ж я счастлив видеть вас! Что новенького на…

– Назад! – гаркнул один из пришельцев, высокий тощий человек лет пятидесяти, с суровым морщинистым лицом. Его холодные голубые глаза пронзали Дантона как стрелы, дуло винтовки целилось прямо в грудь.

Второй был помоложе, маленький широколицый крепыш.

– Что случилось? – удивился Дантон.

– Как тебя зовут?

– Эдвард Дантон.

– Я Симеон Смит, – сообщил тощий. – Военачальник хаттеритов. А это Джедекия Франкер, мой заместитель. Почему ты заговорил по-английски?

– Я всегда говорю по-английски, – ответил Дантон. – Я же…

– Где остальные? Куда они спрятались?

– Да здесь никого нет. Только я. – Дантон бросил взгляд на звездолет и увидел мужские и женские лица в каждом иллюминаторе. – Посмотрите-ка, это все вам. – Дантон указал на фрукты. – Я думал, вы соскучились по свежей пище после длительного путешествия.

Из люка выглянула хорошенькая блондинка с коротко подстриженными волнистыми волосами:

– Нам уже можно выходить, отец?

– Нет! – ответил Симеон. – Здесь небезопасно. Полезай назад, Анита.

– Я буду наблюдать отсюда, – ответила девушка, с откровенным любопытством разглядывая Дантона.

Дантон встретился с ней глазами, и вдруг неведомый ему дотоле трепет пробежал по всему его телу.

Симеон сказал:

– Мы принимаем твое приглашение. Однако есть эти фрукты не станем.

– Отчего же? – резонно полюбопытствовал Дантон.

– А оттого, – ответил ему Джедекия, – что мы не знаем, каким ядом вздумаете вы нас отравить.

– Отравить? Послушайте, давайте-ка присядем и объяснимся наконец.

– Что вы о нем думаете? – обратился к Симеону Джедекия.

– Все идет именно так, как я и ожидал, – ответствовал военачальник. – Он из кожи лезет вон, чтобы втереться в доверие, задобрить нас, и это очень подозрительно. Его соплеменники прячутся. Наверняка сидят в засаде. Я считаю, что им следует дать наглядный урок.

– Добро, – с ухмылкой согласился Джедекия. – Да убоятся цивилизации. – И он направил свою винтовку Дантону в грудь.

– Эй! – вскрикнул Дантон и попятился.

– Папа, – заговорила Анита, – но он же ничего еще не сделал.

– В том-то и суть. Если его пристрелить, он и впредь ничего не сделает. Хорошие туземцы – это мертвые туземцы.

– А остальные, – вставил Джедекия, – поймут, что мы не собираемся шутить.

– Но вы не имеете права! – возмущенно воскликнула Анита. – Совет старейшин…

– …не распоряжается сейчас… – перебил ее отец. – Высадившись на чужой планете, мы попадаем в чрезвычайное положение, а это значит, что власть переходит в руки военного командования. Мы делаем то, что считаем необходимым. Вспомни Лан-два!

– Да погодите вы, – заговорил Дантон. – Здесь какое-то недоразумение. На острове нет никого, кроме меня, и вовсе незачем…

Пуля взрыла песок у его левой ноги. Дантон понесся к джунглям. Вторая пуля жалобно пропела в воздухе, третья перерезала веточку над самой его головой в тот миг, когда он скрылся наконец в подлеске.

– Вот так-то! – прогремел ему вслед голос Симеона. – Пусть зарубят себе на носу.

Дантон мчался по джунглям, пока не отдалился от корабля пионеров по крайней мере на полмили.

Кое-как поужинав местными фруктами, напоминающими наши бананы и плоды хлебного дерева, Дантон принялся раздумывать о странных незнакомцах. Ненормальные они, что ли? Неужели им не ясно, что он землянин, живет на острове один, безоружен и встретил их с несомненным дружелюбием? Так нет же, они начали в него стрелять, давая наглядный урок. Кому? Грязным туземцам, которым нужно дать урок…

А, вот в чем дело! Дантон энергично закивал. Хаттериты приняли его за туземца, аборигена, и решили, что его соплеменники прячутся в джунглях, выжидая удобной минуты, чтобы выскочить и перерезать незваных гостей. Ну что ж, предположение не такое уж абсурдное. Он и в самом деле забрался чуть ли не на край света, остался здесь без космического корабля, да притом еще ходит в набедренной повязке и стал бронзовым от загара. Очень может быть, что хаттериты именно так и представляют себе туземцев неосвоенных планет.

«Но в таком случае, – продолжал размышлять Дантон, – как они объяснят, что я разговариваю по-английски?»

Вся история выглядела на редкость нелепо. Дантон тронулся обратно к звездолету, уверенный, что с легкостью сумеет разъяснить пришельцам их ошибку. Впрочем, пройдя несколько шагов, он остановился.

Приближался вечер. Позади небо затянули белые и серые тучи, а с моря надвигался густой синеватый туман. Из джунглей доносились зловещие шорохи, шумы. Дантон давно уже убедился, что все они совершенно безобидны, но пришельцы могли решить иначе.

Этим людям ничего не стоит спустить курок, вспомнил он. Глупо было бы лететь сломя голову навстречу собственной гибели.

И Дантон начал осторожно пробираться сквозь густые заросли: дотемна загорелый, бесшумный, как тень, он сливался с буро-зеленым кустарником. Добравшись до места, Дантон пополз через густой подлесок и осторожно оглядел из-за куста пологий берег.

Пионеры наконец вышли из корабля. Их оказалось не меньше полусотни: мужчины, женщины и несколько детей. Все были одеты в тяжелую черную одежду и истекали по́том. Дантон увидел, что к его дарам не притронулся ни один из пришельцев. Зато на алюминиевом столе красовалась малопривлекательная трапеза путешественников по космосу.

Несколько мужчин с винтовками и патронташами расхаживали поодаль от толпы, внимательно наблюдая за опушкой джунглей и настороженно всматриваясь в темнеющее небо. Это были часовые.

Симеон поднял руки. Воцарилась тишина.

– Друзья мои, – провозгласил военачальник, – вот наконец и обрели мы с вами долгожданный приют. Взгляните: перед нами земля обетованная, и природа здесь щедра и изобильна. Достойна ли наша новая родина столь долгих странствий, опасностей, коим мы подвергали себя, и нескончаемых поисков?

– Достойна, брат наш, – откликнулась толпа.

Симеон снова воздел руки, требуя тишины:

– На этой планете нет цивилизованных людей. Мы первыми пришли сюда, друзья, и она достанется нам. Но помните об опасностях! В чаще джунглей, быть может, бродят неведомые нам чудовища…

– Из которых самое большое не крупней бурундука, – прошептал Дантон. – Спросили бы уж меня. Я бы вам рассказал.

– А в пучине вод, наверное, таится некий левиафан, – продолжал Симеон. – Одно известно нам: на планете есть туземцы, нагие дикари, и, как все аборигены, они, несомненно, коварны, жестоки и безнравственны. Остерегайтесь их. Конечно, мы хотели бы жить с ними в мире, одаряя их плодами цивилизации и цветами культуры. Возможно, они будут держаться дружелюбно по отношению к нам, но всегда помните, друзья: никто не может проникнуть в душу дикаря. У них свои нравы, своя особая мораль. Им нельзя доверять, мы всегда должны быть начеку и, заподозрив что-либо неладное, стрелять первыми! Не забывайте Лан-два!

Слушатели зааплодировали, спели гимн и приступили к вечерней трапезе. Когда темнота сгустилась, путешественники зажгли прожекторы, и на берегу стало светло как днем. Часовые расхаживали взад и вперед, держа винтовки на изготовку и встревоженно нахохлившись.

Поселенцы вытащили спальные мешки и устроились на ночлег, примостившись поближе к звездолету. Даже страх перед внезапным нападением дикарей не мог заставить их провести еще одну ночь внутри душного корабля.

Высоко в небе плыли ночные облака, до половины прикрывая огромную оранжевую нью-таитянскую луну. Часовые расхаживали у своих постов, выкрикивали в темноту ругательства и сиротливо жались все ближе и ближе друг к другу. Они поднимали пальбу, заслышав шорох в джунглях, и осыпали бранью каждую тень.

Дантон снова уполз в чащу. На ночь он устроился за деревом, чтобы не попасть под шальную пулю. Начинать переговоры с вечера явно не стоило. Очень уж нервозны были эти хаттериты. Дантон решил, что удобнее будет объясниться с ними при свете дня: просто, без обиняков и рассудительно.

Беда только, что рассудительностью хаттериты едва ли отличались.

Впрочем, наутро дело представилось ему не столь уж безнадежным. Дантон дождался, когда поселенцы позавтракают, и осторожно вышел из кустов на дальнем краю пляжа.

– Стой! – разом рявкнули все часовые.

– Дикарь вернулся! – крикнул один из поселенцев.

– Ой, мамочка, – заплакал какой-то малыш. – Злой гадкий дядька меня съест. Не отдавай меня.

– Не бойся, милый, – успокаивала его мать. – У папы есть ружье, папа застрелит дикаря.

Из звездолета выскочил Симеон и уставился на Дантона:

– А, пожаловал! Ступай сюда.

Коченея от напряжения, Дантон опасливо приблизился к Симеону. Руки он старался держать так, чтобы все видели, что они пустые.

– Я предводитель этих людей. – Симеон произносил слова очень медленно, словно обращаясь к ребенку. – Моя – большая вождь эти люди. А твоя – большая вождь твои люди?

– Зачем вы так разговариваете? – спросил Дантон. – Мне даже трудно вас понять. Я же вам говорил вчера, что на острове никого нет. Только я.

Суровое лицо Симеона побелело от гнева.

– Ты со мной не хитри, а то хуже будет. Ну, выкладывай, где твое племя?

– Да я же землянин, – завопил Дантон. – Вы что, глухой? Не слышите, как я говорю?

Подошел Джедекия, а с ним седой сутуловатый человечек в больших очках в роговой оправе.

– Симеон, – сказал седой человечек, – мне хотелось бы познакомиться с нашим гостем.

– Профессор Бейкер, – обратился к нему Симеон, – этот дикарь утверждает, что он землянин, и говорит, что его имя – Эдвард Дантон.

Профессор взглянул на набедренную повязку, затем на смуглое тело Дантона, его загрубелые босые ноги.

– Так вы землянин? – спросил он.

– Конечно.

– А кто высек эти каменные статуи на берегу?

– Я, – ответил Дантон. – Но это просто своего рода терапия. Видите ли…

– Типичные изделия примитива. Вся стилизация, носы…

– Ну, значит, у меня это вышло случайно. Понимаете ли, несколько месяцев назад я вылетел с Земли на государственном космическом корабле…

– Чем он был оборудован? – перебил профессор Бейкер.

– Гиперпространственными вихревыми конвертерами.

Бейкер кивнул, и Дантон продолжал:

– Так вот, меня отнюдь не привлекали такие планеты, как Корани или, скажем, Гейл-пять, а для Гедонии я, пожалуй, недостаточно темпераментен. Я пролетел мимо Рудничных и Фермерских миров и высадился наконец на этой планете. Я назвал ее Нью-Таити, и она зарегистрирована на мое имя. Впрочем, мне было здесь так одиноко, что я рад вам от души.

– Что вы на это скажете, профессор? – спросил Симеон.

– Поразительно, – пробормотал профессор Бейкер. – Поистине поразительно. Так овладеть английской разговорной речью возможно лишь при относительно высокой степени развития интеллекта. Нам остается предположить, что мы столкнулись с феноменом, нередким в примитивных обществах, а именно – чрезвычайно развитой способностью к мимикрии. Наш друг Данта (как его, несомненно, называли, прежде чем он исковеркал свое имя на английский лад) знает, наверное, множество местных легенд, мифов, песен, плясок и исполнит нам…

– Но я землянин!

– Нет, мой бедный друг, – ласково возразил профессор. – Ты не землянин. Не сомневаюсь, что ты встречал землянина. Скорее всего, то был какой-нибудь коммерсант, сделавший тут вынужденную посадку.

– На острове есть следы останавливавшегося на краткий срок космического корабля, – сказал Джедекия.

– О, вот видите, – прояснил профессор Бейкер. – Моя гипотеза подтверждается.

– Да нет же, это был государственный корабль, – объяснял Дантон. – Я на нем и прилетел.

– Интересно также отметить, – лекторским тоном продолжал профессор Бейкер, – те критические пункты, когда почти правдоподобная история внезапно оборачивается мифом. Вот он заявляет, например, что прилетел на звездолете, управляемом некими гиперпространственными вихревыми конвертерами, что является типичной абракадаброй, ибо космические корабли управляются только двигателями Миккельсена. Далее, неспособный постичь своим неразвитым умом, что путешествие может длиться годы, он утверждает, будто за несколько месяцев долетел сюда от Земли, в то время как мы знаем, что ни один космический корабль не способен даже теоретически преодолеть такое расстояние в подобный срок.

– Значит, такие корабли были изобретены уже после вашего отбытия, – заметил Дантон. – Когда вы вылетели в космос?

– Космический корабль хаттеритов покинул Землю сто двадцать лет тому назад, – снисходительно ответил Бейкер. – Здесь присутствуют преимущественно четвертое и пятое поколения. Заметьте также, – обратился Бейкер к Симеону и Джедекии, – как ловко сочиняет он правдоподобные названия планет. Врожденная способность к звукоподражанию подсказала ему такие словечки, как «Корани», «Гейл», «Гедония». И его отнюдь не беспокоит, что всех этих планет нет во Вселенной.

– Да есть они! – негодующе крикнул Дантон.

– Где? – с вызовом обратился к нему Джедекия. – Укажи координаты.

– Откуда мне их знать? Я не штурман. Гейл, по-моему, где-то в районе Волопаса или, может быть, Кассиопеи. Нет, пожалуй, Волопаса.

– Мне жаль огорчать тебя, друг мой, – сказал Джедекия. – Но, да будет тебе известно, сам я именно штурман. Я могу показать тебе звездные карты, атласы. Там нет таких планет.

– Ваши карты устарели на столетие!

– Звезды, стало быть, тоже, – отрезал Симеон. – Ну, Данта, где же твои соплеменники? Почему они прячутся от нас? Что вы замышляете?

– Какая нелепость, – возмутился Дантон. – Как мне вас убедить? Я землянин, слышите! Родился и вырос…

– Будет! – оборвал его Симеон. – Уж что-что, но выслушивать дерзости от туземцев хаттериты не станут. Живее, Данта. Где твой народ?

– Здесь никого нет, кроме меня, – не сдавался Дантон.

– А, так ты запираться! – процедил Джедекия. – Уж не хочешь ли отведать плетки из змеиной кожи?

– Потом, успеется, – остановил его Симеон. – Туземцы сами придут. Дикари всегда прибегают попрошайничать. А ты, Данта, можешь пока пособить тем людям, что разгружают корабль.

– Нет, спасибо, – ответил Дантон, – я лучше вернусь…

Кулак Джедекии с размаху врезался ему в челюсть. Дантон еле удержался на ногах.

– Вождь сказал тебе: без дерзостей! – гаркнул Джедекия. – И что это вы, туземцы, такие лодыри? Тебе заплатят сразу же, как выгрузят бусы и ситец. За работу!

Спорить было бесполезно. Ошеломленный, замороченный, почти так же, как миллионы туземцев в тысячах разных миров и до него, Дантон присоединился к длинному ряду колонистов, по конвейеру передававших груз из корабля.

К концу дня звездолет разгрузили, и поселенцы расположились на отдых. Дантон сел в сторонке, поодаль от остальных, и попытался обдумать свое положение. К нему подошла Анита, держа в руке котелок с водой.

– Вы тоже принимаете меня за туземца? – спросил он.

Анита села рядом и ответила:

– Я просто не представляю, кем вы еще можете быть. Всем ведь известно, с какой скоростью летают космические корабли, а вы…

– С тех пор как ваш корабль покинул Землю, многое переменилось. Но скажите, неужели «Народ Хаттера» провел все эти годы в космосе?

– Конечно нет. Наши высадились сперва на Эйчгастро-один, но почва там оказалась неплодородной, и следующее поколение перебралось на Ктеди. Там тоже случилась беда: земные злаки видоизменились и так буйно разрослись, что людям пришлось спасаться на другую планету, Лан-два. На ней бы мы и остались, если бы не новая напасть.

– Какая же?

– Туземцы, – грустно ответила Анита. – Насколько я понимаю, встретили они нас дружелюбно и поначалу все шло хорошо. А потом вдруг все местное население восстало против нас. Правда, у туземцев не было огнестрельного оружия, но они собрали такое огромное войско, что нашим пришлось снова сесть на корабль и бежать сюда.

– Гм… – промычал Дантон. – Стало быть, вот откуда такой страх перед аборигенами.

– Ну конечно. Пока нам угрожает хотя бы малейшая опасность, мы находимся на военном положении: то есть всем распоряжаются мой отец и Джедекия. Зато когда угроза минует, власть перейдет в руки постоянного правительства хаттеритов.

– Что же это за правительство?

– Совет старейшин, – ответила Анита. – В нем заседают люди доброй воли, ненавидящие насилие. И если ты и твой народ действительно хотите мира…

– У меня нет народа, – устало сказал Дантон.

– …наше правительство создаст вам все условия для процветания, – закончила она.

Они замолчали, любуясь закатом. Дантон вдруг заметил, как шевелятся на ветру мягкие волосы Аниты, упавшие ей на лоб, и как в свете вечерней зари проступают отчетливой светящейся линией очертания ее щеки и губ. Дантон вздрогнул и уверил себя, что посвежело. А девушка, с воодушевлением рассказывавшая ему о своем детстве, стала вдруг запинаться, не находя нужных слов, а то и вовсе забывала, о чем говорит.

Потом их руки встретились. Сперва столкнулись кончики пальцев и так и не разошлись. Парочка долго сидела молча. И наконец все завершилось продолжительным нежным поцелуем.

– Что здесь творится, черт возьми? – раздался громкий голос.

Перед ними, подбоченившись, стоял широкоплечий коренастый человек. Его крупная голова черным силуэтом вырисовывалась в светящемся диске луны.

– Бога ради, Джедекия, – сказала Анита, – не разыгрывай сцен.

– Встань! – зловещим тихим голосом сказал Джедекия Дантону. – Встань-ка, да побыстрей.

Дантон поднялся на ноги, сжимая руки в кулаки.

– Ты опозорила свою расу, – сказал Джедекия Аните, – и весь народ Хаттера. С ума ты сошла, что ли? Разве может уважающая себя девушка путаться с грязным туземцем? А тебе, – повернулся он к Дантону, – я растолкую одну истину, да так, что ты крепко ее запомнишь. Туземцам не позволено волочиться за нашими женщинами! И сейчас я вколочу это тебе в башку.

Произошла короткая стычка, в результате которой Джедекия оказался распростертым на земле.

– На помощь! – завопил он. – Туземцы взбунтовались!

На звездолете загремел набат. Вой сирен пронзил ночную темноту. Женщины и дети, давно и основательно обученные, как вести себя при сигнале тревоги, быстро забрались в корабль. Мужчины, вооружившись винтовками, пулеметами и ручными гранатами, приближались к Дантону.

– Да мы с ним просто подрались один на один! – крикнул Дантон. – Никаких туземцев и близко нет. Здесь только я.

– Отойди, Анита! – крикнул хаттерит, идущий впереди.

– Но я не видела ни одного туземца, – твердо ответила девушка. – А Данта и в самом деле не виноват.

– Назад!

Аниту оттащили. Дантон бросился к джунглям и успел скрыться, прежде чем застрочили пулеметы.

С полсотни ярдов он прополз на четвереньках, а потом встал и помчался во весь дух.

К счастью, хаттериты не преследовали его. Единственное, чего они хотели, – это защитить от нападения корабль и удержать в своих руках береговой плацдарм с примыкавшей к нему узкой полоской джунглей. Всю ночь не умолкала трескотня пулеметов, громкие крики, истошные вопли.

– Вон высунулся один!

– Поворачивай пулемет, скорее! Они заходят с тыла!

– Ага! Попался!

– Нет, убежал. А, вот ты где… Гляди-ка, а на дереве…

– Стреляй, стреляй же!

Чуть ли не до утра Дантон слышал, как отбивают хаттериты атаки воображаемых туземцев.

Только перед самым рассветом стрельба умолкла. За ночь было израсходовано около тонны свинца, вытоптано несколько акров травы и обезглавлены сотни деревьев. Джунгли воняли кордитом[3].

Дантон забылся беспокойным сном.

Проснувшись в полдень, он услышал, что кто-то пробирается через подлесок. Дантон углубился в чащу и, подкрепившись местными плодами, напоминающими бананы и манго, попытался обдумать свое положение.

Тщетно. Он мог думать только об Аните и тосковал о ней.

Весь день бродил он, словно неприкаянный, по джунглям. Солнце уже клонилось к закату, когда из подлеска снова донесся шум. Дантон двинулся вглубь зарослей. Но его тут же позвали:

– Данта! Данта! Погоди!

Это была Анита. Он остановился в нерешимости. Что, если девушка покинула лагерь, чтобы поселиться с ним в зеленых джунглях? Впрочем, куда более правдоподобным было другое объяснение: хаттериты хотят заманить его в ловушку и за девушкой следует отряд вооруженных мужчин, готовых убить его при первой же возможности. Как угадаешь, кого решила предать Анита?

– Данта! Где же ты?

Дантон убеждал себя, что его надежды неосуществимы. Хаттериты вполне ясно показали свое отношение к туземцам. Они никогда не станут доверять ему, его жизнь вечно будет в опасности…

– Данта, я прошу тебя!

Дантон пожал плечами и пошел на ее голос.

Они встретились на небольшой прогалине. Волосы Аниты растрепались, спортивная блуза и шорты были изодраны колючками, но Дантону она показалась прекрасней всех женщин на свете. На миг он поверил, что девушка убежала к нему, останется с ним.

Затем он увидел ярдах в пятидесяти сзади вооруженных мужчин.

– Не волнуйся, – успокоила его Анита. – Они не будут стрелять. Они только охраняют меня.

– Вот как? – принужденно рассмеялся Дантон. – От кого же?

– Они ведь не знают тебя так хорошо, как я, – пояснила Анита. – Но сегодня заседал совет, и я рассказала там всю правду.

– В самом деле?

– Ну конечно. Я сказала, что ты просто защищался, а драку затеял Джедекия. И что он все наврал: на него вовсе не нападала целая орда туземцев. Кроме тебя, там не было ни души, я им прямо заявила.

– Вот молодчина! – пылко воскликнул Дантон. – И они поверили тебе?

– По-моему, да. Я ведь объяснила им, что туземцы напали позднее.

Дантон застонал:

– Послушай, как могли туземцы напасть на вас, если их нет на острове?

– То есть как это нет? А кто же тогда так вопил?

– Твои собственные земляки.

Дантон попытался придумать что-нибудь очень убедительное. Ведь если ему не удастся уверить в своей правоте хотя бы эту девушку, как сможет он разубедить всех остальных?

И тут его осенило. Довод был предельно прост, но, по-видимому, неопровержим.

– Так ты и в самом деле считаешь, что на ваш лагерь напали туземные жители? – произнес он.

– Ну еще бы.

– И много нас было?

– Говорят, что на одного нашего приходилось не меньше десятка.

– Мы были вооружены?

– Разумеется.

– Тогда чем же ты объяснишь тот странный факт, – торжествуя, спросил Дантон, – что ни один из хаттеритов не был ранен?

Анита изумленно на него воззрилась:

– Но, Данта, милый, очень многие из наших ранены, и некоторые даже тяжело. Удивительно еще, как в таком сражении никого не убили.

Дантону показалось, что земля рванулась у него из-под ног. Охваченный паникой, он вдруг поверил Аните. Не зря, очевидно, хаттериты так настаивают на своем. А что, если на острове и вправду живет какое-то племя и сотни бронзовых, как он сам, дикарей прячутся сейчас за деревьями, выжидая…

– Тот торговец, что обучил тебя английскому, был, наверное, совсем бессовестный, – продолжала Анита. – Межпланетный закон запрещает продавать туземцам огнестрельное оружие. Когда-нибудь он попадется и…

– Огнестрельное?

– В том-то и дело! Вы, конечно, еще не научились как следует с ним обращаться. Но мой отец сказал, что пуля летит с такой силой…

– Я полагаю, раны были только пулевые?

– Да. Наши не подпустили вас близко, так что вам не удалось воспользоваться кинжалами и копьями.

– Понятно, – сказал Дантон.

Итак, его попытку постиг полный крах. И все-таки он чувствовал себя на вершине блаженства, вновь обретя уверенность в здравости своего рассудка. Дантон понял наконец. Беспорядочно рассыпавшееся по джунглям воинство хаттеритов палило в каждую движущуюся тень, то есть друг в друга. Мудрено ли, что некоторые попали под пулю? Гораздо удивительнее то, что никто не погиб. Это было поистине чудом.

– Но я объяснила старейшинам, что ты вовсе не виноват, – успокоила его Анита. – Наоборот, это на тебя напали, а твои соплеменники, наверное, подумали, что тебя хотят убить. Старейшины считают это вполне вероятным.

– Как любезно с их стороны, – заметил Дантон.

– Они стараются быть беспристрастными. Вообще-то, они ведь признают, что туземцы такие же люди, как мы.

– Да неужели! – попытался съязвить бедняга.

– Да, а как же? И старейшины тут же созвали совещание по вопросам туземной политики и на нем порешили все раз и навсегда. Мы отводим вам резервацию площадью в тысячу акров. Правда ведь, не поскупились? Наши уже вколачивают межевые столбы. И вы будете теперь мирно жить в своей резервации, а мы – на нашей части острова.

– Что-о?!

– И чтобы скрепить договор, – продолжала Анита, – наши старейшины просят тебя принять вот это. – И она вручила ему пергаментный свиток.

– Что здесь такое?

– Это мирный договор, который провозглашает окончание хаттеро-нью-таитянской войны и устанавливает отныне и навеки добрососедские отношения между нашими миролюбивыми народами.

Ошеломленный Дантон взял в руки свиток. Он видел, что спутники Аниты уже вкапывают в землю межевые столбы, расписанные в красную и черную полоску. Работая, мужчины пели, как нельзя более довольные тем, что им удалось так быстро и легко справиться с проблемой туземцев.

– А не кажется ли тебе, – начал Дантон, – что может быть… э-э-э… лучшим выходом была бы… ассимиляция?

– Я это предлагала, – покраснев, сказала Анита.

– Правда? Значит, ты согласилась бы…

– Конечно да, – не глядя на него, проговорила девушка. – Я считаю, что слияние двух могущественных рас принесло бы замечательные результаты. И потом… Ах, Данта, какие чудесные сказки и легенды рассказывал бы ты нашим детишкам!

– Я научил бы их охотиться и ловить рыбу, – подхватил Дантон, – показал бы им, как распознавать съедобные коренья и многое другое.

– А ваши колоритные племенные песни, пляски, – вздохнула Анита. – Как все было бы чудесно! Я очень огорчена.

– Но должен же быть выход! Может, мне поговорить со старейшинами? Неужели нет надежды?

– Никакой, – ответила Анита. – Я бы убежала с тобой, Данта, но ведь нас поймают, не сейчас, так позже.

– Они никогда нас не найдут, – уверил ее Дантон.

– Возможно. Я бы с радостью рискнула.

– Милая!

– Но не во мне одной дело. А твой несчастный народ, Данта? Хаттериты возьмут заложников и, если я не вернусь, поубивают их.

– Да нет здесь никакого народа! Нет его, черт меня возьми!

– Я тронута, что ты так говоришь, – нежно произнесла Анита. – Но нельзя жертвовать человеческими жизнями ради любви двух отдельных лиц. Ты предупреди своих соплеменников, Данта, чтобы не нарушали границу. В них будут сразу же стрелять. Прощай и помни, что тропа мира лучше, чем тропа войны.

Девушка убежала. Дантон долго смотрел ей вслед. Он и злился, что ее благородные чувства обрекали их на бессмысленную разлуку, и в то же время еще сильней любил ее за сострадание к его соплеменникам. То, что соплеменников не существует в природе, не умаляло заслуг девушки. Она ведь этого не знала.

Наконец он повернулся и побрел вглубь чащи.

Остановился он около тихого пруда, над которым нависли ветви гигантских деревьев. Черную гладь воды окаймляли заросли цветущего папоротника; усевшись здесь, он стал раздумывать, как ему доживать свой век. Анита потеряна. Все связи с подобными ему оборвались. Ну что ж, ему никто и не нужен, утешал он себя. Он отлично проживет и в резервации; если захочет, снова посадит огород, будет опять высекать статуи, напишет новые сонаты, опять станет вести дневник…

– К черту! – крикнул он деревьям.

Он был сыт по горло сублимацией. Его влекло к Аните, тянуло к людям. Одиночество опротивело ему.

Но что же делать?

Выхода, казалось, не было. Прислонившись к стволу дерева, Дантон задумчиво смотрел на неистово-синее нью-таитянское небо. Если бы эти хаттериты не погрязли так в своих дурацких предрассудках, и не боялись так туземцев, и…

План возник молниеносно, безумный, опасный план…

«Попробовать стоит, – подумал Дантон. – А убьют, так и ладно».

И он заспешил к пограничной меже.

Увидев, что Дантон приближается к лагерю, один из часовых направил на него винтовку. Дантон поднял руки:

– Не стреляй! Мне нужно поговорить с вашими вождями.

– Убирайся в резервацию! – крикнул ему часовой. – Не то буду стрелять.

– Но мне нужно видеть Симеона, – настаивал Дантон.

– Приказ есть приказ. – И с этими словами часовой прицелился.

– Стой, погоди-ка. – Из космического корабля вылез хмурый как туча Симеон. – Что тут стряслось?

– Опять пришел этот туземец, – пояснил часовой. – Прихлопнуть его, сэр?

– Чего тебе нужно? – спросил Симеон Дантона.

– Я пришел, дабы возвестить вам, – громовым голосом начал Дантон, – объявление войны!

Лагерь всполошился. Через несколько минут все мужчины, женщины и дети сгрудились около корабля. Старейшины – группа седобородых старцев – держались с краю.

– Ты ведь принял мирный договор, – заметил Симеон.

– Мы, вожди племен, живущих здесь, на острове, – выступая вперед, заявил Дантон, – обсудили договор и находим, что он несправедлив. Нью-Таити – наша. Она искони принадлежала нашим отцам и отцам наших отцов. Здесь растили мы детей, сеяли злаки и собирали плоды хлебного дерева. Мы не хотим жить в резервации!

– Ах, Данта! – воскликнула, выходя из корабля, Анита. – Я ведь просила тебя принести твоему народу мир.

– Они не послушались бы меня, – ответил Дантон. – Все племена поднялись. И не одни только цинохи, мой народ, но и дровати, лорогнасти, ретелльсмбройхи, вителли. Я уж не говорю о зависимых и малых племенах.

– И много у вас народу? – спросил Симеон.

– Пятьдесят или шестьдесят тысяч воинов. Но конечно, не у каждого есть винтовка. Большинству придется довольствоваться более примитивным оружием, вроде отравленных дротиков и стрел.

Тревожный ропот пробежал по рядам толпы.

– Многих из нас убьют, – бесстрастно продолжал Дантон. – Пусть, мы готовы к этому. Каждый ньютаитянин будет сражаться как лев. На одного вашего воина обрушится тысяча наших. Кроме того, к нам, конечно, примкнут наши родичи с соседних островов. И каких бы жертв и бедствий это нам ни стоило, мы опрокинем вас в море. Я сказал.

Дантон повернулся и горделиво зашагал к джунглям.

– Ну а теперь-то можно прихлопнуть его? – взмолился часовой.

– Опусти винтовку, дурень! – рявкнул Симеон. – Погоди, Данта! Я думаю, мы поладим. К чему нам зря проливать кровь?

– Я согласен, – степенно ответил Дантон.

– Что вы требуете от нас?

– Равноправия.

Старейшины, не сходя с места, принялись совещаться. Симеон выслушал их и направился к Дантону:

– Это требование неполное. Больше вы ничего не хотите?

– Нет, больше ничего, – ответил Дантон. – Если, разумеется, не считать того, что для скрепления договора главенствующим родам хаттеритов и ньютаитян надлежит связать себя нерасторжимыми узами. Мы предлагаем брак.

Старейшины опять посовещались, и военачальник получил новые наставления, столь сильно взволновавшие его, что на шее у него вздулись жилы. Впрочем, Симеон усилием воли овладел собой и, поклонившись в знак повиновения старейшинам, прошествовал к Дантону.

– Старейшины уполномочили меня, – сказал он, – предложить тебе кровное братство. Мы с тобой, как представители главенствующих родов, смешаем кровь и после свершения этой трогательной, чисто символической церемонии преломим хлеб, посыплем его солью…

– Э, нет, – ответил Дантон. – У нас на Нью-Таити такое не принято. Я настаиваю на браке.

– Но, черт возьми, любезный…

– Таково мое последнее слово.

– Мы никогда не согласимся! Никогда!

– Значит, будем воевать, – объявил Дантон и удалился в джунгли.

Он и впрямь был не прочь начать войну, хотя и не представлял себе, каким образом один-единственный туземец сможет вести военные действия против большого отряда вооруженных мужчин.

Дантон пытался что-нибудь изобрести, когда к нему явились Симеон и Анита.

– Твоя взяла, – сердито буркнул Симеон. – Старейшины согласны. Хаттеритам осточертело порхать с планеты на планету. Мы сталкиваемся с проблемой туземцев не в первый раз, и, куда бы мы ни перебрались, нам от нее, наверное, не избавиться. Мы сыты ею по горло и предпочитаем… – Симеон судорожно глотнул воздух, однако мужественно договорил: – Согласиться на ассимиляцию. По крайней мере, так решили старейшины. Я лично выбрал бы войну.

– И потерпели бы поражение, – заверил его Дантон, вдруг почувствовав себя в силах в одиночку расправиться с хаттеритами.

– Возможно, – согласился Симеон. – Впрочем, если бы не Анита, нам пришлось бы воевать.

– Почему?

– А потому, любезнейший, что во всем лагере она единственная девушка, которая согласна выйти замуж за голого и грязного язычника-дикаря!

Итак, они поженились, и Данта, именуемый отныне Другом Белого Человека, принялся помогать хаттеритам в покорении новых земель. Пришельцы в свою очередь приобщили его к чудесам цивилизации. Данту научили играть в такие игры, как бридж, «станьте в круг». Вскоре хаттериты построили первую подземку, чтобы, как все цивилизованные люди, давать разрядку своей агрессивности. Данту посвятили и в эту игру.

Как ни старался он проникнуться духом этой классической забавы землян, она оказалась недоступной для его примитивной натуры. Вместе с женой он кочевал по планете, передвигаясь вслед за границей, дабы быть как можно дальше от угнетавших его благ цивилизации.

Данту часто навещали антропологи. Они записали все истории, какие он рассказывал своим детям: древние и прекрасные нью-таитянские легенды о небесных богах и водяных демонах, о духах огня и о лесных нимфах; о том, как Катамандуре было велено создать мир из ничего всего за три дня и какая награда его ожидала; что сказал Джевази, повстречав в подземном царстве Хутменлати, и как странно закончилась их встреча.

От антропологов не ускользнуло сходство нью-таитянских легенд с некоторыми из земных, что послужило основанием для целого ряда остроумных теорий. Их внимание привлекали также исполинские статуи из песчаника, найденные на главном острове Нью-Таити, зловещие, колдовские изваяния, которые, увидав однажды, никто уж не мог позабыть. Вне всякого сомнения, они были созданы некой нью-таитянской расой, обитавшей на планете в незапамятные времена, которая вымерла, не оставив по себе следов.

Но гораздо больше интриговало ученых загадочное исчезновение самих ньютаитян. Беспечные, смешливые, смуглые, как бронза, дикари, превосходившие представителей любой другой расы ростом, силой, здоровьем и красотой, исчезли с появлением белых людей. Лишь немногие из старейших поселенцев могли кое-что припомнить о своих встречах с аборигенами, но и их рассказы не внушали особого доверия.

– Мой народ? – говорил Данта любопытным. – О, мой народ не перенес болезней белых людей, их машинной цивилизации, их грубости и деспотизма. Мои родичи теперь в ином, более счастливом краю, на Валгуле, там, за небом. Когда-нибудь и я уйду туда.

И, слыша это, белые люди почему-то чувствовали себя виноватыми и старались быть как можно ласковее с Дантой, последним туземцем.

Четыре стихии

Повесть

Элистер Кромптон был стереотипом, и это постоянно возмущало его самого. Но что поделаешь? Хочешь не хочешь, а он моноличность, однолинейный человек, все желания которого нетрудно предугадать, а страхи очевидны для всех и каждого. Но хуже всего было то, что и внешность его как нельзя более соответствовала его характеру.

Был он среднего роста, болезненно худощав, остронос, его губы были всегда поджаты, уже появились большие залысины надо лбом, а за толстыми линзами очков скрывались водянистые, тусклые глаза; лицо его покрывала редкая растительность.

Словом, Кромптон выглядел клерком. Он и был клерком.

Посмотришь на него и скажешь: ну и тип, мелочный, пунктуальный, осторожный, нервный, пуританского склада, злопамятный, забитый, осмотрительный и сдержанный. Диккенс изобразил бы его человеком с повышенным чувством собственной значимости, который вечно торчит в конторе, взгромоздившись на высокий табурет, и царапает на пыльных скрижалях историю какой-нибудь старой респектабельной фирмы.

Врач XIII века углядел бы в Кромптоне воплощение одного из четырех темпераментов, соответствующих свойствам основных стихий, а именно меланхолического темперамента воды. Причина этого – в избытке холодной, сухой, черной желчи, которая порождает брюзгливость и замкнутость.

Более того, сам Кромптон мог бы стать доказательством правильности теории Ломброзо и Кречмера, притчей-предупреждением, гиперболой католицизма и печальной карикатурой на человечество.

И опять-таки, хуже всего то, что Кромптон полностью сознавал всю аморфность, слабость, тривиальность своей натуры и, сознавая это, негодовал, но ничего не мог изменить, только ненавидел докторов, которые сделали его таким.

Кромптон с завистью наблюдал окружающих его людей во всей манящей сложности их противоречивых характеров, людей, восстающих против тех банальностей, которые общество пытается навязать им. Он видел проституток, отнюдь не добросердечных; унтер-офицеров, ненавидевших жестокость; богачей, никогда не подававших милостыни; он встречал ирландцев, которые терпеть не могли драк; греков, которые никогда не видели кораблей; французов, которые действовали без расчета и логики. Казалось, большинство людей живет чудесной, яркой жизнью, полной неожиданностей, то взрываясь внезапной страстью, то погружаясь в странную тишину, поступая вопреки собственным словам, отрекаясь от своих же доводов, сбивая тем самым с толку психологов и социологов и доводя до запоя психоаналитиков.

Но для Кромптона, которого в свое время врачи ради сохранения рассудка лишили всего этого духовного богатства, такая роскошь была недостижима.

Всю свою жизнь, день за днем, ровно в девять часов утра Кромптон с непреклонной методичностью робота добирался до своего стола. В пять пополудни он уже аккуратно складывал гроссбухи и возвращался в свою меблированную комнатку. Здесь он съедал невкусный, но полезный для здоровья ужин, раскладывал три пасьянса, разгадывал кроссворд и ложился на свою узкую кровать. Каждую субботу вечером, пробившись сквозь толчею легкомысленных, веселых подростков, Кромптон смотрел кино. По воскресеньям и праздничным дням Кромптон изучал геометрию Евклида, потому что верил в самосовершенствование. А раз в месяц Кромптон прокрадывался к газетному киоску и покупал журнал непристойного содержания. В уединении своей комнаты он с жадностью поглощал его, а потом в экстазе самоуничижения рвал ненавистный журнал на мелкие кусочки.

Кромптон, конечно, знал, что врачи превратили его в стереотип ради его собственного блага, и он пытался примириться с этим. Какое-то время он поддерживал компанию с подобными себе, плоскими и мелкими, глубиной в сантиметр, личностями. Но все они были высокого мнения о себе и оставались самодовольными и чопорными в своей косности. Они были такими с самого рождения, в отличие от Кромптона, которого врачи перекроили в одиннадцать лет. Скоро он понял, что для окружающих такие, как он, да и сам он, просто невыносимы.

Он изо всех сил старался вырваться из удручающей ограниченности своей натуры. Одно время он серьезно подумывал об эмиграции на Венеру или Марс, но так ничего и не предпринял для этого. Обратился он как-то в нью-йоркскую контору бракосочетаний, и они устроили ему свидание. Кромптон шел на встречу со своей незнакомой возлюбленной к театру Лоу Юпитера, воткнув в петлицу белую гвоздику. Однако за квартал до театра его прохватила такая дрожь, что он вынужден был поспешить домой. В этот вечер, чтобы немного прийти в себя, он разгадал шесть кроссвордов и разложил девять пасьянсов. Но даже эта встряска была кратковременной.

Несмотря на все старания, Кромптон мог действовать только в узких рамках своего характера. Его ярость против себя и досточтимых докторов росла, и соответственно росло его стремление к самопреобразованию. Но у Кромптона был лишь один путь к достижению удивительного многообразия человеческих возможностей, внутренних противоречий, страстей – словом, всего человеческого. Только ради этого он жил, работал, ждал и наконец достиг тридцатипятилетнего возраста. Только в этом возрасте согласно федеральному закону человек получал право на реинтеграцию личности.

На следующий день после этой знаменательной даты Кромптон уволился с работы, взял в поте лица заработанные сбережения – результат семнадцатилетнего труда – и отправился с визитом к своему врачу, твердо решив вернуть себе то, что в свое время было у него отнято.

Старый доктор Берренгер провел Кромптона в свой кабинет, усадил в удобное кресло и спросил:

– Ну, парень, давно я тебя не видел, как дела?

– Ужасно, – ответил Кромптон.

– Что тебя беспокоит?

– Я сам, – ответил Кромптон.

– Ага, – сказал старый доктор, внимательно глядя в лицо Кромптона, типичное лицо клерка. – Чувствуешь себя немного ограниченным?

– Ограниченный – не совсем то слово, – натянуто возразил Кромптон. – Я машина, робот, ничто…

– Ну-ну, – сказал доктор Берренгер. – Все не так уж плохо, я уверен. Чтобы приспособиться, нужно время…

– Меня тошнит от самого себя, – решительно заявил Кромптон. – Мне необходима реинтеграция.

На лице доктора отразилось сомнение.

– И к тому же, – продолжал Кромптон, – мне уже тридцать пять. По федеральному закону я имею право на реинтеграцию.

– Имеешь, – согласился доктор Берренгер. – Но как твой друг, как врач я настоятельно советую тебе, Элистер, не делай этого.

– Почему?

Старый доктор вздохнул и сложил пальцы рук пирамидкой.

– Это опасно для тебя. Чрезвычайно опасно. Это может стать роковым шагом.

– Но хоть один шанс у меня есть или нет?

– Почти нет.

– Тогда я требую осуществить мое право на реинтеграцию.

Доктор снова вздохнул, подошел к своей картотеке и вынул толстую историю болезни.

– Ну что ж, обратимся к твоему случаю, – сказал он.

Элистер Кромптон родился в Амундсвилле на Земле Мэри Бэрд в Антарктиде, родителями его были Лиль и Бесc Кромптон. Отец работал техником на шотландских плутониевых рудниках, мать была занята неполный рабочий день сборкой транзисторов на одном маленьком радиозаводе. У обоих зарегистрировано вполне удовлетворительное умственное и физическое развитие. Маленький Элистер проявил все признаки отличной послеродовой приспособляемости.

Первые девять лет жизни Элистер рос нормальным во всех отношениях ребенком, если не считать некоторой угрюмости; но дети нередко бывают угрюмыми. А в остальном Элистер был любознательным, живым, любящим, добродушным созданием, а в смысле интеллектуальном стоял гораздо выше своих сверстников. Когда ему исполнилось десять лет, угрюмость заметно возросла. Иногда часами ребенок оставался сидеть в своем кресле, глядя в пустоту и порой даже не откликаясь на собственное имя.

Эти «периоды зачарованности» появлялись все чаще и становились интенсивнее. Мальчик сделался раздражителен – местный врач выписал успокаивающее. Однажды, когда Элистеру было десять лет и семь месяцев, он без видимой причины ударил маленькую девочку. Та закричала – он попытался задушить ее. Убедившись, что это ему не по силам, он поднял школьный учебник, самым серьезным образом намереваясь раскроить им череп девочки. Какой-то взрослый оттащил брыкающегося, орущего Элистера. Девочка получила сотрясение мозга и почти год провела в больнице.

Когда Элистера расспрашивали об этом инциденте, он утверждал, что ничего такого не делал. Может быть, это сделал кто-нибудь другой. Он никогда никому не причинил бы зла, и уж во всяком случае не этой маленькой девочке, которую он очень любил. Дальнейшие расспросы привели к тому, что Элистер впал в оцепенение, которое длилось пять дней.

Если бы тогда кто-нибудь сумел распознать во всем этом симптомы вирусной шизофрении, Элистера можно было бы спасти. На раннем этапе эта болезнь легко поддавалась правильному лечению.

В средней полосе вирусная шизофрения была распространена уже в течение многих веков, и бывали случаи, когда она принимала размеры подлинных эпидемий, как, например, классическое помешательство на танцах в Средние века. Иммунологи еще не нашли вакцины против вируса. Поэтому стало обычным немедленно прибегать к полному расщеплению, пока шизоидные компоненты еще податливы; затем находили и сохраняли в организме доминирующую личность, а остальные компоненты через проектор Миккльтона помещали в инертное вещество тел Дюрьера.

Тела Дюрьера – это андроиды, рассчитанные на сорок лет существования. Они, конечно, нежизнеспособны. Но федеральный закон разрешал реинтеграцию личности по достижении ею тридцати пяти лет. Шизоиды, развивавшиеся в телах Дюрьера, могли, по усмотрению доминирующей личности, вернуться в первоначальное тело и разум, где точно по прогнозу происходили реинтеграция и полное слияние…

Но это получалось, если расщепление было произведено вовремя.

В маленьком же, заброшенном Амундсвилле местный врач-терапевт прекрасно справлялся с обмораживаниями, снежной слепотой, раком, спиральной меланхолией и другими обычными заболеваниями морозного юга, но о болезнях средней полосы не знал ничего.

Элистера положили в городскую больницу на исследование.

В течение первой недели он был угрюм, застенчив и чувствовал себя не в своей тарелке, лишь временами прорывалась его былая беззаботность. На следующей неделе он стал проявлять бурную привязанность к ухаживавшей за ним няне, которая в нем души не чаяла и называла очаровательным ребенком. Казалось, под ее благотворным влиянием Элистер снова станет самим собой.

На тринадцатый день своего пребывания в больнице Элистер исполосовал лицо нянечки разбитым стаканом, потом сделал отчаянную попытку перерезать себе горло. Когда его госпитализировали, чтобы залечить раны, началась каталепсия, которую врач принял за простой шок. Элистеру прописали покой и тишину, что при данных обстоятельствах было самым худшим для него.

Две недели Элистер находился в кататоническом состоянии, характеризуемом мертвенной бледностью, полным оцепенением. Болезнь достигла своего апогея. Родители отправили ребенка в известную клинику Ривера в Нью-Йорке. Там не замедлили поставить диагноз – вирусная шизофрения в запущенной форме.

Элистер, одиннадцатилетний мальчик, мало соприкасался с внешним миром, во всяком случае недостаточно, чтобы в нем выявился активный базис для специалистов. Теперь он почти не выходил из состояния кататонии, его шизоидные компоненты застыли в своей несовместимости. Жизнь его проходила в каком-то странном, непостижимом для других сумеречном мире, и единственное, что заполняло ее, – это кошмары. Специалисты пришли к выводу, что полное расщепление едва ли поможет в этом запущенном случае. Но без расщепления Элистер был обречен провести остаток своей жизни в клинике, никогда более не приходя в сознание, оставаясь навеки погребенным в сюрреалистических темницах своего сознания.

Его родители выбрали меньшее из зол и подписали бумаги, разрешающие врачам предпринять запоздалую, отчаянную попытку расщепления.

Элистер перенес эту операцию, когда ему было одиннадцать лет и один месяц. Под глубоким гипнозом специалисты выявили у него три независимых одна от другой личности. Врачи разговаривали с ними и сделали выбор. Две личности были помещены в Дюрьеровы тела. Третью личность, которую сочли наиболее для этого подходящей, оставили в первоначальном теле. Все три личности были травмированы, но операция была признана до известной степени удачной.

Доктор Власек, лечащий нейрогипнотизер, отметил в своем отчете, что для всех трех компонентов, поскольку они неадекватны, не соответствуют друг другу, даже по достижении законного возраста – тридцати пяти лет – надежды на успех последующей реинтеграции нет. Слишком поздно произведено было расщепление, и шизоидные компоненты потеряли те жизненно необходимые качества, то взаимное согласие, без которых невозможно их слияние, их совместное существование. В своем отчете он настаивал на необходимости лишения их права на реинтеграцию, чтобы в дальнейшем они существовали только в их новом, разрозненном состоянии.

Двое в Дюрьеровых телах получили новые имена и, сопровождаемые наилучшими пожеланиями докторов, были помещены в детские приюты – один на Марсе, другой на Венере – почти без всякой надежды на что-либо путное в жизни.

Элистер Кромптон, собственно доминирующая личность в его подлинном обличье, поправился после операции, но двух третей его натуры, утерянных вместе с шизоидными его частями, ему недоставало. Ему недоставало некоторых чисто человеческих черт, эмоций, способностей, и их уж ему никогда не вернуть, не заменить другими.

Кромптон рос, обладая только теми качествами, которые были присущи собственно его личности: чувством долга, аккуратностью, упорством и осторожностью. Неизбежное в таких случаях разрастание этих качеств привело к тому, что он стал стереотипом, ограниченным человеком, сознающим, однако, свои недостатки и страстно стремящимся к полному выявлению своей личности, к слиянию, реинтеграции…

– Вот как обстоят дела, Элистер, – сказал доктор Берренгер, захлопывая фолиант. – Доктор Власек решительно возражал против реинтеграции. Весьма сожалею, но я с ним согласен.

– Но это же мой единственный шанс, – сказал Кромптон.

– Никаких шансов, – возразил ему доктор Берренгер. – Ты можешь заключить эти личности в себя, но у тебя не хватит твердости держать их в узде, слиться с ними. Элистер, мы спасли тебя от вирусной шизофрении, но предрасположение к ней у тебя осталось. Прибегни к реинтеграции – и тебя ждет функциональная шизофрения, и это уже навсегда.

– Но у других-то получалось! – воскликнул Кромптон.

– Конечно, и у многих. Но не было случая, чтобы это была запущенная шизофрения, чтобы шизоидные компоненты закоснели.

– Я должен использовать последнюю возможность, – сказал Кромптон. – Я требую имена и адреса моих Дюрьеров.

– Да слышишь ли ты, что я тебе говорю? Всякая попытка реинтегрировать приведет либо к тому, что ты сойдешь с ума, либо к еще худшему. Как твой лечащий врач я не могу…

– Дайте адреса, – холодно потребовал Кромптон. – Это мое законное право. Я чувствую, что справлюсь со своими компонентами. Когда они будут в моем подчинении, произойдет слияние. Мы будем действовать как единое целое. И я наконец стану полноценным человеком.

– Да ты даже не представляешь себе, что такое эти Кромптоны! – воскликнул доктор. – Ты думаешь, что это ты неполноценный? Да ты вершина этой кучи хлама!

– Мне все равно, что они собой представляют, – сказал Кромптон. – Они часть меня. Пожалуйста, адреса и имена.

Устало покачав головой, доктор написал записку и протянул ее Кромптону.

– Элистер, нечего рассчитывать на успех. Прошу тебя, подумай хорошенько…

– Спасибо, доктор Берренгер, – коротко поклонившись, сказал Кромптон и вышел.

Стоило Кромптону очутиться за порогом кабинета, как вся его самонадеянность словно растаяла. Он не посмел признаться доктору Берренгеру в своих сомнениях, не то добрый старик непременно отговорил бы Элистера от реинтеграции. Но теперь, когда адреса и имена лежали у него в кармане и вся ответственность легла на его плечи, Элистера захлестнула тревога. Он лишь дрожал с головы до ног. Он справился с приступом, но ненадолго, лишь до тех пор, пока на такси не добрался до своей комнаты, а там сразу же бросился на кровать.

В течение часа, ухватившись за спинку кровати, как утопающий за соломинку, он корчился в мучительных судорогах. Потом приступ прошел. Он сумел унять дрожь в пальцах настолько, чтобы вытащить из кармана и рассмотреть записку, которую вручил ему доктор.

Первым в записке стояло имя Эдгара Лумиса из Элдерберга на Марсе. Вторым – имя Дэна Стэка, Восточные Болота, на Венере. Больше в записке ничего не было.

Что собой представляли эти самостоятельно существующие компоненты его, Кромптона, личности? Какие характеры, какие формы приняли его отторгнутые сегменты?

В записке об этом не было сказано ни слова. Ему самому предстояло поехать и все выяснить.

Кромптон разложил пасьянс и прикинул, чем он рискует. Его прежний, еще не расщепленный рассудок был явно одержим манией убийства. Предположим, слияние состоится. Изменится ли что-нибудь к лучшему? Имеет ли он право выпускать в мир это, по всей вероятности, чудовище? Благоразумно ли предпринимать шаги, которые могут привести его к умопомешательству, кататонии, смерти?

До поздней ночи думал об этом Кромптон. Наконец врожденная осторожность взяла верх. Он аккуратно сложил записку, спрятал ее в ящик стола. Как бы ни хотел он реинтеграции и целостности, риск был слишком велик, и он предпочел свое теперешнее состояние сумасшествию.

На следующий день он нашел себе место клерка в одной старой респектабельной фирме.

Он был сразу же захвачен привычным ходом дел. Снова с непреклонной методичностью робота каждое утро ровно в девять часов он добирался до своего стола, в пять пополудни он уходил и возвращался в свою меблированную комнату, съедал невкусный, но полезный для здоровья ужин, раскладывал три пасьянса, разгадывал кроссворд и ложился на узкую кровать. И снова в субботу вечером он смотрел кино, по воскресеньям изучал геометрию и один раз в месяц покупал, читал и затем рвал на куски журнал непристойного содержания.

А отвращение к самому себе росло. Он попробовал коллекционировать марки, но вскоре отказался от этого занятия; вступил в Объединенный клуб счастья – ушел с первого же чопорного и томительного бала; попробовал овладеть искусством игры в шахматы – бросил. Все это не спасало его от чувства собственной неполноценности.

Он видел вокруг себя бесконечное многообразие человеческих отношений. Недоступное ему пиршество жизни развертывалось перед его взором. Его преследовало видение: еще двадцать лет жизни проходит в монотонных занятиях клерка, а потом еще тридцать, и сорок, и так без отдыха, без срока, без надежды – и только смерть положит этому конец, освободит его.

Шесть месяцев, изо дня в день, методически обдумывал эти проблемы Кромптон. Наконец он решил, что все-таки умопомешательство лучше его нынешнего состояния.

Он ушел с работы и снова забрал все свои старательно накопленные сбережения. На этот раз он купил билет до Марса, чтобы отыскать там Эдгара Лумиса из Элдерберга.

Точно в назначенное время Кромптон, вооруженный толстым томом кроссвордов, был уже на космодроме Айдлуайлд. Затем он преодолел трудный из-за перегрузок подъем на Станцию-3 и короткорейсовым кораблем «Локхид-Лэкавона» добрался до пересадочного пункта, здесь он сел в «прыгуна», который доставил его на Марс, Станция-1, где Кромптон прошел таможенные, иммиграционные и санитарные формальности, а потом прибыл в Порт-Ньютон. За три дня он акклиматизировался, научился дышать дополнительным желудочным легким, стоически перенес инъекции стимулятора и наконец получил визу, дающую право путешествовать по всей планете Марс. Таким образом, уже во всеоружии он сел в ракету, следующую до города Элдерберга, расположенного недалеко от Южного полюса Марса.

Ракета медленно ползла по плоским однообразным марсианским равнинам, покрытым низким серым кустарником, который как-то умудрялся выжить в этом холодном разреженном воздухе, через болота скучной зеленой тундры. Кромптон был погружен в свои кроссворды. Когда кондуктор объявил, что они проезжают Великий канал, Кромптон, заинтересованный, на минуту оторвался от своего кроссворда. Но канал оказался всего лишь мелким, с отлогими берегами, руслом давно исчезнувшей реки. Растения на грязном дне были темно-зеленого, почти черного цвета. Кромптон вновь погрузился в свои кроссворды.

Они проезжали Оранжевую пустыню и останавливались на маленьких станциях, где бородатые иммигранты в широкополых шляпах заскакивали в ракету, чтобы получить свои витаминные концентраты и «Санди таймс» в микрофильмах.

Но вот и предместья Элдерберга.

Город был центром всех деловых операций рудников и ферм Южного полюса. Он служил и курортом для богатых, которые приезжали сюда, чтобы принять Ванны Вечности или просто ради новых впечатлений. Благодаря вулканической активности температура в этом районе поднималась до двадцати градусов по Цельсию. Это было самое теплое место на Марсе. Жители Марса называли этот район тропиками.

Кромптон остановился в маленьком мотеле. Он вышел на улицу и слился с толпой ярко одетых мужчин и женщин, прогуливавшихся по странным, неподвижным тротуарам Элдерберга. Он заглядывал в окна игорных домов, разинув рот глазел на лавки Подлинных ремесленных изделий Исчезнувшей Марсианской Цивилизации, всматривался в блистающие огнями рестораны и коктейль-холлы – новинку сезона. Он в ужасе отпрянул от накрашенной молодой женщины, когда она пригласила его в Дом Мамы Тиль, где пониженная гравитация позволяет испытывать куда больше наслаждения, чем в обычных условиях. От нее и еще от дюжины таких же Кромптон укрылся в маленьком садике, присел там на скамью, пытаясь немного привести в порядок мысли.

Вокруг него раскинулся Элдерберг, яркий, полный наслаждений, вопиющий о своих грехах, – накрашенная Иезавель, которую Кромптон отвергал презрительным изгибом своих тонких губ. Но за этим изгибом губ, за отведенным в сторону взглядом и вздрагивающими от возбуждения ноздрями – за всем этим скрывалась та часть его существа, которая жаждала этой греховной человечности как противопоставления тоскливому, бесплодному существованию.

Но, как ни печально, Элдерберг, так же как и Нью-Йорк, не мог склонить Элистера к греху. Возможно, Эдгар Лумис возместит недостающее.

Кромптон стал опрашивать все отели города в порядке алфавита. В первых трех ответили, что понятия не имеют, где может быть Лумис, но уж коли он найдется, то им надо уладить пустяковый вопрос о неоплаченных счетах с ним. В четвертом отеле высказали предположение, что Лумис присоединился к большой поисковой партии на Горной Седловине. В пятом, вполне современного вида отеле никогда не слыхали о Лумисе. В шестом молодая, слишком ярко и нарядно одетая женщина рассмеялась слегка истерически при упоминании Лумиса, но дать какую-либо информацию о нем отказалась.

Только в седьмом отеле клерк сообщил Кромптону, что Эдгар Лумис занимает триста четырнадцатый номер. Сейчас его дома нет; скорее всего, он находится в Салуне Красной планеты.

Кромптон расспросил, как туда пройти. И с сильно бьющимся сердцем отправился в старый район Элдерберга.

Отели здесь были какие-то вылинявшие, потрепанные, их пластиковые стены были побиты пыльными осенними бурями. Игорные дома сгрудились в кучу, а танцевальные залы днем и ночью выплескивали свое буйное веселье на улицы. В поисках местного колорита толпы богатых туристов сновали со своими видеозвуковыми аппаратами в надежде наткнуться на непристойную сценку и запечатлеть ее с достаточно близкого, но безопасного расстояния – такие снимки и позволяли дотошным искателям приключений называть Элдерберг «Откровением трех планет». Встречались здесь и охотничьи магазины, снабжавшие туристов всем необходимым для спуска в знаменитые пещеры Ксанаду или для долгого путешествия в пескоходе к Витку Сатаны. Были здесь также скандальной известности Лавки Грез, в которых торговали любыми наркотиками, и сколько ни пытались покончить с ними законным путем, они продолжали действовать. Тут же какие-то бездельники продавали подделки под марсианскую резьбу по камню и все другое прочее – чего только душа пожелает.

Кромптон разыскал Салун Красной планеты, вошел и ждал, пока глаза привыкнут и можно будет что-нибудь разглядеть в облаках табачного дыма и винных паров. Он смотрел на туристов в пестрых рубашках за длинной стойкой бара, на говорливых гидов и суровых рудокопов. Он смотрел на карточные столы и на болтающих женщин, на мужчин с их знаменитым нежно-апельсиновым марсианским загаром, – чтобы его приобрести, требуется, говорят, не меньше месяца.

И тут – ошибки быть не могло – он увидел Лумиса.

Лумис сидел за карточным столом и играл в фараон в паре с цветущей блондинкой, которой на первый взгляд можно было дать тридцать, на второй – сорок, а если присмотреться, то и все сорок пять. Играла она с азартом, и Лумис забавлялся, с улыбкой наблюдая за нею.

Он был высок и строен. Его костюм и саму манеру одеваться лучше всего передает слово из кроссворда «ворсистый». Узкий череп покрывали прилизанные волосы мышиного цвета. Не очень разборчивая женщина могла бы назвать его довольно красивым.

Внешне он нисколько не походил на Кромптона. Однако существовало между ними какое-то влечение, притяжение, мгновенное созвучие – этим чувством обладали все части индивидуума, перенесшего операцию расщепления. Разум взывал к разуму, части требовали целого, стремились к нему с неведомой телепатической силой. И Лумис, ощутив все это, поднял голову и открыто взглянул на Кромптона.

Кромптон направился к нему. Лумис что-то шепнул блондинке, вышел из-за карточного стола и встретил Кромптона посреди зала.

– Кто вы? – спросил Лумис.

– Элистер Кромптон. Вы Лумис? Я обладатель нашего подлинного тела, а вы… вы понимаете, о чем я толкую?

– Да, конечно, – сказал Лумис. – Я все думал, появитесь ли вы когда-нибудь. Хм!..

Он оглядел Кромптона с головы до ног, и нельзя сказать, чтобы остался доволен тем, что увидел.

– Ну ладно, – сказал Лумис, – пойдемте в мой номер, там поговорим. Может быть, сразу и покончим с этим.

Он снова посмотрел на Кромптона с нескрываемой неприязнью и вышел с ним из Салуна.

Номер Лумиса удивил Кромптона, явился для него прямо-таки откровением. Кромптон чуть не упал, когда его нога утонула в мягком восточном ковре. Свет в комнате был золотистый, тусклый, по стенам непрерывной чередой корчились и извивались бледные, тревожащие тени, они то принимали человеческие очертания, сближались, сплетались в кольца, то превращались в тени животных или беспорядочные кошмары из детских снов, затем медленно исчезали в мозаике потолка. Кромптон и раньше слышал о теневых песнях, но видел их впервые.

– Исполняется довольно миленькая пьеска под названием «Спуск в Картерум». Как вам нравится? – спросил Лумис.

– Довольно трогательно, – ответил Кромптон. – Но должно быть, это ужасно дорогое удовольствие?

– Пожалуй, – небрежно произнес Лумис. – Это мне подарили. Присаживайтесь.

Кромптон уселся в глубокое кресло, оно сразу приняло форму его тела и начало мягко массировать ему спину.

– Хотите выпить? – спросил Лумис.

Кромптон молча кивнул. Теперь он чувствовал запах духов – сложную летучую смесь аромата специй и пряностей с легким налетом запаха тления.

– Этот запах…

– К нему нужно привыкнуть, – сказал Лумис. – Это обонятельная соната, задумана как аккомпанемент к песне теней. Я сейчас выключу.

Он выключил сонату и включил что-то другое. Кромптон услышал мелодию, которая как будто сама возникала у него в голове, – медленную, чувственную, мучительно волнующую; Кромптону казалось, что он слышал ее раньше, в другое время, в другом месте.

– Она называется «Déjà vu», – объяснил Лумис. – Прямая передача на слушателя. Симпатичная вещица, согласитесь?

Кромптон понимал, что Лумис старается произвести на него впечатление. И надо отдать Лумису должное, это у него получалось. Пока Лумис разливал напиток, Кромптон оглядывал комнату: скульптуры, занавеси, мебель и все прочее; профессионально быстро вычислил он в уме цену, стоимость доставки с Земли, пошлины и получил результат.

И пришел к ужасному выводу: только обстановка комнаты Лумиса стоила больше, чем он, Кромптон, мог бы заработать в качестве клерка, живи он хоть три жизни подряд.

Лумис протянул стакан Кромптону.

– Это мед, – сказал он. – Крик моды этого года в Элдерберге. Скажите, как он вам понравится.

Кромптон отхлебнул медового напитка.

– Восхитительно, – сказал он. – Наверно, дорого?

– Довольно-таки. Но ведь за такое ничего не жаль отдать, не правда ли?

Кромптон не ответил. Он пристально рассматривал Лумиса и заметил признаки разрушения в его Дюрьеровом теле. Он внимательно исследовал правильные, красивые черты его лица, марсианский загар, гладкие, мышиного цвета волосы, небрежное изящество одежды, тонкие лапки морщинок возле глаз, впалые щеки, на которых видны были следы косметики. Он рассматривал улыбку Лумиса – обычную улыбку баловня судьбы, – надменный изгиб губ, нервные пальцы, поглаживающие кусок парчи, всю его фигуру, самодовольно развалившуюся в изысканном кресле.

Вот, думал он, стереотип сластолюбца, человека, живущего только ради своих удовольствий и неги. Это само воплощение сангвинического темперамента, в основе которого лежит Огонь, – потому что слишком горяча его кровь, она рождает в человеке беспричинную радость и чрезмерную привязанность к плотским удовольствиям. Но Лумис, так же как и Кромптон, всего лишь стереотип, с душою мелкой, глубиной всего в сантиметр, все желания которого легко предугадать, а страхи очевидны для всех и каждого.

В Лумисе сосредоточились те неосуществленные стремления Кромптона к наслаждениям, которые в свое время были отторгнуты и теперь предстали перед ним как самостоятельная сущность. Этот единственный принцип – наслаждение в чистом виде, – которым Лумис руководствовался в своей жизни, был совершенно необходим Кромптону, его телу и духу.

– Как вам удается сводить концы с концами? – резко спросил Кромптон.

– Я получаю деньги, оказывая услуги, – улыбаясь, ответил Лумис.

– Попросту говоря, вы вымогатель и паразит, – сказал Кромптон. – Вы наслаждаетесь за счет богачей, которые толпами стекаются в Элдерберг.

– Вам, брат мой трудяга и пуританин, все это представляется именно в таком свете, – сказал Лумис, закуривая сигарету цвета слоновой кости. – Но я смотрю на вещи иначе. Подумайте сами. Сегодня все делается во имя бедных, будто непредусмотрительность – это какая-то особая добродетель! Но ведь и у богатых есть свои нужды! Их нужды совсем не похожи на нужды бедняков, но от этого они не менее настоятельны. Бедняки требуют еды, крова, медицинского обслуживания. Правительство превосходно справляется с этим. А как же нужды богачей? Людей смешит сама мысль о том, что у богатого могут быть свои проблемы. Но разве оттого, что у человека есть кредит, он не может испытывать затруднений? Может. Более того, с ростом богатства возрастают и потребности, а это, в свою очередь, ведет к тому, что богатый человек часто оказывается в более бедственном положении, чем его бедный брат.

– В таком случае почему бы ему не отказаться от богатства? – спросил Кромптон.

– А почему бедняк не отказывается от своей нищеты? – парировал Лумис. – Нет, это нельзя делать, мы должны принимать жизнь такой, как она есть. Тяжко бремя богатых, но они должны нести его и обращаться за помощью к тем, кто может им ее оказать. Богатым нужно сочувствие, и я им чрезвычайно сочувствую. Богатым нужно общество людей, способных наслаждаться роскошью; у богатых есть потребность учить, как ею наслаждаться; и, мне кажется, не много найдется таких, которые ценят роскошь, наслаждаются роскошью так, как я!.. А их женщины, Кромптон! У них ведь тоже есть свои нужды – настоятельные, срочные, а мужья часто не могут удовлетворить их в силу своей занятости. Эти женщины не могут довериться первому встречному, какому-нибудь простофиле. Они нервозны, хорошо воспитаны, подозрительны и легко поддаются внушению. Им нужны нюансы, утонченность. Им нужно внимание мужчины с высоким полетом фантазии и в то же время чрезвычайно благоразумного. В этом скучном мире редко встретишь такого мужчину. А мне посчастливилось: у меня талант именно в этих делах. Вот я его и применяю. И конечно, как всякий трудящийся человек, имею право на вознаграждение.

Лумис с улыбкой откинулся в кресле. Кромптон смотрел на него, испытывая что-то похожее на страх. Ему трудно было поверить, что этот растленный, самодовольный альфонс, это существо с моралью кобеля было частью его самого. Но оно все же было его частью, и частью необходимой для реинтеграции.

– Так вот, – сказал Кромптон, – ваши взгляды меня не касаются. Я представляю собой основную личность Кромптона и нахожусь в подлинном теле Кромптона. Я прибыл сюда для реинтеграции.

– Мне это ни к чему, – сказал Лумис.

– То есть вы хотите сказать, что не согласны?

– Абсолютно верно.

– Вы, по-видимому, не понимаете, что вы неукомплектованный, недоделанный экземпляр. У вас должно быть то же стремление к самоосуществлению, которое постоянно испытываю я. А это возможно только путем реинтеграции.

– Согласен, – сказал Лумис.

– Значит…

– Ничего это не значит, – сказал Лумис. – Я очень хотел бы укомплектоваться. Но еще больше мне хочется продолжать жить так, как я жил до сих пор, то есть самым удовлетворительным, самым замечательным образом. Знаете, роскошь позволяет мириться со многим…

– А вы не забыли, – сказал Кромптон, – что вы пребываете в Дюрьеровом теле, а срок его существования всего сорок лет? Без реинтеграции вам осталось жить только пять лет. Поймите, максимум пять. Бывает, что Дюрьеровы тела ломаются и раньше срока.

– Да, верно, – сказал, слегка нахмурившись, Лумис.

– В реинтеграции нет ничего плохого, – продолжал Кромптон самым, как ему казалось, убедительным тоном. – Ваша страсть к наслаждениям не пропадет, просто она станет несколько умереннее.

Лумис как будто задумался всерьез, попыхивая своей бледно-кремовой сигаретой. Потом взглянул Кромптону в лицо и произнес:

– Нет!

– Но ваше будущее?..

– Я просто не тот человек, который беспокоится о будущем, – с самодовольной улыбкой возразил Лумис. – Мне бы прожить сегодняшний день, да так, чтобы чертям тошно стало. Пять лет… Кто знает, что еще случится за эти пять лет! Пять лет – ведь это целая вечность! Может, что-нибудь и изменится.

Кромптон подавил в себе сильное желание вколотить в этого Лумиса хоть немного здравого смысла. Конечно, сластолюбец всегда живет только сегодняшним днем, не предаваясь мыслям о далеком и неопределенном будущем. Для Лумиса, поглощенного сегодняшним днем, пять лет – срок почти немыслимый. Ему, Кромптону, следовало бы знать это.

По возможности спокойным голосом Кромптон сказал:

– Ничего не изменится. Через пять лет – коротких пять лет – вы умрете.

Лумис пожал плечами:

– Я следую правилу – никогда не загадывать дальше четверга. Вот что я тебе скажу, старик, приезжай через три или четыре года, тогда поговорим.

– Но это невозможно, – объяснил ему Кромптон. – Вы тогда будете на Марсе, я – на Земле, а наш третий компонент – на Венере. Нам уж ни за что не встретиться в нужный момент. А кроме того, вы даже не вспомните.

– Посмотрим, посмотрим, – сказал Лумис, поглядывая на свои часы. – А теперь, если ты не возражаешь, я жду гостя, который, наверное, предпочтет…

Кромптон встал:

– Если вы передумаете, я остановился в мотеле «Голубая луна». И пробуду здесь еще день или два.

– Желаю приятно провести время, – сказал Лумис. – Не забудь посмотреть пещеры Ксанаду – сказочное зрелище!

Совсем потеряв дар речи, Кромптон покинул роскошный номер Лумиса и вернулся в свой мотель.

В этот вечер, ужиная в буфете, Кромптон отведал «марсианских ростков» и «красного солодина». В киоске он купил книжечку акростихов. Вернувшись домой, он разгадал три кроссворда и лег спать.

На следующий день Кромптон попытался разработать план дальнейших действий. Убедить Лумиса он уже не надеялся. Ехать ли ему на Венеру разыскивать Дэна Стэка, третью утраченную часть своей личности? Нет, это более чем бесполезно. Даже если Стэк захочет реинтегрировать, им все равно будет недоставать их исконной трети – Лумиса, важнейшего источника наслаждений. Две трети будут еще более страстно желать укомплектования, чем одна треть, и будут еще больше страдать от ощущения своей неполноценности. А Лумиса, видно, не убедить.

При сложившихся обстоятельствах единственное, что оставалось Кромптону, – это вернуться на Землю переинтегрированным и жить там по мере возможности. В конце концов, есть какая-то радость и в напряженном труде и известное удовольствие в постоянстве, осмотрительности, надежности. Не следует недооценивать и такие, хотя бы и очень скромные, достоинства.

Но нелегко ему было примириться с этим. С тяжелым сердцем позвонил он на станцию и заказал себе место на вечерней ракете до Порт-Ньютона.

Когда Кромптон упаковывал вещи и до отправления ракеты оставался всего час, дверь его номера распахнулась. Вошел Эдгар Лумис, огляделся вокруг, закрыл и запер за собой дверь.

– Я передумал, – сказал Лумис. – Я согласен на реинтеграцию.

Внезапное подозрение загасило первый порыв радости Кромптона.

– А почему вы передумали?

– Какое это имеет значение? – возразил Лумис. – Разве мы…

– Я хочу знать почему, – сказал Кромптон.

– Ну, это трудновато объяснить. Понимаете, я только…

Раздался громкий стук в дверь. Сквозь апельсиновый загар на щеках Лумиса проступила бледность.

– Ну пожалуйста, – попросил он.

– Рассказывайте, – неумолимо потребовал Кромптон.

Лоб Лумиса покрылся крупными каплями пота.

– Случается, что мужьям не нравятся небольшие знаки внимания, которые оказывают их женам. Порой даже богатый может оказаться потрясающим обывателем. В моей профессии встречаются подводные камни – мужья, например. Поэтому раз или два в год я считаю полезным провести некоторое время в Бриллиантовых горах, в пещере, которую я там себе оборудовал. Она в самом деле очень удобна; правда, приходится обходиться простой пищей. Но несколько недель – и опять все в порядке.

Стук в дверь повторился с новой силой. Кто-то кричал басом:

– Я знаю, что вы здесь, Лумис! Выходите, или я сломаю эту проклятую дверь и сверну вашу мерзкую шею!

Лумис никак не мог унять дрожи в руках.

– Больше всего на свете боюсь физического насилия, – проговорил он. – Не лучше ли просто реинтегрировать – и тогда я вам все объясню.

– Я хочу знать, почему на сей раз вы не скрылись в своей пещере? – настаивал Кромптон.

Они услышали, как кто-то всем телом налег на дверь. Лумис пронзительным голосом закричал:

– Это все ваша вина, Кромптон! Ваше появление выбило меня из седла. Я лишился своего необыкновенного ощущения времени, своего шестого чувства грядущей опасности. Черт вас побери, Кромптон, я не успел смыться вовремя! Меня захватили на месте преступления! Я просто сбежал, а за мной по всему городу мчался этот кретин, этот здоровенный неандерталец, выскочка-муж, он заглядывал во все салуны и отели, обещая переломать мне ноги. У меня не хватило денег на пескоход и не было времени заложить свои драгоценности. А полицейские только ухмылялись и отказывались защитить меня. Пожалуйста, Кромптон!

Дверь трещала под бесчисленными ударами, и замок начал поддаваться. Кромптон, благодарный судьбе за то, что чувство недостаточности так вовремя заговорило в Лумисе, повернулся к нему, к этой части своей особы.

– Ну что ж, давайте реинтегрировать, – сказал Кромптон.

Оба они твердо посмотрели в глаза друг другу – две части целого, жаждущие единства, возможность, превращающаяся в мостик через пропасть. Затем Лумис тяжело вздохнул, и его Дюрьерово тело рухнуло, сложившись пополам, как тряпичная кукла. В тот же миг колени Кромптона подогнулись, словно на его плечи взвалили тяжелый груз.

Замок сломался, и дверь распахнулась. В комнату влетел маленький, красноглазый, коренастый брюнет.

– Где он? – закричал брюнет.

Кромптон показал на распростертое на полу тело Лумиса.

– Разрыв сердца, – сказал он.

– О! – растерянно (то ли гневаться, то ли сострадать) сказал брюнет. – О!.. Да… О!..

– Он, конечно, заслуживал этого, – холодно заметил Кромптон, поднял чемодан и вышел из комнаты, чтобы успеть на вечерний рапидо.

Долгое путешествие по марсианским равнинам пролетело, как мимолетное мгновение, как облегченный вздох. Кромптон и Лумис получили наконец возможность поближе познакомиться друг с другом и решить кое-какие основные проблемы, которые неизбежно возникают, когда в одном теле объединяются два сознания.

Вопрос о главенстве в этом содружестве не вставал. Верховная власть принадлежала Кромптону, который вот уже тридцать пять лет был хозяином ума и тела подлинного Кромптона. При создавшихся условиях Лумис никак не мог взять верх, да и не хотел этого. Его вполне устраивала пассивная роль, и поскольку по натуре своей он был добрым малым, то согласился стать просто комментатором, советчиком и доброжелателем.

Но реинтеграции не произошло. Кромптон и Лумис существовали в одном разуме подобно планете и луне – независимые, но, по сути, неразделимые, осторожно прощупывающие друг друга, не желающие да и не способные поступиться каждый своей автономией.

Конечно, какое-то взаимопроникновение происходило, но слияния, в результате которого из двух самостоятельных элементов образовалась бы устойчивая, единая личность, быть не могло, пока к ним не присоединится Дэн Стэк, третий недостающий компонент.

Но даже в случае его присоединения, напоминал Кромптон оптимистически настроенному Лумису, реинтеграция может не состояться. Допустим, Стэк захочет реинтегрировать (а может, и не захочет), но три шизоидных компонента вдруг воспротивятся слиянию или не сумеют его достичь, тогда их борьба внутри единого мозга быстро приведет к безумию.

– Стоит ли об этом беспокоиться, старина? – спросил Лумис.

– Стоит, – сказал Кромптон. – Может случиться так, что мы все трое реинтегрируем, а полученный в результате разум не будет стабильным. Психопатические элементы возьмут верх, и тогда…

– Так или иначе, нам придется просто смириться, – возразил Лумис. – Стерпится – слюбится, как говорят.

Кромптон согласился. Его вторая натура Лумис – спокойный, добродушный, жизнелюбивый Лумис – уже оказывал на него свое действие. С некоторым усилием Кромптон заставил себя не тревожиться. Вскоре он смог заняться своим кроссвордом, а Лумис принялся сочинять первый куплет песенки.

Рапидо прибыл в Порт-Ньютон. Кромптон пересел в короткорейсовый до станции Марс-1. Здесь он прошел таможенные, иммиграционные и санитарные формальности и затем на «прыгуне» добрался до пересадочного пункта. Ему пришлось прождать еще пятнадцать дней корабля, следующего на Венеру. Разбитной молодой кассир говорил ему что-то о всяких помехах, об «оппозиции» и «экономических орбитах», но ни Кромптон, ни Лумис так и не поняли, о чем он толковал.

Задержка оказалась очень кстати. Лумис смог рукой Кромптона проставить довольно приемлемо свою подпись в письме, в котором он просил своего друга в Элдерберге превратить все имущество в наличные деньги, раздать долги, расплатиться с комиссионером, а остаток переслать своему наследнику Кромптону. В результате через одиннадцать дней Кромптон получил три тысячи долларов, в которых он очень нуждался.

Наконец венерианский корабль стартовал из пересадочного пункта. Кромптон сразу же серьезно занялся изучением бейзик иггдры – основного языка аборигенов Венеры. Лумис, впервые в жизни, тоже попробовал работать: отложил в сторону песенку и взялся за трудные правила иггдры. Скоро, однако, ему надоели ее сложные спряжения и склонения, но, восхищаясь прилежанием работяги Кромптона, он в поте лица продолжал начатое.

Кромптон, в свою очередь, попытался немного продвинуться в науке понимания прекрасного. В сопровождении Лумиса, который не оставлял его своими советами, Кромптон посещал все концерты на корабле, смотрел картины в Главном салоне и долго и добросовестно разглядывал из обзорного зала корабля яркие сияющие звезды. Хотя это и представлялось ему пустой тратой времени, он упорно занимался самообразованием.

На десятый день пути союз Кромптона и Лумиса подвергся серьезному испытанию; причиной конфликта стала жена венерианского плантатора второго поколения. Кромптон встретил ее в обзорном зале. На Марсе она лечилась от туберкулеза и теперь возвращалась домой.

Это была небольшого роста стройная молодая женщина, очень живая, с сияющими глазами и блестящими черными волосами. Она призналась, что устала от долгого космического путешествия.

Они прошли в кают-компанию. После четырех мартини Кромптон слегка расслабился и разрешил Лумису взять инициативу в свои руки, что тот и сделал с большой охотой. Лумис танцевал с нею под фонограф корабля; потом он великодушно уступил поле боя Кромптону. У Кромптона от волнения заплетались ноги, он краснел, бледнел, но наслаждался до бесконечности. И провожал ее к столу уже Кромптон, и тихо разговаривал с нею тоже Кромптон, и касался ее руки Кромптон, а удовлетворенный Лумис только смотрел на все это.

Около двух часов ночи новая знакомая ушла, многозначительно назвав номер своей каюты. Кромптон, шатаясь, доковылял до палубы «В» и вне себя от счастья свалился в постель.

– Ну? – спросил Лумис.

– Что «ну»?

– Пошли. Мы же приглашены совершенно недвусмысленно.

– Да никто нас не приглашал, – в недоумении возразил Кромптон.

– Но она же назвала номер каюты, – объяснил Лумис. – Это вкупе со всеми остальными событиями сегодняшнего вечера может быть истолковано только как приглашение, если не приказание.

– Не верю! – воскликнул Кромптон.

– Даю слово, – сказал Лумис. – У меня в этой области есть некоторый опыт. Приглашение налицо, путь открыт. Вперед!

– Нет, нет, – сказал Кромптон. – Не хочу… То есть не буду… Не могу…

– Отсутствие опыта не извиняет, – твердо заявил Лумис. – Природа с необыкновенной щедростью помогает нам раскрывать свои тайны. Ты только подумай: бобры, еноты, волки, тигры, мыши и другие существа, не обладающие и сотой долей твоего интеллекта, запросто решают проблему, которая тебе кажется непреодолимой. Но ты, конечно, не позволишь, чтобы какая-то мышь переплюнула тебя!

Кромптон поднялся, отер со лба обильный пот и сделал два неуверенных шага по направлению к двери. Затем круто повернул назад и сел на кровать.

– Абсолютно исключено, – твердо заявил он.

– Но почему?

– Это неэтично. Молодая леди замужем.

– Замужество, – терпеливо разъяснил Лумис, – это дело рук человеческих. Еще задолго до того, как появилось замужество, существовали мужчины и женщины и между ними были известные взаимоотношения. Законы природы всегда предпочтительнее законов человеческих.

– Это аморально, – не очень уверенно возразил Кромптон.

– Совсем наоборот, – уверил его Лумис. – Ты не женат, значит, твои действия не вызовут никаких нареканий в твой адрес. Молодая леди замужем. Это ее дело. Вспомни: она же не просто собственность своего мужа, но человек, имеющий право на самостоятельные решения. И она уже приняла решение, нам остается только проявить свое уважение к цельности ее натуры, иначе мы ее оскорбим. Ну и наконец, есть муж. Поскольку он ничего не будет знать, он не пострадает. Более того, он от этого выиграет: жена будет с ним необычайно нежна, чтобы загладить свою измену, а он все это отнесет за счет своей сильной личности, и его «я» взыграет. Итак, Кромптон, как видишь, всем будет от этого только лучше, и никто не пострадает.

– Пустая софистика, – сказал Кромптон, вставая и снова направляясь к дверям.

– Молодец! – сказал Лумис.

Кромптон глупо ухмыльнулся и открыл дверь. Потом будто что-то ударило ему в голову: он захлопнул дверь и лег в постель.

– Абсолютно невозможно, – сказал Кромптон.

– Ну что еще стряслось?

– Твои аргументы, – сказал Кромптон, – могут быть одинаково справедливы и несправедливы – не мне о том судить, у меня для этого просто не хватает жизненного опыта. Но одно я знаю твердо: ничего такого я делать не собираюсь, пока ты за мною наблюдаешь!

– Но черт возьми, я – это ты! Ты – это я! Мы две части одного целого!

– Нет, еще нет, – сказал Кромптон. – Сейчас мы всего-навсего шизоидные компоненты, два человека в одном теле. Потом, когда произойдет реинтеграция… Но при существующем положении вещей элементарное чувство приличия запрещает мне делать то, что ты предлагаешь. Это немыслимо! И я не желаю больше говорить на эту тему!..

Тут Лумиса прорвало. Оскорбленный в лучших своих чувствах, он бушевал, орал, осыпал Кромптона ругательствами, самым невинным из которых было «засранец желторотый». Гнев его возмутил ум Кромптона и эхом отозвался во всем его раздвоенном организме.

Раскол между Лумисом и Кромптоном стал глубже; появились новые трещины, и пропасть обещала стать такой же глубокой, как между доктором Джекилом и мистером Хайдом в известном романе Стивенсона.

Главенствующее положение Кромптона ставило его как бы выше всего этого. Но неистовая ярость выработала в его мозгу противоядие в виде крошечных, не до конца изученных нами антител типа лейкоцитов в крови, которые имеют основной своей задачей удаление из организма болезней и изоляцию воспаленного участка мозга.

Когда эти антитела стали строить cordon sanitaire вокруг Лумиса, тесня его, загоняя в угол и окружая стеной, Лумис в испуге отступил.

– Кромптон, пожалуйста!..

Над Лумисом нависла опасность быть полностью, навсегда заключенным, безвозвратно затерянным в темном, дальнем уголке кромптоновского сознания. И тогда – прощай реинтеграция! Но Кромптон вовремя сумел восстановить равновесие. Сразу иссяк поток антител, стена растаяла, и пристыженный Лумис снова неуверенно занял свое место.

Некоторое время они не разговаривали друг с другом. Лумис дулся и сердился целый день и клялся, что никогда не простит Кромптону его жестокости. Но все же он прежде всего был сенсуалистом, и всегда жил данной минутой, и не помнил прошлых обид, и не умел задумываться над будущим. Его негодование быстро улеглось, и он снова стал веселым и безмятежным, как всегда.

Кромптон не был таким отходчивым; но он, как личность главенствующая, сознавал свою ответственность. Он делал все, чтобы восстановить союз, и скоро оба они действовали в полном согласии друг с другом.

Они решили в дальнейшем избегать общества молодой леди. Остаток путешествия промелькнул незаметно, и наконец ракета достигла Венеры.

Они опустились на Спутнике-3, где прошли таможенные, иммиграционные и санитарные формальности. Им сделали инъекции против ползучей лихорадки, венерианской чумы, болезни Найта и большой чесотки. Им дали порошки против инфекционной гангрены и профилактические пилюли от черной меланхолии. Наконец им разрешили сесть в ракету, следующую до станции Порт Нью-Харлем.

Этот порт, расположенный на западном берегу медлительной Инланд-Зее, находился в умеренной зоне Венеры. Однако Лумису и Кромптону он показался жарким после прохладного, бодрящего климата Марса. Здесь они впервые увидели аборигенов Венеры – целыми сотнями, не на арене цирка, а в естественной обстановке. Средний рост местных жителей составлял пять футов, а чешуйчатая панцирная шкура выдавала их происхождение: их далекими предками были ящерицы. По тротуарам они ходили в вертикальном положении, но некоторые, чтобы уйти от толчеи, двигались прямо по стенам домов, держась с помощью круглых присосок, расположенных у них на ступнях, ладонях, коленях и предплечьях.

Кромптон провел в городе один день, затем сел на вертолет до Восточных Болот, – согласно последним сведениям, Дэн Стэк находился именно там. Полет состоял из сплошного жужжания и порхания среди плотных туч и облаков, из-за которых совершенно не видно было поверхности Венеры. Локатор тонко пищал, разыскивая зоны перемещающихся инверсий, где часто вспыхивали страшные венерианские ураганы – зикры. Но погода была тихая, и Кромптон проспал большую часть пути.

Восточные Болота – это крупный порт торгового флота на притоке реки Инланд-Зее. Здесь Кромптон разыскал дряхлых восьмидесятилетних стариков, усыновивших Стэка. Они рассказали Кромптону, что Дэн был рослый, здоровый мальчик, немного вспыльчивый, но всегда доброжелательный. Старики заверили Кромптона, что история с дочкой Моррисона выдумана: должно быть, Дэна обвинили по ошибке. Дэн не мог причинить вреда этой бедной, беззащитной девушке.

– Где мне искать Дэна? – спросил Кромптон.

– Так разве вы не знали, что Дэн уехал отсюда? – спросил старик, смаргивая слезу. – Это было лет десять, а то и все пятнадцать назад.

– Восточные Болота показались ему слишком скучными, – с обидой сказала старушка. – Он позаимствовал у нас некоторую толику денег и ушел среди ночи, пока мы спали.

– Не захотел нас беспокоить, – поспешно объяснил старик. – Пошел искать свое счастье наш Дэн. И уж будьте спокойны, он его найдет. Он ведь настоящий мужчина, наш Дэн.

– А куда он уехал? – спросил Кромптон.

– Точно не скажу, – ответил старик. – Он нам никогда не писал. Не любит он этого дела, наш Дэн. Но Билли Дэвис видел его в У-Баркаре, когда возил туда картошку.

– А когда это было?

– Пять, а то и шесть лет назад, – сказала старушка. – Тогда мы последний раз и слышали о Дэне. Венера велика, мистер.

Кромптон поблагодарил стариков. Он попытался найти Билли Дэвиса, чтобы пополнить информацию о Дэне Стэке какими-нибудь новыми фактами, но узнал, что Билли работает третьим помощником капитана маленького грузового корабля, а судно ушло месяц назад и плыло теперь по Южной Инланд-Зее, заходя во все маленькие сонные городки на своем пути.

– Ну что ж, – сказал Кромптон, – нам остается только одно: едем в У-Баркар.

– Пожалуй, верно, – сказал Лумис. – Но, честно говоря, старик, не нравится мне что-то этот парень, Стэк.

– Да и мне тоже, – согласился Кромптон. – Но он ведь часть нас, и он нам просто необходим для реинтеграции.

– Что поделать! – сказал Лумис. – Веди меня, о старший брат мой!

И Кромптон повел. Он успел на вертолет до Депотсвилла, потом сел в автобус до Сент-Дэнниса. Там ему посчастливилось стать попутчиком возницы, который на своей полутонке вез в У-Баркар груз дезинсекторов. Возница был рад компании – уж очень безлюдны эти болота Мокреши.

За четырнадцать часов пути Кромптон многое узнал о Венере. Огромный, теплый, влажный мир – вот чем был новый фронтир Земли, сказал возница. Марс – это всего лишь драгоценная находка для туристов, а у Венеры самые реальные перспективы. На Венеру устремились люди типа американских пионеров, настоящие деятельные наследники духа американских фронтьеров, буров-земледельцев, израильских кибуцников и австрийских скотоводов. Они упрямо сражаются за место под солнцем на плодородных землях Венеры, в золотоносных горах, на берегах теплых морей. Они бьются с аборигенами, существами каменного века, потомками ящериц аисами. Их великие победы на Перевале Сатаны у Скверфейса, у Альбертсвилла и у Раздвоенного Языка и поражения у Медленной реки и на Голубых водопадах уже вошли в историю человечества наравне с такими событиями, как Ченселлорсвилл, Маленький Большой Рог и Дьенбьенфу. Войны на этом не кончились. Венеру, сказал возница, еще нужно завоевать.

Кромптон слушал и думал, что и он был бы не прочь принять участие в такой жизни. Лумиса же явно утомил весь этот разговор, ему было тошно от приторных запахов болота.

У-Баркар представлял собою группу плантаций в самой глубине континента Белых Туч. Пятьдесят землян присматривали здесь за работой двух тысяч аборигенов, которые сажали, растили и собирали урожай дерева ли, – дерево это могло расти только в этой части планеты. Ли – фрукт, созревающий два раза в год, – стал основной специей, приправой, без которой не обходилось ни одно блюдо землян.

Кромптон встретился со старшиной, крупным краснолицым человеком по имени Гаарис; у него на бедре болтался пистолет, а опоясан он был бичом из черной змеи.

– Дэн Стэк? – переспросил старшина. – Ну как же, работал здесь почти год. Потом пришлось дать ему пинка под зад, чтобы катился подальше.

– Если вам нетрудно, расскажите почему, – попросил Кромптон.

– Отчего ж, пожалуйста, – сказал старшина. – Только об этом лучше поговорить за стаканчиком виски.

Он провел Кромптона в единственный в У-Баркаре салун и там, потягивая пшеничное виски, рассказал ему о Дэне Стэке:

– Он явился сюда из Восточных Болот. Что-то у него там было, кажется, с девчонкой – то ли он дал ей по зубам, то ли еще что-то. Но меня это не касается. Мы здесь, по крайней мере большинство из нас, далеко не сахар, и я так думаю, что там, в городах, были рады-радехоньки избавиться от нас. Да, так я поставил Стэка надсмотрщиком над пятьюдесятью аисами на ли-поле в сто акров. Сначала он чертовски здорово справлялся с работой.

Старшина покончил с заказанной Кромптоном выпивкой. Кромптон повторил заказ и расплатился.

– Я говорил Стэку, – продолжал Гаарис, – что надо их погонять, чтобы добиться работы: у нас обычно работают парни из племени чипетцев, а они народ злой, вероломный, зато, правда, крепкий. Их вождь снабжает нас рабочей силой по контракту на двадцать лет, а в обмен получает ружья. Так они этими ружьями чуть нас всех не перестреляли поодиночке. Ну, это уже другой разговор. Мы тут сразу два дела не делаем.

– Контракт на двадцать лет? – спросил Кромптон. – Выходит, аисы фактически ваши рабы?

– Так оно и есть, – согласился старшина. – Кое-кто из хозяев пытается приукрасить это дело, называет его временной кабалой, возвращением к феодальной экономике. Но это рабство, и почему не называть его своим именем? Да и нет иного способа цивилизовать этот народец. Стэк отлично понимал это. Здоровенный был малый и с бичом управлялся дай бог каждому! Я думал, у него дело пойдет.

– И что же?.. – подзадорил старшину Кромптон и заказал еще виски.

– Сначала он был просто молодцом, – сказал Гаарис. – Лупил их своим черным змеем, исправно получал свою долю в доходе и все прочее. Но не было на него никакой управы. Стал насмерть убивать парней бичом, а ведь замена тоже денег стоит. Я его уговаривал не налегать. Не внял. Однажды его чипетцы взбунтовались, он прикончил из ружья восьмерых – они и убежать не успели. Я поговорил с ним, что называется, по душам. Объяснил ему, что наша задача – заставить аисов работать, а убивать их ни к чему. Конечно, мы рассчитываем, что какой-то процент погибнет. Но Стэк зашел слишком далеко и лишал нас наших доходов.

Старшина вздохнул и закурил сигарету.

– Стэку нравилось пускать в ход бич. Да и многие из наших парней любят это дело. Но Стэк просто удержу не знал. Его чипетцы снова взбунтовались, и ему пришлось прикончить что-то около дюжины их. Но в драке он потерял руку. Ту, в которой бич. Наверно, чипетцы ее и откусили. Ну, я поставил его на работу в сушильню, но и тут он затеял драку и убил четырех аисов. Терпение мое лопнуло. В конце концов, рабочие денег стоят, и нельзя, чтобы какой-то бешеный идиот, стоит ему выйти из себя, убивал их. Я дал Стэку расчет и послал его ко всем чертям.

– Он сказал, куда он собирался путь держать? – спросил Кромптон.

– Он заявил, что аисов надо уничтожить, чтобы освободить место для землян, и что мы в этом ни черта не смыслим. Сказал, что собирается присоединиться к Бдительным. Это что-то вроде кочующей армии, которая контролирует воинственные племена.

Кромптон поблагодарил старшину и спросил, где может размещаться штаб Бдительных.

– Сейчас их лагерь расположен на левом берегу реки Дождей, – сказал Гаарис. – Они там пытаются навязать свои условия сериидам. А вам уж больно нужен этот Стэк?

– Он мой брат, – сказал Кромптон, чувствуя внезапную слабость.

Старшина жестко посмотрел на него.

– Да, – сказал старшина, – родственнички есть родственнички, тут уж ничего не поделаешь. Но хуже вашего братца я в жизни никого не видел, а я-то уж насмотрелся всякого. Оставьте его лучше в покое.

– Я должен найти его, – сказал Кромптон.

Гаарис безразлично пожал плечами:

– Переход до реки Дождей далекий. Я продам вам вьючного мула и провизию и пришлю местного мальчишку, он вас проведет. Вы пойдете по мирным районам, так что доберетесь до Бдительных, будьте спокойны. Надеюсь, что район все еще мирный.

В этот вечер Лумис уговаривал Кромптона отказаться от поисков. Ясно ведь, что Стэк вор и убийца. Какой смысл объединяться с таким?

Но Кромптон чувствовал, что все не так просто. Прежде всего, рассказы о Стэке сами по себе могли быть преувеличением. Но даже если все в них было правдой, это могло означать только одно: Стэк – еще один стереотип, неполноценная моноличность, так же как сами Кромптон и Лумис, не считающаяся с обычными человеческими условностями. Их объединение, слияние изменит Стэка. Он всего лишь восполнит то, чего недостает в Кромптоне и Лумисе, – внесет должную толику агрессивности, жесткости, жизненных сил.

Лумис думал иначе, но согласился молчать до встречи с недостающим компонентом.

Утром Кромптон за непомерную цену купил мулов и снаряжение и на рассвете следующего дня тронулся в путь в сопровождении юноши из чипетцев по имени Рекки.

Через девственные леса вслед за своим проводником Кромптон поднялся на острые горные хребты Томпсона; через покрытые снегами вершины перевалил в узкие гранитные ущелья, где ветер завывал, как мученик в аду; потом спустился еще ниже, в густые, насыщенные испарениями джунгли по другую сторону гор. Лумис, напуганный лишениями долгого пути, отступил в самый дальний уголок сознания Кромптона и возрождался к жизни только по вечерам, когда в лагере уже горел костер и гамак был подвешен. Кромптон, сжав зубы, с налитыми кровью глазами, спотыкаясь, брел сквозь пылающие дни, таща на себе весь груз лишений и поражаясь своей способности так долго переносить тяготы пути.

На восемнадцатый день они вышли на берег мелкой грязной речушки. Это, сказал Рекки, и есть река Дождей. В двух милях от того места они обнаружили лагерь Бдительных.

Командир Бдительных, полковник Прентис, был высоким, худощавым, сероглазым человеком со всеми признаками недавно перенесенной изнуряющей лихорадки. Он очень хорошо помнил Стэка.

– Да, некоторое время он был с нами. Я сомневался, стоит ли его принимать. Прежде всего его репутация. К тому же однорук… Но он научился стрелять левой рукой лучше, чем иные делают это правой, а его правую культю прикрывал бронзовый зажим. Он сам его сделал и приспособил паз для мачете. Сильный был малый, скажу я вам! Он был с нами почти два года. Затем я его отчислил.

– За что? – спросил Кромптон.

Командир с грустью вздохнул:

– Вопреки общему мнению, мы, Бдительные, вовсе не разбойничья армия завоевателей. Мы здесь не для того, чтобы казнить и уничтожать туземцев. Мы здесь не для того, чтобы под тем или иным предлогом захватывать новые территории. Здесь мы для того, чтобы провести в жизнь договор, который основывался бы на глубоком доверии между аисами и поселенцами, не допускал бы набегов ни со стороны аисов, ни со стороны землян, и, главное, чтобы сохранялся мир. Стэку, с его тупой головой, трудно было понять это.

Видимо, Кромптон немного изменился в лице, потому что командир сочувственно кивнул:

– Вы ведь знаете его, э? Тогда вы сможете представить себе, как это случилось. Я не хотел терять его. Он был сильным, способным солдатом, искусным в лесной и горной науке, чувствующим себя в джунглях как дома. Пограничные патрули расставлены редко, и у нас каждый человек на счету. Стэк был ценным солдатом. Я приказывал сержантам следить за его поведением и не допускать жестокости в отношении туземцев. В течение какого-то времени это действовало. Стэк очень старался. Он изучал наши правила, наш кодекс, наш образ жизни. Его репутация стала безупречной. И вдруг этот случай на Вершине Тени, о котором вы, я полагаю, слышали.

– Нет, не слыхал, – признался Кромптон.

– Да ну! Я думал, на Венере все знают о нем. Ну, так вот как было дело. Патруль, в котором находился тогда Стэк, окружил племя аисов, оставшееся вне закона и причинявшее нам много хлопот. Их препровождали в особую резервацию, расположенную на Вершине Тени. На марше они учинили беспорядок, драку. У одного из аисов был нож, он рубанул им Стэка по левому запястью. По-видимому, потеряв одну руку, Стэк стал особенно чувствителен к возможности потерять и вторую. Рана была пустяковая, но Стэк впал в неистовство. Из автомата он застрелил аборигена, а потом перестрелял и всех других. Остановить его не могли, и лейтенанту пришлось ударить его дубинкой; он потерял сознание. Этим поступком Стэка был нанесен ни с чем не соизмеримый ущерб отношениям землян с аисами. Оставить такого человека в своей группе я не мог. Он нуждается прежде всего в психиатре. Я его отчислил.

– А где он теперь? – спросил Кромптон.

– Но почему вы так интересуетесь этим человеком? – резко спросил командир.

– Он мой сводный брат.

– Понятно. Я слышал, что Стэк отправился в порт Нью-Харлем и какое-то время работал в доках. Сошелся там с парнем по имени Бартон Финч. Оба попали в тюрьму за пьянство и дебош; потом их выпустили, и они вернулись на границу в Белые Тучи. Сейчас Стэк и Финч – владельцы маленькой лавки где-то возле Кровавой Дельты.

Кромптон устало потер лоб и сказал:

– Как туда добраться?

– На каноэ, – ответил командир. – Нужно спуститься по реке Дождей до развилки. Левый рукав и есть Кровавая река. До самой Кровавой Дельты она судоходна. Но я не советую вам пускаться в это путешествие. Во-первых, это чрезвычайно рискованно. Во-вторых, это бесполезно, вы ничем не поможете Стэку. Он прирожденный убийца. Лучше всего оставить его в покое в этом пограничном городишке, где он не может причинить большого вреда.

– Я должен добраться до него, – сказал Кромптон, чувствуя, как неожиданно пересохло у него во рту.

– Законом это не возбраняется, – сказал командир с видом человека, исполнившего свой долг.

Кромптон обнаружил, что Кровавая Дельта – самая крайняя граница освоенного человеком района Венеры. Город находится в центре расположения враждебных людям племен грелов и тэнтцы; с ними был заключен непрочный мир, но приходилось закрывать глаза на непрекращающуюся партизанскую войну, которую вели эти племена. В Дельта-краю можно было стать богачом. Аборигены приносили бриллианты и рубины величиной с кулак, мешки с редчайшими пряностями или случайные находки, резьбу по дереву из затерянного города Алтерна. Они обменивали все эти ценности на оружие и снаряжение, которое затем энергично использовали против тех же торговцев или друг против друга. Таким образом, в Дельте можно было найти и состояние, и смерть – смерть медленную и мучительную. На Кровавой реке, что тихим потоком кралась сквозь сердце края, таились свои особые опасности, которые уносили в мир иной не менее пятидесяти процентов путешественников, рискнувших пуститься в плавание по этой реке.

Кромптон решительно отказался от всех разумных доводов. Теперь до их недостающего компонента Дэна Стэка было рукой подать. Виден стал конец их странствий, и Кромптон твердо решил достичь его. Он купил каноэ, нанял четырех гребцов-аборигенов, приобрел оборудование, ружья, снаряжение и условился, что выходят они на рассвете.

Но в ночь перед отъездом взбунтовался Лумис.

Они находились в маленькой палатке на краю лагеря, которую полковник предоставил в распоряжение Кромптона. При свете коптящей керосиновой лампы Кромптон набивал патронташ патронами и настолько углубился в это занятие, что не замечал, да и не хотел замечать, ничего другого.

Тут Лумис подал голос:

– А ну-ка послушай меня. Я признал тебя господином в нашем союзе. Я не предпринял ни одной попытки завладеть телом. Я всегда был в хорошем настроении и помогал тебе сохранять хорошее расположение духа, пока мы тащились по этой Венере. Верно?

– Да, верно, – неохотно согласился Кромптон, откладывая в сторону патронташ.

– Я сделал все, что было в моих силах, но это уж слишком. Я согласен на реинтеграцию, но не с маньяком-убийцей. И не говори мне об однобокости! Стэк убийца, и я не хочу иметь с ним ничего общего.

– Он часть нас, – возразил Кромптон.

– Ну и что? Прислушайся к себе, Кромптон! Из нас троих ты, по-видимому, больше всех соприкасался с действительностью. А теперь ты, как одержимый, готов послать нас на смерть в этой паршивой реке!

– Все будет хорошо, – не очень убежденно сказал Кромптон.

– Будет ли? – усомнился Лумис. – Ты слышал, что рассказывают об этой Кровавой реке? Но предположим, мы пройдем эту реку, что нас ждет в Дельте? Маньяк-убийца! Он уничтожит нас, Кромптон!

Подходящего ответа Кромптон не нашел. Раскрывшиеся в процессе поисков черты характера Стэка все больше ужасали Кромптона, зато все сильнее захватывала его мысль, что Стэка необходимо разыскать. Лумис никогда не хотел реинтеграции, для него эта проблема возникла под воздействием внешних обстоятельств, а не в результате внутренней потребности. А у Кромптона вся жизнь была подчинена одной страсти – достичь человеческой полноты, выйти за искусственные рамки своей личности. Без Стэка слияние было невозможно. С ним появлялась надежда, пусть крошечная.

– Мы едем, – сказал Кромптон.

– Элистер, пожалуйста. Ты и я, мы прекрасно уживаемся друг с другом. Нам и без Стэка будет очень хорошо. Давай вернемся на Марс или на Землю.

Кромптон покачал головой. Он уже чувствовал, что между ним и Лумисом существуют глубокие, непримиримые разногласия. Он понимал, что наступит время, когда эти трещины расползутся во всех направлениях, и тогда без реинтеграции он и Лумис станут развиваться каждый по-своему – и это в одном-то общем теле!

Такое могло кончиться только безумием.

– Ты не хочешь вернуться? – спросил Лумис.

– Нет.

– Ну держись!

Личность Лумиса внезапно перешла в атаку и захватила частичный контроль над двигательными функциями тела. На какое-то время Кромптон был оглушен. Потом, почувствовав, как из его рук уплывает власть, он свирепо схватился с Лумисом, и битва началась.

Это была война в безмолвии, война при свете коптящей керосиновой лампы, который все больше бледнел с наступлением утра. Полем боя служил мозг Кромптона. Наградой за победу служило тело Кромптона. Оно лежало, содрогаясь, на подвесной парусиновой койке, пот стекал с его лба, ничего не выражающие глаза уставились на лампу, на лбу, не переставая, дергалась жилка.

Личность Кромптона была главенствующей, но разногласия с Лумисом и чувство вины ослабили его, а груз собственных сомнений угнетал. Лумис, хоть и слабее по своей натуре, на этот раз, уверенный в собственной правоте, боролся отчаянно; он сумел овладеть жизненными и двигательными центрами организма и заблокировать поток опасных для него антител.

На долгие часы две личности сплелись в поединке, и тело Кромптона как в лихорадке стонало и корчилось в подвесной койке. Наконец, когда серый рассвет заглянул в палатку, Лумис начал одолевать. Кромптон весь подобрался в последнем броске, но у него не хватило сил. Тело Кромптона уже угрожающе перегрелось в этой битве; еще немного – и ни для одной из личностей не останется оболочки.

Лумис, которого не угнетали ни угрызения совести, ни сомнения, продолжал нажимать и захватил наконец все жизненные и двигательные функции, центры организма.

И когда солнце встало, победа целиком и полностью принадлежала Лумису.

Лумис встал на трясущиеся ноги, потрогал щетину на подбородке, потер онемевшие пальцы, осмотрелся. Теперь это было его тело. Впервые после отъезда с Марса он видел и чувствовал непосредственно, сам, информация от внешнего мира больше не фильтровалась и не ретранслировалась через Кромптона. Приятно было вдыхать застоявшийся воздух, чувствовать на себе одежду, быть голодным, жить! Он возвратился из мира серых теней в мир сверкающих красок. Это чудо! Он хотел, чтобы так было всегда.

Бедный Кромптон!

– Не волнуйся, старик. Знаешь, я и для тебя постараюсь.

Ответа не последовало.

– Мы вернемся на Марс, – продолжал Лумис. – Снова в Элдерберг. Все образуется.

Кромптон не хотел или не мог отвечать. Это слегка обеспокоило Лумиса.

– Где ты там, Кромптон? Как чувствуешь себя?

Молчание.

Лумис нахмурился и заспешил в палатку полковника.

– Я передумал, не буду я искать Дэна Стэка, – сказал Лумис полковнику. – Кажется, он действительно слишком далеко зашел.

– Вы приняли мудрое решение, – сказал командир.

– Так я хочу немедленно вернуться на Марс.

Полковник кивнул:

– Все космические корабли отправляются из порта Нью-Харлем, куда вы в свое время прибыли.

– Как мне добраться до него?

– Это не так-то просто, – сказал ему полковник. – Думаю, что смогу дать вам проводника из местных. Вам придется снова пересечь горы Томпсона до У-Баркара. Советую вам на сей раз ехать долиной Дессет, поскольку по центральным лесам бродят сейчас орды Кмитки, а от них всего можно ожидать. Вы достигнете У-Баркара в период ливней, так что перебраться в Депотсвилл на лодках вам вряд ли удастся. Если вы окажетесь там вовремя, то сумеете присоединиться к каравану, переправляющему соль по кратчайшему пути через ущелье Ножа. Если не успеете, вы сравнительно легко определите направление по компасу, если учтете отклонения, характерные для данных районов. Но в Депотсвилле вы будете в самый разгар ливневых дождей. Это, я вам скажу, зрелище! Возможно, вам посчастливится поймать вертолет до Нью-Сент-Дэнниса или до Восточных Болот, но сомневаюсь, чтобы они летали, – из-за зикра. Эти ураганы очень опасны для авиации. Так что, может быть, вы сядете на колесный пароход до Восточных Болот, а там на грузовом судне спуститесь по Инланд-Зее до порта Нью-Харлем. По-моему, вдоль южного берега есть несколько удобных бухт, где можно укрыться от непогоды. Я-то предпочитаю путешествовать по земле или по воздуху. Ну а вам, конечно, придется решать самому, каким путем добраться до порта Нью-Харлем.

– Спасибо, – еле выговорил Лумис.

– Сообщите мне ваше решение, – сказал полковник.

Лумис поблагодарил его и в сильном возбуждении вернулся в палатку. Он размышлял над новым, предстоящим ему путешествием через горы и болота, сквозь первобытные поселения, мимо диких бродячих орд. Он ясно представил себе осложнения, связанные с дождями и бурями. Никогда прежде его богатое воображение не рисовало с такой яркостью жутких картин тяжелого пути.

Трудно было добраться сюда; но куда труднее будет возвращаться. Ведь на этот раз его тонкая душа эстета будет лишена защиты спокойного, многострадального Кромптона. Ему, Лумису, придется принимать на себя удары ветра, дождя, переносить голод, жажду, усталость, страхи. Ему, Лумису, придется есть грубую пищу и пить вонючую воду. И ему, Лумису, придется выполнять все мелкие будничные обязанности, связанные с путешествием, которые раньше тащил на своих плечах Кромптон, а он, Лумис, и не думал о них.

Справится ли он? Он ведь дитя города, продукт цивилизации. Его волновали сложные повороты, извивы человеческой натуры, а не причуды и страсти природы. Обитая в тщательно отделанных человеческих норах, в сложных лабиринтах муравейников-городов, он не сталкивался с грубым, неспокойным миром неба и солнца. Отделенный от этого мира тротуарами, дверями, окнами и потолками, он стал сомневаться в мощи того гигантского, все перемалывающего механизма природы, которую так соблазнительно описывали в своих произведениях старые писатели и которая поставляла такие прелестные образы для стихов и песен. Лумису, привыкшему нежиться под мягким солнцем спокойного летнего марсианского дня или сонно прислушиваться к свисту ветра за окном в штормовую ночь, всегда казалось, что природу сильно переоценивают.

Но теперь волей-неволей он должен взять в свои руки и тяжесть ноши, и штурвал управления.

Лумис подумал обо всем этом, и ему вдруг совершенно явственно представился его собственный конец. Он увидел себя в тот миг, когда силы его иссякнут и он будет лежать в открытом всем ветрам ущелье или понуря голову сидеть под проливным дождем в болотах. Он попытается продолжить путь, обретя третье дыхание, которое, как говорят, лежит за пределами усталости. Но не обретет его и, одинокий, обессиленный, затеряется в бесконечности. Тут ему покажется, что сохранение жизни требует слишком много усилий и напряжения. И как уже многие до него, он сдастся, ляжет и будет ждать смерти, смирившись с поражением.

Лумис прошептал:

– Кромптон?..

Нет ответа.

– Кромптон! Ты слышишь меня? Я возвращаю тебе власть. Только вытащи нас из этой жирной оранжереи. Верни нас на Землю или на Марс! Кромптон, я не хочу умирать!

По-прежнему нет ответа.

– Ну хорошо, Кромптон, – сиплым шепотом произнес Лумис. – Ты победил. Твоя взяла. Делай что хочешь. Я сдаюсь, все твое. Только, пожалуйста, прими власть!

– Спасибо, – ледяным тоном сказал Кромптон и взял на себя контроль над телом Кромптона.

Через десять минут он снова был в палатке у полковника и сообщал ему о своем решении. Командир устало кивнул, а про себя подумал, что ему никогда не понять рода человеческого.

Вскоре Кромптон уже сидел посреди большого, выдолбленного из ствола каноэ, загроможденного всякими товарами. Гребцы грянули бодрую песню и пустились в путь по реке. Кромптон обернулся назад и долго смотрел на палатки лагеря Бдительных, пока они не исчезли за излучиной реки.

Путешествие по Кровавой реке было для Кромптона точно возвращением к истоку времен. Шесть аборигенов в молчаливом согласии погружали весла в воду, и каноэ, как водяной паук, скользило по раздольному, спокойному течению реки. С берега над рекой свешивались гигантские папоротники, они мелко дрожали, когда каноэ проходило близко, и в страстном порыве тянулись к нему своими длинными стеблями. Тогда гребцы поднимали тревожный крик, лодка устремлялась на середину потока, и папоротники снова поникали над водой, разомлевшие от полуденной жары. Они проплывали места, где ветки деревьев сплетались над головой в темно-зеленый тоннель. Тогда гребцы и Кромптон укрывались под тентом, пуская лодку на волю волн, и слышали мягкие всплески падающих вокруг ядовитых капель. Затем лодка вновь вырывалась на белый сверкающий свет, и аборигены снова брались за весла.

– Жуть! – нервно сказал Лумис.

– Да, жутко, – согласился Кромптон, сам содрогаясь от страха перед окружающим.

Кровавая река несла их в самые глубины континента. По ночам, пристав к валуну посреди реки, они слышали боевой клич враждебных аисов. Однажды днем два каноэ аисов устремились в погоню за их лодкой. Гребцы Кромптона нажали изо всех сил, и лодка помчалась вперед. Враги упорно гнались за ними. Кромптон вынул ружье и ждал. Но его гребцы, подгоняемые страхом, подналегли, и скоро преследователи остались далеко позади за очередным изгибом реки.

Все вздохнули свободнее. Но в узкой протоке с обоих берегов на них пролился поток стрел. Один из гребцов, пронзенный четырьмя стрелами, повалился на борт. Снова нажали на весла, и скоро лодка оказалась вне досягаемости для врагов.

Мертвого аиса сбросили за борт, и голодные речные обитатели устремились к добыче. После этого огромное панцирное чудовище с клешнями как у краба долго плыло за их каноэ в ожидании новой жертвы и то и дело высовывало из воды свою круглую голову. Даже ружейные выстрелы не могли отогнать его. Постоянное присутствие чудовища приводило Кромптона в ужас.

Чудовище получило еще один обед, когда от серой плесени, прокравшейся в лодку по веслам, умерли два гребца. Крабоподобное чудовище слопало их и осталось ждать следующих. Но это речное божество послужило и защитой Кромптону и его гребцам: пустившаяся было преследовать их ватага врагов, увидев чудовище, подняла невообразимый крик и бросилась наутек, в джунгли.

Чудовище сопровождало лодку все последние сто миль их путешествия. И когда они наконец добрались до поросшей мхом пристани на берегу реки, оно остановилось, некоторое время недовольно наблюдало за людьми, а потом тронулось обратно вверх по реке.

Гребцы причалили к полуразрушенной пристани. Кромптон вскарабкался на нее и увидел кусок доски, замалеванный красной краской. Он повернул доску и прочитал: «Кровавая Дельта. Население – 92».

Дальше не было ничего, кроме джунглей. Они достигли последнего пристанища Дэна Стэка.

Узкая заросшая тропинка вела от пристани к просеке в джунглях. Там, на просеке, виднелось что-то похожее на город-призрак. Ни души не было на его единственной пыльной улице, никто не выглядывал из окон низких некрашеных домов. Городок в молчании пекся в белом сиянии полудня, и, кроме шарканья своих собственных, утопавших в пыли ботинок, Кромптон не слышал ни звука.

– Не нравится мне здесь, – сказал Лумис.

Кромптон медленно шел по улице. Вот он минул ряд складов, на стенах которых корявыми буквами были выведены имена их владельцев. Он прошел мимо пустого салуна, дверь которого болталась на единственной петле, а окна с занавесками от москитов были разбиты. Уже остались позади три пустых магазина, и тут он увидел четвертый, с вывеской «Стэк и Финч, провиант».

Кромптон вошел. На полу в аккуратных связках лежали товары, еще большее количество их свешивалось со стропил. Внутри никого не было видно.

– Есть кто-нибудь? – позвал Кромптон. Не получив ответа, он снова вышел на улицу.

На противоположном конце городка Кромптон набрел на крепкое здание, что-то вроде амбара. Возле него на табурете сидел загорелый усатый мужчина лет пятидесяти. У него за пояс был засунут револьвер. Табурет качался на двух ножках, мужчина, казалось, дремал, опираясь о стену амбара.

– Дэн Стэк? – спросил Кромптон.

– Там, – указал незнакомец на дверь амбара.

Кромптон направился к двери. Усач сделал движение, и револьвер оказался в его руке.

– Прочь от двери, – сказал он.

– Почему? Что случилось?

– Вы что, не знаете, что ль? – спросил усач.

– Нет! А вы кто такой?

– Я Эд Тайлер, шериф, назначен гражданами Кровавой Дельты, утвержден в должности командиром Бдительных. Стэк сидит в тюрьме. Этот самый амбар и есть тюрьма пока что.

– Ну и сколько ему сидеть? – спросил Кромптон.

– Точно два часа.

– Можно мне с ним поговорить?

– Не-е-е.

– А когда он выйдет, можно будет?

– Ясное дело, – сказал Тайлер. – Но сомневаюсь, чтобы он вам ответил.

– Почему?

Шериф криво усмехнулся:

– Стэк будет в тюрьме точно два часа, а после этого мы его возьмем из тюрьмы и повесим. А уж когда мы покончим с этим делом, то с удовольствием устроим вам разговорчик с ним, о чем только пожелаете. Но, как я уже сказал, вряд ли он вам ответит.

Кромптон слишком устал, чтобы почувствовать удар. Он спросил:

– А что сделал Стэк?

– Убил.

– Аборигена?

– Черта с два! – с отвращением ответил Тайлер. – Кому какое дело до аборигенов, будь они прокляты! Стэк убил человека, его зовут Бартон Финч. Это же его собственный компаньон! Финч еще жив, но вот-вот кончится. Старый док сказал, что он не протянет и дня, значит, это убийство. Стэка судил суд равных ему по положению присяжных заседателей, его признали виновным в убийстве Бартона Финча, в том еще, что он сломал ногу Билли Родберну и два ребра Эли Талботу, что он разнес салун Мориарти и нарушил порядок в городе. Судья – это я – приговорил повесить его, и как можно скорее. Выходит, сегодня, как только ребята вернутся с новой дамбы, где они сейчас работают, его и повесят.

– Когда состоялся суд?

– Сегодня утром.

– А убийство?

– Часа за три до суда.

– Быстрая работа, – заметил Кромптон.

– Мы здесь, в Кровавой Дельте, попусту время не тратим, – с гордостью ответил Тайлер.

– Да, я догадываюсь, – сказал Кромптон. – Вы даже вешаете человека до того, как его жертва скончалась.

– Я же вам сказал – Финч кончается, – ответил Тайлер, и глаза его сузились в щелочку. – Вы потише, незнакомец, не путайтесь в дела Кровавой Дельты, если они касаются правосудия, не то вам тут не поздоровится. Нам не нужны все эти штучки-дрючки крючкотворов, чтобы разобраться, кто прав, кто виноват.

Лумис возбужденно зашептал Кромптону:

– Оставь ты все это, пошли отсюда.

Кромптон не обратил на него внимания. Он сказал шерифу:

– Мистер Тайлер, Дэн Стэк – мой сводный брат.

– Тем хуже для вас, – сказал Тайлер.

– Мне в самом деле необходимо с ним увидеться. Всего на пять минут. Чтобы передать ему письмо от матери.

– Ничего не выйдет, – ответил шериф.

Кромптон порылся в кармане и вытащил засаленную пачку денег.

– Всего две минуты.

– Хорошо. Пожалуй, я смогу… А, черт!

Проследив взгляд Тайлера, Кромптон увидел большую группу людей, шагавших к ним по пыльной улице.

– Ну вот и ребята, – сказал Тайлер. – Теперь уж ничего не получится, если бы даже я и захотел. Пожалуй, вы можете присутствовать при повешении.

Кромптон отошел в сторону. В группе было по меньшей мере человек пятьдесят, а там шли еще и еще. Большинство из них были люди высокие, с дубленой кожей, огрубелыми лицами – словом, те, с кем шутки плохи, и почти у всех на поясе болталось оружие. Они коротко переговорили с шерифом.

– Не делай глупостей, – предупредил Лумис.

– А что я могу сделать? – возразил Кромптон.

Шериф Тайлер отворил дверь амбара. Несколько человек вошли туда и вскоре вернулись, волоча за собой арестанта. Кромптон не мог разглядеть его – толпа людей сомкнулась вокруг Стэка.

Кромптон шел за толпой, которая тащила осужденного в противоположный конец городка, где через сук крепкого дерева уже была перекинута веревка.

– Пора кончать с ним! – кричала толпа.

– Ребята! – прозвучал сдавленный голос Дэна Стэка. – Дайте слово сказать.

– К чертям собачьим! – крикнул кто-то. – Кончай с ним!

– Мое последнее слово! – выкрикнул Стэк.

Неожиданно за него вступился шериф:

– Пусть скажет свою речь, ребята, по праву умирающего. Давай, Стэк, только не очень затягивай.

Они поставили Дэна Стэка на фургон, накинули ему петлю на шею, другой конец веревки подхватила дюжина рук. Наконец-то Кромптон увидел его. Он уставился на этот столь долго разыскиваемый сегмент самого себя и смотрел на него как зачарованный.

Дэн Стэк был крупный, ладно скроенный человек. Его полное, изрезанное морщинами лицо выражало тревогу, ненависть, страх, в нем угадывались буйный нрав, тайные пороки и затаенные горести. У него были широкие, будто вывернутые, ноздри, толстогубый рот с крупными редкими зубами и узкие, вероломные глаза. Жесткие черные волосы свисали на разгоряченный лоб, черная щетина выступала на горящих щеках. Весь облик его выдавал темперамент холерика, порожденный Воздухом, – с избытком горячей желтой желчи, из-за которой человек легко впадает в гнев и лишается рассудка.

Стэк смотрел поверх голов в раскаленное добела небо. Медленно опустил он голову, и бронзовая культя правой руки полыхнула красным в ровном ослепительном свете дня.

– Ребята, я сделал много плохого в своей жизни, – начал Стэк.

– И это ты нам рассказываешь? – выкрикнули из толпы.

– Я был лжецом и обманщиком, – орал Стэк. – Я ударил девушку, которую любил, и ударил ее крепко, чтобы сделать ей больно. Я обокрал моих дорогих родителей. Я проливал кровь несчастных аборигенов этой планеты. Ребята, я жил не по-хорошему.

Толпа хохотала над его покаянной речью.

– Но я хочу, чтобы вы знали, – орал Стэк. – Я хочу, чтобы вы знали, что я боролся со своей греховной натурой и пытался ее победить. Я сражался как мужчина со старым дьяволом в моей душе, уж это точно. Я вступил в отряд Бдительных, и два года я был человек как человек. А потом опять навалилось на меня безумие, и я убил…

– Ты кончил? – спросил шериф.

– Но я хочу, чтобы вы знали одну вещь, – завопил Стэк, и глаза вылезли из орбит на его красном от возбуждения лице. – Я признаюсь, что совершал дурные поступки, я признаюсь в этом полностью, без всякого принуждения. Но, ребята, я не убивал Бартона Финча!

– Хорошо, – сказал шериф. – Если у тебя все, то пора приступать к делу.

Стэк закричал:

– Послушайте меня! Финч был моим другом, моим единственным другом на всем белом свете! Я просто пытался помочь ему, я встряхнул его немного, чтобы привести в чувство. А когда он так и не пришел в себя, я, наверно, потерял голову, и тут я расколошматил салун Мориарти и поломал пару ребят. Но клянусь Богом, я не причинял зла Финчу!

– Ну, ты наконец кончил? – спросил шериф.

Стэк открыл было рот, снова закрыл его и кивнул.

– Порядок, ребята! Начнем! – сказал шериф.

Люди стали двигать фургон, на котором стоял Стэк.

И тут Стэк с выражением бесконечного отчаяния на лице заметил в толпе Кромптона.

И узнал его.

Лумис очень быстро говорил Кромптону:

– Будь осторожен, не принимай его речей всерьез, ничего не делай, не верь ему, оглянись на его прошлое, вспомни всю его жизнь, он погубит нас, разнесет нас на кусочки. Он доминанта, он сильный, он убийца, он зло.

В какую-то долю секунды Кромптон вспомнил предостережение доктора Берренгера: «Безумие или нечто похуже…»

Лумис продолжал бубнить:

– Совершенно испорченный, злой, никчемный, абсолютно безнадежный…

Но Стэк был частью Кромптона. Стэк так же страстно желал перемены, боролся за власть над собой, терпел поражение и снова боролся. Стэк не был безнадежным, так же как Лумис, как он сам.

Но правда ли то, что говорил Стэк? Или эта вдохновенная речь была последним обращением к слушателям в надежде изменить приговор?

Он должен поверить Стэку. Он обязан протянуть руку помощи Стэку.

Как только фургон стронулся с места, глаза Стэка и Кромптона встретились. Кромптон принял решение и позволил Стэку войти в себя.

Толпа зарычала, когда тело Стэка свалилось с края повозки и после минутной страшной судороги безжизненно повисло на натянувшемся канате. А Кромптон пошатнулся как от удара – сознание Стэка вошло в него.

И он упал без памяти.

Кромптон очнулся в маленькой, едва освещенной комнате на кровати.

– Ну как вы там, в порядке? – услышал он голос. В наклонившемся над ним человеке Кромптон узнал шерифа Тайлера.

– Да, теперь прекрасно, – автоматически ответил Кромптон.

– Понятно, повешение для такого цивилизованного человека штука тяжелая. Думаю, вы и без меня теперь обойдетесь, ладно?

– Конечно, – тупо ответил Кромптон.

– Вот и хорошо, а то у меня там работы… Через часок-другой забегу взглянуть на вас.

Тайлер ушел. Кромптон принялся тщательно обследовать самого себя.

Реинтеграция… Слияние… Завершение… Достиг ли он всего этого во время целительного обморока? Кромптон принялся осторожно обследовать свое сознание.

Вот Лумис, безутешно причитающий, страшно испуганный, лепечущий об Оранжевой пустыне, о путешествиях и стоянках в Бриллиантовых горах, о женщинах, о чувствах, о роскоши, о прекрасном.

А вот и Стэк, солидный и неподвижный, не слившийся с ними.

Кромптон поговорил с ним, прочел его мысли и понял, что Стэк был абсолютно, до конца честен в своей последней речи. Стэк искренне желал изменений, самоконтроля, выдержки.

Но Кромптон понял также, что Стэк абсолютно, ни на йоту не способен измениться, обрести самоконтроль, выдержку. Он и сейчас, несмотря на все свои старания подавить зло, был исполнен страстного желания отомстить. Его мысли яростно громыхали – полная противоположность визгливым причитаниям Лумиса. Мечты об отмщении, безумные планы завоевать всю Венеру всплывали в его мозгу. Сделать что-либо с этими проклятыми аборигенами, стереть их с лица планеты, чтобы предоставить всю ее в полное распоряжение землян. Разорвать этого проклятого Тайлера на кусочки. Расстрелять из пулемета весь город, а потом выдать это за проделки аборигенов. Собрать общество посвященных, создать собственную армию почитателей Стэка на основе железной дисциплины, и чтобы никакой слабости, никаких колебаний. Перерезать Бдительных, и тогда никого не останется на пути завоеваний, убийств, мести, неистовства, террора!

Осыпаемый ударами с обеих сторон, Кромптон попытался восстановить равновесие, распространить свою власть на оба своих компонента. Он начал сражение за слияние их в единое целое. Устойчивое целое. Но компоненты, в свою очередь, бились каждый за свою автономию. Линии расщепления углублялись, появились новые, непримиримые причины для раскола, и Кромптон почувствовал, как шатается его собственная устойчивость, как ставится под угрозу его рассудок.

Потом вдруг у Дэна Стэка, с его упорной, но тщетной борьбой за изменения, наступил момент просветления.

– Очень сожалею, – сказал он Кромптону. – Ничего не могу поделать. Нужен еще и тот, другой.

– Кто другой?

– Я пытался, – простонал Стэк. – Я пытался измениться. Но слишком много было во мне всякого… то горячего… то холодного. Думал, смогу сам вылечиться. И пошел на расщепление.

– На что?!

– Вы что, не слышите? – спросил Стэк. – Я… я тоже шизоид. Скрытый. Это проявилось здесь, на Венере. Когда я вернулся в порт Нью-Харлем, я обзавелся еще одним телом Дюрьера и разделился… Я думал, станет легче, если я буду проще. Но ошибся!

– Так есть еще один наш компонент?! – воскликнул Кромптон. – Конечно, без него мы не можем реинтегрировать. Кто он, где?

– Я пытался, – стонал Стэк. – Ох, я же пытался! Мы с ним были как братья, он и я. Я думал, я смогу научиться у него, он был такой тихий, терпеливый и спокойный. Я учился! Но тут он начал сдавать…

– Кто это был? – спросил Кромптон.

– Как я старался ему помочь, вытряхнуть из него эту блажь. Но он быстро терял силы, ему совсем не хотелось жить. Я утратил последнюю надежду и от этого немного взбесился и встряхнул его, а потом разгромил салун Мориарти. Но я не убивал Бартона Финча. Он просто не хотел жить!

– Так наш последний компонент Финч?

– Да! Вы должны пойти к Финчу, пока он еще не отдал концы, и затащить его в себя. Он лежит в маленькой задней комнатке лавки. Поторопитесь…

И Стэк снова окунулся в свои грезы о кровавых убийствах, а Лумис забормотал о голубых пещерах Ксанаду.

Кромптон поднял тело Кромптона с кровати и дотащил его до двери. Он видел лавку Стэка в конце улицы.

«Доберись до лавки», – приказал он себе и, спотыкаясь, поплелся вдоль улицы.

Дорога растянулась на миллион миль. Тысячу лет полз он вверх по горам, потом вдоль рек, через пустыни, болота, пещеры, которые опускались до самого центра Земли, а затем опять подымался и переплывал бесчисленные океаны, добираясь до самых дальних берегов. А в конце этого долгого путешествия он пришел в лавку Стэка.

В задней комнате на кушетке, закрытый до самого подбородка простыней, лежал Финч – последняя надежда на реинтеграцию. Поглядев на него, Кромптон осознал всю бесполезность своих исканий.

Финч лежал совсем тихо, с открытыми глазами, уставившись в пустоту отсутствующим, неуловимым взглядом. У него было широкое, белое, абсолютно ничего не выражающее лицо идиота. В плоских, как у Будды, чертах его лица застыло нечеловеческое спокойствие, безразличие ко всему живущему – он ничего не ждет, ничего не хочет. Тонкая струйка слюны стекала из уголка губ, пульс был редким. В этом самом странном их компоненте нашел максимальное выражение темперамент Земли – флегма, которая делает людей пассивными и безразличными ко всему.

Кромптон с трудом справился с подступающим безумием и подполз к кровати Финча. Он вперил взгляд в глаза идиота, пытаясь заставить Финча посмотреть на него, узнать его, соединиться с ним.

В это мгновение Стэк пробудился от своих снов о мщении, и одновременно пробудилось его отчаянное рвение реформатора. Вместе с Кромптоном он стал убеждать идиота посмотреть и увидеть. Даже Лумис поискал и, несмотря на полное изнеможение, нашел в себе силы присоединиться к ним в их общем усилии.

Все трое они не спускали глаз с кретина. И Финч, пробужденный к жизни тремя четвертями своего «я», тремя компонентами, непреодолимо взывающими к воссоединению, сделал последнюю попытку. В его глазах всего на миг мелькнуло сознание. Он узнал.

И влился в Кромптона.

Кромптон почувствовал, как свойства Финча – бесконечное спокойствие и терпимость – затопили его. Четыре основных темперамента человека, в основе которых лежат Земля, Воздух, Огонь и Вода, соединились. И слияние стало наконец возможным.

Но что это такое? Что происходит? Какие силы пущены в ход и берут теперь верх?

Раздирая ногтями горло, Кромптон издал пронзительный вопль и свалился замертво на пол рядом с трупом Финча.

Когда лежащий на полу открыл глаза, он зевнул и сладко потянулся, испытывая несказанное удовольствие от света, и воздуха, и ярких красок, от чувства удовлетворения и сознания того, что есть в этом мире дело, которое он должен исполнить, есть любовь, которую ему предстоит испытать, и есть еще целая жизнь, которую нужно прожить.

Тело, бывшее собственностью Элистера Кромптона, временным убежищем Эдгара Лумиса, Дэна Стэка и Бартона Финча, встало на ноги. Оно осознало, что настал час найти для себя новое имя.

Примечания

1

Пьеса Дж. Б. Шоу (1904).

2

Сублимация – психическое явление, заключающееся в вытеснении инстинктов (сексуальных комплексов).

3

Кордит – бездымный нитроглицериновый порох.

Content

Роберт Шекли
Билет на планету Транай

Седьмая жертва

Бремя человека

Ловушка

Билет на планету Транай

Ничего лишнего

Само совершенство

Стоимость жизни

Робот-коробейник по имени Рекс

Что в нас заложено

Пушка, которая не бабахает

Рыболовный сезон

Проблема туземцев

Четыре стихии

Примечания