Тайная стража России

Очерки истории отечественных органов госбезопасности

Книга 5

На страже трона

А.И. Логинов

Департамент полиции против религиозно-политического сепаратизма и революционного движения в Российской империи в конце XIX — начале ХХ вв

Традиционно основное внимание исследователей сосредотачивается на фактической стороне деятельности органов государственной безопасности Российской империи — оперативно-розыскной работе лиц, представлявших опасность для государства, проведении спецопераций, предотвращении и ликвидации последствий терактов, следственной и превентивной работе и т. п. Но особую актуальность имеет изучение аналитической деятельности Департамента полиции (ДП) МВД, что во многом определяло практическую деятельность его структурных подразделений не только в различных уголках России, но и за рубежом.

В документах Департамента полиции 1903–1914 гг. выделяется три наиболее тревожных направления — активизация в России движения «революционного социализма», разведывательной работы других государств и религиозно-просветительской деятельности организаций неправославного толка.

Сконцентрируем внимание на идеологических антиподах российского царизма, нашедших формальное отражение в религиозной плоскости — деятельности сионистов и римско-католической церкви.

Деятельность ДП против религиозного сепаратизма в контексте революционного движения в Российской империи в конце XIX — начале ХХ вв. является крайне поучительной, но не в полной мере изученной темой. Следует отметить необходимость комплексного подхода для рассмотрения этого вопроса, введение в оборот ранее неизвестных архивных документов, а также дополнительную трактовку, под новым углом зрения, уже известной исторической информации.

В записке, поданной Николаю I в 1835 г., вскоре после издания нового «Положения о евреях», прямо указывалось на угрозу появления опасного «самозванца», «нового Бар-Кохбы», способного поднять еврейский народ на открытое выступление против имперской власти. Источником потенциальной опасности в проекте объявлялась хасидская среда. Капитану Корпуса жандармов А. Васильеву, состоявшем «для особых поручений» при А.Х. Бенкендорфе и являвшимся автором записки на имя императора, была очевидной потенциальная опасность еврейского заговора и еврейского бунта. По мнению Васильева, вместо того, чтобы потакать «преступной» деятельности цадиков, российская власть должна была объявить их фактически «вне закона». Каждый из цадиков мог «подстрекать народ на противоборство правительству». Он предлагал легализовать уже существующие еврейские «тайные общества», учредив «Бевсдины» (раввинские суды)[1].

Слово «хуссид» («хасид»), по мнению капитана Васильева, означало «почти то же, что иллюминат», что в российском политическом словаре обозначало масонскую организацию, которая ставила перед собой целью захват власти в ряде государств[2]. Примечательно, что характеристика хасидов как еврейских «иллюминатов» присутствовала и в «Мнении о евреях» Г.Р. Державина, который указывал на опасность идеи централизации управления евреями[3].

Во второй половине XIX в. предметом тревоги и розыскной заботы МВД стало движение жидовствующих, активно распространявшееся среди русского крестьянства центральных черноземных губерний России[4].

Таким образом, можно утверждать, что органы государственной безопасности Российской империи имели длительные традиции настороженного восприятия идеолого-просветительской деятельности еврейских раввинов. После раздела Речи Посполитой сотни тысяч польских евреев оказались под российской юрисдикцией, хотя до этого русская территория была для них практически закрыта.

Поступательный рост революционного движения в Российской империи, наметившийся уже в конце 1840-х гг., выдвинул на одну из ведущих ролей поляков католического вероисповедания и евреев, традиционно исповедовавших иудаизм. В разной степени это нашло отражение в работах прошлых лет, предназначенных для обучения и сотрудников Департамента полиции, и для практического применения ими информации. Это работы А.П. Малышевского, С.С. Татищева, Н.Н. Голицына, А.А. Лопухина, Е.К. Климовича, Ф.С. Рожанова[5].

При этом надо учитывать взаимопроникающее влияние революционных идей с политическими идеями, основанными на религиозном фундаменте. Так, П.А. Кропоткин отмечал в статье «Ещё об анархизме и сионизме», вышедшей в свет в 1900 г., положительное влияние идей сионизма и «еврейской пропаганды» в развитии российского революционного движения[6].

В 1896 г. в Вене вышла в свет небольшая брошюра Т. Герцля под названием «Еврейское государство». В своём произведении Герцль поднимал вопрос о восстановлении еврейского государства на территории Аргентины и Палестины как исторической родины Израиля. На призыв Герцля отозвалось рассеянное по миру еврейство, объединенное этой идей — сионисты.

В 1897 г. был основан Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России — Бунд. Это была социал-демократическая организация, объединявшая еврейских рабочих и ремесленников западных областей Российской империи. Бунд выступал за национально-культурную автономию для еврейского населения западных регионов Российской империи, поддерживал развитие культуры на языке идиш и создание самостоятельной светской системы просвещения евреев. Фактически Бунд являлся сепаратистским движением. Организация активно включилась в политическую борьбу и имела автономию в Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), преимущественно стояла на позициях меньшевиков.

Книга Т. Герцля

Подобные идеи не могли не вызвать обеспокоенность Департамента полиции. В 1903 г. в печати появилась записка за подписью его директора А.А. Лопухина «Сионизм»[7]. Структура, отвечающая за безопасность государства, и её аналитики справедливо увидели в этих идеях угрозу для государственного устройства Российской империи. Требовалось не только усиление агентурной работы, но и использование новых методов.

В общественном мнении прочно укоренилось точка зрения о косвенном влиянии Департамента полиции на организацию еврейских погромов. Необходимо отметить, что в подобных действиях была своя логика. Охранители исходили из необходимости ослабления сионистских идей и их распространения. Традиционно обыгрывался и религиозный фактор в противостоянии иудеев православию. Всё вместе это влияло на смещение негативного восприятия деятельности царского правительства Николая II в сторону революционеров и еврейства, служившего питательной средой для значительной части деятелей революционного движения.

Значительный удельный вес ориентировок на лиц еврейской национальности в документах 1890-х — первой половины 1910-х гг. не является секретом для исследователей. У автора на основе работы с архивными документами сложилось мнение, что эта доля никогда не была меньше 30 %, а в некоторых случаях могла достигать 50 %. Так, в циркуляре Департамента полиции № 139 от 12 февраля 1911 г. об особо опасных террористах из среды социалистов-революционеров и анархо-коммунистов за границей, которые могут осуществить террористические акты первостепенной важности на территории Российской империи в самое ближайшее время, из списка в 33 человека 15 (45 %) являлись евреями, при том, что пять человек из общего числа были неизвестны полиции и фигурировали под кличками[8].

Резкий рост еврейских погромов в период Первой русской революции по сравнению с 1890-и гг., а также появление на российском политическом горизонте как самостоятельной силы черносотенцев, наводит на закономерные размышления.

В 1905 г. произошли 24 погрома за пределами черты оседлости, но они были направлены против революционеров, а не евреев, которых во внутренних губерниях России было немного, так как миграционный процесс из западных губерний только начинался.

Заметим, что представители евреев из числа революционеров оказывали и вооруженное сопротивление погромам. Так, 30 июня 1905 г. в Белостоке еврейский боевик-анархист бросил бомбу в военный патруль на оживлённой улице. Во время погрома, начавшегося вечером 20 июля в Екатеринославе, активно действовал еврейский вооружённый отряд самообороны — евреями было убито и ранено больше погромщиков, чем погромщиками — евреев[9].

После опубликования царского манифеста от 17 октября 1905 г. крупнейшие в истории царской России еврейские погромы охватили южные и юго-западные губернии черты оседлости. В 1906 г. в России произошло ещё несколько погромов: в январе — в Гомеле, в июне — в Белостоке, в августе — в Седльце. Основными участниками этих погромов были солдаты и полицейские. К 1907 г. погромы прекратились.

Под углом зрения осознанного противостояния Департамента полиции сионизму по-новому следует взглянуть на провокаторскую деятельность Е.Ф. Азефа. А убийство анархистом еврейской национальности Д.Г. Богровым, секретным осведомителем местного охранного отделения (агентурный псевдоним Аленский), премьер-министра П.А. Столыпина во многом представляется не только символическим актом.

Таким образом, в довоенные годы юдофобские настроения прочно были внедрены в сознание русского общества, в том числе крестьянства и силовых структур. Широко известен факт, когда в 1915 г. отступавшие казаки учинили жестокий погром евреев в местечке Молодечно[10].

Многие историки указывают на то обстоятельство, что дореволюционные погромы сопровождались поддержкой властей и полиции, либо ими игнорировались. Например, доктор исторических наук Г.В. Костырченко прав в оценке того, что правительство не организовывало погромов[11]. Но логика погромов соответствовала главному вектору Департамента полиции по ослаблению революционного движения в стране, а высшая власть спрашивала с охранителей результат, не вдаваясь в подробности применяемых методов. Исследователь иудаизма Дж. Клиер отмечал, что погромы были «необычными событиями, а не регулярной особенностью восточноевропейской жизни»[12]. При этом он писал, что юдофобские установки имперского правительства создали условия, стимулировавшие переход евреев в революционную оппозицию[13].

В июне 1907 г. Департамент полиции издал важнейший циркуляр № 23 для губернаторов, до которых доводились разъяснения, что «всякие организации сионистов в сообщества должны быть признаны запрещёнными». Руководителям губерний предписывалось «принять меры по недопущению в пределах империи деятельности «Еврейского национального фонда», имеющее своё правление в Лондоне, а главное бюро — в Кёльне»[14].

Исследовательско-научную линию по изучению сионизма, начатую А.А. Лопухинм, в ДП продолжил полковник А.Д. Нечволодов — автор ряда книг по истории и экономике. В конце мая 1906 г. вышла его книга «От разорения к достатку»[15]. Сделанные им выводы по угрозам российской экономике, в том числе со стороны еврейского капитала, совпадали со взглядами известного русского экономиста С.Ф. Шарапова, выразившего свои мысли в книге «Бумажный рубль», а также одного из идеологов «Союза русского народа» Г.В. Бутми, автора книг «Капиталы и долги» и «Золотая валюта».

Документы Департамента полиции 1906–1914 гг. свидетельствуют о постоянном внимании к деятельности не только активистов партии Всеобщего еврейского рабочего Союза в Литве, Польше и России (Бунд), но и к другим активистам революционного движения еврейской национальности. В местные отделения направлялись не только ориентировки, но и документы идеологического характера, что было направлено на то, чтобы низовые сотрудники-жандармы воспринимали процессы не как хаотические, а как серьёзно организованные. Так, 28 июня 1911 г. для сведения сотрудников было направлено обращение Российской социал-демократической рабочей партии, Всеобщего еврейского рабочего Союза в Литве, Польше и России «Ко всем заграничным организациям Бунда», имевшее важное организационное значение[16].

16 мая 1912 г. «в интересах розыска» Департамент полиции спустил циркуляр, который содержал следующие строки: «Уже со времени IV сионистского конгресса 1900 г. идеи чистого сионизма, выработанные Базельской программой, стали отходить в массах еврейства на задний план, выдвигая вперед программу насущной работы на местах и ставя на первое место социалистические принципы. Сионисты от чисто идейного учения постоянно стали переходить к тактике вмешательства в культурную, экономическую, а затем и политическую жизнь России. Эта эволюция привела последних в сторону противоправительственного направления…»[17].

Департамент полиции активно препятствовал проникновению сионистской литературы и зарубежных представителей движения на территорию Российской империи. Например, в октябре 1911 г. было отменено выданное ранее разрешение о въезде на территорию России австрийскому подданному, еврею А. Капелюшу, которого уже ранее, в 1895 г., высылали за пределы страны[18].

Об устойчивом противостоянии сионистам со стороны Департамента полиции ярко свидетельствует принятый в 1914 г. циркуляр «О воспрещении лекций на темы сионизма или подъема еврейского национального духа»[19].

В 1912 г. в типографии М. Стасюлевича вышла в свет работа «Война и евреи» без указания авторства[20]. Характер приводимой информации, её структура, анализ и выводы, приводят автора к умозаключению, что за подготовкой этой книги стояли чины Департамента полиции. В работе рассматривался «еврейский вопрос» с позиции укрепления обороноспособности государства в канун неизбежной войны, а также анализ социально-экономического положения евреев в России, их психические качества, боевой потенциал в войнах конца XVIII — начала ХХ вв., военная и политическая преступность в среде евреев, численность офицеров-евреев в армиях вероятного противника — Германии и Австро-Венгрии.

Красной нитью в книге проводится мысль об особом положении евреев в стране и в армии, негативном восприятии евреев на бытовом уровне, упреке их в отсутствии патриотизма. В работе особое внимание уделялось религиозным причинам подобного поведения евреев в армии, их уклонении от призыва, а также революционная деятельность представителей иудаизма в армии и их миграция во внутренние губернии Российской империи.

Авторами книги давался прогноз об исключительно важной роли евреев в будущей войне: «Условия Западного театра таковы, что во всех перечисленных формах помощи евреи должны играть заметную, если не решающую роль»[21]. При этом отмечалось, что евреи поддержали правительство России при нашествии Наполеона в 1812 г. и при польских восстаниях 1830–1831 и 1863–1864 гг., но ставился вопрос: какова будет их поддержка в грядущей войне?

Как иллюстрацию справедливости тревоги авторов работы «Война и евреи» приведём лишь один провинциальный пример. 16 августа 1914 г. по случаю начала нового учебного года в Усманском реальном училище Тамбовской губернии был организован молебен. С началом молебна все евреи встали на колени, кроме ученика 6-го класса Г. Капельевича. Он не исполнил требование директора училища встать на колени и удалился. Его примеру последовали учащиеся 7-го класса. Любопытно, что это событие осталось без наказания, а вышестоящий губернский начальник полковник Балабин спустя 5 дней после происшествия, 21 августа, объявил выговор проводившему расследование жандармскому унтер-офицеру «за не указание имён» ушедших учеников[22].

Книга «Война и евреи»

Противостояние римско-католическому влиянию в политической и религиозной сферах в России имело многостолетние традиции.

Опуская очень важные исторические перипетии противостояния с папским престолом, остановимся на событиях 1890-х — начала 1910-х гг.

В 1890-е гг. резко активизировалась деятельность Англии, Австро-Венгрии, Германии, Бельгии, Голландии и ряда других стран против Российской империи[23]. Институт католических священников принял самое активное участие не только в работе агентурной сети в западных губерниях, но и в других внутренних регионах империи — от Смоленска и Санкт-Петербурга, Владимира и Костромы, до Иркутска и Читы. Естественно, что в отношении представителей римско-католической церкви российской контрразведкой уже с конца 1880-х гг. проводились специальные мероприятия.

Одновременно Департамент полиции пытался вести противостояние и на чужой территории. Военные агенты и зарубежная агентура всегда были ориентированы на сбор информации против Ватикана. Деятельность эта проводилась не без успеха.

В 1904 г. в странах Европы разразился грандиозный скандал, который активно стали раздувать крупнейшие европейские издания. Поводом стало вскрытие фактов разведывательной деятельности агентуры Департамента полиции в самом Ватикане. Сразу два русских агента, начиная с 1901 г., действовали в окружении кардинала Ледовского, который вплоть до своей смерти координировал антироссийскую деятельности Ватикана в странах Восточной Европы и в Российской империи. Шпионский скандал был настолько серьёзен, что сопровождался самыми жёсткими разговорами на уровне министров иностранных дел России, Франции и Италии. Он привёл к тому, что руководитель римской резидентуры чиновник особых поручений И.Ф. Манасевич-Мануйлов был вынужден оставить в Ватикане должность представителя Российской империи по духовным делам. В ходе скандала были вскрыт факт вербовки Манасевичем-Манйловым высокопоставленного сотрудника французского разведывательного бюро, что ещё больше накалило ситуацию. Следствием скандала явилось то, что по заграничной агентуре в Риме был нанесён жёсткий ответный удар, что на несколько лет заморозило активную работу русской заграничной разведки на Апеннинском полуострове[24].

Активность католических ксендзов носила перманентный характер. Циркуляром Департамента полиции № 12407 от 3 мая 1911 г. отмечалось, что «… на основании Высочайшего повеления, последовавшего 23 апреля 1886 г., иностранцы римско-католического и армяно-католические духовные лица могут быть допускаемы в пределы Российской империи не иначе как с разрешения министров внутренних и иностранных дел. В циркуляре сообщалось, что только в ближайшее время 10 представителям указанной категории был запрещен въезд в пределы империи[25]. Только в августе того же года МВД были отклонены ходатайства о приезде в Россию аббата Ж. Руйе, австрийского подданного ксендза И. Тумовского, аббата Ш. Генэ и аббата Долле. Безвозвратно были высланы за границу голландский римско-католический священник И. Бунса, проживавший в Санкт-Петербурге в женском Мариинском приюте. В октябре был воспрещён въезд иезуиту Гальяру и германскому подданному ксендзу Вайцоху[26].

Департамент полиции крайне настораживало то обстоятельство, что «за последнее время стали проникать в пределы империи, в обход приведенного высочайшего повеления, римско-католические священники по легитимационным билетам, не получив разрешения на приезд в Россию»[27].

На рубеже веков на протяжении десятилетий деятельность католических ксендзов всегда была предметом особого внимания русских контрразведчиков. Традиции противостояния были продолжены уже в Советской России, когда спецслужбы Германии, Польши, Румынии и стран Прибалтики использовали в своих целях католическую диаспору, оставшуюся на территории РСФСР и СССР.

В «Записках о причинах происхождения подпольного революционного движения в России» неизвестного аналитика Департамента полиции, написанных не ранее 1887 и не позднее 1898 г., отмечалось, что «начальные мотивы, послужившие к образованию противозаконного явления, окажутся потерявшимися в отдаленности прошлого… Для исполнения этой и теперь уже весьма сложной задачи, необходимо прежде всего установить истинное значение настоящего явления. В этом отношении можно безошибочно сказать, что в агитации выражается стремление к свободе мысли и слова, простираемое до фанатического отрицания самого принципа государственной власти и с целью провести основанное на этом лжеучении понятие в жизнь непросвещенных масс и осуществить его на делах. Следовательно, в основании лежит идея о свободе и притом — безграничной…»[28]. Тем самым правильно оценивался поиск причин истоков сознательного противостояния царизму в конце XIX в. в политике социальной стратификации и уничижения правящей элитой подавляющего большинства населения страны, проводимой в более ранние времена.

Антиправительственное польское движение и начало движения евреев за черту оседлости во внутренние губернии страны и в столицы в значительной мере повлияло на изменение национального портрета революционера последней трети XIX в. Автор неизвестной записки ещё не мог в полной мере оценить эти процессы, так как им только предстояло проявить себя в общественной жизни.

Автором «Записки» был предложен комплекс мер по исправлению ситуации, в основе которого лежала идея ослабления всяческого давления на русское крестьянство. Он писал: «Безспорно, что осуществление указанных мер встретит немало затруднений, но легкость есть свойство только полумер, ограничиваться которыми не позволяют важность явлений и размер, принимаемых агитацией. В этом убеждает Одесский случай 31 января, в котором появление у агитаторов кинжалов и револьверов и взятие квартиры их войсками приступом, придают этому явлению отчасти уже революционный характер, что служит подтверждением сказанного выше, о возможности перехода агитаций в столь хроническую и застарелую, что отыскание причин и происхождения явлений равно и пресечение его, сделаются скоро невозможными»[29].

Автор оказался прав. Активная подготовка ряда стран Европы к войне против России, усиление новых идей религиозно-политического характера в Европе, провальная экономическая и финансовая политика правительства С.Ю. Витте, изменение структуры мировых финансов, реакционная сословная и управленческая политика высших эшелонов дворянской власти, активные международные миграционные процессы в среде еврейства неизбежно вели страну к катастрофе, уберечься от которой можно было только с холодной головой и только разумными волевыми действиями.

В циркуляре от 6 декабря 1911 г. Директор департамента полиции Н.П. Зуев предписывал всем сотрудникам усилить наблюдение за поведением и изменением общественного мнения российского крестьянства. С лета 1911 г. к жандармам стали поступать многочисленные агентурные сведения «о возникновении среди крестьянства разных губерний империи слухов о предстоящем, будто бы, в 1912 году переделе земли, дополнительном наделении крестьян землями за счёт казенных и помещичьих… В некоторых местностях циркулируют слухи об ожидаемом в 1912 году восстании на почве раздела помещичьей земли, в виду чего некоторые крестьяне отказываются ныне от укрепления ими земли в расчёте получить надел из помещичьей»[30].

Таким образом, крестьянство выполняло роль колоссальной тротиловой закладки. На протяжении более чем десятилетий деятельность Департамента полиции заключалась в том, чтобы предотвратить проведение бикфордовых шнуров и установку взрывателей к этой закладке. После 1896 г. тревожные процессы, которые могли поставить под угрозу безопасность государства и российского общества, стали нарастать как «снежный ком». Судьба конкретной властной политической элиты во главе с Николаем II была предрешена. В целом грамотные действия охранителей по ликвидации и купированию угроз без принятия принципиальных решений, которые могли бы предложить стране новую идею, а российским сословиям будущее процветание, в условиях надвигавшейся мировой войны были предрешены.

С.Ю. Витте

В канун столетнего юбилея по случаю изгнания Наполеона из пределов страны, 11 декабря 1912 г., один из руководителей и организаторов политического сыска Российской империи С.Е. Виссарионов, в связи с осознанием идеологической важности событий 1812 г. в российском сознании, спустил в местные отделения всей огромной империи циркуляр, в котором говорилось: «В виду крайне серьёзного характера агитации, могущей привести к весьма нежелательным осложнениям, требую принятия энергичных мер к их прекращению»[31].

Крах государственного устройства Российской империи и западнической династии Романовых органам государственной безопасности удалось оттянуть лишь на несколько лет. Целенаправленные усилия ряда стран, недружественных России, с использованием религиозно-политического сепаратизма как идеологической основы в революционном движении внутри страны, привёл к известным трагическим историческим последствиям и стал одним из главных факторов в кровопролитной Гражданской войне в России 1917–1922 гг.

С.В. Медведев

Письма во власть: жалобы обывателей на действия полиции в 1911–1913 гг

На протяжении всего существования Департамента полиции, охранных отделений и губернских жандармских управлений граждане, чаще всего анонимные, формулировали свои претензии к их работе в письменном виде. Одной из самых распространенных жалоб на полицию можно назвать недовольство обывателей незаконными задержаниями. Жалобы на аресты были настолько тривиальным явлением, что в 1903 г. в ситуацию был вынужден вмешаться директор Департамента полиции А.А. Лопухин. Гнев главы политической полиции вызвало обращение директора Первого департамента Министерства иностранных дел, в котором излагалась история конфликта сотрудника министерства и агента сыскной полиции. Несмотря на то, что коллежский секретарь Чиркин провел в участке всего 15 минут (причина: подозрительное поведение в месте обычной прогулки императрицы Александры Федоровны), А.А. Лопухин направил на имя начальника Петербургского охранного отделения Я.Г. Сазонова следующее требование: «Признавая деятельность упомянутого агента опрометчивыми, предлагаю вашему высокоблагородию произвести по настоящему делу строгое расследование и о результатах оного мне представить в возможно непродолжительное время»[32].

Неправомерные задержания происходили и в 1911 г. Так, некоего Ф. Э. Мейергольда задержали «за фразу, сказанную им своему знакомому, податному инспектору Тарусского уезда, статскому советнику Михаилу Ивановичу Попову с приглашением зайти на квартиру: «У меня теперь такая квартира, что я мог быть принять самого Николая II»[33]. Мейергольд требовал расследовать этот случай, желая привлечь к ответственности и знакомого, и жандармского штабс-ротмистра, доставившего его в участок.

Недовольство обывателей полицией могло приобретать радикальные формы. 24 ноября 1911 г. на пересечении Лубянской площади и Мясницкой улицы из трамвая вышел нетрезвый человек, который «учинил буйство: кричал, шумел, ругался, набросился на городового Ермакова, ударил его в грудь, свалил на мостовую и намеревался вытянуть из кобуры револьвер городового, но был остановлен прибежавшими на свисток Ермакова городовым и дворниками. В управлении участка доставленный также буйствовал, ругал полицию, называя опричниками, разделся до нага, не желая идти в часть, и оскорбил нецензурной бранью особу государя императора. Неизвестный — мещанин г. Рязани Матвей Михайлов Демидов, 23 лет, недавно отбывший наказание за оскорбление чинов полиции»[34]. В Мясницкой части Демидов был «вытрезвлен», а затем был посажен под арест в Яузском полицейском доме.

Ироничное отношение к сотрудникам городской полиции, охранных отделений и губернских жандармских управлений было характерно и для некоторых служащих правоохранительных структур. В Особый отдел Департамента полиции было направлено перлюстрированное письмо, написанное, по всей видимости, бывшим или действуюшим сотрудником полиции: «Вы читали, вероятно, катехизис по конспирации, отобранный у Эйдельмана. По-моему, это такая вещь, которую не грех переиздать и разослать провинциальным жандармам, да и для начинающих жандармов вещь эта далеко не будет бесполезной»[35].

Вид с Лубянки на Мясницкую улицу

Советы по работе сотрудникам Московского охранного отделения, жандармам и полицейским надзирателям приходили не только от бывших полицейских, но и от студентов. 17 февраля 1911 г. группа студентов, подписавшихся «Академистами», направила в московскую политическую полицию текст следующего содержания: «Лучшей мерой для прекращения студенческих беспорядков было бы уничтожение вскоре способа изготовления состава для обструкций. Неужели это так трудно? При входе обыскивать. Везде практикуется обыск от оружия, бомб и проч. Почему же и пузырьки (далее слово неразборчиво. — С.М.) не обыскивать и не отнимать? Живо все включились бы»[36]. Справедливости ради стоит отметить, что розыскные способности отдельных полицейских надзирателей были далеки от идеала. К примеру, полицейский надзиратель фабрично-заводской полиции 1-го участка Хамовнической части написал в Московское охранное отделение рапорт, в котором расписывался в своей неспособности найти уволенную с фабрики работницу: «Два письма «Комитета российской районной народной группы», адресованные на имя главного мастера фабрики «К.О. Жиро с сыновьями французского подданного Александра Мезония и его жены. В письме на имя жены господина Мезония комитет названной группы обращается к ней просьбой повлиять на своего мужа мастера Мезония в смысле изменения его характера и поведения в отношении работниц фабрики; после перечисления в письме способов и приемов, которыми Мезония угнетает русскую женщину, послание заканчивается угрозой принять «решительные меры» против ее мужа и предупреждением с ним нигде не ездить и не ходить. Произведенным негласным расследованием, существование «Комитета российской районной народной группы» в действительности на фабрике Жиро отмечено не было. Оба же анонима, по объяснению господина Мезония, есть продукт творчества одной из числа уволенных ткачих, установить личность которой не представилось возможным»[37].

Удивительно, что имитация создания революционной группы, шантаж и угрозы не заинтересовали ни полицейского надзирателя, ни, по всей видимости, сотрудников Московского охранного отделения. Возможно, одной из причин равнодушия полицейских к созданию квазиреволюционных групп можно назвать письма и телефонные депеши странного содержания, которые несколько раз в месяц получали чины отделения, а также приставы и надзиратели.

Иногда сообщения обывателей были составлены таким образом, что заподозрить в них хоть малую толику правды представлялось довольно затруднительным занятием. Обычно называлось время и место предполагаемого раскрытия преступления, имена и фамилии участников незаконных действий; сообщались подробности, напоминающие содержание беллетристики в жанре детектива. Так, 23 сентября 1911 г. московский мещанин А. В. Кокорев, проживающий в доме Копырина на Сухаревской площади, направил в Московское охранное отделение телефонную депешу: «У Дмитрия Куприянова, служащего в кондитерской «Прогресс» у Крестовской заставы, Старое-Алексеевское шоссе, дом № 19, хранится кошель с заграничным паспортом на имя некоего Шулемовича и шесть зашифрованных, написанных химическими чернилами на иностранном языке, писем; вскрыть эти письма можно при помощи элексира. Вышеозначенные письма Куприянов получил от некоего Телятникова. Отобрать все это можно у Куприянова только сегодня до 11 часов вечера, так как он должен выехать сегодня же из Москвы».[38] Похожее, не отличающееся достоверностью, сообщение было отправлено в полицию гражданином, назвавшимся «Непоколебимоубежденный Монархист». Несмотря на такое бравурное самоименование, в своем письме в органы сыска информатор демонстрирует сомнения и неуверенность: «Совершенно случайно узнал, что между 19–21 числами этого месяца назначено собрание портных. «Товарищ», приехавший из Петербурга, будет читать доклад о том, как трудно живется и как притесняют хозяйки мастериц и учениц. Затем будут обсуждаться меры для борьбы с притеснениями. Приглашаются исключительно женщины. Заседание назначено часов в 6–8 вечера и будет происходить на Малой Сухаревской площади в доме № 274, квартире № 16. Мне думается, что номер дома условный, существует ли такой номер? Но площадь Малая Сухаревская и квартира 16 — правдоподобно»[39].

Как и в предыдущие годы, в 1911 г. обыватели жаловались на околоточных надзирателей. Один из «доброжелателей» сообщал в Московское охранное отделение о том, что «трое надзирателей переодеваются и каждую неделю переносят из Бутырской тюрьмы от каторжных политиков письма и другое, что нужно, за Смоленский, в Псковский переулок, в дом Доброхотина, к девушке Авдеевой и другой сожительнице, и оттуда переносят в тюрьму политикам все, что нужно»[40]. По данному делу началось разбирательство, однако к следствию почему-то привлекли только одного околоточного надзирателя — Г. Никифорова. Пристав I участка Арбатской части Бычковский написал очень своеобразный апологетический отзыв в поддержку Никифорова: «Околоточный надзиратель Герман Никифоров, состоя во вверенном мне участке с 1908 года, выдается своей усердной и полезной деятельностью среди других и всегда является примером исполнительности, правда, иногда он немного пьет, но на службе никогда в нетрезвом виде я его не видел. Отличаясь строгостью по отношению к дворникам, мог легко подвергнуться с их стороны мести в виде анонимного доноса»[41].

Похожие противоречивые характеристики о подчиненном направил помощник Варшавского генерал-губернатора по полицейской части исполняющему обязанности вице-директора Департамента полиции Н. П. Харламову. Лаконичное письмо от 15 июля 1908 г. гласило: «Кандидат на классную должность второго полевого жандармского эскадрона Илиодор Александров Ипполитов пристрастен к спиртным напиткам»[42]. Прошло 8 месяцев и отзыв помощника Варшавского генерал-губернатора о том же сотруднике диаметрально поменялся: «Сведения, сообщенные мной в письме от 15 июля прошлого года о кандидате на классную должность 2-го жандармского полевого эскадрона Илиодора Александрова Ипполитова, были представлены мне временно командовавшим Варшавским жандармским дивизионом, которому мной было поручено собрать их негласно. По свидетельству лиц, вновь опрошенных о личности Ипполитова и хорошо его знающих, в том числе и офицера 2 полкового эскадрона, названный Ипполитов не настолько привержен к употреблению спиртных напитков, чтобы это обстоятельство можно было поставить ему в упрек; поведения он хорошего и к службе усерден»[43]. Оставляя за скобками напрашивающийся вопрос, «насколько все-таки Ипполитов привержен к алкогольным возлияниям», можно только догадываться, какому из отзывов вице-директор Департамента полиции дал ход.

Убийство председателя Совета министров и министра внутренних дел П.А. Столыпина эсером Д.Г. Богровым всколыхнуло волну общественного недовольства политической полицией. Анонимный гражданин написал в Министерство финансов оригинальный проект создания частной охранной структуры, которая занималась бы политическим сыском вместо охранных отделений: «Если верить прилагаемой газетной заметке, что охрана в Киеве стоила девятьсот тысяч рублей и, как известно, не достигла цели, так как министр все-таки убит, то я решаюсь вновь беспокоить ваше превосходительство дополнительными соображениями о том, какие выгоды может принести предлагаемая мной система охраны. Крупных политических дел в год бывает едва ли много, да и те вряд ли раскрываются нашей полицией, поэтому тратить сотни миллионов в год на содержание охранной полиции, которая к тому же ничего не делает, вряд ли целесообразно. Я убежден, что все сколько-нибудь важные политические планы, заговоры и т. п., можно скупить всегда за ничтожную в году сумму. Охранная полиция всегда обманывала и делала вид, что много знает, между тем, она никогда ничего не знала до тех пор, пока ей что-нибудь не принесут со стороны и не продадут за деньги, которых в ея распоряжении всегда много. А когда ей долго ничего не несли, она сама придумывала что-нибудь похожее на преступление или даже создавала таковое искусственно для показа, чтобы видели, что она сидит не без дела. Охранные отделения, если иногда и узнают секреты, то узнают их не святым духом и не талантами проникновения в чужие сердца, а просто за «сумму», но похваляются своими талантами в глазах правительства, чтобы брать чины. Разве можно сравнивать работу даже самого талантливого агента с точностью сведений, полученных от участника преступлений, продавшего всю систему подготовительных к преступлению действий? Конечно, открывать такое бюро самому правительству неприлично, но разрешить его частному лицу возможно. Какое правительству дело до того, что какой-то оригинал покупает коллекции преступных заговоров?»[44]

Интересно, что претензии к полиции могли предъявляться через несколько лет после произошедшего события. В 1906 г. произошло покушение на московского генерал-губернатора адмирала Ф. В. Дубасова. Эсер Б. Вноровский, стремясь отомстить за подавление декабрьского вооруженного восстания в Москве (1905 г.), бросил в 60-летнего адмирала бомбу. Как пишет доктор исторических наук В.Г. Смирнов, «в апреле и декабре 1906 г. на «душителя революции» были совершены покушения. При этом малоизвестно, что после второго Федор Васильевич просил Николая II «о милости для покушавшихся», но царь не разделил его точку зрения»[45].

8 июня 1913 г., через семь лет после теракта, один из жителей Москвы задавался вопросом в послании в Московское охранное отделение: «Имеет ли право Григорьев, под видом смиренного, занимать место члена городской управы, бывши товарищем В., бросившего бомбу в Дубасова? Он же подбирал записки во дворе графа Шереметева, выброшенные из оцепленного полицией университета, с вопросами, идут ли фабричные на выручку им. Кроме его прошлого, все его друзья из этого лагеря. Проверить это не трудно»[46]. В обращении анонима прочитывается не только возмущение бездействием полиции во время разбрасывания революционерами листовок в 1906 г., но и скрытый упрек в том, что в течение семи лет розыскная работа в полном объеме проведена не была.

В 1913 г. фиксируется конфликт околоточного надзирателя с представителями правой организации «Союз русского народа». Многие исследователи высказывают традиционную точку зрения о том, что правые организации тесно сотрудничали с полицией[47], однако сообщение И. Сидорова, направленное в Московское охранное отделение, заставляет думать, что их контакты не всегда и не везде были плодотворными: «29 января ко мне собрались члены Союза русского народа, но околоточный надзиратель не допустил нам собраться. Между тем, в его околотке имеется дом в Новоандреевском участке, на Старообрядческой улице; ежедневно по ночам собираются собрания неизвестных лиц, кроме того, в этот дом напускали подозрительных лиц, которых держат без прописки. Околоточного этого околотка, Марцевича, можно за плату в 5 и 10 рублей в месяц купить, и он допустит даже устройство подпольной типографии»[48].

Ф.В. Дубасов

Информация о коррупции околоточного вполне могла оказаться наветом. Отсутствие же реакции Московского охранного отделения на письмо Сидорова косвенно свидетельствует о непростых взаимоотношениях некоторых представителей Союза русского народа с сотрудниками политической полиции и городского полицейского управления.

Показательно, что еще в 1910 г., судя по архивным документам, заметных конфликтов между представителями правых партий и органов полиции не происходило. Наоборот, член Государственной Думы и основатель «Русского народного Союза имени Михаила Архангела» В. М. Пуришкевич отправил 10 июня 1910 г. в Департамент полиции характеристику на своего сотрудника, напечатав ее на бланке своей организации и вложив в конверт программу и устав Союза: «Выдано это от Главной палаты русского народного союза имени Михаила Архангела сыну крестьянина Гродненской губернии Владимиру Антоновичу Шульжинскому в том, что он, состоя на службе в канцелярии Главной палаты с 31 декабря 1909 года, вел себя благонравно, с усердием исполняя возложенные на него обязанности, выказал способности к канцелярскому делу и толковому выполнению поручений, что и свидетельствуется надлежащими подписями с приложением печати Союза[49].

В.М. Пуришкевич ходатайствовал о приеме на работу в Департамент полиции Шульжинского. Одиозного депутата не смущал недостаточный опыт работы его протеже; ручательство влиятельной правой организации, по мысли Владимира Митрофановича, видимо, должно было магически подействовать на директора Департамента полиции Н. П. Зуева. Вполне вероятно, что обращение к Зуеву было последним. Как пишет биограф Владимира Митрофановича, в конце 1910 г. фиксируется ухудшение его отношения к непосредственному начальнику Зуева, министру внутренних дел П.А. Столыпину: «…заметное ухудшение отношения Пуришкевича к Столыпину во многом было связано еще и с тем, что премьер сделал ставку не на правых, а на русских националистов — Всероссийский национальный союз и фракцию националистов в Государственной Думе, придерживающихся консервативно-либерального направления и всецело поддерживавших инициативы главы правительства»[50]. Безусловно, интереснейшая тема взаимоотношений лидеров правых и правительственных чиновников, полиции и представителей правых организаций на всех уровнях требует дополнительного исследования и нахождения новых архивных документов.

В.М. Пуришкевич

Помимо всего прочего, обыватели обвиняли полицию в бесконтрольной деятельности привокзальных киосков, продающих периодику. В 1913 г. анонимный гражданин написал в московскую охранку о том, что в Первопрестольной свободно продаются оппозиционные газеты «Наш путь», «Петербургская правда», «Северная правда», «Новая рабочая газета»: «Мне пришлось узнать в газетном киоске против Ярославского вокзала. Торгующая в нем женщина сказала, что газета «Наш путь», в обход запрещения продажи, набрала себе кадры переносчиков и посылает их по всем трактирам, чайным, преимущественно посещаемым рабочими всех специальностей для продажи им газеты[51].

Интересно, что мнение московского градоначальника генерал-майора А.А. Адрианова о том, что некоторые сотрудники полиции равнодушно и формально ведут оперативную деятельность, совпадало с оценками обывателей, приведенными выше. 24 декабря 1910 г. он писал на имя полицмейстеров, приставов, начальников охранных отделений и сыскной полиции: «В настоящее время, в силу последних событий, ожидается подготовка весьма серьезных террористических актов и ограблений. С целью предупреждения этих преступлений необходимо обратить особое внимание на более сознательное, не формальное и бумажное только, отношение к наблюдению за населением, чтобы путем более оживленных сношений с лицами, стоящих в непосредственной близости с обывателем, как дворники, домашняя прислуга, быть в курсе деталей жизни их и быстро ориентироваться, кто из обывателей возбуждает своей личностью и поведением подозрение. Предписываю самым энергичным и живым образом поставить в участках дело наблюдения за населением, причем личную ответственность за это дело первостепенной важности возлагаю на приставов и их помощников, которые должны лично руководить околоточными надзирателями»[52].

Острый недокомплект филёров ставил А.А. Адрианова перед необходимостью переквалификации городовых и даже простых ночных сторожей в службу наружного наблюдения: «Г.г. Полицмейстерам, начальнику резерва и приставам. Предполагая организовать из городовых особую команду, обученную при подведомственном мне охранном отделении приемам филёрской службы и по охране высокопоставленных лиц; предписываю выбрать от 1-го отделения 30 и от остальных по 20 городовых, списки коих представить мне до сего февраля. Городовые, предназначенные для этой команды, должны быть не старше 40 лет, крепкого здоровья, не особенно высокого роста (незаметные по типу), с хорошим зрением, смышлёные, трезвые и грамотные. Если в отделении имеются в составе ночных сторожей подходящие люди, то в виде особого исключения, могут быть назначены в команду и они, но не более 5 в первое и по 3 в остальные отделения. Эти сторожа должны быть неизменно представлены мне к переводу в городовые. Занятия при охранном отделении будут производиться по понедельникам и четвергам, от 12 до 3-х часов дня. В остальное время городовые должны нести свою обычную службу и могут быть привлечены приставами к содействию околоточным надзирателям и в управлении участка по делам регистрационного бюро»[53].

Претензии граждан к профессионализму представителей охранных структур Российской империи вызывались несколькими причинами. Во-первых, москвичей категорически не устраивали провалы политического сыска, связанные с непредотвращением террористических актов. По мнению американского историка А. Гейфман, число пострадавших (убитых и раненых) от терактов в России с 1901 по 1911 гг. составило около 17 тыс. человек[54]. Во-вторых, приставов и околоточных надзирателей зачастую подозревали в коррумпированности и пьянстве. Возможно, невысокий уровень образования многих из них заставлял так думать. С другой стороны, в Государственном архиве Российской Федерации можно найти многочисленные свидетельства недостойного поведения полицейских надзирателей и околоточных: пьянство, конфликты, отчеты-отписки, нежелание искать подозрительных лиц (универсальная формулировка «выяснить личность не представилось возможным»). В-третьих, кадровые проблемы московской полиции в какой-то мере предопределяли критические отзывы «потребителей их услуг». Если на защиту высокопоставленных лиц привлекались форсированно-обученные городовые и даже ночные сторожа, значит, ощущения безопасности не было на всех уровнях сословной лестницы. Тревогой были наполнены не только письма граждан в Московское охранное отделение, но и приказы московского градоначальника. К примеру, 17 февраля 1911 г. всем чинам полиции Москвы был разослан приказ: «По имеющимся сведениям 19 сего февраля революционные элементы столицы могут использовать торжества в память пятидесятилетия освобождения крестьян в своих преступных целях. Все чины полиции, кроме находящихся в нарядах, должны 18 и 19 февраля быть безотлучно в своих районах»[55]. Со временем таких потенциально опасных дат становилось все больше.

На переломе эпох

Л.В. Лукьянчикова

Организация и деятельность чрезвычайных комиссий при правительствах России в 1917 г.: историко-правовой аспект

Организация чрезвычайных комиссий при высших государственных учреждениях, как правило, происходит в исключительных случаях, связанных с острыми моментами исторического процесса. Создание в России в течение одного 1917 г. при Временном правительстве (март) и Совете Народных Комиссаров (декабрь) Чрезвычайной следственной и Всероссийской чрезвычайной комиссий является уникальным явлением, обусловленным спецификой расстановки политических сил и трансформации властеотношений от буржуазно-демократических к советским.

Чрезвычайная следственная комиссия (ЧСК) при Временном правительстве была создана 4 марта 1917 г. для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и других высших должностных лиц[56]. А.Ф. Керенский, занявший во Временном правительстве пост министра юстиции и генерал-прокурора, считал создание Чрезвычайной следственной комиссии одним из важнейших проектов нового правительства. 3 марта 1917 г., т. е. на следующий день после создания Временного правительства, министр юстиции А.Ф. Керенский назвал «не терпящим ни малейшего отлагательства учреждение особой, с чрезвычайными полномочиями, следственной комиссии для расследования и предания суду бывших министров, сановников, должностных и частных лиц, преступления которых могут иметь государственное значение»[57].

Для Временного правительства основанием легитимации и укрепления его власти являлась строгая приверженность законности и правопорядку. На этом настаивали и активные представители общественности. Так, на страницах ведущих юридических изданий неоднократно подчеркивалось, что для «создания нового, достойного русского народа правопорядка … необходимо пережить трудное переходное время» и «всеми мерами устранять возможность внутренней смуты»[58].

Создание ЧСК, таким образом, было вызвано необходимостью стабилизации общественно-государственной системы, а также направления народного гнева против деятелей старого режима в правовое русло. В этой связи, исходящими от Временного правительства актами, «в целях поддержания нормального хода жизни в стране» предусматривалось «сохранение, в пределах возможности, всего существующего административного механизма»; соблюдение денежных и других обязательств, «ранее заключенных от имени государства»; уважение и охранение всех частных прав, основанных на действующих законах[59].

Призывы соблюдать правопорядок и формировать новую государственную форму исключительно правовыми средствами обусловливались несколькими взаимосвязанными причинами, в числе которых большинство исследователей указывает: сохранение хрупкого политического равновесия среди пришедших к власти сил; удержание радикальных элементов от попыток немедленного революционного «правотворчества» и государственного переустройства страны; критику оппонентов, ставивших под сомнение законность пребывания у власти Временного правительства; сложившееся после февральских событий двоевластие, разъедавшее государственные институты; господствовавший в обществе правовой нигилизм[60].

А.Ф. Керенский

Выдающийся российский правовед Б.А. Кистяковский комментировал правовую политику Временного правительства следующим образом. После переворота, подчеркивал он, отменены только те основные законы, которые касаются государственного устройства России, деятельности ее высших государственных учреждений, а также законы, ограничивавшие ряд прав и свобод. Все остальные законы, констатировал ученый, и, прежде всего, весь гражданский правопорядок, сохранил и после переворота свою полную силу. Программа Временного правительства, резюмировал мыслитель, с правовой точки зрения сводится к тому, чтобы заполнить пробел, образовавшийся в нашем правопорядке вследствие переворота[61].

Таким образом, в политике Временного правительства принцип его преемственности и непрерывности с законодательством «старого режима» выступил определяющим. В этой связи, с целью выполнения возложенных на ЧСК задач, вполне закономерным являлось то, что члены комиссии были обязаны руководствоваться нормами Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. (с изм. и доп. 1857, 1866, 1885 гг.); Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями 1864 г.; Уголовным уложением 1903 г.

Согласно «Положению о Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так и военного, морского ведомств» от 12 марта 1917 г., следователям ЧСК, соответственно, предоставлялись все права и возлагались все обязанности, принадлежащие следователям по уставам уголовного судопроизводства. При этом следователи должны были строго следовать определенным правилам. Во-первых, возбуждение предварительного следствия, привлечение в качестве обвиняемых, а также производство осмотра и выемок почтовой и телеграфной корреспонденции должны были производиться с ведома и соглашения ЧСК. Во-вторых, следователи имели право требовать личной явки для допроса всех лиц, означенных в примечании ст. 65 Устава уголовного судопроизводства[62].

Организационно комиссия была создана при Министерстве юстиции Временного правительства. Министр юстиции А.Ф. Керенский считал ЧСК своим детищем, что заметным образом влияло на ее деятельность. Так, еще 3 марта 1917 г. Керенский в числе первоочередных задач Временного правительства указал создание ЧСК. При этом он уточнил, что уже нашел кандидата на пост ее председателя — известного политического защитника Н. К. Муравьева, имевшего богатейший юридический и политический опыт в области судебных процессов по государственным преступлениям. В адвокатской корпорации Николай Константинович имел реноме «блюстителя нравственности» сословия, пользовался репутацией человека принципиального, ставившего превыше всего идею справедливости при отправлении правосудия[63].

Состав комиссии был весьма разноплановым как по политическим предпочтениям, так и по роду деятельности. Заместителями ее председателя были члены Сената — С. В. Иванов, С. В. Завадский. Они и другие члены — лица судебного ведомства — составляли деловую часть президиума комиссии, а его общественная часть была представлена Ф. И. Родичевым (кадет) — от Государственной Думы, Н. Д. Соколовым (меньшевик) — от Исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов и непременным секретарем Российской академии наук С. Ф. Ольденбургом (кадет). К ЧСК было прикомандировано 59 следователей. Контроль хода следствия (помимо прокурорского надзора) осуществлял специально созданный наблюдательный комитет из представителей адвокатур Петрограда и Москвы. Существовала также комиссия из ученых-правоведов для рассмотрения юридических вопросов и сложных случаев, встречавшихся в практике ЧСК[64].

Кроме того, имелся штат стенографистов-редакторов отчетов. В их числе был классик русской литературы, один из крупнейших представителей русского символизма А. А. Блок. Также при ЧСК должны были состоять лица, специально командируемые министром юстиции для производства следствия, а председатель ЧСК мог привлекать к работе должностных лиц всех ведомств, с сохранением за ними их постоянных должностей и окладов, и частных лиц.

А.А. Блок (2-й справа) в составе ЧСК

Специфика деятельности ЧСК предполагала соблюдение секретности.

Это было связано, прежде всего, с тем, что в круг подследственных входили лица, занимавшие высшие государственные посты и, соответственно, имевшие доступ к информации, составлявшей государственную тайну. Перед непосредственным вступлением в должность сотрудники ЧСК должны были подписать документ следующего содержания: «Даю торжественное обещание хранить в полной тайне все сведения, которые становятся мне известны как по содержанию расследований, производимых Чрезвычайной следственной комиссией»[65].

Допросы членами ЧСК производились в Зимнем дворце и Петропавловской крепости. В первую очередь, следователей интересовали высшие сановники «из бывших»: председатели Государственного Совета, Совета министров, министры (например, И.Л. Горемыкин, В.Н. Коковцов, А.Д. Протопопов, Б.В. Штюрмер, И.Г. Щегловитов, Н.Б. Щербатов), а также деятели политического розыска: директора Департамента полиции, жандармские генералы (например, С.П. Белецкий, А.В.Герасимов, В.Ф. Джунковский, С.Е. Крыжановский, Н.В. Плеве). Задаваемые следователями вопросы также касались различных сторон государственного управления. Так, содержание протоколов допроса М.Г. Щегловитова (председателя Государственного Совета) касалось законности и покушения на Николая II, совещания Совета министров об упразднении прав Государственной Думы (18 июня 1914 г.), влияния Г. Е. Распутина на царскую кадровую политику и т. п.[66]

Специалистов политического сыска, охранявших «оплоты и устои царского режима», допрашивали относительно служебной деятельности: о секретной агентуре охранных отделений, внедренных в революционные организации, о личном их участии в событиях революции 1905–1907 гг. и дворцовых интригах, оказавших влияние на дальнейшую расстановку политических сил вплоть до февраля 1917 г.[67]

За 8 месяцев своего существования Чрезвычайная следственная комиссия произвела большую работу. Кроме опроса в заседаниях самой комиссии виднейших царских сановников, судебные следователи допрашивали второстепенных агентов старого правительства, а также частных лиц. Кроме того, следователями осуществлялись обыски и осмотр вещественных доказательств (главным образом документов и писем), найденных у обыскиваемых лиц, в делах Департамента полиции и разных министерств[68].

Иногда аресты членами комиссии проводились хаотично и под стражу попадали случайные люди. Так, согласно А.Б. Николаеву, уже 27 февраля А.Ф. Керенский демонстрировал список тех, кого следовало немедленно задержать, с указанием их домашних адресов. В тот же день был арестован председатель Государственного Совета И.Г. Щегловитов, 1 марта был задержан директор Департамента полиции К.Д. Кафафов, 2 марта арестовали его коллегу С.П. Белецкого и действующего и.д. вице-директора Департамента полиции П. Руткевича[69].

В условиях двоевластия, при относительном взаимодействии Временного правительства и Петроградского Совета, степень «случайности» попадания на допрос в ЧСК увеличивалась в разы. Так, 14 марта 1917 г. были арестованы 73-летний С.К. Глинка-Янчевский (многолетний редактор «Земщины») вместе с сыном по подозрению в связи редактора с «Союзом русского народа». При обыске ничего компрометирующего у С.К. Глинки-Янчевского не нашлось, несколько дней выясняли, кто дал распоряжение арестовать. Оказалось, что бумаги было две: одна — от А.Ф. Керенского, другая — от Петроградского Совета. Однако Исполком Совета поспешил отречься от инициативы в этом деле, свалив всё на А.Ф. Керенского[70].

Также расследование велось и в отношении тех, кто не входил в предусмотренный актом перечень, в стенограммах допросов они были заявлены как «общественные деятели» (например, Ф.А. Головин, А.И. Гучков, Н.Е.Марков 2-й, П.Н. Милюков, А.И. Шингарев) и «проходимцы» в лице дворцового коменданта В.Н. Воейкова, фрейлины императрицы А.А. Вырубовой, генерала-историографа Д.Н. Дубенского и др.[71]

К концу весны 1917 г. перечень лиц, интересующих следователей ЧСК, был увеличен. Это стало возможным потому, что с 12 мая 1917 г. комиссия наделялась более широкими правами, в их числе — право расследовать преступные деяния, учиненные перечнем указанных в Положении о ЧСК лицами, даже если они во время совершения таковых не состояли в этих должностях или вообще на службе, а также «и иные преступные деяния, учиненные должностными и частными лицами, если комиссия признает, что эти преступные деяния имеют тесную связь с деяниями, подлежащими расследованию комиссии»[72]. Так, по делу «провокатора Малиновского» в ЧСК, в качестве свидетелей, давали показания ряд большевиков — В.И. Ленин, Н.К. Крупская, Н.И. Бухарин, И.П. Гольденберг, А.И. Рыков, А.М. Никитин, В.П. Ногин, Г.Е. Зиновьев и др.[73]

Кроме того, под эгидой ЧСК для способствования ее деятельности создавались различные следственные комиссии, в том числе Комиссия по разбору дел бывшего Департамента полиции и многие другие[74].

В исследовании Ю.В. Варфоломеева подчеркивается, что сотрудники ЧСК старались исключить влияние политической конъюнктуры на ход и результаты проводимого ими расследования[75]. Однако стенограммы допросов активных общественно-политических деятелей монархического крыла показывают, что предвзятости членам ЧСК все же избежать не удалось[76]. Например, Н.Е. Маркову 2-му, депутату Государственной Думы третьего и четвертого созывов, председателю монархической партии «Союз русского народа» (СРН) были заданы вопросы о том, насколько его партия стремилась к укреплению монархии «в чистом виде без конституции»; не был ли предметом «желаний, отдельных домогательств частей или центра» СРН «вопрос о необходимости перехода к строю до основных законов 1906 года»; как относился СРН к террору; причины его (Маркова) выступления в Думе летом 1914 г. по поводу «избежания войны» ввиду «недостаточности вооружения» и «отчего», по его мнению, «происходила недостаточность вооружения» и т. п.[77]

Кроме того, особой группой агентов комиссии под руководством следователей Александрова и Лебедева у Н.Е. Маркова 2-го были произведены обыски с «целью обнаружения данных о боевых дружинах, о совершении убийств, об организации погромов, о получении от правительства денежных субсидий, о произведенных растратах и проч.[78]

В отношении предвзятости укажем, что в таковой признавались и сами члены комиссии. Так, С.А. Коренев (член президиума комиссии) указывал, что в его составе имелось два течения — одно более мягкое, старающееся каждое дело рассмотреть и сточки зрения закона и со стороны простой справедливости, и другое, не знающее ничего, кроме желания «оправдать доверие общества и расправиться со злодеями»[79].

Это подтверждает и выступление председателя комиссии Н.К. Муравьева на заседании Первого Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов (июнь 1917 г.). Он пояснял, что мысль о создании «чрезвычайной исключительной следственной комиссии» вызвана необходимостью ликвидации «прегрешений старого режима». Есть целые ведомства, резюмировал Николай Константинович, которые ни одного дня не могли прожить без преступления; в составе министерства внутренних дел никто из высших чинов не мог делать своей работы, не нарушая существовавших законов.

По мнению докладчика, о гнилостности, порочности и преступности всей системы достаточно было посмотреть на работу Департамента полиции. Н.К. Муравьев заверил, что к 1-му сентября комиссия закончит расследование, тогда же будут поставлены первые судебные процессы. При этом, говорил он, можно создать комиссии, подобно ЧСК, и на местах, которые бы вместе с представителями судебного ведомства работали и ставили процессы параллельно нашей комиссии. Только при этом условии, резюмировал докладчик, мы криминализируем то, что подлежит криминализации из прошлого режима, только при сотрудничестве на местах и в центре возможно сделать всю ту громадную работу, которую мы делаем[80]. Речь о результатах работы комиссии была воспринята делегатами съезда с большим интересом. Обращает внимание и то, что важность и необходимость создания ЧСК признавали и члены Временного правительства, и члены Петроградского Совета, независимо от степени их противостояния.

Председатель ЧСК Н.К. Муравьев за работой

Делегаты I Всероссийского съезда рабочих и солдатских депутатов

В своей деятельности в целом сотрудники ЧСК стремились руководствоваться принципами законности и квалифицированно старались разрешить вопросы, связанные с толкованием юридических норм в условиях противоречий между реалиями нового государственного строя и действующим законодательством Российской империи[81]. Тем более, специальное постановление Временного правительства от 1 июля 1917 г. признавало согласование норм законодательного свойства, учреждаемых Временным правительством, на одинаковых с прежним законодательством основаниях[82]. Это означало, с одной стороны, что правовая норма «старого режима» действовала до тех пор, пока не отменялась нормой Временного правительства; с другой — нормы нового правительства, созданного чрезвычайно и «на время», имели равную с нормами прежней «законной» власти юридическую силу. В этой связи, позиция ЧСК становилась неуязвимой именно с точки зрения признания адекватности и подсудности совершенных правонарушений действующему законодательству.

В целом, за короткий срок и в сложнейшей военно-политической обстановке членами ЧСК был выполнен огромный объем работы, собранный ими материал мог стать основой целого ряда политических и уголовных процессов, а также для применения к части подследственных лиц закона об ответственности в административном порядке. Обширные материалы комиссии с документальной точностью изобличили болевые, криминальные точки павшей империи, однако ни одного судебного процесса, кроме как суда над бывшим военным министром В.А.Сухомлиновым, комиссия так и не провела[83].

Заверение министра юстиции, а затем и главы Временного правительства (с июля 1917 г.) А.Ф. Керенского о том, что задача кабинета только довести страну до Учредительного собрания, серьезным образом повлияло не только на результаты деятельности сотрудников ЧСК, но и в целом, на положение в стране. Например, к августу 1917 г. многие хозяйственные проблемы, вызванные внутрисистемным государственным кризисом, продолжали усугубляться, несмотря на правительственные попытки их устранения. Так, совещанием при министерстве торговли и промышленности, под председательствующим управляющего отделом торговли С.В. Бородаевского рассматривался вопрос о практическом применении закона об уголовной ответственности торговцев и промышленников за повышение цен на предметы первой необходимости. Было установлено, что признаком спекуляции, за которую надлежит привлекать к ответственности, считалась скупка, сокрытие товаров и отказ от продажи их с целью взвинчевания цен, а также продажа товаров по чрезмерно высоким ценам, в целях получения чрезмерной прибыли.

По вопросу об установлении предельного размера последней, признавалась периодическая фиксация цен на предметы первой необходимости, и чтобы эти цены определялись авторитетными общественными организациями при обязательном участии представителей торгового класса. По отношению к более крупным предприятиям, обязанным публичной отчетностью, надлежало установить предельный размер прибыли.

Совещание также признало целесообразным, чтобы впредь торговцам была предоставлена возможность покупки предметов первой необходимости с обязательной сдачей их государственным органам, и чтобы в дальнейшем реквизиция товаров применялась в самом крайнем случае[84].

Однако данными мерами спекуляцию было не остановить. Позднее различные крестьянские съезды, волостные комитеты или губернские продовольственные комитеты требовали от правительства обеспечить твердыми цены не только на хлеб, но и другие товары первой необходимости[85]. К началу сентября «недостаток жиров для потребного для населения количества мыла и свечей» вызвал необходимость распределять их по карточкам. В ответ на недовольство столичного населения на невозможность получения продуктов первой необходимости, принимается решение об увеличении продовольственных лавок, как городских, так и частных для распределения продовольственных продуктов[86]. Но введенная карточная система не уменьшала количество бесконечных очередей. В официальных СМИ констатировали, что в «Петрограде наблюдается продовольственная разруха»[87].

Тяжелая продовольственная ситуация сопровождалась забастовками, увольнениями и ростом безработицы. К осени 1917 г. все это приобрело массовый характер. Так, в августе, в связи с увольнением большого числа рабочих с фабрично-заводских предприятий, а с другой стороны — недостатком рабочих рук в сельском хозяйстве, министерство продовольствия совместно с министерством труда предполагало использовать фабрично-заводских рабочих для сельскохозяйственных работ. Обращение министров к безработному городскому населению, с воззванием о его помощи трудовому крестьянству в полевых работах, было встречено весьма равнодушно. В итоге, при штабах военных округов были образованы особые междуведомственные комиссии для распределения на работы в пределах данных округов военнопленных. Здесь же укажем на воззвание министра труда к грузчикам, в котором говорилось о том, что нельзя ни на минуту оставлять своего рабочего места, так как их силами грузятся миллионы пудов хлеба, угля, металла. Какие бы ни были проблемы в виде задержки зарплаты и др., говорилось в воззвании, все это надо решать через союзы местных расценочных комиссий, которые сами или при содействии министерства труда найдут способ удовлетворения их требований[88]. В целом отмечалось, что недостаток рабочих в настоящее время составляет явление общее и во всех отраслях народного хозяйства.

Ситуацию не спасали и специальные правительственные постановления. Например, о применении исключительных мер к лицам, «желающим свободой, дарованной революцией всем гражданам, воспользоваться лишь для нанесения вреда делу революции и самому существованию государства Российского». Применение объявляемых мер объяснялось «соображениями пользы государственной, соблюдение коей в настоящее время более чем когда бы то ни было, является догом правительства». Военному министру и министру внутренних дел, по взаимному их соглашению, предоставлялись полномочия «постановлять о заключении под стражу лиц, деятельность которых предоставляется особо угрожающей обороне государства, внутренней его безопасности и завоеванной революцией свободе». Вышеуказанным «опасным» лицам, предлагалось «покинуть, в особо назначенный для сего срок, пределы государства Российского с тем, чтобы в случае не выбытия их или самовольного возвращения, они заключались под стражу»[89].

Также были изменены 100 и 101 ст. ст. Уголовного уложения. В ст. 100 провозглашалось, что виновный в насильственном посягательстве на изменение существующего государственного строя в России или на отторжение от России какой-либо ее части, или на смещение органов верховной в государстве власти, или на лишение их возможности осуществлять таковую наказывался каторгой без срока или срочной. Посягательством в данном случае, признавалось как совершение преступления, так и покушение на него. Виновный (ст. 101) в приготовлении к преступлениям, предусмотренным ст. 100, наказывался заключением в исправительном доме или заключенным в крепости. Если для этого виновный имел в своем распоряжении средства для взрыва или склад оружия, то он наказывается каторгой на срок не свыше восьми лет[90]. Кроме того, виновный в публичном призыве к убийству, разбою, грабежу, погромам и другим тяжким преступлениям, наказывался заключением в исправительном доме не свыше 3 лет, или в крепости — не свыше 3 лет или заключением в тюрьме; в армии призывающий к неисполнению законов военной власти наказывался как за государственную измену; столичному генерал-губернатору предоставлялись чрезвычайные полномочия в отношении печати и многое другое[91].

Между тем, положение в Российской Республике продолжало ухудшаться: были уменьшены нормы хлеба для всех, за исключением работников тяжелого физического труда; повышены тарифы на топливо и электроэнергию; вводилась «казенная монополия на сахар»; в распоряжение государства передавались все кожевенные изделия, дубильные материалы, овчина[92]. Это напрямую отражалось на общественных настроениях. Например, когда в ЧСК сочли возможным изменить меру пресечения в отношении графа В.Б. Фредерикса, генерала В.Н. Воейкова и генерал-майора А.И. Спиридовича, обвиняемых в деянии составляющем общеуголовный служебный подлог, и вместо содержания под стражей, выпустить их под залог, то соглашением военного министра и министра внутренних дел данные лица были оставлены в больницах (французской больнице, в больницах при Крестах и Петропавловской крепости). Решение объяснялось тем, что освобождение этих лиц может служить постоянной угрозой внутренней безопасности государства[93].

10 октября 1917 г. на втором заседании Временного совета Российской Республики, так называемого Предпарламента (открывшегося 7 октября) под руководством Верховного главнокомандующего, министра-председателя А.Ф. Керенского, было заслушано предложение об образовании комиссий, в том числе по выработке мер для укрепления основ республиканского строя и борьбы с анархией и контрреволюцией. Тогда как ранее министр внутренних дел на страницах официального издания заверял, что в этом нет необходимости и с контрреволюцией можно бороться лишь путем уничтожения анархии на местах и путем создания такого гражданского строя, который признавался бы большинством населения и находился под его защитой. Что касается отдельных преступных попыток, то они, по убеждению министра, никакой опасности для нового строя не представляют, и подлежат пресечению в обыкновенном уголовном порядке, как всякое иное уголовное преступление[94].

19 октября прошло заседание этой комиссии, на котором обсуждался переданный на ее заключение Советом Республики проект социал-демократической фракции меньшевиков об организации комитетов для борьбы с контрреволюцией и анархией. По проекту предполагалось фактически централизовать в масштабе страны борьбу с революционным движением. На заседании комиссии, кроме членов Совета Республики, присутствовал министр внутренних дел A.M. Никитин, который представил законопроект о борьбе с анархией и контрреволюцией, выработанный Министерством внутренних дел. В основу министерского проекта были положены начала, противоположные законодательным предположениям меньшевиков. В частности, проект меньшевиков предоставлял комитетам по борьбе с анархией и контрреволюцией, образующимся из представителей местных общественных организаций, органов местного самоуправления, Советов рабочих и солдатских депутатов и т. д., право вводить военное положение. Правительственный же проект допускал, в случае надобности, введение военного положения местным комиссаром, как высшим представителем местной власти, которое действовало бы не более двух недель, если бы не было установлено центральной властью[95].

Проект меньшевиков содержал, по мнению ряда членов комиссии, существенный изъян. Отмечалось, что предоставление комитетам права введения военного положения даст им более широкие права по приостановлению конституционной гарантии, приведет к образованию на местах сатрапий. Подчеркивалось также то, что нельзя предоставлять, как это делал проект, право введения военного положения коллегии неопределенного состава. Несмотря на эти возражения, большинство членов комиссии признало проект желательным и высказывалось за предоставление права проектировавшимся комитетам по борьбе с анархией и контрреволюцией вводить военное положение. Также было поддержано предоставление этим комитетам прав исполнительной власти по введению военного положения[96].

Начавшееся еще с лета 1917 г. противостояние в стране сторонников Временного правительства и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов было прервано революционными событиями 25 октября 1917 г. Власть теперь перешла Петроградскому Совету и большевистскому правительству — Совету Народных Комиссаров (СНК). Для ее устойчивости новое правительство сохранило преемство в осуществлении главной задачи, намеченной еще после Февраля 1917 г. — «честного созыва Учредительного собрания». Также, как и правительство, образованное после свержения в стране монархии, для управления страной впредь до созыва Учредительного собрания, СНК назывался Временным[97].

При этом становление советской власти проходило в более тяжелой ситуации: к вышеуказанным проблемам Февраля 1917 г. (недопущение хаоса и общественного радикализма, удержание власти и др.) добавился глубокий экономический кризис, который за период февраля — октября только усилился: большинство наркоматов практически бездействовало, а продолжившиеся массовые увольнения и саботаж государственных служащих еще больше усугубляли положение. Так, 30 октября прекратили работу служащие Министерства путей сообщения. Петроградский железнодорожный узел уже в первой половине ноября 1917 г. был забит грузами, и если Николаевская железная дорога в октябре 1917 г. отправляла 3260 вагонов в сутки, то в декабре — 600. Владельцы предприятий Петрограда останавливали производство, задерживали выплату рабочим заработной платы и т. п.[98]

Еще в период двоевластия органом противодействия и пресечения проявлений контрреволюции по инициативе ЦК большевистской партии 12 октября 1917 г. при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов был создан Военно-революционный комитет (ВРК). ВРК обладал реальной силой, опираясь на отряды Красной гвардии, армейские части, на Советы и местные военно-революционные комитеты. Деятельность ВРК распространялась практически на всю территорию государства и на все наиболее важные ведомства, от него назначались комиссары в воинские части, в отдельные учреждения и предприятия; в провинцию выезжали его агитаторы, проводившие большую работу на местах по установлению советской власти. Для координации деятельности Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) и ВРК, значимым являлось делегирование ВЦИК 29 октября 1917 г. 13 своих представителей для работы в ВРК. После этого ВРК не только фактически, но и формально превратился во всероссийский орган с наименованием Военно-революционного комитета при ВЦИК[99].

ВРК осуществлял и основную деятельность по борьбе с контрреволюцией, его усилиями был закрыт ряд газет, подавлено выступление юнкеров и т. д. Еще с 29 октября 1917 г. при ВРК действовала «особая разведка», выявлявшая «контрреволюцию» и боровшаяся с ней[100]. Также борьбу с контрреволюцией вели различные комиссии, в частности, Военно-следственная комиссия (ВСК), Следственная комиссия — при Петроградском Совете, аналогичная комиссия при Революционном трибунале, Комитет по борьбе с погромами (при ВЦИК). При этом правовая основа их деятельности была весьма неопределенной. Специальным предписанием СНК Военно-революционному комитету предписывалось «принять самые решительные меры к искоренению спекуляции и саботажа, скрывания запасов, злостной задержки грузов, с заключением виновных под стражу до предания военно-революционному суду»[101]. При этом, ВСК, например, не имела права проведения самостоятельных арестов и обысков, хотя вопрос об этом праве неоднократно поднимался в ВРК и СНК в ноябре 1917 г., но так и остался не решенным[102]. С другой стороны, Комитет по борьбе с погромами мог вводить осадное положение, а 6 декабря в столице красноармейцы под началом комиссара Комитета, огнем рассеяли толпу громил у склада на Екатерининском канале[103].

По мере создания советского государственного аппарата деятельность ВРК становилось угрожающей для существования других революционных органов. У ВРК был относительно налаженный и разветвленный аппарат (ежедневно его обслуживали 35–50 легковых и грузовых автомобилей), свои представители в столичных воинских частях, учреждениях и на предприятиях (к 10 ноября их было 269), не говоря уже о многочисленных комиссарах и эмиссарах, посланных в провинцию[104].

Являясь органом многопартийным, ВРК постепенно начинал дублировать работу ВЦИК, СНК и различных комиссариатов. Перед большевиками встала прямая угроза потери власти и В.И. Ленину, как лидеру большевиков и председателю СНК, необходимо было усилить позиции именно большевистского правительства. Учитывая опыт предшествующего правительства, Владимир Ильич принял ряд правовых и организационных решений. Так, специальным актом 17 ноября 1917 г. мероприятия по борьбе с контрреволюцией закреплялись за СНК[105]. Кроме того, Декретом СНК «О суде» от 22 ноября 1917 г. упразднялись действующие ранее судебные установления, отменялись все законы, противоречащие декретам ВЦИК и СНК, а также программам-минимум Российской социал-демократической рабочей партии и Партии социалистов-революционеров (ПСР). Отдельно указывалось (п.8), что для борьбы с саботажем и прочими злоупотреблениями торговцев, промышленников, чиновников и прочих лиц, учреждаются трибуналы и особые следственные комиссии при Советах для производства по этим делам предварительного следствия[106]. Нормы данного декрета, таким образом, освобождали новую власть от «сохранения гражданских частных прав» дооктябрьского периода; спекуляция и саботаж, а также перечисленные «прочие злоупотребления» считались преступлениями и подлежали суду.

В отношении последних укажем, что после ареста членов Временного правительства был образован Малый Совет Министров, куда вошли товарищи бывших министров. Согласно А. Демьянову (председателю данного Совета) старая власть в лице подпольного Совета Министров имела еще возможность распорядиться о том, чтобы чиновники применили на службе саботаж, не давали большевикам ключей ни от дел, ни от денежных ящиков, а также самостоятельно распорядиться эмиссией денежных знаков. Этот саботаж чиновников, констатировал он, на первое время много крови испортил большевистским комиссарам[107].

Вместе с тем, осуществляемая борьба советских органов с контрреволюцией и саботажем в условиях особенной популярности в Петрограде идеи созыва Учредительного собрания, в совокупности с некоторым соперничеством между ВРК и СНК, требовала от В.И. Ленина нового управленческого маневра, политической гибкости и максимального практицизма. Опыт работы ЧСК также был принят во внимание.

5 декабря 1917 г. стало известно о призыве Малого Совета Министров к всероссийской забастовке, в тот же день было объявлено о самороспуске ВРК. 7 (20) декабря по инициативе В.И. Ленина была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) при СНК. В задачи ВЧК входило пресечение контрреволюционных и саботажных действий по всей России с помощью таких мер как конфискация, выдворение, лишение карточек, опубликование списков врагов народа и т. д. Комиссия вела только предварительные расследования для последующего предания суду революционного трибунала всех саботажников и контрреволюционеров. Таким образом, у ВЧК и ЧСК имелась общность принципов функционирования: комиссии занимались лишь следственной подготовкой. Вопросом же окончательного определения и доказательства виновности подследственных, в первую очередь сторонников свергнутого режима, в том и другом случае должны были заниматься суды.

В структурном отношении ВЧК следовала опыту военно-революционных комитетов и состояла из информационного, организационного (для организации борьбы с контрреволюцией по всей России) и филиального отделов[108]. При этом, в отличие от ВРК, ВЧК создавалась без аппарата, представителей и воинских частей, состав самой комиссии в момент образования насчитывал не более восьми человек, 8 декабря — десяти, а ядро ВЧК составляли бывшие работники ВРК[109].

Первый состав ВЧК был большевистским, но 8 января 1918 г. туда вошли и левые эсеры. Комиссия создавалась при СНК, но уже 21 декабря 1917 г. было принято решение о наблюдении Наркомата юстиции и Наркомата внутренних дел за работой ВЧК[110].

Во главе ВЧК стал Ф.Э. Дзержинский, пользовавшийся у В.И.Ленина и товарищей по партии большим уважением как борец за справедливость и идеалы революции, но при этом «лишенный тяги к карательным методам». Ф.Э. Дзержинский как председатель ВЧК действительно в первые месяцы выступал как строгий поборник соблюдения законов, призывал к гуманному отношению к задержанным и не был сторонником репрессий[111].

Это подтверждают и первые дела ВЧК. Так, 14 декабря ее сотрудниками был раскрыт центральный стачечный комитет при «Союзе союзов служащих государственных учреждений», 22 декабря 1917 г. (4 января 1918 г.) ими были задержаны около 30 человек, в том числе А. М. Кондратьев, председатель «Союза союзов». 2 марта 1918 г. все арестованные, давшие подписку о прекращении контрреволюционного саботажа, были освобождены[112].

Следует отметить, что ВЧК в дальнейшем претерпевала изменения структурно и организационно, в зависимости от поставленных ей задач, обусловленных событиями Гражданской войны, отягощенной военной интервенцией, но это будет уже после 1917 г.

В целом, рассматривая хронологию событий марта — декабря 1917 г., следует отметить, что создание чрезвычайных комиссий при буржуазном и советском правительствах явилось стремлением политических лидеров на переломном этапе реализовать свои представления о задачах революции, сохранении правопорядка и законности.

В качестве экстраординарных органов юстиции под воздействием внутренних и внешних обстоятельств, ЧСК и ВЧК были зависимы от политической конъюнктуры, что оказывало существенное влияние на ход их работы. Общая форма ВЧК была заимствована у ЧСК, при этом, в комиссию при СНК были привнесены новеллы, сообразные предшествующему опыту деятельности разноплановых следственных комиссий эпохи двоевластия и советской государственности октября — декабря 1917 г.

А.С. Соколов

Образование и организационное развитие Всероссийской чрезвычайной комиссии

В ходе Октябрьской революции 25 октября 1917 г. непосредственное руководство вооруженным восстанием осуществлял Петроградский военно-революционный комитет. Он исполнял функции чрезвычайного органа центральной государственной власти, содействовал установлению советской власти в Москве и других регионах России. Одной из важнейших задач ВРК была охрана революционного порядка и борьба с контрреволюцией[113].

Первоначально В.И. Ленин и его сторонники, исходя из позиции всеобщего вооружения народа, который может подавить эксплуататоров без особого аппарата, не планировали создавать специальных служб нового государства[114]. Однако реалии политической борьбы заставили большевиков пересмотреть свои взгляды. Уже в первые дни после Октябрьской революции большевики столкнулись с оппозиционной печатью, выступлением юнкеров и саботажем служащих государственных учреждений. Поэтому требовались решительные меры по укреплению их власти, что вполне вписывалось в систему представлений лидеров большевиков о классовой борьбе, которая в эпоху диктатуры пролетариата не прекращается, а лишь меняет свои формы, становясь во многих отношениях еще ожесточеннее[115]. В результате 26 октября 1917 г. ВРК принял резолюцию о печати и закрыл ряд газет, 29 числа было подавлено выступление юнкеров, а 1 ноября Комитет постановил прекратить выдачу зарплаты служащим государственных учреждений, не приступившим к работе[116]. Следовательно, уже в первые дни после Октябрьской революции перед большевиками, несмотря на их теоретические представления, встала жизненно важная проблема борьбы с контрреволюцией.

В ВРК основная нагрузка по защите завоеваний революции лежала на Военно-следственной комиссии, которая приступила к работе 27 октября[117]. Общее руководство ее работой осуществлял Я.М. Свердлов. В начале ноября состав ВСК официально ещё не был утвержден. Председателем был назначен П.И. Стучка, хотя непосредственное руководство с формулировкой «за председателя» выполнял Л.Н. Алексеевский. Кроме того, к работе были привлечены М.Ю. Козловский, Б.Д. Мандельбаум, а А.И. Тарасову-Родионову выдали удостоверение члена ВСК, хоть он и был временно откомандированным[118]. В официально утвержденном постановлении ВРК от 12 ноября 1917 г. в состав ВСК входили члены РСДРП(б): П.А. Красиков, П.И. Стучка, М.Ю. Козловский, Л.М. Карахан и Л.Н. Алексеевский[119]. При этом необходимо подчеркнуть, что 28 октября ВРК официально превратился во всероссийский орган и перешел в подчинение ВЦИК. Кроме того, параллельно с ВСК в столице функционировала Следственная комиссия при Петроградском Совете, аналогичная комиссия при Революционном трибунале и Комитет по борьбе с погромами при ВЦИК[120]. Следовательно, можно говорить о том, что механизм подавления контрреволюции у большевиков имелся в наличии. Причем только у них, так как в официально объявленном составе ВСК не было левых эсеров, на что указывает А.А. Зданович[121]. Между тем, возникает логичный вопрос о том, зачем тогда большевики пошли на создание абсолютно нового органа борьбы с контрреволюцией в лице ВЧК?

Как представляется, поворотным моментом в определении механизма и методов борьбы с контрреволюцией стали события ноября 1917 г. Дело в том, что в политической борьбе за власть осенью этого года главенствующим стал фактор созыва Учредительного собрания. Эта идея захватила все политические силы страны, кроме большевиков, которые уже по факту получили власть в свои руки. Поэтому большевики, с одной стороны, подтвердили курс на созыв Учредительного собрания, а с другой, недвусмысленно заявили, что только их правительство может быть признано Советским правительством[122]. Результаты выборов в Учредительное собрание, прошедших 12 ноября, были не в пользу большевиков, которые оказались на втором месте. Главной же проблемой для них стал тот факт, что даже в блоке с левыми эсерами они не смогли бы иметь большинство, а значит сформировать свое правительство. Очевидно, что перед большевиками встала прямая угроза потери власти и поэтому они взяли курс на роспуск Учредительного собрания, приняв ряд предварительных правовых и организационных решений. Во-первых, были приняты Декрет «О праве отзыва делегатов» и Декрет «О суде»[123], которые, по сути, предоставляли особые права большевикам по отношению к своим политическим оппонентам. Во-вторых, на вечернем заседании ВРК 21 ноября 1917 г. по предложению Ф.Э. Дзержинского было принято решение о создании Комиссия по борьбе с контрреволюцией, в которую должны были войти Н.А. Скрыпник, И.П. Флеровский, Г.И. Благонравов, А.В. Галкин и В.А. Трифонов[124]. Как представляется эти решения связаны между собой и позволяют понять причину крутого поворота в деле борьбы с контрреволюцией.

Особенно это бросается в глаза на фоне событий, происходящих в строящимся государственном аппарате и обостряющейся политической обстановки. В первом случае, с одной стороны, дело в том, что ВСК не имела права проведения самостоятельных арестов и обысков. Анализ документов показывает, что практически каждый день перед ней и ВРК вставала необходимость проведения обысков и арестов[125]. Бросается в глаза тот факт, что вопрос об этом праве подымался в ВРК и СНК в разных вариациях за ноябрь 1917 г. неоднократно. Первый обращал особое внимание, что все обыски и аресты должны производиться только по его ордеру[126]. Между тем, на заседании 15 ноября В.И. Ленин предлагал ВСК дать право «самостоятельного ареста помимо ВРК»[127]. На вечернем заседании ВРК 19 ноября, рассматривая этот вопрос, было предложено три варианта: 1) обыски проводить только с санкции ВРК, а аресты непосредственно самой ВСК; 2) ночные аресты и обыски — только с санкции ВРК; 3) все аресты только с санкции ВРК. Однако вопрос с повестки дня был снят[128]. В результате, ВСК так и не получила права на проведение самостоятельных арестов и обысков. С другой стороны, по мере создания советского государственного аппарата существование самого ВРК становилось нецелесообразным. ВРК начинал дублировать работу ВЦИК, СНК и различных комиссариатов. Так что его упразднение было делом времени. Тем более, что к самой ВСК накопились весьма значительные претензии[129]. К тому же нельзя исключать и субъективного фактора, поскольку председатель СНК В.И. Ленин стремился сконцентрировать управление механизмом защиты государства в своих руках, на что и получил 17 ноября 1917 г. разрешение ВЦИК. П. 3 Наказа о взаимоотношениях ВЦИК и СНК гласил: «Мероприятия по борьбе с контрреволюцией могут быть проводимы Советом Народных Комиссаров непосредственно, под условием ответственности перед Центральным Исполнительным Комитетом»[130]. Очевидно, что механизм в борьбе с контрреволюцией в лице ограниченной ВСК оказался неудобным для руководства большевиков, а всякие попытки его реформирования в нужном русле заканчивались неудачей.

Во втором случае разгон Учредительного собрания вызвал негативную реакцию у всех политических сил страны. Ситуация накалилась до предела. В начале декабря 1917 г. большевики получили сведения о подготовке низложенным Временным правительством забастовки служащих государственных учреждений во всероссийском масштабе[131].

Необходимо отметить, что лидер большевиков В.И. Ленин был незаурядным прагматиком, чувствовавшим остроту момента. Это во многом предопределило своевременность их действий по удержанию власти в своих руках. Поэтому, во-первых, говорить об экспромте несколько неверно, а, во-вторых, большевиками был взят курс на создание органа борьбы с контрреволюцией, подчиненного СНК и имевшего более широкие права чем у ВСК, именно в ходе срыва готовящийся всероссийской забастовки государственных служащих. В результате, ВРК 5 (18) декабря 1917 г. прекратил свое существование, а СНК по предложению Ф.Э. Дзержинского обсудил вопрос о создании специального органа, обеспечивающего порядок в столице.

6 декабря 1917 г. СНК по рекомендации В.И. Ленина предложил Ф.Э. Дзержинскому представить список членов комиссии и разработать меры по борьбе с саботажем. 7 (20) декабря 1917 г. на заседании СHK было решено учредить Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем[132].

Фактор противостояния с левыми эсерами в образовании ВЧК имеет место быть, хоть он и не играл определяющей роли. Действительно, как указывалось выше, в состав ВСК входили большевики. Но уже на известном заседании СНК от 15 ноября 1917 г. рассматривалось предложение пополнить ВРК на паритетных началах левыми эсерами[133]. На вечернем заседании ВРК 22 ноября было принято решение увеличить состав ВСК до 7 человек, предоставив 3 места социалистам-революционерам[134].

Положение партии левых эсеров имело двойственное значение для большевиков. С одной стороны, союз с ними, имевшими большую поддержку среди основной массы населения России в лице крестьянства, был жизненно необходим для большевиков, а с другой — именно эта политическая сила, входившая в ВЦИК и ВРК, а с 7 декабря 1917 г. — и СНК, регулярно выступала с критикой кардинальных действий существующей власти. Поэтому можно согласиться с А.М. Демидовым, что голос протеста для большевиков, в условиях становления Советской власти, был очень болезненным[135].

Другим главным аргументом против фактора противостояния с левыми эсерами в деле образования ВЧК является их участие в СНК, а немногим позже — и в самой Комиссии[136]. При рассмотрении этого вопроса важно учитывать расстановку акцентов и точную хронологию событий. Решение о вхождении левых эсеров в СНК было принято 7 декабря, как раз тогда, когда уже было принято постановление о создании ВЧК[137]. Следовательно, это решение изначально задавало вектор на монополию большевиков в борьбе с контрреволюцией. Ведь чекисты 18 декабря арестовали членов общества защиты Учредительного собрания, а в конце месяца активных работников «Союза союзов служащих государственных учреждений» — организаторов чиновничьего саботажа[138]. И не смотря на определенное противодействие со стороны левых эсеров в СНК, которые освободили арестованных членов общества защиты Учредительного собрания, чекистам удалось достичь первоочередных целей. Ведь представители левых эсеров были введены в ВЧК только в начале января 1918 г., когда первый шаг уже был сделан[139]. К тому же, как в СНК, так и в ВЧК большинство было за большевиками, что и обеспечивало им проведение репрессивных мер.

В.И. Ленин

В первое время аппарат ВЧК был небольшим, численный состав — несколько десятков человек. На организационном заседании Комиссии была определена первоначальная структура из трех отделов: Информационного (сбор политической и оперативной информации); Организационного (организация деятельности); Отдела по борьбе с контрреволюцией и саботажем[140]. Однако сразу же под влиянием складывающейся обстановки в столице был образован Отдел по борьбе со спекуляцией, а в конце января 1918 г. в Отделе по борьбе с контрреволюцией и саботажем был создан банковский подотдел, занимавшийся борьбой с саботажем банковских служащих[141]. В связи с особым характером деятельности ВЧК потребовались специальные вооруженные отряды для проведения обысков, арестов, облав и непосредственной борьбы с бандитами. В январе 1918 г. вышло постановление СНК, которое закрепило правовую основу для создания таких отрядов[142]. Одновременно была предпринята попытка создания в структуре ВЧК контрразведывательного бюро, которая не увенчалась успехом. Следовательно, уже в первые месяцы существования ВЧК ее организационная структура начинает изменяться, адаптируясь под возникающие угрозы для советской власти.

Первоначально деятельность чекистов распространялась в основном на Петроград. В условиях становления советской власти ВЦИК смог лишь ограничиться призывом к местным советам приступить к организации чрезвычайных комиссий. Петроградское время можно рассматривать как первый этап периода становления, продолжавшегося вплоть до второй половины 1918 г. В это время ВЧК была лишь одной из комиссий, выполнявших функции борьбы с контрреволюцией, саботажем и бандитизмом.

Председателем ВЧК был назначен Ф.Э. Дзержинский. Он как председатель направлял и регулировал деятельность Комиссии и ее отделов, а также выполнял представительские функции в СНК и ВЦИК. Вопросы управления, применения высшей меры наказания, утверждения штатов, заведующих отделами и подотделами первоначально было в ведении общего собрания членов Комиссии. В январе 1918 г. был установлен порядок, согласно которому члены ВЧК утверждались СНК. Для повседневного руководства практической деятельностью Комиссии 8 (21) декабря 1917 г. был избран Президиум ВЧК, в состав которого вошли председатель, два его заместителя и два секретаря. Он разрешал текущие вопросы и вопросы, выходившие за компетенцию отделов, а также созывал и определял повестку дня общего собрания Комиссии.

Ф.Э. Дзержинский и заседание коллегии ВЧК

В системе управления ВЧК власть председателя была ограничена коллегиальным принципом. Об этом говорит и тот факт, что на заседании Комиссии 26 февраля 1918 г. рассматривали вопрос о поступке Ф.Э. Дзержинского, который единолично приказал расстрелять бандитов, пойманных на месте преступления с оружием. И хотя серьезных последствий для Дзержинского по результатам заседания не было, все же Комиссия постановила, что впредь все решения вопросов о расстрелах решаются на общем собрании, а не персонально[143].

В связи с утверждением СНК 21 февраля 1918 г. Декрета-воззвания «Социалистическое Отечество в опасности!» ВЧК объявила о праве проводить внесудебные расстрелы, а также обратилась к местным советам с повторным призывом о немедленной организации чрезвычайных комиссий на местах.

В марте 1918 г. начинается второй этап становления ВЧК, который ознаменовался переездом в Москву, организационным строительством Комиссии во всероссийском масштабе и расширением направлений ее деятельности. В это время был создан Отдел по борьбе с преступлениями по должности, а также Тюремный и Хозяйственный отделы. На заседании ВЧК 18 марта 1918 г. было принято решение о преобразовании Организационного отдела в Иногородний, который координировал работу местных чрезвычайных комиссий[144].

Период становления продолжался в течение весны — осени 1918 г., когда ЧК были организованы в Петрограде, Нижнем Новгороде, Омске, Симбирске, Туле, Вятке, Орле, Астрахани и других губернских городах России. Значительную роль в выработке единых организационных принципов построения органов ЧК и унификации форм и методов борьбы сыграла состоявшаяся в июне 1918 г. I Всероссийская конференция ЧК. В итоге, согласно постановлению этой конференции, было предписано организовать при каждом «областном, губернском Совдепе, а также при крупных уездных Совдепах, узловых железнодорожных центрах, крупных портах, в пограничной полосе — стройную сеть ЧК». Кроме того, ВЧК объявлялась центральным органом всех чрезвычайных комиссий, деятельность которых строилась на принципе «строгой централизации»[145].

Структура чекистских органов в основном включала уездные ЧК на низовом уровне, а средним звеном являлись губернские ЧК. К августу 1918 г. сеть местных ЧК включала 38 губернских и 75 уездных чрезвычайных комиссий. Кроме того, в эту систему входили также и пограничные ЧК, которые организовывали работу по борьбе с контрабандистами и иностранными шпионами. К сентябрю 1918 г. на западной границе РСФСР действовало 34 пограничных ЧК[146].

Была упорядочена и организация войск ВЧК, в задачу которых входило военизированное обеспечение деятельности ВЧК и охрана важнейших государственных учреждений. Согласно постановлению I Всероссийской конференции ЧК, создавался Особый корпус войск ВЧК. Руководство возлагалось на председателя ВЧК и штаб. Особый корпус состоял из батальонов, которые на местах находились в распоряжении председателей губернских ЧК. К лету 1918 г. в Особый корпус входило 35 батальонов[147].

Между тем, образование местных органов проходило не без определенных сложностей, что проявилось не только в их названиях, но и различных вариантах организации местных ЧК. На низовом уровне они создавались не только при уездных городах, но и в волостях, и на заводах. Как показывает отчетность о деятельности Нижегородской губЧК за 1918 г., в ее подчинении было 10 ЧК, образованных в уездных городах, и 4 — в селах. В Пермской губернии работала ЧК Нижнетагильского завода. На среднем уровне были предприняты попытки создания областных ЧК. Так, компетенция Северной областной ЧК распространялась на территорию Союза коммун Северной области, включавшую 8 губерний[148]. В условиях Гражданской войны и становления государственного аппарата советской власти на местах добиться единообразия в органах ЧК было крайне сложно, поэтому система органов ВЧК неоднократно изменялась. Такая ситуация не могла не сказываться на продуктивности деятельности чекистов.

С образованием ЧК стали возникать трения с различными местными властями. Иногородний отдел получал массу сведений о таких конфликтах. Приказом ВЧК от 28 августа 1918 г. № 26 указывалось, что ЧК в своей работе «несомненно автономны и должны беспрекословно исполнять все распоряжения, исходящие от ВЧК». Советам же ЧК только подотчетны, но ни в коем случае советы не могут отменять или приостанавливать распоряжений ЧК, исходящих от ВЧК[149].

Структура центрального аппарата ВЧК на 11 июля 1918 г. состояла из Президиума, четырех линейных отделов (Иногородний, Контрреволюционный, Спекулятивный, Преступлений по должности), трех вспомогательных (Хозяйственный, Комендантский, Автомобильный), а также штаба Особого корпуса войск. К осени 1918 г. штат сотрудников, по данным переписи служащих ВЧК комиссией ВЦИК, насчитывал 589 человек[150].

В период становления органов ВЧК предпринимается попытка реформы управления. С одной стороны, с увеличением численности возникает очевидная проблема созыва общих собраний. С другой — для решения текущих вопросов сил Президиума в условиях расширения деятельности ВЧК становится недостаточно. Поэтому было принято решение о создании Бюро ВЧК, состоявшего из Президиума и заведующих отделами[151].

Реализация принципа «строгой централизации» напрямую была связана с милитаризацией Комиссии. Понимая это, на заседании ВЧК 20 марта 1918 г. Ф.Э. Дзержинский предложил безусловное и беспрекословное исполнение всех приказов, однако при обсуждении этого вопроса единогласия было мало. Поэтому смогли принять лишь постановление о контроле секретарями за своевременным исполнением всех постановлений Комиссии[152].

Разгоравшаяся Гражданская война и обострение внутренней политической ситуации привело, как уже отмечалось, к дальнейшему расширению задач ВЧК. В связи со стратегическим значением железных дорог постановлением СНК от 7 августа 1918 г. был организован Железнодорожный отдел при ВЧК. В стране создавалась сеть железнодорожных отделов при каждой ГубЧК, отделений на крупных стациях, узлах и конечных пунктах и комиссаров на маленьких станциях. Кроме того, вводилось деление железной дороги на 8 округов, в которых образовывались окружные железнодорожные отделы[153].

Особая роль в условиях военного времени отводилась обеспечению безопасности в армейских подразделениях и организации контрразведки. Еще в январе 1918 г. Ф.Э. Дзержинский поднимал вопрос о ликвидации старой контрразведки и передаче ее функций в органы ВЧК, но тогда он не нашел поддержки в руководстве Советской Республики. С весны 1918 г. контрразведка была сосредоточена в Военном контроле, который являлся преемником соответствующих структур Временного правительства. В марте 1918 г. он перешел в подчинение Революционного военного совета Республики (РВСР). Однако 9 апреля 1918 г. на заседании ВЧК было вынесено предложение выделить в Отделе по борьбе с контрреволюций специальное подразделение для такой работы в военной среде. Говорить о специальной структуре в органах ВЧК было еще рано из-за отсутствия подразделений на местах, да и сама разведка Контрреволюционного отдела не имела соответствующего аппарата. Следовательно, процесс формирования контрразведки в органах ВЧК проходил одновременно со становлением органов Военного контроля с преобладающим развитием последних. К осени 1918 г. в аппарат Военного контроля входило 8 фронтовых и окружных отделов, 13 отделений и 23 пункта [154].

С началом чехословацкого мятежа в июне 1918 г. часть работы по борьбе с контрреволюцией взяли на себя ЧК Поволжья. Однако жизнь скоро показала, что деятельность одних лишь местных ЧК недостаточна в деле укрепления боеспособности армии и тыла. В июле 1918 г. было принято постановление СНК «О создании Чрезвычайной комиссии на Чехословацком фронте»[155]. В «Положении-инструкции армейским чрезвычайкомам по борьбе с контрреволюцией на Чехословацком фронте» основная задача армейских ЧК формулировалась как «борьба с контрреволюцией во всех ее проявлениях, шпионажем, пьянством, преступлениями по должности и т. п. в армейской среде»[156]. С этого времени начался процесс создания фронтовых и армейских ЧК.

С сентября 1918 г. по август 1920 г. наблюдается время поиска организационных решений и места ВЧК в системе управления государством. На этот процесс оказывали влияние, с одной стороны, ситуация с местными ЧК, с другой — внутриполитическая обстановка, а также характер борьбы с контрреволюцией. Стихийная организация чекистских органов на местах привела к целому ряду проблем. В сентябре 1918 г. Иногородний отдел отмечал, что слабо налажена связь губЧК с ВЧК и еще хуже уездных ЧК с губЧК. Местные ЧК при отсутствии контроля понимали по-своему задачу проведения «красного террора», а также, с организационной точки зрения, без связи с центром чувствовали себя «очень слабо».

Неопределённость правового статуса ВЧК, имевшей большие полномочия в осуществлении «красного террора», способствовала усилению нападок на нее со стороны местных исполкомов, Наркомата юстиции (НКЮ) и Наркомата внутренних дел (НКВД). В органах центральной власти наиболее активно против ВЧК выступал НКЮ, который еще во главе с И.З. Штейнбергом встал в оппозицию чекистам. Основной причиной конфликта были слишком широкие полномочия чекистов, которые создавали массу проблем с соблюдением законности. Судя по материалам НКЮ, жалоб на неправомерность действий органов ВЧК хватало[157].

Определенные нападки на органы ВЧК были и со стороны НКВД, который в сентябре 1918 г. разослал всем губернским и уездным исполкомам телеграмму с предложением высказаться по вопросу подчиненности ЧК. Отмечалось, что ВЧК настаивает на самостоятельности местных ЧК, а НКВД — на необходимости их включения на правах подотдела с определенной автономией в отдел управления исполкома. Большинство местных исполкомов поддержали последнюю точку зрения[158]. В недрах НКВД в это время появился доклад начальника Центрального управления уголовно-розыскного подотдела о деятельности чекистов. В нем указывалось, что вмешательство «деятелей» ВЧК в работу этого подотдела создавало такую атмосферу, в которой «разобраться нельзя»[159].

В этих условиях как партийной властью, так и руководством чекистов предпринимался ряд шагов по поиску выхода из кризиса. Во-первых, 29 сентября 1918 г. выходит сообщение о создании при ВЧК контрольно-ревизионной коллегии, призванной бороться с грабежами, взяточничеством и шантажом со стороны лиц, состоящих на советской службе[160]. Впоследствии в состав этого контролирующего органа были введены представители Центрального комитета Российской коммунистической партии (большевиков) (ЦК РКП(б)), НКВД и НКЮ, а также было предоставлено право опротестования постановлений отделов и применения высшей меры наказания[161].

Во-вторых, во избежание произвольных форм в организации местных ЧК в сентябре 1918 г. было принято «Положение ВЧК о губернских и уездных чрезвычайных комиссиях», предписывающее в обязательном порядке включать в структуру местных ЧК 4 главных отдела: Отдел по борьбе с контрреволюцией, Отдел по борьбе со спекуляцией, Отдел по борьбе с преступлениями по должности и Иногородний отдел[162].

В-третьих, в начале октября в ЦК РКП(б) созревает решение составить проект положения о ВЧК, ее взаимоотношениях с другими комиссариатами как в центре, так и на местах. Эта задача была возложена в ВЧК на комиссию из Я.Х. Петерса, И.Н. Полукарова и В.В. Фомина[163]. 28 октября 1918 г. Президиум ВЦИК принял «Положение о Всероссийской и местных чрезвычайных комиссиях», согласно которому ВЧК являлась органом исполнительной власти и подчинялась СНК. Председатели местных ЧК избирались исполкомами и утверждались ВЧК. Постановления местных чрезвычайных комиссий могли отменить или приостановить только ЧК вышестоящей инстанции[164]. Между тем, Положение о ВЧК хотя и определяло правовой статус Комиссии, но лишь в общих чертах, что предопределило появление новых междуведомственных конфликтов.

В-четвертых, на заседании Президиума ВЧК 15 ноября 1918 г. приняли Положение о Коллегии из 9 членов во главе с председателем[165]. Решение было обосновано как вопросами повышения контроля за действиями ВЧК, так и необходимостью усовершенствования управления ВЧК. Однако персональный состав Коллегии официально был утвержден постановлением СНК РСФСР только 27 марта 1919 г. в количестве 14 человек[166]. Связано это было как раз с кризисом ВЧК, вызванным возросшим количеством претензий

Механизм налаживания взаимоотношений через Контрольно-ревизионную комиссию оказался нежизнеспособным. В декабре 1918 г. появился доклад М.Я. Лациса о ее деятельности в ВЧК в качестве представителя НКВД. В нем отмечалось, что Контрольно-ревизионная комиссия не может успешно работать, так как члены этой Комиссии были сотрудниками ВЧК, к тому же всякие попытки контроля оборачивались сопротивлением со стороны ВЧК. Но главной проблемой автор доклада считал отсутствие координации взаимодействия районных ЧК, уголовной милиции и ВЧК. Попытка наладить это взаимодействие успеха не имела, и Лацис просился в Прибалтийский край[167].

В это же время произошел конфликт с представителем НКЮ в Комиссии М.Ю. Козловским, который, едва успев ознакомиться с некоторыми делами ВЧК, выразил решительный протест против ее методов. В результате ЦК РКП(б) рекомендовало НКЮ заменить Козловского, отношение которого к деятельности ВЧК носило «не столько деловой характер, сколько злобное отношение»[168].

Необходимо отметить, что сложившийся кризис во взаимоотношениях ведомств был в том числе спровоцирован и самой ВЧК, допустившей ряд ошибок, усложнивших и без того непростое положение. Так, в «Еженедельнике ЧК» вышла публикация «Хватит миндальничать», которую резко осудил ЦК РКП(б)[169]. На местах и в центре чекистами были возбуждены громкие дела, фигурантами которых были видные большевики и советские чиновники[170]. Так, летом 1918 г. И.А. Визнер вступил в конфликт с местной партийной элитой Брянска. 19 августа 1918 г. он обратился с письмом к Ф.Э. Дзержинскому, в котором указывал, что руководство города было арестовано в связи с подозрением в разных хищениях. Общая ответственность в случившемся была возложена на старого большевика председателя Совдепа Фомина, который на то время находился в Москве с целью опротестовать арест своих товарищей. Положение И.А. Визнера осложнилось тем, что доказать виновность обвиняемых ему не удалось, а благодаря сильным амбициям начальника уголовного подотдела Отдела по борьбе с преступлениями по должности внутри ВЧК назрело недовольство его действиями. В результате Президиум ВЧК на заседании 31 декабря, «не предрешая виновности» И.А. Визнера, решил его задержать и провести негласное расследование.

В итоге, в декабре 1918 г. критика деятельности ВЧК достигла апогея. Президиум ВЦИК 26 декабря 1918 г. назначил специальную ревизионную комиссию для проверки работы ВЧК[171]. 8 января 1919 г. Л.Б. Каменев направил В.И. Ленину проект резолюции о реформе революционных трибуналов и чрезвычайных комиссий, который предусматривал немедленную ликвидацию ВЧК и всех ее местных органов. Практически одновременно в ВЧК был принят проект о ВЧК и губЧК, который был представлен В.И. Ленину[172]. Оба проекта были вынесены на решение партии. ЦК выразил доверие ЧК, а Ф.Э. Дзержинскому удалось отстоять компромиссный проект о реорганизации ЧК и ревтрибуналов. Однако было принято решение об упразднении уездных ЧК[173].

Вся ответственность за деятельность ВЧК была возложена на ее Коллегию, как в центре, так и на местах. Ее постановления могли быть обжалованы в СНК и ВЦИК, которым ВЧК отчитывалась ежемесячно. Причем, в отличие от губЧК постановления ВЧК не приостанавливались. В случае спорных вопросов местные исполкомы должны были обращаться в ВЧК[174].

Произошли изменения и в организации работы линейных отделов ВЧК. Основным структурным подразделением в ВЧК и в ее органах становится Секретно-оперативный отдел, из которого впоследствии была выделена оперативная часть. Такие изменения ознаменовали повсеместный переход на негласные методы работы.

Упразднение уездных ЧК не пошло на пользу их деятельности. Эта реформа повлекла за собой массу дополнительных хлопот и увеличение нагрузки на чекистов, что само по себе осложнялось условиями Гражданской войны и становлением нового государственного аппарата. В связи с упразднением уездных ЧК всем командирам батальонов войск ВЧК было приказано приступить к стягиванию всех частей, расположенных по уездам, в города. При этом предписывалось забирать имущество, как движимое, так и не движимое[175]. Изменилась и штатная структура губЧК, на которых, в связи с ликвидацией уездных ЧК, была возложена «вся ответственность за борьбу с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности на территории губернии». Кроме того, сам механический процесс ликвидации сопровождался целым комплексом работ, включающих и передачу ценностей, вещей и дел[176]. С учетом того, что к концу 1918 г. в Советской России насчитывалось 356 уездных ЧК, их упразднение несколько затянулось. Более того, в конце апреля 1919 г. на местах продолжали поступать указания об образовании уездных ЧК. Этот процесс во многом был связан с потребностями чекистов в борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем, поэтому уездные ЧК, как элементы организации чекистских органов на местах, просуществовали довольно долго. Более того, в начале 1920 г. ВЧК возвращается к проблеме организации своих подразделений в уездах[177]. Основным подразделением на местах становится политическое бюро, штатная расстановка которого предусматривала 3 категории. Политическое бюро 1-й категории имело в штате 5 уполномоченных, в то время как 3-й категории — всего 2.

В новых условиях основные усилия руководства ВЧК по организации управления ведомством сводились к повышению его эффективности и исполнительской дисциплины. Трудностей в этой сфере хватало как в Центре, так и на местах. Большой проблемой для ВЧК была организация делопроизводства из-за отсутствия сплошной нумерации документов ВЧК. Как результат, Комиссия выдавала справки, не соответствовавшие действительности[178].

Одной из судьбоносных реформ ВЧК стала окончательная передача в ее структуру органов контрразведки. Это решение было продиктовано в первую очередь практикой борьбы с шпионажем, которая показала связь иностранных разведок с контрреволюционными организациями. Ведь на ВЧК, в отличие от Военного контроля, помимо борьбы со шпионажем, была возложена и функция борьбы с контрреволюцией. Кроме того, наличие двух независимых контрразведывательных органов не шло на пользу их деятельности. В результате в декабре 1918 г. на базе Военного контроля и армейских ЧК был создан Военный отдел, который, согласно постановлению ВЦИК от 1 января 1919 г., был преобразован в Особый отдел (ОО) ВЧК.

К середине января 1919 г. процесс слияния Военного контроля с фронтовыми и армейскими ЧК был завершен. Большую роль в этом процессе сыграла Комиссия по реорганизации органов Военного контроля и армейских чрезвычайных комиссий. В результате в ОО перешли лучшие специалисты Военного контроля, а также были переданы и теоретические разработки по тактике противодействия разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб.

3 февраля 1919 г. Ф.Э. Дзержинский рассмотрел «Положение об Особом отделе при ВЧК и его местных органах», разработанное М.Я. Лацисом и М.С. Кедровым и утвержденное 6 февраля на заседании Президиума ВЧК. В качестве основной задачи определялась как раз борьба с контрреволюцией и шпионажем в армии и на флоте[179]. Положением была определена следующая структура органов контрразведки: Особый отдел ВЧК, особые отделы фронтов и армий, особые отделения дивизий, а также особые отделы в губернских ЧК. Между тем, инструкция ОО ВЧК устанавливала в декабре 1919 г. уже более широкую структуру, включающую дополнительно особые отделения, особые пункты и особые бюро.

Основы организации закордонной разведки были заложены в Особом отделе ВЧК, когда в его структуре было создано Иностранно-осведомительное бюро, а позже — отделение. Во главе штатного подразделения внешней разведки в апреле 1920 г. стал Л.Ф. Скуйскумбре.

Л.Ф. Скуйскумбре

По мере укрепления советской власти в национальных республиках шел процесс формирования своих ЧК. 10 сентября 1918 г. ЦИК и СНК Туркестана утвердили «Положение о Чрезвычайной следственной комиссии», а 3 декабря этого же года была образована Всеукраинская чрезвычайная комиссия (ВУЧК). В 1919 г. были образованы Азербайджанская, Башкирская и Белорусская ЧК.

Со второй половины 1920 г. начинается третий период в развитии ВЧК, который ознаменовался переводом ее на военные рельсы, организацией управлений в структуре центрального аппарата и окончательным оформлением системы местных органов.

Структура ВЧК на 1 декабря 1921 г. включала Президиум, Управление делами, Административно-организационное управление, Секретно-оперативное управление, Экономическое управление, Управление войск ВЧК[180].

17 сентября 1920 г. Совет Труда и Обороны (СТО) принимает постановление «О приравнении сотрудников ВЧК и ее местных органов к военнослужащим действующей Красной армии»[181]. В постановлении содержался комплекс новых прав и обязанностей сотрудников ЧК, при этом никто из сотрудников ВЧК не мог по собственному желанию оставить службу. Все служащие несли ответственность наравне с военнослужащими, в том числе в отношении воинской дисциплины.

На этом фоне продолжается эволюция организационной структуры ВЧК. На базе Особого отдела приказом от 20 декабря 1920 г. организовывается самостоятельный Иностранный отдел. Во главе отдела был поставлен Я.Х. Давыдов, а общее руководство было возложено на начальника ОО ВЧК В.Р. Менжинского.

Постановлением Совета Труда и Обороны от 24 ноября 1920 г. охрана всех границ РСФСР была возложена на особые отделы ВЧК по охране границ[182].

В это же время на органы ВЧК была возложена задача по охране правительственных объектов, обеспечению безопасности руководства Советского государства. Для этих целей в центральном аппарате ВЧК создается специальное отделение во главе с А.Я. Беленьким.

Заметные изменения происходят и в структуре чекистских органов на местах. В 1921 г. в ряде крупных экономических и национальных районов были созданы аппараты полномочных представителей ВЧК, которые руководили работой местных ЧК. Был окончательно определен правовой статус Уездных политических бюро. Согласно приказу ВЧК от 12 июля 1921 г. № 206 политические бюро вели борьбу с государственными преступлениями на территории уезда и имели двойное подчинение в лице губЧК и уездного исполкома. Такая система построения органов на местах позволяла руководству ВЧК учитывать специфику районирования страны. В результате в структуре чекистских органов на местах выстраивалась иерархия от политических бюро до полномочных представителей. Кроме того, органами ВЧК на местах являлись ОО фронтов, армий, по охране границ и Транспортные ЧК.

Последний период рассматриваемого этапа истории отечественных органов госбезопасности связан с очередной реорганизацией органов ВЧК. В 1921 г. в связи с окончанием Гражданской войны и переходом к новой экономической политике (НЭП) вопрос о компетенции ВЧК возник с новой силой. В ноябре на коллегии НКЮ рассматривался доклад Д.И. Курского о взаимоотношениях с ВЧК. Было принято решение внести на заседание СНК проекты декретов, усиливающих права НКЮ в отношении надзора на ВЧК[183]. В ответ Ф.Э. Дзержинский выступил с категорическим протестом против отдачи ВЧК под надзор НКЮ. В своем письме председатель ВЧК указывал, что этот акт «роняет наш престиж, умаляет наш авторитет в борьбе с преступлениями»[184].

Д.И. Курский

Ход проведения реорганизации и упразднения ВЧК со второй половины 1921 г. по начало 1922 г. показывает, что эта реформа вызвана комплексом внешних и внутренних причин. Определяющее влияние оказал внешний фактор. Между тем, тот факт, что эта реформа проводилась в тайне от Ф.Э. Дзержинского, указывает и на внутренний источник преобразований. Сыграла свою роль и оппозиция органам ВЧК в среде государственно-политической элиты. Недаром имя заместителя председателя СНК Л.Б. Каменева проходит через все проекты, связанные с попытками реформирования органов государственной безопасности Советской России.

Заметное влияние на реорганизацию и упразднение ВЧК оказала новая экономическая политика, которая сделала крайне затруднительным продолжение работы Комиссии в прежнем формате, что подтверждает ряд фактов. Во-первых, в постановлениях IX Всероссийского Съезда Советов имеется прямое указание на необходимость возвращения во всех областях жизни начал революционной законности в связи новыми формами отношений, созданными на почве постановлений новой эконмической политики[185]. Во-вторых, ВЧК с механизмом борьбы, выработанным в годы Гражданской войны, никак не вписывалась в новую систему законодательства, ведь подготовка Уголовного и Гражданского кодексов шла в начале 1922 г. полным ходом. В-третьих, все имеющиеся следственные дела по спекуляции, хищениям и преступлениям по должности, согласно постановлению Съезда Советов, передавались в ревтрибуналы и народные суды по принадлежности[186].

Таким образом, за время своего существования аппарат ВЧК эволюционировал от трех основных отделов с численностью несколько десятков человек к пяти управлениям с развитой сетью подведомственных органов, которых было более сотни с общей численностью в пятьдесят тысяч человек[187]. Ключевым моментом в работе органов ВЧК было объединение под единым управлением таких направлений деятельности ВЧК, как разведка, контрразведка, обеспечение войсковых операций и охраны важнейших государственных учреждений, безопасности границы, транспорта и экономики.

Развитие и совершенствование организационной структуры ВЧК продолжалось непрерывно и обусловливалось потребностями Советского государства в условиях Гражданской войны. С одной стороны, состояние постоянного реформирования органов государственной безопасности, несомненно, сказывалось на их работе. С другой стороны, за эти годы ВЧК сумела создать мощнейший аппарат, охватывающий практически все стороны обеспечения государственной безопасности молодого государства.

Щит и меч страны Советов

А.В. Рыжиков

Подбор, расстановка и материальное положение кадров в органе ВЧК — ОГПУ в Иваново-Вознесенской губернии в период НЭП (1921–1928 гг.)

В организации деятельности органов ВЧК — ОГПУ большое значение имели подбор, расстановка, обучение и воспитание кадров, контроль за их деятельностью. Так, М.И. Лацис в своей книге «Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией» в качестве основного условия, обеспечивающего успех работы советской спецслужбы, называл правильный подбор кадров[188].

Кадровую политику чекистских органов с момента их образования определяли установки ЦК РКП(б). Партийное руководство предъявляло высокие требования к лицам, направляемым на работу в это учреждение. По словам В.И. Ленина, от чекистов требовалась «решительность, быстрота, а главное — верность»[189]. Под «верностью» он подразумевал, прежде всего, преданность революционным идеалам, большевистской партии. Председатель ВЧК — ОГПУ Ф.Э. Дзержинский также указывал, что основными и важнейшими качествами, которыми должен обладать каждый принимаемый в органы, являются верность Советской власти и высокая идейность. «ЧК требуют наиболее ответственных, наиболее преданных делу революции товарищей», — писал он в марте 1919 г. в ЦК РКП(б)[190].

Руководство чекистского органа Иваново-Вознесенской губернии также предъявляло высокие требования к личным и деловым качествам людей, направляемых на службу в ЧК. В 1920 г. председатель Иваново-Вознесенской губЧК К.И. Фролов писал в местный губком РКП(б), что для работы в комиссии требуются «люди опытные, твердые коммунисты, насквозь пропитанные идеей социализма»[191]. По его мнению, чекисты должны были быть людьми грамотными, обладающими юридическими знаниями и коммуникабельными. Направляемые на работу в ЧК члены партии должны были «скоро ориентироваться по вопросам принципиальным и практическим: [быть — А.Р.] развитыми; вполне понимать строение Советской власти», знать «…приблизительно программы политических партий, хотя бы основных, анархистов, эсеров, сионистов и других, и … их тактику», обладать «твердым революционным правосознанием…, а также честностью»[192].

С окончанием Гражданской войны кадровая работа в органах ВЧК стала приобретать более четкие организационные формы. Это было характерно и для Иваново-Вознесенской губЧК. С 1921 г. приемом, перемещением и увольнением чекистов, а также учетом личного состава и надзором за соблюдением дисциплины занимался административно-организационный отдел губЧК. Вновь принятые работники вводились в особый резерв назначения, где их на практике проверяли соответствию чекистской службе. Только после двухнедельного пребывания в резерве новый сотрудник получал назначение на должность.

В 1922 г. постановлением ВЦИК РСФСР ВЧК была упразднена, а её функции были возложены на НКВД РСФСР, в структуре которого было образовано Государственное политическое управление (ГПУ)[193]. На местах создавались областные и губернские отделы ГПУ.

Реформирование спецслужбы сопровождалось резким сокращением кадров. Так, при реорганизации Иваново-Вознесенской губЧК в губотдел ГПУ пришлось столкнуться с серьезными кадровыми проблемами. Недостаточность финансирования и обеспечения продовольственным пайком заставила руководство губотдела максимально сократить штаты. 17 марта 1922 г. на заседании коллегии был рассмотрен вопрос о сокращении численности сотрудников. Было принято решение поручить начальникам частей предоставить к 20 апреля того же года свои предложения в письменной форме о «возможности упразднения некоторых должностей с передачей их работы на оставшихся товарищей»[194]. В итоге после реорганизации численность сотрудников губотдела (с подразделениями в уездах) сократилась с 340 до 90 человек[195].

К тому же местное партийное руководство, не учитывая интересы чекистских органов, провело значительные кадровые перестановки. В марте 1922 г. Иваново-Вознесенский губком РКП (б) принял решение об отзыве из губотдела ГПУ его начальника Д.И. Шорохова, начальника общей части А.С. Чистова и заместителя начальника секретно-оперативной части (СОЧ) К.И. Царькова. В чекистской среде это решение было воспринято крайне негативно. 17 марта того же года коллегия губотдела на своем заседании приняла постановление: «Принимая во внимание серьезность работы, возлагаемой на губотдел Госполитуправления в связи с создавшимся международным положением, и что работа контрреволюционеров, ушедших в подполье, требует усиленной напряженности со стороны губотдела и чекистской опытности его работников при сокращении до минимума штатов постановление губкома РКП об отзыве товарищей, работавших несколько лет на ответственных постах в Чека считать преждевременным и просить губком о пересмотре такового. Одновременно с сим довести до сведения ГПУ»[196].

28 марта 1922 г. по ходатайству начальника губотдела Д.И. Шорохова заместитель начальника Административно-организационного управления ГПУ обратился с письмом в ЦК РКП (б) с просьбой оставить на своей должности заместителя начальника СОЧ И.К. Царькова. В результате И.К. Царьков продолжил работу в губотделе. Однако остальных сотрудников отстоять не удалось. В апреле 1922 г. секретарь и член коллегии губотдела И.П. Синицын был назначен председателем губернского советского народного суда, а начальник общей части А.С. Чистов переведен на должность председателя губревтрибунала. Тогда же был переведен на работу в губернский отдел юстиции Д.И. Шорохов. Вместо него начальником губотдела был назначен заведующий СОЧ М.И. Колесанов. Первый приказ нового руководителя от 29 мая 1929 г. гласил: «Телеграммой ГПУ от 22 апреля 1922 г. № 106923 я назначен начальником губотдела ГПУ. От бывшего начальника тов. Шорохова дела принял и в должность начальника вступил»[197].

В результате значительного сокращения штатов и непродуманных кадровых перестановок при недостатке квалифицированных сотрудников в течение первого полугодия 1922 г. деятельность основного оперативного подразделения губотдела — секретно-оперативной части — практически была парализована. Только с августа 1922 г., когда, наконец, был подобран и назначен опытный руководитель, экономическое отделение СОЧ возобновило свою работу.

Тяжелая ситуация с кадрами была характерна для всех органов ГПУ. 23 октября 1922 г. ЦК РКП (б) был вынужден издать специальный циркуляр «О кадрах ГПУ», адресованный областным и губернским комитетам партии. В нем отмечалось, что «в настоящее время… замечается недостаточное внимательное отношение к ГПУ, выражающееся в первую очередь в изъятии работников из ГПУ»[198]. ЦК РКП (б) обратил внимание партийных руководителей на то, что «ГПУ и его местные органы остаются и впредь одним из важнейших органов Советской власти, которым партия и Советская власть должны уделять особое внимание»[199]. Циркуляр разрешал руководителям местных органов ГПУ производить самостоятельно, без согласования с губкомами, перестановки руководящих сотрудников. При этом в циркуляре ЦК РКП (б) подчеркивалось, что «губкомы могут отозвать работников из ГПУ только в крайних случаях и то по согласованию с ним, по возможности с заменой каждого отзываемого равноценным работником»[200].

Однако даже после выхода этого циркуляра партийные функционеры на местах не оставляли попыток вмешиваться в кадровую работу чекистских органов. Руководству Иваново-Вознесенского губотдела приходилось защищать свои опытные кадры. Так, в октябре 1923 г. губком РКП (б) в категоричной форме потребовал уволить со службы начальника экономического отделения губотдела О.Я. Медниса и «о последующем сообщить губкому РКП»[201]. Заместитель начальника губотдела И.К. Царьков дипломатично ответил: «Основываясь на приказе ГПУ № 147 с/ года, нами о санкционировании увольнения начальника ЭКО Меднис Отто Яковлевича запрошено Административно-организационное управление ГПУ. О результатах ответа Админоргупра Вам будет сообщено»[202].

Следует заметить, что коммунистическая партия весь период существования советского государства строго контролировала назначения, увольнения и перемещения первых руководителей чекистских органов, как в центре, так и местах. Все кадровые перестановки осуществлялись в соответствии с политической конъюнктурой момента. Так было и с назначением на должность начальника Иваново-Вознесенского губернского отдела Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) Г.А. Молчанова.

В 1925 г. в губернии прошла ротация партийных кадров. С должности секретаря губкома ВКП (б) был снят как сторонник Л.Д. Троцкого и Г.Е. Зиновьева С.А. Зорин. На его место был назначен Н.Н. Колотилов. Вслед за С.А. Зориным был вынужден оставить свой пост и начальник губотдела ОГПУ М.И. Колесанов, который был направлен на должность начальника губернской Рабоче-крестьянской инспекции. Таким образом, должность руководителя губотдела ОГПУ оказалась вакантной. В Центре понимали, что назначение на этот ответственный пост «варяга» могло осложнить ситуацию в Иваново-Вознесенской парторганизации, считавшейся оплотом ЦК партии. М.В. Фрунзе, курировавший в Москве кадровые перестановки в губернии, предложил компромиссную фигуру Г.А. Молчанова, бывшего в годы Гражданской войны его адъютантом и хорошо знакомого с руководителями местной парторганизации.

К этому моменту Г.А. Молчанов являлся заместителем начальника Ново-Николаевского губотдела ОГПУ. У него не сложились отношения с руководством, и он собирался увольняться из органов. Однако предложение М.В. Фрунзе все изменило. Кандидатура Г.А. Молчанова устраивала всех. В мае 1925 г. он приступил к обязанностям начальника губотдела ОГПУ. На этом посту он пробыл до ноября 1931 г., когда был назначен начальником Секретно-политического отдела ОГПУ.

После Гражданской войны в органах ВЧК-ОГПУ по-прежнему острой оставалась проблема текучести кадров. Она негативно сказывалась на качественном составе сотрудников. В связи с этим руководство чекистских органов принимало решительные меры к очистке своего кадрового состава от балласта и дискредитирующих ведомство лиц. Так, 6 августа 1921 г. коллегия Иваново-Вознесенской губЧК приняла постановление «Об исключении неработоспособного элемента из штата сотрудников губчека»[203]

В нем отмечалось, «…что за последнее время со стороны некоторых сотрудников замечается полная апатия, выразившаяся в систематических заболеваниях и вообще халатном отношении к делу»[204]. Решением губЧК 17 человек были уволены «как балласт и непригодные для работы в органах чека»[205].

Приказ ВЧК от 1 декабря 1921 г. № 406 предписывал осуществить работу «по очистке органов ВЧК от примазавшихся к ним нетрудоспособных и карьерных элементов с одной стороны и всестороннее выяснение чекистско-особистских качеств и заслуг проверенных сотрудников с другой»[206]. В этих целях в центре и на местах образовывались комиссии по проверке и аттестации сотрудников ЧК и особых отделов. В губернских ЧК такие комиссии состояли из председателя губЧК и двух назначаемых им членов комиссии. Проверке подвергались все сотрудники, в первую очередь сотрудники особых отделов, за исключением членов коллегии. Приказ предписывал «из органов беспощадно увольнять: а) неработоспособных сотрудников; б) нарушающих чекистскую дисциплину и конспирацию; в) привлеченных к ответственности и присужденных к наказанию за участие в политических (против Советской власти) преступлениях; г) бывших жандармов, полицейских и т. п., лиц, внушающих малейшее сомнение со стороны своего прошлого»[207].

27 января и 11 февраля 1922 г. на заседаниях коллегии Иваново-Вознесенской губЧК были рассмотрены результаты «чистки». По данным аттестационной комиссии, из органов были уволены в первом случае 11, а во втором — 19 сотрудников[208].

Практика аттестаций продолжалась и в последующем. Так, 13 апреля 1922 г. начальник Иваново-Вознесенского губотдела ГПУ М.И. Колесанов своим приказом обязал начальников частей и секретаря представить свои краткие биографии, «заключающие в себе службу и особенности деятельности за все время в органах ГПУ», для предоставления в окружную аттестационную комиссию[209].

Руководство губотдела постоянно избавлялось от неработоспособных, недисциплинированных и неисполнительных сотрудников. Так, приказом начальника губотдела от 4 августа 1922 г. № 70 был уволен из чекистских органов «за халатное отношение к служебным обязанностям… ст. оперативный комиссар СОЧ тов. Шанов Василий Андреевич (за задержку отправки в центр телеграммы на 18 часов)»[210].

Одним из распространенных наказаний для сотрудников, допустивших нарушение дисциплины, был арест с исполнением служебных обязанностей. Так, приказом начальника губотдела М.И. Колесанова от 17 января 1923 г. «сотрудник резерва отдела ГПУ тов. Баринов Константин Иванович подвергается административному наказанию арестом на 20 суток при комендатуре с исполнением служебных обязанностей»[211].

Говоря о кадровом составе Иваново-Вознесенского губотдела ГПУ, следует отметить, что в нем работали люди, ставшие позднее известными на ином поприще. Так, непродолжительное время с 7 мая 1922 г. по 27 июля 1923 г. должность цензора печати в отделении военной цензуры СОЧ занимал известный в последствии поэт, актер и литературный критик С. И. Огурцов[212].

В Иваново-Вознесенском губотделе большое внимание уделялось политическому, культурному воспитанию сотрудников и красноармейцев батальона войск ГПУ. Ежедневно для бойцов батальона 2 часа выделялось на политические занятия. Как отмечалось в местной газете «Рабочий край», «интерес к политчасти у товарищей красноармейцев очень большой — особенно к религиозным вопросам и политической экономии»[213]. В клубе им. Урицкого для сотрудников устраивались лекции. В красном уголке дивизиона всегда имелись свежие газеты.

В трудные послевоенные годы на низком уровне оставалось материальное положение сотрудников ВЧК — ОГПУ. Это признавало и чекистское руководство. В декабре 1924 г. Ф.Э. Дзержинский писал Г.Г. Ягоде: «У многих представление, что чекистам хорошо живется. Это неверно. Мы канцелярский и по хозяйству труд ужали до пределов. Огромное большинство наших сотрудников — это — в большинстве бывшие рабочие высокой квалификации — работают без ограничения времени — в напряжении. А жалованье получают самое скромное»[214].

10 ноября 1922 г. уполномоченный экономического отделения СОЧ С.П. Шанаев обратился в президиум Иваново-Вознесенского губисполкома с заявлением, в котором просил перевести его из разряда технических работников в разряд ответственных по материальным соображениям. Свою просьбу Шанаев мотивировал следующим образом: «… так как в органах ГПУ служу вот уже четвертый год и занимаю ответственную должность и получаемое мною вознаграждение совершенно не удовлетворяет самым насущным потребностям как сумма (52 000 дензнаками 1922-го года), имея на иждивении жену безработную и ребенка, взятого мною на воспитание 2 ½ лет»[215]. Однако просьба С.П. Шанаева была отклонена.

5 июня 1923 г. комитет коллектива работников Иваново-Вознесенского губотдела ГПУ обратился с письмом в губисполком с просьбой принять меры к повышению денежного содержания чекистов. В нем говорилось: «При той ответственной работе, которую несут в большинстве наши сотрудники, не считаясь ни со временем, ни с личной жизнью, оплата эта настолько ничтожна, что существовать на нее не только семьей, но и даже одному нет никакой возможности»[216]. В письме приводились примеры зарплаты различных категорий сотрудников. Так, денежное содержание кучера губотдела составляло 188 рублей 50 копеек плюс паек, что по рыночной стоимости составлял 240 рублей. Уполномоченные и их помощники имели ставку 12–14 разряда совслужащих. В то время как следователи губсуда и губпрокуратуры, выполняя аналогичные функции и состоя в том же профсоюзе советских работников, получали денежное содержание по ставкам ответственных (руководящих) работников. Хотя при этом, как указывалось в письме, «сотрудники губотдела кроме работы следователей несут еще 24-х часовые дежурства без оплаты как за сверхурочную работу и, таким образом, ежемесячно трое-четверо суток работают по 30 часов без перерыва, не говоря уже о всех тех срочных вызовах и тревогах не только по городу, но и по уезду, не считаясь не с состоянием погоды, ни со временем»[217].

Для того, чтобы понять, что можно было реально приобрести на жалованье сотрудника ГПУ достаточно посмотреть на рыночные цены того времени. Так, в конце 1922 г. — начале 1923 г. на рынках губернии пуд ржи стоил 15 рублей, что составляло 1500 рублей дензнаками 1922 г.[218], пуд муки — 17 рублей, пуд пшеничной муки 1 сорта — 90, пуд пшена — 24, фунт овса — 14, картофель — 3 рубля 50 коп. мера, фунт коровьего масла — 9 рублей, фунт растительного масла — 4 рубля, четверть молока 6 рублей[219].

О продовольственном снабжении сотрудников ГПУ можно судить по приказу начальника Иваново-Вознесенского губотдела М.И. Колесанова от 31 июля 1923 г. № 98. В нем в частности говорилось: «Выданные сотрудникам отдела за июнь месяц продукты, как то: муки 38 пудов 37 фунтов 48 золотников; крупы 10 пудов 10 фунтов; рыбы 15 пудов 10 фунтов 48 золотников и масла скоромного 2 пуда 22 фунта 48 золотников выписать в расход»[220]. Этим же приказом списывались продукты, выданные членам семей чекистов: 30 пудов 6 фунтов 32 золотника муки, 5 пудов 9 фунтов крупы, 76 пудов 34 фунта 40 золотников рыбы и 1 пуд 12 фунтов 24 золотника масла скоромного.

Тяжелые условия работы, недостаток питания подрывали силы и здоровье чекистов. В статье «Памяти павших», посвященной 10-летию органов ВЧК — ОГПУ, сотрудник губотдела А. Судомоев писал:

«…утомленные работой все время Гражданской войны, отдавая все свои силы работе ОГПУ при мирном строительстве, резко подломив свое здоровье — наши ряды начинают снова редеть <…> В нашем губотделе, потеряв свои силы и здоровье на оперативной работе, оставил нас 8 ноября 26 г., проработав 5 лет в ВЧК — ОГПУ, Василий Фотеевич Сухарев 29 лет и тов. Подгорков Михаил Федорович, 22 лет, проработавший в наших органах 6 лет»[221].

Несмотря на тяжелое материальное положение, иваново-вознесенские чекисты приняли активное участие в оказании помощи голодающим Поволжья. В 1921 г. для этого при губЧК была создана специальная комиссия. В августе того же года партийная ячейка приняла решение об обязательном для каждого коммуниста и комсомольца отчислении пятидневного пайка и половины жалования за август в пользу голодающих[222]. За период с августа по ноябрь 1921 г. чекисты и красноармейцы батальона губЧК собрали и отправили в Марийскую автономную область 3 997 720 рублей[223]. В фонд голодающих Поволжья было также собрано 2 201 тысяча рублей от сборов с постановок самодеятельного театра[224]. В декабре того же года комиссией по оказанию помощи голодающим был открыт детский дом на базе бывшей дачи фабриканта Дербенева в селе Красном. Детский дом содержался на средства сотрудников губЧК и бойцов 9 батальона военизированной охраны (ВОХР), которые отчисляли одну десятую часть своего продовольственного пайка и денежного содержания. Кроме отчислений чекисты собрали для детей 7 515 320 рублей пожертвований, 82 пуда ржаной муки, 6 пудов пшена, 2 пуда сахарного песка, 12 пудов рыбы, пуд соли, а также одежду и обувь[225].

AA

А.И. Логинов

Проблема кадрового обеспечения Тамбовского ГПУ после восстания Антонова в 1922 г

Тамбовская губерния первых послереволюционных лет самым непосредственным образом ассоциируется с Тамбовским крестьянским восстанием 1920–1921 гг. во главе с А. С. Антоновым. Это крупнейшее вооруженное движение русского крестьянства против советской власти не могло не затронуть деятельность местных органы ВЧК — ОГПУ, ставших одним из составных частей механизма подавления восстания и его последствий.

В этой связи важен анализ кадрового состава Тамбовской губернской Чрезвычайной комиссии, оказавшейся в самом эпицентре событий. Архивные данные позволяют нам достаточно объективно составить социальный и профессиональный портрет провинциального сотрудника органов государственной безопасности молодого советского государства к окончанию Гражданской войны. К этому времени сотрудник местного ЧК имел такие полномочия, что он в одиночку мог решить судьбу человека. Именно поэтому столь важен ответ на вопрос: какого качества человеческий материал составляли кадры Тамбовского губЧК в 1921–1922 гг.?

Основными материалами для анализа послужили архивные документы, хранящиеся в Государственном архиве Тамбовской области. Необходимо констатировать, что местные архивы содержат много информации, не до конца использованной в практических и научных целях, а на некоторые важные аспекты проблемное внимание не обращается[226].

Историография, посвященная крестьянскому движению под руководством Антонова весьма обширна и отражает множество взглядов и мнений как по восстанию в целом, так и по ряду деталей. Практически во всех исследованиях, за исключением самых ранних, упоминается роль ЧК в ликвидации восстания[227]. Всё это подчеркивает особое значение Тамбовского восстания в истории страны. В истории этого движения, в силу его сложности и масштаба, по-прежнему остаётся ещё много «белых пятен».

Не затрагивая общую проблематику Антоновского восстания, мы остановимся на достаточно специализированном вопросе, которое стало прямым следствием этих событий — проблеме кадрового обеспечения Тамбовского ГПУ и работе его аттестационной комиссии в августе — ноябре 1922 г.

Внимание к изучению проблем истории органов государственной безопасности в первые годы их существования в первые годы советской власти будет оставаться остается непреходящим по ряду причин. Органы ВЧК — ОГПУ наряду с ВКП(б) и системой советских органов власти являлись одной из трех структурных составляющих советского государственного и общественного строя. Главная особенность советских спецслужб, помимо широты полномочий, заключается в особом, «двойном», политико-правовом статусе (подчинение ЦК партии и правительству). В этом виде они стали очень удобной организацией для прямой реализации политических решений партийных органов[228].

К 1921 г. у ВЧК сложился весьма непривлекательный образ. Граждане страны боялись чекистов и даже у собственных, наиболее идейных и деятельных сотрудников, возникали различные вопросы. Поэтому перед советским руководством встал вопрос о реформе ВЧК. Окончание Гражданской войны, подавление крупнейшего крестьянского восстания под руководством А.С. Антонова и объявление новой экономической политики стали удобным моментом для проведения реформ.

Сам В.И. Ленин в докладе на IX съезде Советов говорил, что «новая экономическая политика… требует большей революционной законности»[229]. В условиях необходимости восстановления экономики требовалось смягчить карающий образ ВЧК перед иностранными концессионерами. В постановлении съезда констатировалось, что «укрепление Советской власти вовне и внутри позволяет сузить круг деятельности ВЧК и его органов, возложив борьбу с нарушениями законов Советской республики на судебные органы»[230].

Но были и другие причины. Еще в январе 1919 г. Л.Б. Каменев писал В.И. Ленину о самоуправстве местных ЧК и бюрократизации аппаратов губернских комиссий, а также о разложении чекистских рядов, показателем которого был рост должностных преступлений, совершаемых их сотрудниками[231]. Низкий моральный уровень рядового состава ВЧК был повсеместным и признаваемым руководством. Профессионализм сотрудников ЧК также оставлял желать лучшего. Революционное рвение часто перевешивало объективное рассмотрение вопроса, пренебрежение вызывало не только соблюдение процессуальных норм, но и обычной логики расследования.

Например, инструктор ВЧК А.П. Смирнов в докладе Ф.Э. Дзержинскому от 19 марта 1919 г. сообщал о многочисленных злоупотреблениях должностных лиц в Усманском уезде Тамбовской губернии. В частности, при анализе причин крестьянского восстания в Нижне-Матренской волости он пришёл к выводу, что никакого восстания могло бы и не произойти, поведи себя грамотно сотрудники ЧК при расследовании.

Восстание имело начало в факте конфискации метрических книг в церкви с. Пластинки членами местного сельсовета. Неграмотные действия председателя сельсовета в с. Верхняя Байгора, который был не из местных жителей, привели к восстанию в селе 3 марта. «Мои убеждения, если бы прояснили гражданам всё подробно, то никакого восстания бы не было», — отмечал Смирнов. «Вообще в волостях и селах довольно скверное настроение и причина везде одна и та же — недовольствие местными Советами и ячейками коммунистов, и вполне основательно не доверяться состоящим лицам в ячейках, которые ничего общего не имеют с коммунизмом, пьянствуют до невозможности, отбирают у граждан, что попадёт в руки… На каждом почти селе есть клуб коммунистов, в которых с пышностью помещика николаевских времён устраивают свадьбы, там же происходит картежная игра и кто же всё это творит?.. Коммунисты, о которых граждане с каким-то ужасом и лишь шепотом говорят. Когда я стал порицать во всех незаконных действиях таковых коммунистов, то мне лично заявили, что я приехал в защиту кулаков и писали протокол в уезд… Во всех жалобах ясно видно, что злоупотребления на местах неимоверные… Фактов преступлений очень много, которых не отрицают ни партия, ни исполкомы»[232]. Инспектор передал 13 марта в Тамбовское губчека жалобы местных жителей, документы, а также лично им арестованных лиц из числа коммунистов. Он указывал, что репрессивная политика под лозунгами «Арестуем! Расстреляем!» приводила к формированию негативного восприятия сельскими жителями советских органов власти.

Инструктор верно диагностировал ситуацию. Напряжение нарастало. Датой начала Антоновского восстания считается 15 августа1920 г. в с. Хитрово Тамбовского уезда — разоружение продотряда. 19 августа сразу в нескольких сёлах крестьяне отказались сдавать хлеб и при поддержке партизан уничтожили продотряды, местных коммунистов и чекистов. В тот же день в селе Афанасьевке Тамбовского уезда произошло объединение нескольких мелких повстанческих групп в партизанскую армию. Вскоре восстанием были охвачены территории Тамбовского, Кирсановского, Борисоглебского, Моршанского и Козловского уездов Тамбовской губернии, а также соседние с ней уезды Саратовской и Воронежской губерний. Повстанцы ликвидировали органы советской власти, уничтожали её представителей, воинские гарнизоны в некоторых сёлах брали власть в свои руки.

21 августа 1920 г. на заседании Тамбовского губкома РКП(б) был создан чрезвычайный оперативный штаб, в губернии было введено осадное положение, однако контроль над развитием событий был уже утрачен. Один из руководителей Тамбовской губЧК Я.Ф. Янкин прямо признал ошибки местных чекистов, которые позволили разгореться мощному вооруженному сопротивлению. Практически всё руководство местного ЧК было уволено едва ли в первые дни восстания[233].

Реформирование ВЧК имело причины не только в окончании Гражданской войны, наступлении НЭПа и желании руководства «обелить» ставший нарицательным образ чекиста. За короткий период ВЧК показала себя силой, вмешивающейся в борьбу за власть. Действительно, органы ЧК использовались в интересах борьбы за власть на местах. Например, в 1921 г. громкий конфликт произошел в Башкирии между местными ЧК и обкомом РКП(б) — чекисты пытались под знаменем борьбы с сепаратизмом и национализмом осуществить чистку обкома. Конфликт дошел до Москвы и обсуждался на Оргбюро ЦК РКП(б). В результате произошли перестановки в руководстве местного ЧК, а на центральном уровне вновь возник вопрос о реформировании «Чрезвычайки»[234].

Достаточно частым явлением были конфликты между ВЧК и революционными трибуналами при их попытках проконтролировать деятельность чекистов в области предварительного расследования. Раздражение Ф.Э. Дзержинского в 1921 г. вызывала и возможность передачи ВЧК под надзор Наркомата юстиции — по его мнению, это умоляло авторитет работников его ведомства. Первый шаг по пути реформы ВЧК был сделан как раз в связи с конфликтом между ней и НКЮ 15 октября 1921 г., когда по инициативе СНК была создана комиссия под руководством сначала Д.И. Курского, а позднее Ф.Э. Дзержинского для рассмотрения взаимоотношений ВЧК с органами юстиции. Аналогичные проблемы были у чекистов и с Наркоматом иностранных дел — фактически ВЧК предлагала отдать под свой контроль всю административную работу в НКИД, а также кадровую политику[235].

Прелюдией к реформированию ВЧК стала реорганизация войск внутренней службы. Для сокращения армии и централизации управления внутренними войсками СТО в январе 1921 г. принял постановление о реорганизации войск внутренней службы: все ведомственные войска объединялись под руководством военного ведомства. Войска ВЧК стали самостоятельной структурой, не входящей в военное ведомство: в их компетенции были охрана путей сообщения и коммуникаций, границ государства и складов.

В январе 1921 г., когда ещё полыхало Антоновское восстание, ВЧК попыталась выступить с рядом инициатив. Об этих инициативах сообщал Дзержинский в письме в адрес ЦК РКП(б) от 13 января 1921 г. — в числе инициатив была отмена высшей меры наказания (кроме тяжких преступлений) и военного положения в ряде губерний, пересмотр тюремной политики, реформирование судебной системы[236]. В декабре 1920 г. ВЧК запретила производить казни губернским комиссиям без своей санкции.

18 ноября 1921 г. на заседании Политбюро РКП (б) по докладу В.В. Куйбышева и И.С. Уншлихта был поставлен вопрос о сокращении штатов ВЧК. Именно это явилось впоследствии основанием для работы аттестационных комиссий на местах.

1 декабря Ленин предложил свой набросок постановления на Политбюро. В отношении Чрезвычайной комиссии он предложил: «1. компетенцию сузить; 2. арест еще уже права; 3. срок < 1 месяца; 4. суды усилить или только в суды; 5. название; 6. через ВЦИК провести > серьезные умягчения». Предложения эти были приняты и легли в основу постановления Политбюро[237].

14 декабря 1921 г. Политбюро приняло несколько важных решений по механизму разработки нового положения о ВЧК. 28 декабря по предложению И.Н. Смирнова IX съезд Советов принял резолюцию о реорганизации ВЧК. В ней было отмечена героическая работа органов ВЧК в самый острый момент Гражданской войны и «громадные заслуги, оказанные ими делу укрепления и сохранения завоеваний Октябрьской революции от внутренних и внешних покушений» и содержалось решение об её упразднении[238].

6 февраля 1922 г. ВЦИК принял декрет «Об упразднении Всероссийской чрезвычайной комиссии и правилах производства обысков, выемок и арестов». Задачи, которые ранее выполняла ВЧК, возлагались на Народный комиссариат внутренних дел, для чего в его составе создавалось ГПУ под председательством наркома внутренних дел. На местах вместо чрезвычайных комиссий создавались политические отделы, а также их уполномоченные. От выполнявшихся ранее органами ВЧК задач по борьбе со спекуляцией, должностными и иными преступлениями органы ГПУ освобождались, и все уголовные дела по этим преступлениям передавались в народные суды и революционные трибуналы по принадлежности. ВЦИК наделил органы госбезопасности правами органов дознания и предварительного следствия. Они имели право ареста, обыска (уездные уполномоченные прав ареста и обыска не имели), выемки, право использовать в оперативно-служебной деятельности гласные и негласные средства и методы, в том числе агентуру, проводить розыскные мероприятия (агентурное наблюдение за преступными или подозреваемыми лицами, группами и организациями), просматривать почтово-телеграфную и иную корреспонденцию как внутреннюю, так и заграничную, выдавать разрешение на въезд и выезд в РСФСР, высылать за пределы страны неблагонадежных граждан[239].

В контексте принятых решений речь велась о сокращении штатов ГПУ и мобилизации чекистов на «фронты государственного, хозяйственного, культурного и военного строительства». Но ГПУ получило и ряд привилегий. Так, все внесудебные приговоры ВЧК по делам, не являющимися напрямую политическими, теперь должны были пересматриваться, по мере надобности, особой комиссией под руководством представителя ГПУ, с участием представителей Верховного трибунала и НКЮ. В случаях политических преступлений и преступлений по должности, совершенных сотрудниками ЧК, пересмотр приговоров по этим делам всецело возлагался на ГПУ. Именно это, по мнению исследователя А.В. Полякова, породило тенденцию контрреформы — фактически 9 марта 1922 г. принципиально остановило ещё не завершившееся реформирование органов государственной безопасности.

22 марта И.С. Уншлихт поднял вопросы по некоторым пунктам положения о ГПУ, касающихся статуса работников ГПУ. Он добился, чтобы конфликты губотделов ГПУ и исполкомов местных Советов по вопросам назначения начальника губотдела решались ВЦИК. Прошло на этом заседании и решение о создании бюро содействия органам ГПУ в советских хозяйственных органах. 12 июня на Оргбюро и 15 июня на Политбюро был определен состав коллегии ГПУ, в которую вошли все старые работники ВЧК: Ф.Э. Дзержинский, И.С. Уншлихт, В.Р. Менжинский, Г.Г. Ягода, Я.Х. Петерс, В.Н. Манцев, С.А. Мессинг, В.Н. Медведь.

28 сентября 1922 г. на заседании Политбюро, на котором присутствовали Л.Б. Каменев, И.В. Сталин, А.И. Рыков, М.И. Томский, В.М. Молотов, М.И. Калинин, Н.В. Крыленко, Ф.Э. Дзержинский и Г.Г. Ягода, состоялось обсуждение проекта постановления ВЦИК о правах ГПУ. В результате было принято секретное постановление, которое давало ГПУ право внесудебных репрессий вплоть до расстрела в отношении ряда преступников, а также права ссылки и высылки и заключения в лагерь. Все уступки, которые ГПУ получило в период с 9 марта, были утверждены этим постановлением[240].

Напомним, что все дискуссии и номенклатурные действия вокруг реформирования органов ВЧК — ОГПУ происходили на фоне крестьянского восстания на Тамбовщине. Губернской ЧК в силу различных причин не удалось предотвратить развития протестного вооруженного движения в его зародыше. Подавление восстания приобрело характер полномасштабной войсковой операции. В общей сложности в подавлении Тамбовского восстания было задействовано до 55 тыс. военнослужащих РККА: 37,5 тыс. штыков, 10 тыс. сабель, а также 7 тыс. военнослужащих в составе девяти артиллерийских бригад, 5 автобронеотрядов, 4 бронепоездов, 6 бронелетучек, 2 авиаотрядов, курсантов Московских и Орловских пехотных и Борисоглебских кавалерийских курсов[241].

Местные и губернские ЧК были не только «карающим мечом революции». Может быть, в большой степени это были глаза и уши новой власти. Руководство ВЧК осознавало роль и значение информации для успешного выполнения возложенных на него задач и предъявляло соответствующие требования к своим сотрудникам. С этой целью проводились инспекторские проверки, которые имели целью не только исправить ситуацию, но и сделать правильные выводы по кадровой работе. Секретно-оперативное управление ВЧК формировало ежедневные оперативно-информационные сводки для высшего руководства страны. Нет никакого сомнения, что эти сводки влияли на представление о происходящем в стране и приводили к принятию решений.

Обобщенный социальный портрет сотрудника губернской ЧК поможет составить следующий пример. В середине 1920 г. секретные отделы губчека насчитывали 1805 человек. Из этого числа начальное образование имели 1158 человек (64,1 %), обучались в средней школе 225 человек (12,46 %), окончили среднюю школу 247 человек (13,68 %), высшее образование имели 15 человек (0,8 %). Члены РКП(б) составляли 75,7 % секретных отделов. При этом работа лишь 29,69 % сотрудников секретных отделов была оценена как хорошая и 46,75 % была названа удовлетворительной. По профессиональному составу до поступления в ЧК было более всего рабочих (20,05 %), бывшие солдаты, матросы и милиционеры составляли 14,5 %, ремесленники — 9,3 %, канцеляристы — 15,1 %, учащиеся — 10 %, торговые служащие, счетоводы и бухгалтеры — 10,8 %, крестьяне — 8 %, учителя — 1,4 %, юристы — 0,1 % (всего 2 человека). По национальному составу подавляющее большинство составляли великороссы (75,1 %), второе по численности место было за латышами (7,59 %)[242].

Сравним эти цифры с данными обобщающего портрета сотрудника ЧК в Тамбовской губернии, выбракованного в ходе реформы ВЧК — ОГПУ.

Начать необходимо с руководства. О том, что ситуация в Тамбовской губЧК была не совсем здоровой, свидетельствует следующий пример.

По декабрь 1919 г. Тамбовскую ЧК возглавлял И. И. Якимчик. Он родился в 1891 г. в д. Стукалы Ормянской волости Лидского уезда Виленской губернии. Окончил учительскую семинарию и получил специальность учителя. В органах ВЧК служил с октября 1918 г. В результате интриг его окружения был смещен с должности и арестован по обвинению в пьянстве и недостаточной борьбе с самогоноварением. Он был освобожден решением Коллегии ВЧК и возвращен на чекистскую работу. В 1920 г. перевелся в Полномочное представительство ВЧК на Севере.

Повторим — этот пример красноречиво говорит о том, что происходило в Тамбове. Интриги среди руководства в губернской ЧК привели к тому, что они «проспали» рост протестного движения под руководством А.С. Антонова и его деятельность в Кирсановском уезде на посту руководителя уездной милиции.

Необходимо отметить, что с июня 1918 г. по февраль 1922 г. Тамбовскую губернскую ЧК возглавляло 15 руководителей (из них пять — в период Антоновского восстания)[243]. Подобная частая смена первых лиц не могла не сказаться на качестве работы губернской ЧК и подборе сотрудников.

Причиной увольнения А. М. Оя, руководившего губЧК с 23 апреля по август 1920 г., стало начало Тамбовского восстания.

Сменивший его Н. Ф. Траскович также не смог справиться с ситуацией — получив назначение 28 августа, уже 6 октября он оставил должность.

С 6 октября 1920 по январь 1921 г. руководителем Тамбовской губЧК был П. П. Громов.

Не справился с задачей усмирения восставших и Я. Ф. Янкин, руководивший губЧК всего три неполных месяца — с января по март 1921 г.

1 марта 1921 г. губЧК возглавил М. Д. Герман-Антонов. В 1918–1921 гг. он работал в органах ВЧК в Петрограде и Смоленске и в особых отделах на Южном и Западном фронтах. Сразу же после подавления Антоновского восстания он был переведён в Астрахань и возглавил Астраханскую губЧК.

Чехарда с руководящими кадрами, неопытность сотрудников, большое количество случайных людей не могло не сказаться на качестве работы местных чекистов. Далеко не случайно то, что для проведения наиболее важных спецопераций привлекались сотрудники центрального аппарата ЧК[244]. И причиной этому были не только принципы конспирации, но и банальный опыт, а также личностные характеристики.

Весной 1920 г. в Тамбов приезжал представитель ВЧК, который по поручению Ф.Э. Дзержинского занимался расследованием причин, «позволивших отдельным бандитским выступлениям перерасти в крупное кулацкое восстание». Он пришёл к выводу, что в этом в значительной мере были «виноваты работники губчека, не сумевшие своевременно пресечь кулацко-эсеровскую агитацию». Некоторые чекисты были за это арестованы. Руководитель Тамбовского губЧК Я. Ф. Янкин в рапорте на имя Феликса Эдмундовича доложил, что готов понести наказание наравне со всеми. Его не арестовали, но вскоре с понижением в должности перевели в Липецк[245].

После перевода Германа-Антонова в Астрахань, председателем Тамбовской ГубЧК стал И. Ф. Чибисов.

Руководителем Тамбовской губернской Чрезвычайной комиссии в период её реформирования в ОГПУ был А. И. Мосолов. Он исполнял обязанности председателя с 1921 по 1924 г. — непривычно долго для того времени.

Действия местных чекистов в борьбе против антоновцев часто напоминают деятельность комендантских взводов и рот. Работа велась «по квадратам» и её даже относительные успехи были бы неочевидны, если бы не высокая насыщенность местности частями Красной армии.

Оперативно-агентурная работа была поставлена неудовлетворительно и часто носила случайный характер. Примером является уничтожение группы чекистов во главе с А. Зегелем в с. Инжавино. Спустя день, как оттуда уехал сводный отряд чекистов Липецкого уезда, антоновцы уничтожили группу Зегеля.

Хотелось бы обратить внимание на то, что на качество оперативной работы большое внимание оказывало то, что многие сотрудники были не местные. Фамилии большинства чекистов Тамбовской губЧК во время подавления восстания Антонова не относятся к числу местных фамилий. Естественно, что многие сотрудники органов ЧК-ГПУ воспринимались местным населением как чуждые.

Подобная тенденция проявилась и в дальнейшем. В ноябре 1922 г. на различных должностях оперативного состава в Тамбовском ГПУ служили уроженцы 29 губерний. Естественно, подавляющее большинство составляли местные кадры — уроженцы Тамбовской губернии (52 человека). 4 человека были из Тверской губернии, 3 — из Воронежской. По два сотрудника представляли Петроград, Витебскую, Владимирскую, Иваново-Вознесенскую, Московскую, Орловскую, Рижскую, Рязанскую, Саратовскую, Смоленскую губернии (всего 20 человек). По одному сотруднику было представлено от 16 регионов бывшей Российской империи — Эстонии, Варшавской, Виленской, Екатеринбургской, Казанской, Киевской, Ковенской, Люблинской, Минской, Нижегородской, Оренбургской, Псковской, Тульской, Уфимской, Холмской, Царицынской губернии[246].

Таким образом, доля местных, тамбовских, кадров составляла 47,7 %. На наш взгляд, это очень важное обстоятельство. Удельный вес местных сотрудников в работе провинциальных органов ВЧК — ГПУ в первые годы советской является до сих пор не до конца исследованной проблемой.

Кадровая ревизия в губернском ГПУ проводилась в период с 9 августа по 6 декабря 1922 г.[247] Любопытно, что в местных документах ГПУ называется чаще по старинке — ЧК.

По постановлению губернской аттестационной комиссии Тамбовского ГПУ было уволено 109 человек. Отметим, что всего в штате управления в этот период числилось 122 человека. Таким образом, можно считать, что кадровый состав губернского управления сменился практически полностью. В штате Тамбовского ГПУ сохранилось ядро сотрудников, как правило, из оперативной части и руководства.

Из 109 уволенных сотрудников Тамбовской ЧК 88 человек (80,7 %) были мужчинами, 21 человек — женщинами.

Стаж работы в органах ЧК-ГПУ уволенных по аттестации сотрудников был незначительным. Лишь 5 человек (4,6 %) имели стаж работы в спецструктуре больше года (с 1920 г.). Подавляющее большинство переведённых на другую работу поступили в ЧК лишь в 1921 году (96,4 %), на волне борьбы с восстанием Антонова. Это свидетельствует о большой текучести чекистских кадров. Со временем, в 1950-е — 1960-е гг., многие бывшие сотрудники ЧК, не прошедшие аттестационных комиссий во время реформы ЧК в ГПУ, ностальгически гордились принадлежностью на «заре революции» к этой структуре, не имея при этом достаточных оснований.

В число пятерых сотрудников «со стажем» более 1 года работы в ЧК вошли:

Н. А. Живописцев — сотрудник поручений секретного отдела. Его отец — А. Н. Живописцев — возглавлял общую часть губЧК. Был уволен «с целью партийной шлифовки» и переведён на работу в РКСМ;

И. Р. Трошкин — помощник начальника общей части, член РКП(б) с ноября 1919 г., как «непригодный к работе ЧК», переведён на работу в парторганы;

М. П. Родионовский — уполномоченный по агентуре, уволен «как исключенный из партии во время чистки», переведён на работу в укомтруд;

А. Н. Драгункин — регистратор, как исключенный из партии и «заподозренный в контрреволюционном поступке», переведён в моботдел.

М. Ф. Ельчанинова — письмоводитель, беспартийная, «случайный элемент и не подходящая в работе», переведена в укомтруд.

Несомненный интерес представляет анализ удельного веса переведённых из Тамбовского ГПУ на другую работу. Он распределился следующим образом:

◄ руководящий состав — 3 чел. (2,7 %). В их число вошли секретарь партбюро (исключен по чистке из партии), народный судья (больной сифилисом), комендант (исключен по чистке из партии, «малопригодный»);

◄ оперативный состав — 76 чел. (69,7 %). В их числе: уполномоченный агентуры — 52 чел., помощник уполномоченного — 21 чел., сотрудник для поручений — 3 чел. Основной характеристикой выбраковки оперативного состава была «малопригодность»;

◄ технический состав — 24 чел. (22 %). В их число вошли: журналист (2 чел.), делопроизводители (2 чел.), машинистки (8 чел.), письмоводители (11 чел.), рассыльный (1 чел.);

◄ обслуживающий персонал — 6 чел. (5,5 %). В их числе: надзиратели, конюхи — по 2 чел., уборщица, сторож — по одному человеку.

Важнейшей характеристикой является причина, по которой был исключен сотрудник из органов ЧК-ГПУ. Весь набор причин распределяется следующим образом:

— «малопригодный в работе ЧК», «неподходящий для работы» — 77 чел. (70,6 %);

— исключенный из РКП(б), в т. ч. как «уголовник» — 7 чел.;

— «случайный элемент», в т. ч. как «балласт в работе ЧК» — 7 чел.;

— «чуждый» элемент, в т. ч. как «чуждый обывательский элемент», «дворянка», «мещанка» — 7 чел.;

— «шкурник», в т. ч. как «не хотящий работать», «самоснабженец», «заподозренный в антисоветском настроении» — 4 чел.;

— «сомнительный работник», «интриган», «карьерист и склочник» — 3 чел.;

— больные сифилисом — 2 чел.;

— заподозренный в антисоветской деятельности — 1 чел.;

— «не соответствующий званию чекиста» — 1 чел.;

— уволенный с целью «партийной шлифовки» — 1 чел.

Как видим, подавляющее большинство были уволены по профессиональной непригодности и низкой квалификации — 70,6 % (77 чел.).

Вторую по численности группу составили причины морально-этического и делового плана — 24 чел. (22 %). В эту группу мы отнесли всех исключенных из партии, а также по бытовым (самоснабженцы) и этическим (больные сифилисом) причинам.

Особую группу составили признаки классовой «чуждости» — 8 чел. (7,3 %). Под эти характеристики попали все «чуждые эелементы», как по происхождению, так и по «настроениям». По показаниям противостояния к советской власти и подозрению в контрреволюционной деятельности был уволен один сотрудник.

Куда же уходили люди, уволенные из провинциальных рядов ЧК — ГПУ? Этот вопрос является крайне важным для понимания механизмов развития советского общества. Можно прямо сказать, что практически никто из них формально не вышел из дверей Тамбовского губотдела ГПУ «вникуда» или «на улицу».

Основными местами трудоустройства бывших сотрудников стали уездные комитеты труда — 52 чел. (47,7 %). Другой универсальной структурой стали мобилизационные отделы — 27 чел. (24,8 %). Гораздо меньшее количество перешли на работу в хозяйственные органы — в губернский комитет (17 чел.) и в губернский военный комитет (1 чел.). По партийной линии пошли 6 человек — в парторганы (2 чел.) и в губком комсомола (4 чел.). Лишь один человек продолжил зарабатывать на жизнь «по месту прежней работы».

Таким образом, можно сделать следующие выводы.

1. Процесс реформирования провинциальных органов ЧК был достаточно радикальным. Об этом свидетельствует пример сильнейшей кадровой ротации при трансформации Тамбовской ЧК в отдел ГПУ.

2. В формировании кадров ГПУ особый акцент делался на перспективных молодых сотрудников, уже проявивших себя на оперативной работе. Ярким примером в этой ситуации является пример липецкого чекиста Д. Смирнова, начавшего службу в 16 лет конторщиком-регистратором в Липецкой ЧК, а уже через два года ставшим помощником уполномоченного по Борисоглебскому уезду.

3. Среди сотрудников ЧК было много случайных людей. При приёме новых сотрудников на работу большое значение имел «блат» — родственные связи, удачные знакомства, личная заинтересованность в конкретных людях. Часто единственным аргументом к работе в органах безопасности была принадлежность к партии большевиков.

4. Низкий уровень профессиональной квалификации. Практически 70 % выбракованных относились к оперативному составу. Основная характеристика их перевода на другую работу — малопригодность. При этом можно утвердительно сказать, что проявившие себя преимущественно на оперативной работе стали ядром новых подразделений ГПУ.

5. Представители белого движения предпринимали попытки внедрения в губернские органы ЧК — ОГПУ, но они были единичными и, как правило, неудачными.

6. Местные кадры составляли не более половины сотрудников. Эта доля ещё более уменьшалась среди оперативного состава и руководства. Это создавало определённые проблемы при работе «на земле», а также способствовало специфическим отношениям среди сотрудников, не влиявшим положительно на общие результаты работы и микроклимат в коллективе. Также в этом можно увидеть и определённое недоверие высшего партийного руководства молодого советского государства к местным управленческим кадрам, в т. ч. в органах госбезопасности.

Как видно из анализа проблем кадрового обеспечения Тамбовского отдела ГПУ во второй половине и конце 1922 г., профессиональный состав советских органов государственной безопасности был далёк от совершенства. Во многом это объясняет постоянные чистки в рядах чекистов и массовые репрессии 1930-х гг. — как среди самих сотрудников ВЧК — ОГПУ — НКВД, так и среди других категорий населения.

С.А. Терехов

«Хожение по мукам» Михаила Стеценко. История одной операции крымских чекистов

16 ноября 1920 г. Русская армия навсегда покинула Крым, отправившись в изгнание. Но никто из тех, кто смотрел на остающийся за кормой родной берег не думал сдавать оружие.

Генерал-лейтенант П.Н. Врангель был уверен в скором возвращении на Родину. По его мнению, освободительный поход в Россию должен был состояться в течение ближайшего времени. В труднейших условиях на берегах Дарданелл он принимал все меры к тому, чтобы сохранить армию как боеспособную единицу, укрепить пошатнувшуюся дисциплину в войсках, предотвратить стремление беженцев вернуться в Советскую Россию.

Еще не успев прибыть в Турцию, белое командование уже обсудило на совещании на крейсере «Генерал Корнилов» возможность возобновления борьбы[248].

В течение 1921–1922 гг. генералом П.Н. Врангелем, его окружением и другими антибольшевистскими силами в эмиграции неоднократно обсуждались планы прямого военного вторжения в Россию.

Важная роль отводилась военным, диверсионно-террористическим организациям, подпольно существовавшим на территории Советской России. Разведывательные структуры Франции, Англии, Польши, белоэмигрантских организаций проводили активную работу по подготовке восстаний и мятежей в стране.

В документах белогвардейских спецслужб открыто говорилось, что будет поддержано любое антибольшевистское движение внутри России, имеющее целью свержение советской власти[249].

Разведывательные и контрразведывательные органы различных эмигрантских организаций с первых дней своего существования стали забрасывать на советскую территорию агентуру не только для сбора разведывательной информации, но и проведения террористических акций.

В качестве основного объекта разведывательных устремлений для белогвардейских спецслужб стало Черноморское побережье и Украина, так как именно они являлись в иллюзорных планах Врангеля и его окружения местами будущего пресловутого десанта и освободительного похода на Москву.

Высадившиеся на побережье Турции и частично Адриатическом побережье Югославии войска главнокомандующего Русской армией генерал-лейтенанта П.Н.Врангеля, и гражданские беженцы оказались в полной зависимости от правительств европейских стран. Попали в эту зависимость и бывшие жандармы с царскими контрразведчиками.

Первоначально речь шла о финансовой помощи, а также о юридическом прикрытии своей деятельности. Эмигрантские спецслужбы активно искали свое место в сложившейся системе разведывательных органов Европы, которое бы позволило бы им развернуть масштабную антибольшевистскую борьбу. В свою очередь, эмигрантские организации представляли для иностранных разведок интерес своими возможностями и контактами на территории новой страны[250].

За активизацией деятельности эмиграции внимательно следили в Советской России. Выступая на III съезде Коминтерна в июле 1921 г. В. И. Ленин говорил: «Теперь, после того, как мы отразили нападения международной контрреволюции, образовалась заграничная организация русской буржуазии и всех русских контрреволюционных партий… Почти в каждой стране они выпускают ежедневные газеты… имеют многочисленные связи с иностранными буржуазными элементами, т. е. получают достаточно денег, чтобы иметь свою печать; мы можем наблюдать за границей совместную работу всех без исключения наших прежних политических партий… Эти люди делают все возможные попытки, они ловко пользуются каждым случаем, чтобы в той или иной форме напасть на Советскую Россию и раздробить её. Было бы весьма поучительно… систематически проследить за важнейшими стремлениями, за важнейшими тактическими приемами, за важнейшими течениями этой русской контрреволюции… Эти контрреволюционные эмигранты очень осведомлены, великолепно организованы, и хорошие стратеги…»[251].

К окончанию Гражданской войны на европейской части России в ВЧК уже были организационно готовы к новым реалиям. За противодействие эмиграционным центрам отвечали контрразведывательный и иностранный отделы Секретно-оперативного управления ГПУ, пришедшего на смену ВЧК.

Крымская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и преступлениями по должности была создана фактически сразу после эвакуации армии Врангеля на Босфор — 15 декабря 1920 г.

Пройдя тяжелый путь становления, к началу описываемых событий, крымские чекисты смогли справиться с первоочередными задачами: разгромить открытое сопротивление контрреволюции, победить уголовно-политический бандитизм на полуострове весной — летом 1921 г. и перестроиться на работу в новых условиях.

В начале сентября в Симферополе прошел первый съезд крымских чекистов, на котором было принято решение о создании в структуре Особого отдела иностранного подъотдела. 23 сентября в структуре Крымской чрезвычайной комиссии (КрымЧК) было образовано Секретно-оперативное управление, куда был включен особый отдел с тремя подъотделами: военный, по борьбе с бандитизмом и иностранный.

В Информационном бюллетене КрымЧК № 10 за 15 сентября — 1 октября 1921 г. говорилось: «…Иностранный подъотдел в настоящее время находится в стадии организации. Организационная работа сильно тормозится полным отсутствием каких бы то ни было руководящих указаний, инструкций и т. п. Все же подъотделом предпринята чрезвычайная работа по учету иностранных подданных, живущих в Крыму, собираются сведения об иностранцах, прибывающих в Крым нелегально, о деятельности английской, французской и итальянской контрразведок в Константинополе. Приняты все меры к созданию мощного осведомительно-разведывательного аппарата».

Результат не заставил себя ждать. Уже спустя два месяца в годовом отчете Комиссии за 1921 г. указывалось, что «В последние месяцы истекшего года, начали возвращаться в Совроссию виднейшие врангелевские деятели, в том числе Слащев, Ф. Баткин и др. Эти оригинальные явления были результатом работы КЧК в области шпионажа путем посылки заграницу секретных сотрудников». Хотя по-прежнему констатировалось: «…Частая смена начособотделов, а также отсутствие опытных секретных сил в таких областях, как шпионаж, к-р. и пр. не дали возможности этому отделу (особый отдел КрымЧК. — С.Т.) развить работу, которая должна была занимать одно из видных мест в работе Крымской чрезвычайной комиссии»[252].

Важным моментом являлся тот факт, что в структуре крымских органов государственной безопасности первоначально не произошло разделение на разведку и контрразведку. Эти функции выполняло одно и тоже подразделение — иностранный подъотдел Особого отдела.

Следующие организационные изменения произошли через год. 16 августа 1922 г. приказом № 163 по Крымскому политическому управлению было объявлено новое штатное расписание.

Согласно ему, в структуре Секретно-оперативной части создавалось контрразведывательное отделение из 10 сотрудников во главе с Г.С. Михайловским. Именно ему и его подчиненным была поручена борьба со шпионажем в Крыму.

Одной из задач, стоящих перед Михайловским, стало взятие под контроль и пресечение связей эмигрантов-белогвардейцев, прежде всего осевших в Константинополе, с возможными оппозиционными силами в Крыму и на Украине. Другой, не менее важной задачей, стали мероприятия по разложению антисоветской эмигрантской среды путем использования движения за возвращение на Родину, начавшееся среди бывших военнослужащих врангелевской армии зимой 1920–1921 гг.

Большинство историков сегодня приводят в качестве примера спецоперацию ВЧК по «выводу» на советскую территорию группы высокопоставленных офицеров Русской армии во главе с генерал-лейтенантом А.Я. Слащевым-Крымским.

Это действительно был серьезный удар по моральному настроению эмигрантов. Но рассказывая о Слащеве-Крымском многие упускают одну важную деталь. Его история стала вершиной айсберга тайной войны, развернувшийся по обоим берегам Черного моря.

Восстановленные спецслужбы Белого движения на противоположном берегу тоже извлекли урок из «приключений спасителя Крыма». Уже на первом пароходе, прибывшим из Турции в Одессу с 4000 контингентом репатриантов, чекистами было задержано 40 человек, у которых нашли шифры, явки и взрывчатку. Многие из арестованных сознались, что «работали» на белую контрразведку[253].

30 сентября 1922 г. подчиненный Г.С. Михайловского, уполномоченный КРО СОЧ ГПУ Крыма Старосельский, подписал постановление за № 26, которое утвердил начальник отделения и руководитель крымских чекистов А. И. Ротенберг. В документе говорилось о бывшем военнослужащем Русской армии Стеценко, работавшем на английскую контрразведку и желающем возвратиться на Родину. В нем указывалось, что «…на самом деле, по имеющимся у нас сведениям от нашего закордонного с/с (секретного сотрудника. — С.Т.), Стеценко в Россию желает вернутся с определенной целью, для чего имеет поручения от английской контрразведки и особоуполномоченного монархического Верховного совета. От последнего он имеет мандат, пароли и явки для связи с монархическими организациями на территории РСФСР».

В заключении крымский контрразведчик предлагал «…в Севокрполитотдел дать задание в случае прибытия Стеценко и с/с немедленно их арестовать и, не проводя обыска, препроводить в распоряжение СОЧ КПУ».

22 октября 1922 г. в Севастополе с парохода, пришедшего из Турции, на берег сошел мужчина «…нижее среднего роста, средней полноты, светлый шатен, со светлыми глазами, бритый, не красивый, выражение лица не приветливое. Одет в синий костюм, лакированные полуботинки, мягкая серая шляпа, непромокаемый плащ — желтого цвета и всегда носит палку» с ним был «еврей, кличат Шуркой». Так впоследствии описали сотрудники севастопольского пограничного отделения Крымского политического управления (КПУ), задержанного по указанию крымских контрразведчиков М. Л. Стеценко, потомственного дворянина, уроженца г. Мелитополя, тогда еще Таврической губернии, закончившего духовную семинарию, бывшего капитана царской, деникинской и врангелевских армий.

Чуть позже в собственноручной автобиографии, написанной во внутренней тюрьме КПУ в Симферополе, Михаил Лукич напишет: «До декабря месяца 1917 года служил капитаном в 65-м Московском полку, с 10 декабря 17-го года по 19 января 1918 г. при Крымском штабе в городе Симферополе по ополчению защиты народов Крыма от большевиков, был начальником Керченского района и комендантом города, с июля по декабрь 18 года при гетманской власти — старшим помощником начальника уголовно-розыскного и осведомительного отделения Северной Таврии, с декабря месяца того-же по 26-ое февраля 1919 года — начальником мелитопольской контрразведки прифронтовой полосы при генерале Шиллинге, с 20 марта 19 года — начальник контрразведывательного отделения штаба Керченско-Азовской армии, с декабря месяца 19 года по 30 октября 20 года — при Таврическом управлении государственного розыска, заведующий агентурой управления. С 30 октября 20-го года эвакуировался в Константинополь…».

Подкладка пиджака Стеценко с явками.

Иностранный паспорт М.Л. Стеценко

Впервые крымские чекисты узнали о нем из перехваченного отделением военной цензуры из Константинополя письма в конце января 1922 г.

Тогда некто Стеценко писал в Симферополь своему «хорошему товарищу» Павловскому о своей жизни на чужбине.

Сотрудникам КПУ не составило большого труда установить адресата, кому предназначалось письмо. Им оказался симферопольский еврей М. Павловский, который на допросе сообщил, что познакомился со Стеценко в 1919 г. в Керчи, когда последний руководил местной контрразведкой и арестовал его за участие в большевистском подполье, освободив в последствии из-под стражи за крупную взятку.

Интересен аргумент, который привел чекистам в свое оправдание Павловский, заявив: «Если я получал от Стеценко что-либо, то пусть меня сбросят с 4 этажа этого здания. Никаких сведений о Стеценко я не знаю и не желаю даже слышать о нем, т. к. во времена Врангеля не мало от него натерпелся…».

Зимой 1922 г. крымские контрразведчики решили попытаться выманить на территорию Советской России человека, которого они подозревали в смерти «почти 5 тысяч красных партизан в Аджимушкайских каменоломнях» в 1919 г.

Он был известным человеком в Крыму. Достаточно привести в пример рассказ М.А. Волошина «Дело Н.А. Маркса», рассказывающего об участии поэта в спасении от расстрела в Керчи известного генерал-лейтенанта, палеографа, профессора археологии, крымоведа и фольклориста Н. А. Маркса. В этом произведении читатель может познакомится с ротмистром Стеценко — начальником керченской контрразведки. Сначала про него Волошину встречающиеся офицеры говорили: «Ну, здесь, на фронте, вы его легко провезете. Здесь народ сговорчивый. А вот в Керчи — там всем заведует ротмистр Стеценко, это такой негодяй. Он Маркса не пропустит!». Имя ротмистра Стеценко повторилось несколько раз и врезалось в память, как самый опасный пункт дальнейшего плавания».

Правда, потом обстоятельства сложились так, что поэт остался ночевать в доме у Михаила Лукича, который ему заявил о дальнейшей судьбе обвиняемого в службе у красных генерала Маркса: «… знаете, с подобными господами у нас расправа короткая: пулю в затылок и кончено… Я предоставил ротмистру Стеценко говорить жестокие и кровожадные слова до тех пор, пока в нем самом под влиянием моей незримой, но очень напряженной молитвы не началась внутренняя реакция, и он сказал: «Если вы хотите его спасти, то прежде всего Вы не должны допускать, чтобы он попал в мои руки. Сейчас он сидит у коменданта. И это счастье, потому что если бы он попал ко мне, то мои молодцы с ним тотчас расправились бы, не дождавшись меня. А теперь у вас есть большой козырь: я сегодня получил тайное распоряжение от начальника судной части генерала Ронжина о том, чтобы всех генералов и адмиралов, взятых в плен, над которыми тяготеет обвинение в том, что они служили у большевиков, немедленно препровождать на суд в ставку в Екатеринодар. Поэтому завтра с утра напомните мне, чтобы я протелефонировал к себе в контрразведку, а сами поезжайте к генералу такому-то, чтобы он переправил Маркса в Екатеринодар на основании приказа ген<ерала> Ронжина… Вот возьмите выписку об этом приказе — его еще не знают в городе».

Мы заснули… А на следующее утро все пошло как по маслу, как мне накануне продиктовал начальник контрразведки…»[254].

Как впоследствии установит следствие, Стеценко будучи комендантом Керчи в мае 1919 г. лично руководил подавлением большевистского восстания в городе. Тогда в ходе уличных боев было убито более 1500 восставших. Активно в его разгроме участвовали боевые корабли Антанты, помогая корабельным огнем белым. Стеценко принимал личное участие в столкновениях и в одном из них был ранен в ногу.

Крымским сотрудникам органов государственной безопасности все это было известно. Они занялись активным поиском человека, знакомого Стеценко по майским событиям 1919 г. И скоро нашли.

Им оказался керченский подпольщик и партизан, который по заданию подпольного райкома РКП(б) был внедрен в агентурную сеть Стеценко в бытность его службы в Керчи. Ему присвоили псевдоним «Иосиф» и предложили проведать своего старого знакомого в Константинополе.

Замысел крымчан сводился к следующему. Иосиф приезжает в Константинополь, находит Стеценко, и передает ему «письма» от руководства Крыма, председателя КПУ и самого Ф.Э. Дзержинского, в которых контрразведчику «гарантировалась» неприкосновенность и даже трудоустройство в КПУ на хорошую должность. После получения его согласия на возвращение на родину, Стеценко и «Иосиф» должны были на ближайшем пароходе отправится в Севастополь, где планировался его арест и суд.

Но вмешался случай. Пока готовился отъезд «Иосифа» из Константинополя пришло сообщение закордонного резидента особого отдела КПУ в Турции о том, что английская контрразведка совместно с французами и при поддержке эмигрантских спецслужб планирует внедрить своего кадрового сотрудника Стеценко в крымское политуправление.

По информации из-за моря Стеценко, должен был в ближайшее время получить пароли и явки к оставленным в Крыму перед эвакуацией агентам белогвардейской разведки.

Чуть позже пришли дополнительные сведения — англичане и французы поставили перед Стеценко разведывательные задачи по сбору интересующей их информации, обещав шедро оплатить его услуги. Прежде всего иностранные спецслужбы интересовало состояние Черноморского флота, а также возможность возвращения в строй миноносца «Строгий» и крейсера «Адмирал Корнилов» на Балтике.

Отдельно Стеценко получил задание по добыванию различных документов о состоянии вооруженных сил в Крыму. Позднее чекистам он расскажет: «Я получил следующие директивы. 1) По возможности точно установить лиц, посылаемых из России заграницу и явки к ним, 2) составить список служащих всех учреждений в Крыму с указанием данных каждого, 3) сведения о черноморском флоте — количество судов, типы, количество артиллерии, количество пехоты — задания секретные и приказы судам — действия судов в Черном море. Командный состав, по возможности подробно, 4) военные части в Крыму, количество штыков, командный состав, по возможности фамилии, есть ли части ЧОН, если да, количество штыков и цели, 5) судьба в Крыму «зеленных» и какая политическая подоплека, 6) отношение к власти — пассивное и активное».

Отдельно иностранные спецслужбы интересовало крымское КПУ: «1) Работа КПУ — его деятельность в Крыму и заграницей, 2) кто из купцов и импортеров работает для КПУ, если возможно документально, 3) сведения о военном шпионаже в Константинополе, фамилии и явки к ним».

В характеристике, которую дала ему советская разведка в Константинополе, говорилось: «В лице Стеценко мы рассматриваем одного из самых опытных, искусных и хитроумных провокаторов, который имеет своей целью провоцировать нас своей фиктивной работой в пользу тех основных заданий, которые он имеет от Высшего монархического совета и французской и английской контрразведок».

При чем, коммунистическое подполье в Константинополе с учетом «большой опасности Стеценко» предлагала его ликвидировать еще до отплытия.

С учетом новых данных в первоначальный замысел чекистами были внесены коррективы. Решено было отказаться от его ареста и попытаться через белого контрразведчика установить связи эмиграции с их сторонниками в стране.

«Иосиф» уплыл в Константинополь в июле 1922 г., а через два месяца крымские чекисты получат его первое сообщение. Из него они узнают, что для того, чтобы встретить «старого товарища» он устроится работать сапожником в одну из мастерских, расположенных на улице, по которой Стеценко ходил на службу. Ему понадобится ждать больше месяца момента, когда Михаил Лукич случайно узнает своего старого знакомого в многоголосой толпе и крепко его обнимет.

В заключении своего доклада секретный сотрудник сообщит, что Стеценко познакомил его с начальником английской контрразведки в Константинополе капитаном Хенкелем, который предложил ему «освещать большевистское подполье» в Турции и на Балканах.

В последствии во внутренней тюрьме КПУ в Симферополе наш герой подробно опишет структуру и даст исчерпывающую характеристику сотрудникам английских и французских спецслужб на Босфоре. Указав, что они являются настоящими «хозяевами» для всех бывших царских жандармов и контрразведчиков, оказавшихся на чужбине.

В столице полуострова он проведет три месяца, рассказывая сотрудникам крымской контрразведки не только о текущем положении в эмигрантской среде, но и назовёт имена почти 20 агентов разведки Русской армии в Крыму и на юге Украины. При обыске у него найдут «полотнянки с целым рядом явок, паролей и письменных заданий… явки в Берлин, Париж, Кишенев… Симферополь, три в Севастополь и Конститинополь».

Основной замысел англичан и французов сводился к тому, что «Стеценко, как раскаивающийся в антисоветской работе, произвел выгодное впечатление и вошел к нам в доверие». По мнению зарубежных «специалистов по Совдепии» такого «специалиста» чекисты обязательно должны были «трудоустроить» к себе, «дабы после этого иметь широкую возможность провоцировать наши действия, разоблачать наши планы и организовывать провалы нашей работы».

Сотрудников государственной безопасности серьезно беспокоил вопрос, что делать дальше. С одной стороны, Стеценко был хорошо известен на полуострове, здесь по-прежнему оставалось много людей, лично знавших бывшего белого контрразведчика. С другой стороны, его длительное нахождение под стражей и отсутствие писем о начале выполнения задания, с которым его направили в Советскую Россию, могло вызвать обоснованные подозрение у его заморских руководителей.

После недолгих размышлений, руководство КПУ направляет его в Харьков, тогдашнюю столицу советской Украины.

План сотрудников крымского политуправления сводился к организации игры с бывшими царскими контрразведчиками и их западными партнерами.

Согласно разработанному замыслу, по приезду в Харьков Стеценко должен отправить письмо в Берлин на один из данных ему явочных адресов, в котором сообщит, что легализация прошла успешно и ему поверили. После начала работы в политуправлении наш герой должен был восстановить свои связи и приступить к созданию подпольных организаций в Крыму и на Украине.

При этом, предполагалось, что курьеры, которых «привлечет» Стеценко, будут чекистами и смогут внедриться в контрреволюционные организации заграницей.

Чекисты планировали через сформированный канал доводить «фиктивными докладами о положении дел и состоянии работы органов ГПУ, существующих контрреволюционных организаций и дающих обзор политическом и хозяйственном положении Советской России».

Замысел был одобрен, и Стеценко после переезда в Харьков освобождают, селят на квартире в городе, устраивают в театр гардеробщиком и ставят перед ним задачу восстановить утраченные «знакомства» с жителями города, которые были ему известны до эмиграции.

На свободе он пробудет несколько месяцев. Думая, что переиграл большевиков, белый контрразведчик начинает действовать. Чекисты максимально правдоподобно пытаются создать иллюзию и заинтересованность в «услугах» Стеценко по выявлению контрреволюционного подполья.

Параллельно за ним следят и фиксируют все его контакты. От внимательных глаз чекистов не скроются попытки отправки Михаил Лукичем писем за рубеж и установление контактов с лицами, которых сотрудники госбезопасности подозревали в «сочувствии» старой власти.

В 1923 г. сотрудники контрразведывательного отдела ГПУ Украины соберут неопровержимые доказательства, что Стеценко, обманывая и рассказывая, что им «нащупана контрреволюционная организация», в действительности ведет двойную игру. Собранные сведения будут ему представлены после ареста и начала следствия. Тогда же в его уголовном деле появятся материалы о подавлении Керченского восстания в 1919 г.

Следственные действия будут не долгими. 18 мая 1924 г. приговором Чрезвычайной сессии Харьковского губернского суда Стеценко будет признан виновным в шпионаже, «сношении с иностранными государствами или их отдельными представителями с целью склонения их к вооруженному вмешательству в дела республики, объявлению ей войны или организации военной экспедиции», выразившиеся «в активных действиях и активной борьбе против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственных должностях при царском строе».

М. Л. Стеценко расстреляют 23 мая 1924 г. Перед этим Малый Президиум ВЦИК откажет ему в помиловании.

М.Ю. Литвинов

Как зарождалось искусство советской контрразведки

История проведения контрразведывательных мероприятий и операций является одной из самых закрытых, но в то же время — и самых притягательных тем в отечественной и зарубежной историографии. Многочисленные историки в десятках работ изучают проводившиеся чекистами операции, находя при этом новые, ранее не изученные страницы истории отечественной спецслужбы.

Первой и, наверное, самой знаменитой чекистской операцией, вошедшей в учебники всех ведущих мировых специальных служб, являлась операция «Трест».

Казалось бы, трудно найти в описании этой, безусловно, гениальной операции что-то новое. Про «Трест» написано немало статей, книг, научных монографий. Интерес ученых-историков к уникальной операции отечественных спецслужб со временем не ослабевает[255].

В одних работах авторы пытаются показать на основе анализа новых введенных оборот документов объективную картину проведения операции, в других — критикуют органы госбезопасности за создание «провокационной» организации и серьезно принижают ее результаты. К курьезам современной историографии можно отнести такой малоизвестный факт, что даже далекий от проблем исторической науки знаменитый так называемый «толстый» (или другими словами — научно-популярный) журнал «Наука и жизнь» тоже не удержался от публикации на своих страницах статьи про операцию «Трест»[256].

При этом практически все авторы в своих работах упускают тот факт, что первоначально операция «Трест» задумывалась как контрразведывательная.

После окончания Гражданской войны коренным образом изменилась политическая обстановка как внутри страны, так и за ее пределами. В начале 1920-х гг. значительно активизировалась разведывательно-подрывная работа капиталистических государств против Советской России. Помощник начальника ОО ВЧК Р. Пилляр отмечал в 1921 г., что «если раньше, во времена Гражданской войны, при наличии фронтов и красного террора разведывательная работа была чрезвычайно рискованной и опасной для агентов буржуазных государств, если раньше генеральным штабам этих государств налаживание шпионской сети в республике стоило громадных средств и усилий, то теперь им предоставлена возможность вести разведывательную работу почти без всякого риска, с минимальной затратой денежных средств, пользуясь своими дипломатическими, торговыми и другими представительствами»[257].

Плацдармом, с которого была развернута широкомасштабная разведывательная работа против Советской России, стали недавно образованные Прибалтийские государства.

Основным источником опасности для своего суверенитета после окончания Гражданской войны Прибалтийские страны считали Советскую Россию. И на это имелись все основания — Красная армия была сильнее, чем армии всех Прибалтийских государств вместе взятых, советские лидеры неоднократно заявляли о неотвратимости мировой революции и поддерживали коммунистическое движение в Латвии, Литве и Эстонии.

Поэтому одним из первых мероприятий правительств Прибалтийских республик явилось образование системы специальных служб, основным объектом деятельности которых была определена Советская Россия (а впоследствии — Советский Союз).

У. Черчиль, вспоминая об этом периоде, писал, что Прибалтийские государства «были самыми ярыми антибольшевистскими странами в Европе. Все они грубыми методами создавали общества и правительства, главным принципом которых была враждебность к коммунизму, к России…»[258].

Ведущие капиталистические государства того времени отводили Прибалтике роль «санитарного кордона» против возможного экспорта революционных идей в европейские страны и оказывали существенную помощь в деятельности их разведывательных и контрразведывательных органов.

Советское правительство понимало исключительную опасность разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб. Поэтому борьба со шпионажем, наряду с подавлением любых проявлений контрреволюции, была определена как приоритетное направление деятельности отечественных органов государственной безопасности.

Основными подразделениями органов государственной безопасности, занимавшимися контрразведывательной работой, являлись Особый и Контрразведывательный (КРО) отделы. Выполнение отдельных функций по противодействию иностранным разведкам было также возложено на Иностранный (ИНО) и Восточный отдел.

Ведущим подразделением, боровшимся с деятельностью прибалтийских спецслужб на территории страны, являлся КРО, а с прибалтийскими шпионами в армии и на флоте боролся Особый отдел. Было налажено четкое взаимодействие между ними. В частности, несмотря на то, что постоянная агентурная работа в частях Красной армии и флота проводилась силами особых отделов, их осведомительный аппарат должен был выполнять задания других отделов Секретно-оперативного управления, в основном — КРО.

В начале 1920-х гг. работа по борьбе со специальными службами Прибалтийских государств находилась в стадии становления. Это было связано с тем, что КРО и ОО в указанном направлении работали довольно пассивно, а для ИНО эта работа не являлась основной.

Поэтому, с учетом складывавшейся непростой политической обстановки, был разработан замысел проведения оперативной игры как с антисоветскими эмигрантскими организациями, так и с помогавшими им иностранными спецслужбами.

В 1921 г. монархические эмигрантские организации в Европе активизировали свою работу, провели съезд и усиленно искали единомышленников в Советской России. В ноябре 1921 г. внешняя разведка перехватила письмо некоего Ю. А. Артамонова, направленное из Ревеля (Эстония) в Берлин члену Высшего монархического совета (ВМС) князю А.А. Ширинскому-Шихматову. В нем говорилось о встрече с А.А. Якушевым, ответственным работником Наркомпути, бывшим статским советником. По словам Артамонова, Якушев сообщил ему о наличии в Москве и других районах России подпольных монархических групп, которые ищут контакт с Высшим монархическим советом.

Руководством ВЧК было решено создать «подпольную антисоветскую организацию» и начать оперативную игру с монархистами. Якушев был задержан, допрошен и стал главой специально созданной чекистами «Монархической организации Центральной России» (МОЦР). По его предложению, в ее руководящий состав были включены некоторые действительно монархически настроенные лица из «бывших», а номинальным главой стал профессор военной академии, генерал-лейтенант царской армии А.М. Зайончковский. Позже в руководство организации вошел генерал-лейтенант Н.М. Потапов, который стал надежным помощником Якушева в работе организации. Бывший царский офицер Э. О. Опперпут-Стауниц-Касаткин был назначен заместителем Якушева по финансовым вопросам.

Непосредственным разработчиком операции являлся Особый отдел ВЧК. Первоначально разработка называлась «Ярославец». В дальнейшем разработкой стал заниматься Контрразведывательный отдел.

Задачи, которые ставил перед собой Особый отдел в начальный период разработки сводились, главным образом, к тому, чтобы, использовав завязавшуюся переписку с монархистами, «проникнуть в круг эстонской разведки, постепенно расширяя разведывательную связь».

Сотрудниками ВЧК, действовавшими под видом активистов МОЦР, был установлен тесный контакт с работником эстонского посольства в Москве Р. Бирком, через которого осуществлялся обмен письмами с зарубежными монархистами.

На второй встрече Бирк неожиданно, но категорично поставил условие, что «ежели организация находит необходимым пользоваться его услугами, то за это организация… должна дать ему, Бирку, для эстонской разведки сведения военного характера».

Первоначально Бирк по заданию начальника эстонской разведки Ю. Тырванда даже стремился полностью переключить деятельность МОЦР на сотрудничество с эстонской разведкой и призывал членов организации разорвать все связи с ревельскими монархистами.

С этого момента и началась игра с эстонской разведкой.

Бирка использовали «втемную» около 3 месяцев. За это время сотрудниками ВЧК было установлено, что Бирк в первые годы после революции служил в Красной армии, а затем поступил на воинскую службу в Эстонии, но скрыл это. На основе этих материалов была осуществлена его вербовка.

Вербовку Бирка осуществлял В.С. Кияковский[259]. Вот как описывает ее один из разработчиков «Треста» В.А. Стырне: «Было решено Бирка завербовать, для чего был проделан следующий трюк: Бирк все добивался встречи с главой организации, и вот однажды ему было сказано, что глава организации согласен его принять.

Бирка ждал на улице лимузин, в нем сидели Кияковский и Опперпут и когда в авто влез этот эстонский дипломат, Кияковский вынул револьвер и заявил, что он арестован.

Бирка отвезли на одну из конспиративных квартир и стали с ним разговаривать. Бирк неумело себя повел, быстро проговорился о том, что является участником Ярославского мятежа, затем служил где-то в Красной армии, что усиленно скрывает от эстонского штаба[260]. Дал компрометирующие его показания и эстонский штаб.

Спустя 3–4 часа Бирк… заявил, что он будет верным работником. С этого момента Бирк непрерывно работает в качестве секретного сотрудника Особого отдела».

С помощью Бирка была в короткий срок вскрыта и полностью ликвидирована сеть эстонской военной разведки в Москве.

После такого сокрушительного провала руководство эстонской разведки отозвало Бирка в Ревель и в течение 5 месяцев он работал в качестве дипломатического курьера.

Из-за трудностей в организации связи с Бирком (встречи с ним осуществлялись только в момент его приездов в Москву) было решено провести комбинацию по возвращению Бирка в Москву. Было резко сокращено количество материалов, передаваемых эстонцам, и они были вынуждены вернуть Бирка на работу в посольство, где Бирк стал занимать должность помощника военного атташе.

Через него также осуществлялось проникновение в английскую и польскую разведки. В частности, Бирк устроил встречу Кияковского и сотрудника английского посольства Грова. Однако по распоряжению руководства ВЧК контакты с англичанами были вскоре прекращены.

По поручению руководства ВЧК Бирк, находясь в Ревеле, установил тесный контакт с сотрудником польской разведки капитаном Дриммером и передал ему ряд якобы полученных МОЦР разведывательных материалов. Таким образом в операцию «Трест» была вовлечена и польская разведка.

Следует отметить, что в начале 1920-х гг. у отечественных органов госбезопасности опыта проведения игр с иностранными спецслужбами не было. Вся работа организовывалась впервые, было много недочетов, что признавали и сами чекисты. Значительно облегчало работу то, что по разным причинам (карьеристские соображения, нехватка опыта разведывательной работы и т. д.) сотрудники иностранных разведок (польской и эстонской) к материалам «Треста» относились некритически, проверка сведений, полученных от МОЦР, не проводилась или проводилась поверхностно.

В Ленинграде был создан филиал «Треста», который помог выявить и к 1924 г. полностью ликвидировать польскую резидентуру и продолжал дезинформировать эстонцев.

Эстонцы были настолько заинтересованы в работе «Треста», что начали заискивать перед Опперпутом. Его стали часто привозить в эстонскую дипмиссию на автомобиле со спущенными шторками, а там устраивать шумные вечеринки. В ходе вечеринок эстонский посол А. Бирк и советник посла П. Эгге стали предлагать Опперпуту передавать информацию непосредственно им, то есть сотрудникам Министерства иностранных дел, а не сотрудникам генерального штаба.

В результате Опперпут стал передавать дезинформационные материалы как военным разведчикам, так и сотрудникам МИД, то есть дезинформация начала осуществляться по нескольким каналам.

Р. Бирк в порядке продвижения по службе был отозван в Эстонию, где продолжил свою работу на советскую разведку.

Эстонцы были настолько удовлетворены получаемыми материалами, что в феврале 1926 г. наиболее активные участники «Треста» были награждены золотыми часами от имени генерального штаба эстонской армии.

Окончилась разработка «Трест» в апреле 1927 г. из-за предательства Опперпута, который бежал за границу и опубликовал материалы о «Тресте» в эмигрантской печати.

В момент бегства Опперпута Р. Бирк находился за границей. После того, как Опперпут опубликовал свои первые разоблачения, он приехал в Ревель, где думал, что ему удастся реабилитироваться. Однако через несколько дней он понял, что арест неминуем. Бирку удалось скрыться в Риге, откуда он был нелегально перевезен в СССР, прожил здесь некоторое время, а затем был вновь командирован за границу для работы по линии ИНО ОГПУ.

В дальнейшем игры с прибалтийскими спецслужбами были продолжены. Так, например, в ходе контрразведывательной операции Д–7 наряду с разработкой генерала А.П. Кутепова чекисты осуществляли мероприятия по дезинформированию латвийской разведки.

Таким образом, «Трест» являлся первой эффективной операцией отечественных контрразведчиков по активному противодействию деятельности иностранных спецслужб. Был приобретен бесценный опыт по созданию легендированной организации, вербовке сотрудников иностранных спецслужб, подготовке и продвижению дезинформационных материалов, который позже был взят на вооружение разведывательными и контрразведывательными органами многих государств.

А.В. Сушко, В.П. Василевский

Сибирская школа по подготовке сотрудников ГПУ на транспорте в Омске

Вначале 1920-х гг. в России шел процесс локализации и завершения Гражданской войны. В условиях разрухи страна преступала к восстановлению экономики. Без нормализации работы железнодорожного транспорта победить разруху было невозможно. Стратегическое значение для государства имела Транссибирская железнодорожная магистраль. С конца 1919 — начала 1920 гг. на территории Западной Сибири она контролировалась побеждавшими в Гражданской войне большевиками. Однако, несмотря на прилагаемые усилия, навести порядок на Транссибе властям не удавалось. Особенно остро ситуация проявилась в 1922 г., когда у советского правительства возникли серьезные трудности с обеспечением населения европейской части страны хлебом. Засуха, поражавшая два года подряд 34 губернии, не только вызвала голод в Поволжье, но и отразилась и на других губерниях европейской России. Не было хлеба, чтобы накормить голодных, и не было семян, чтобы его посеять в наступившем сезоне. В тех условиях хлеб был изъят государством у крестьян в Сибири. Но его невозможно было вывезти из-за разрухи на транспорте, слабой пропускной способности железных дорог, коррупции, массовых хищений грузов, актов саботажа и диверсий.

В январе 1922 г. в край был направлен Ф.Э. Дзержинский, совмещавший должности наркома путей сообщения, наркома внутренних дел, председателя ВЧК, а с февраля 1922 г. — председателя ГПУ при НКВД РСФСР. В состав возглавляемой им экспедиции входило сорок сотрудников Наркомата путей сообщения (НКПС), Наркомата продовольствия (НКП), чекистов, членов военно-транспортного трибунала и профсоюзных работников. Успешные результаты работы экспедиции Ф.Э. Дзержинского были подробно освещены еще советскими историками. А.А. Халецкая отмечала, что «в результате принятых экспедицией мер задание по вывозу продовольствия в феврале 1922 г., несмотря на огромные трудности из-за снежных заносов, было выполнено на 63 %, что было большим достижением по сравнению с декабрем 1921 г., когда оно было выполнено лишь на 19 %»[261]. При этом, в ходе пребывания Ф.Э. Дзержинского в Сибири, стало очевидным несоответствие низко квалифицированных чекистских кадров, обслуживавших транспорт, стоящим перед ними задачам. Транспортные органы ГПУ в Сибири нуждались в немедленном усилении, и оно было проведено уже в ходе экспедиции. Феликс Эдмундович прибыл в Омск 10 января 1922 г. Уже на второй день пребывания в городе он написал заместителю председателя ВЧК И.С. Уншлихту: «Состав сотрудников в ТЧК (Транспортной чрезвычайной комиссии. — Ред.) чрезвычайно слабый — полупартизанский, большой процент больных тифом. Между тем, в связи с перевозкой продуктов на ТЧК возложены большие задачи — помощи НКПС по охране дорог: прошу срочно прислать [в] Омск работников для усиления ТЧК Сибири». Это указание Ф.Э. Дзержинского было выполнено. В Сибирь для укрепления транспортной ЧК было направлено свыше 100 человек[262].

Но предпринятых мер для системной работы транспортных подразделений ГПУ было недостаточно. Органы безопасности на транспорте остро нуждались в значительном количестве специалистов, которых государству было необходимо отобрать и подготовить. В служебной записке Ф.Э. Дзержинского, адресованной руководителю органов ГПУ на транспорте Г.И. Благонравову «Об укреплении линейных транспортных органов ГПУ» от 6 июня 1922 г., намечались меры по восстановлению транспорта, некоторые из которых относились к чекистскому аппарату, обслуживавшему транспорт. Среди них: «2) Подбор начальников и агентов — абсолютная их честность и преданность революции, незапятнанность, грамотность, услужливость. 3) Жесточайшая, но разумная дисциплина. 4) Знание военного дела («унтера»). 5) Знание жел. дор. правил и задач, для чего организовать курсы с привлечением ж.д. преподавателей. 6) ТО ГПУ быть всегда в курсе работ и задач НКПС для инструктирования своих линейных органов»[263]. По мнению Ф.Э. Дзержинского, при комплектовании транспортных отделов ГПУ, в связи с нехваткой квалифицированных специалистов вынужденно допускалось отступление от принципа партийности в подборе чекистских кадров. Руководитель советских спецслужб на данном участке чекистской работы был готов привлечь в органы безопасности специалистов готовых честно служить новой власти вне зависимости от их социального происхождения и политического прошлого. Об этом в постскриптуме документа говорилось следующее: «Для ТО ГПУ задача восстановления транспорта сейчас должна преобладать над политическими задачами»[264].

С целью решение кадровой проблемы на территории Сибири, в Омске была открыта Школа охраны общественного порядка и спокойствия на путях сообщения при СИБОКТО (Сибирском окружном транспортном отделе. — Ред.) ОГПУ. В документах и исторических трудах встречаются и другие названия омской школы: «Сибирская школа агентов при СибОТО ГПУ», «Сибирская школа по подготовке агентов ТО ОГПУ». Создание омской школы было частью государственной политики по укреплению органов безопасности на транспорте. В 1922 г. ГПУ открыло ряд школ для подготовки сотрудников на транспорте. В 1923 г. в ходе реформы существовавших школ, в Омске было открыто такое учебное заведение. Нехватка специалистов и средств заставили руководство ГПУ продолжить политику по укрупнению школ по подготовке сотрудников транспортных отделов ГПУ с целью концентрации ресурсов. В марте 1923 г. были сохранены школы в Москве, Калуге и Омске, остальные школы были расформированы. Вскоре школа в Калуге была также расформирована. Была оставлена крупная Московская школа, где обучалось 1000 курсантов и небольшая Омская школа, где обучалось относительно немного, всего 150 курсантов. Ее сохранение объяснялось отдаленностью от центра страны районов Сибири и Дальнего Востока, для которых и готовились специалисты в Омске[265].

Работа школ по подготовке сотрудников безопасности на транспорте находилась под постоянным контролем центральных партийных органов и руководства ГПУ. 24 января 1923 г. В.В. Куйбышев направил всем губернским комитетам партии письмо, в котором от имени ЦК указывалось: «1. Безотлагательно выделить в распоряжение ТО (транспортных отделов. — Авт.) для направления в школу честных и стойких товарищей. 2. Взять под партийный контроль ТО наравне с советскими органами, требуя от начальников их периодических докладов. 3. Представлять школам ТО необходимые партийные силы в качестве лекторов и всячески содействовать укомплектованию школ»[266].

Сибирская школа по подготовке агентов ТО ОГПУ

Комплектование профессорско-преподавательского состава школы проводилось в первую очередь исходя из профессиональных качеств принятых туда на службу специалистов. В большинстве своем это были «бывшие люди» — инженеры, выходцы из привилегированных в Российской империи слоев, офицеры императорской и белых армий. Не только среди курсантов, но также и среди преподавателей школы имелись бывшие белогвардейцы. Стрелковое дело в омской школе преподавал С.С. Солдатов. В 1918 г. он командовал офицерским батальоном, участвовавшим в боях против Красной гвардии в Восточной Сибири. Затем С.С. Солдатов занимался подготовкой кадров для колчаковской армии в Томске. Нехватка квалифицированных специалистов заставила руководство школы в Омске принять его преподавателем. Впрочем, в 1924 г., он был все же арестован и, как бывший белый офицер, осужден на пять лет лишения свободы. В 1991 г. С.С. Солдатов был реабилитирован по данному делу[267].

При наборе в транспортную школу курсантов, также существовали особенности. В Историческом архиве Омской области сохранились уникальные документы — акты оценки с политической стороны товарищей, прибывших в 5-ю Сибирскую школу агентов при СибОТО ГПУ. Вопреки современной языковой практике, в выявленных документах «агентами» называли штатных сотрудников. Анализ этих документов позволяет охарактеризовать кандидатов и принципы отбора курсантов для омской школы. В широком смысле это позволяет оценить процесс комплектования сотрудниками советских спецслужб в Сибири в целом[268].

Всего сохранилось 4 акта: от 13, 15, 16, 26 января 1923 г. Анализируемые документы однотипны, при этом сведения на кандидатов для обучения в школе приведены не везде унифицировано. Не на каждого из курсантов указаны данные об уровне политического развития. В то время это было особенно важно при отборе кандидатов для советских спецслужб. Однако краткие характеристики личностных качеств и вынесенные комиссией решения о приеме кандидатов позволяют охарактеризовать особенности кадрового отбора рядовых сотрудников в транспортные органы ГПУ — ОГПУ на территории Сибири в начале 1920-х гг.

Большинство кандидатов для обучения в школе подбирали транспортные отделы ГПУ — ОГПУ на местах, они проводили проверку на их пригодность для службы в органах безопасности. Однако существовали отдельные исключения. В таких случаях кандидаты значились под формулировкой «со стороны». Отбор на местах был предварительным, при зачислении курсантов в школу был создан механизм проверки и отсева кандидатов на обучение. Приемной комиссией принимались во внимание партийная принадлежность и уровень развития политического сознания кандидата, его состояние здоровья, социальное происхождение и особенности личности. В характеристиках кандидатов часто попадаются некорректные для современности оценки сотрудников: «туповат», «шкурник» и пр.

Сведения о результатах отбора, составленные на основе анализа указанных актов, приведены в таблице 1.

Таблица 1. Результаты отбора кандидатов при зачислении в Омскую транспортную школу ГПУ в январе 1923 г.

Из таблицы 1 следует, что 24 % кандидатов были либо не пригодны к работе в органах ГПУ (11 %), либо приняты условно (13 %). Подобные кадры принимались только по причине острейшей нехватки сотрудников. На местах не было достаточного количества кандидатов, которые бы идеально подходили для службы в органах государственной безопасности. Кроме того, профессионализм самих чекистов, проводивших предварительный кадровый отбор, был недостаточно высоким. Например, из Иркутска в школу прибыл действующий сотрудник ГПУ В. Иванов. Он был беспартийным, ранее служил в белой армии. По оценке приемной комиссии, «свое прошлое затушевывает. Служил в унтер-офицерской школе при Колчаке. Школа принимала участие в подавлении партизанского движения. Безграмотен вообще и политически». Относительно данного сотрудника приемная комиссия приняла решение «уволить из органов»[269].

Школа в Омске являлась единственным учебным заведением на Востоке России, занимавшимся подготовкой кадров для органов безопасности на транспорте. Наличие мотивированного разъяснения при разделении всех кандидатов на «принятых», «условно принятых» и «отклоненных», позволяет охарактеризовать принципы кадровой политики, которые применялись для отбора кандидатов в органы безопасности на транспорте.

Одним из основных критериев для отбора кандидатов было членство в правящей коммунистической партии. Оно обеспечивало гарантированное зачисление кандидата в школу. Данные о партийности кандидатов на обучение и результаты их зачисления приведены в таблице 2.

Таблица 2. Данные о партийной принадлежности и результаты поступления кандидатов при зачислении в Омскую транспортную школу ГПУ в январе 1923 г.

Интеллектуальное развитие или политическая грамотность не влияли на положительное решение приемной комиссии о зачислении в школу, в случае если кандидат на обучение был членом правящей партии. Приведем типичные формулировки из актов приемной комиссии, свидетельствующие об этом:

«Фельчагов Сергей. Кандидат РКП с 1921 г. Общее и политическое развитие слабо, тупой (выд. нами — Авт.). Обратить внимание на степень усвояемости предметов — оставить.

Крутенков Иван. Кандидат в РКП с 1922 г. Туповат (выд. мною — В.П.). Оставить условно (Обратить внимание на степень усвояемости предметов).

Дураков Александр. Член РКП с 1920 г. Рабочий. Политически неграмотный. Вообще мало развит. Есть желание учиться. Принять»[270].

Только слабое здоровье члена РКП могло стать причиной отклонения его кандидатуры для зачисления в школу. Так приемной комиссией была отклонена кандидатура Обухова Григория. Он характеризовался следующим образом: «Член РКП с 1921 г. Умственно развит слабо. Политически неграмотен. Врачебной комиссией признан негодным. Учиться шел под давлением. Откомандировать»[271].

Уровень политической грамотности большинства кандидатов, поступавших в омскую школу, был неудовлетворительным. Сводные данные о политической грамотности кандидатов, являвшейся одним из важнейших условий преданности правящей коммунистической партии, приведены в таблице 3.

Таблица 3. Уровень политической грамотности кандидатов на зачисление в Омскую транспортную школу ГПУ в январе 1923 г.

Государство остро нуждалось в специалистах для органов безопасности на транспорте. Среди коммунистов их было мало. Поэтому на службу принимались и грамотные специалисты, воевавшие в Гражданской войне против большевиков. Служба в колчаковской железнодорожной милиции для приемной комиссии являлась весомым положительным аргументом при зачислении в кандидата школу. Из 92 кандидатов, поступавших в школу, 13 являлись бывшими белогвардейцами, из них поступили 11. Приведем несколько типичных примеров:

«Казаков Петр. Член партии РКП — документов на руках не имеет. Общее развитие удовлетворительное, политически — слабое. Оставить (служил в ж-д. милиции у Колчака).

Фомин Петр. Кандидат РКП. Служил в армии Колчака. Общее развитие удовлетворительное. Политически развит слабо. Есть желание учиться. Оставить.

Гончарук Михаил. Беспартийный. Состоял в партии РКП — вышел — причину не знает. Служил у Колчака в ж-д. милиции. Общее развитие удовлетворительное, политически — слабое. Оставить»[272].

Проходивший службу в органах ОГПУ в 1920-е гг. Г. Агабеков, в своих воспоминаниях очень точно передал основной принцип деятельности советских органов безопасности в следующей формулировке: «Основной революционный закон — закон целесообразности. В этом ведь коренная разница между нашими и буржуазными законами. Так нас учила и учит наша партия»[273]. Закон целесообразности при решении кадровой проблемы преобладал над идеологическими постулатами и юридическими нормами. Руководству ГПУ в транспортных отделах нужны были подготовленные специалисты. В соответствии с указаниями Ф.Э. Дзержинского, рассматривая задачу восстановления транспорта как первоочередную, и не имея их в достаточном количестве среди коммунистов, оно было готово привлекать на службу не только беспартийных специалистов, но даже подходящих людей, участвовавших в Гражданской войне на стороне белого движения. Естественно, что подобные преподаватели и курсанты находились под наблюдением, и с ними интенсивно велась работа по политическому воспитанию.

Ее выполнял заместитель начальника школы, член правящей коммунистической партии, ленинградский рабочий И. В. Тулин. В школе он отвечал за политическое просвещение курсантов и партийную работу. 1920 г. определил судьбу И.В. Тулина. Он вступил в коммунистическую партию и полностью разорвал отношения с отцом, который в это время принял сан священника. Примечательно, что И.В. Тулин получил партийное взыскание, отразившееся в его личном деле, за сокрытие факта принятия сана отцом. Отец И.В. Тулина в 1930-х гг. как священнослужитель был репрессирован. По социальному происхождению служащий, И.В. Тулин в 1920 г. добровольцем вступил в Красную армию. Принимал участие в боевых действиях на Южном фронте против армии генерала П.Н. Врангеля и вооруженных формирований Н.И. Махно. С 1923 г. И.В. Тулин проходил службу в органах ГПУ, став заместителем начальника школы подготовки транспортных агентов в Омске. После расформирования школы судьба И.В. Тулина прослеживается до середины 1930-х гг. Он был высокопоставленным партийным работником, членом Запсибкрайкома ВКП(б), делегатом XVI и XVII съездов партии[274].

Если судить по отдельным сохранившимся документам, в последующих наборах курсантов преобладали люди, прочно связанные с правящей партией, для которых служба в органах ОГПУ органично сочеталась с их системой ценностей и была средством выжить в условиях НЭП и сделать карьеру на государственной службе. В этом отношении весьма показательна судьба и заявление о приемы на службу в ДТО ОГПУ П.А. Разгоняева. Он родился в семье крестьянина-бедняка. Батрачил, работая пастухом до насильственной мобилизации в колчаковскую армию в 1919 г. За написание революционных стихов получил от колчаковской контрразведки телесное наказание, после чего бежал в Красную армию. При ликвидации крестьянского восстания Антонова в Тамбовской губернии являлся сотрудником Особого отдела 3-го Сибкавполка 15-й Сибкавдивизии и выполнял отдельные оперативные поручения. Демобилизовавшись из Красной армии в апреле 1924 г., П.А. Разгоняев поступил на службу в Омский ДТО ОГПУ в качестве агента откуда в августе 1924 г. был направлен для обучения в школе. В своем заявлении он писал: «Тов.! Поймите ужасное положение. Был 5 лет в Красной армии, теперь, возвращаясь по демобилизации, я встретил одни развалины, родные вымерли, ничего нет. Нет даже средств для существования… Что же делать? Подвергаться эксплуатации гнусного кулака и т. п. сволочи я не согласен. Прошу Вашего разрешения о принятии меня во вверенный Вам ДТО ОГПУ… Для заверения Вас в моей полит. благонадежности при сем прилагаю характеристику. Будучи пропитан смертельной ненавистью к капиталистическому миру, я не позволю эксплуатировать меня кулаку и т. д., хотя бы пришлось умереть…»[275]. Подобные П.А. Разгоняеву люди были готовы на совесть служить в советских органах безопасности.

Школа находилась в Омске по адресу ул. 1-я Линия, дом № 20[276]. В газете «Рабочий путь» сохранилось описание внешнего вида школы, оживляющее в красках сохранившуюся фотографию. Это было большое двухэтажное, красное, каменное здание, окруженное оградой из колючей проволоки. У входа стояла будка для часового[277]. В школе обучалось 150 курсантов. Занятия по расписанию проводились в школе с 8 до 17 часов с перерывом на обед с 12 до 14 часов. Кроме того, в школе работали кружки по родному языку, математике, физкультуре и марксистский. Занятия в них проводились с 18.00. Работа кружков по предметам школы объяснялась крайне низким уровнем начального образования у курсантов школы. Отчасти он компенсировался желанием обучаемых освоить учебную программу. Учебный процесс в школе был крайне интенсивный. В этой связи газета «Рабочий путь» писала о жизни курсантов: «…здесь вы редко услышите разговоры о барышнях, гуляньях, семечках, а тем более о ставках, сетках, товарных и золотых рублях. Здесь только дело»[278].

В омской газете «Рабочий путь» регулярно появлялись материалы, посвященные различным аспектам жизни и деятельности Сибирской школы по подготовке агентов ТО ОГПУ. В первой половине 1920-х гг. советские спецслужбы еще не были учреждением, полностью закрытым от общества. Руководители школы и ее курсанты активно сотрудничали с печатью с целью создания у населения положительного образа курсанта школы, чекиста, сотрудника ОГПУ. В статье «Как живет курсант школы ТО ГПУ», И.В. Тулин подробно описывал распорядок дня жизни курсанта:

Макет железной дороги в предметном классе по железнодорожному делу

«УТРО

Еще только первые лучи пробиваются сквозь окна помещения школы ТО ГПУ, как курсант уже на ногах. В 6 часов утра — звонок. Наскоро моются, пьют чай, подзубривают, что плохо усвоили вчера, и не успели оглянуться, как начался

ДЕНЬ

В 8 часов утра в классе преподавателя еще нет. Гул идет по классу, кто читает, кто подготавливается к предстоящей лекции, кто делится своими впечатлениями о выступлении на вчерашнем собрании, кто с газетой еще не может расстаться и т. д. и т. д. Но вдруг гул смолкает, появляется лектор, тоже свой парень, т. Ананьев, притащился в класс с Библией, читает религию и государство. Читает просто и понятно, поклон ему за это. Кончилась лекция, а дальше замелькали и другие: обществоведы, естественники, железнодорожники, военспецы и другие им же несть числа. Много их, трудно укладывается лекция в голове, особенно когда пришли от станка напрягаются все силы, вся энергия. Одолеваем. Долго тянется учебный день. 8 часов вечера. Кончился трудовой день и наступает

ВЕЧЕР

Его зря пропустить так нельзя и вслед за школьной начинается страда внешкольная. В клубе школы им. т. Благонравова собрались курсанты, рабочие фабрики им. Зиновьева пимокатчики. Тихо читает лекцию о происхождении вселенной т. Лунин. Читает просто, смешит много. «Такую то реку» — говорит «переплюнуть можно, а такую то, глазами не окинешь». Уже в клубе становится темно. Зажглось электричество. А жизнь школы агентов ТО ГПУ еще бьет бурным ключом. Время уже 10 часов, а школа как большой моховик, с трудом, тяжело вдыхая, повертывается еще и еще последний раз. Ну вот и —

НОЧЬ

Тихо в школе. Причудливые тени легли в классах от аппаратов телеграфа. Все отдыхает, набирается сил, чтобы на завтра взяться с новой силой за учебу. Ведь времени для того, чтобы стать специалистом во многих областях мало: всего 8 месяцев, а у многих таиться в глубине заветное желание подготовиться получше, как можно больше приобрести знаний»[279].

Фотоальбом школы свидетельствует, что школа имела хорошую материальную базу. В собственном здании располагались специально оборудованные классы по железнодорожному и морскому делу, читальный зал, спальные помещениями со всем необходимым для жизни и учебы[280].

Сохранились воспоминания сотрудника органов ГПУ на транспорте проходившим обучение в школе и свидетельствовавшим о пользе обучения для своей профессиональной деятельности, который вспоминал, что «начальником школы был Соколов, военспец, бывший царский офицер в чине капитана. Заместитель по политической части был тов. Тулин, ленинградский рабочий, старый коммунист (И.В. Тулин не был «старым коммунистом», скорее он был убежденным, проверенным в деле коммунистом. — Авт.). Адъютантом являлся Савваитов, сын бывшего царского генерала. Имел высшее юридическое образование. Большинство преподавателей были инженеры Управления Омской железной дороги. Мы изучали особенности ж.-д. транспорта и какие проводить мероприятия по предупреждению всякого рода крушений поездов, аварий, возможных диверсий и разных преступлений по должности. Изучали криминалистику, анатомию, уголовный и процессуальный кодексы РСФСР. Изучали общеобразовательные предметы в объеме семилетней школы. Эта школа многому нас научила (выд. нами — Авт.). В школе было хорошо поставлено физкультурное и военное дело»[281].

Советские спецслужбы представляли собой подразделение правящей партии, выполнявшее задачи ее руководства. Поэтому их деятельность в то время не ограничивалась только профессиональной областью. Помимо подготовки специалистов органов безопасности на транспорте школа несла значительную партийную и общественную нагрузку не характерную для современных органов безопасности. Учебное заведение имело подшефный детдом. Дети были постоянными гостями школы. Они свободно прибегали поиграть с медвежонком школы[282].

Кроме того, школа шефствовала над Ачаирской волостью с населением в 25000 человек. В Омской губернии это была проблемная для властей территория, населенная преимущественно бывшими сибирскими казаками, относившимися к советской власти неприязненно. В своей работе в волости школа взаимодействовала с волостным комитетом партии. Из школы круглогодично отсылались в волость газеты и общественно-политическая литература. Поражает открытость военно-учебного заведения. Крестьяне из волости, приезжавшие в город, останавливались на ночлег в школе, участвовали в собраниях, забирали газеты и литературу. Это располагало к доброму отношению жителей Ачаирской волости с администрацией и курсантами школы. Летом в Ачаирскую волость выезжали на пароходе с оркестром курсанты школы. Поездка имела не только воспитательные, но и учебные цели. В воспитательном отношении она была нацелена на политическое воспитание населения и также давала возможность повысить политическую грамотность курсантов, готовившихся к проведению бесед. В учебном отношении в ходе поездки с курсантами проводились практические занятия по эксплуатации водного транспорта. В ходе поездки курсанты посещали волостной центр и населенные пункты на всем протяжении маршрута. Особый упор в общественной работе школой делался на коммуну «Юный пахарь»[283].

Несмотря на успешную работу школы, в условиях острой нехватки финансов в январе 1925 г. было принято решение о ее закрытии. Газета «Рабочий путь» описывала сложившуюся ситуацию: «Сибирская школа по подготовке агентов транспортного отдела ГПУ обслуживает не только Омскую губернию, но и все другие сибирские губернии. В нынешний год школа переживает большой материальный кризис. На ее годовое содержание минимально надо 28000 рублей. Центром отпущено только 12000. Губисполком, указывается на материальные затруднения школы, высказывает мысль о необходимости привлечь к участию в расходах на содержание школы все губернии Сибири и даже Дальнего Востока и просит Сибревком обсудить этот вопрос»[284]. Усилия омских властей не увенчались успехом. В архиве УФСБ России по Омской области имеются сведения об увольнении курсантов из школы в январе 1925 г. «за расформированием последней»[285].

Благодаря деятельности школы транспортные отделы органов ОГПУ в Сибири были укомплектованы несколькими сотнями специалистов. В подавляющем большинстве это были уроженцы Сибири, обученные в регионе, хорошо знавшие местные условия и способные успешно решать задачи, возложенные государством на подразделения органов безопасности, обслуживавшие транспорт.

К.Э. Безродный

Роль местных органов ГПУ — ОГПУ в укреплении новой государственности в Сибири

Изменение социально-политической обстановки в стране, переход к новой экономической политике потребовали определения новых приоритетов в деятельности органов государственной безопасности. Это, в свою очередь, повлекло необходимость кардинальной реорганизации чекистских аппаратов, которая была проведена в 1922 г.

Постановлением ВЦИК РСФСР от 6 февраля 1922 г. Всероссийская чрезвычайная комиссия была упразднена. Вместо нее было создано Государственное политическое управление при Наркомате внутренних дел РСФСР. Подготавливая реформу, ВЧК еще в начале февраля направила на места телеграмму, в которой предлагалось приступить к реорганизации губернских ЧК, преобразовать существующие политбюро в аппарат уполномоченных губернских отделов ГПУ, а транспортные ЧК — в окружные дорожно-транспортные отделы ГПУ.

В соответствии с этим, с 4 марта 1922 г. Омская губчека была преобразована в Омский губернский отдел ГПУ (ГОГПУ).

Изменения в его структуре и направлениях деятельности в той или иной мере были начаты еще в 1921 г. и продолжались на протяжении всего 1922 г. В мае 1922 г. Омский ГОГПУ имел следующую структуру. В общую часть входили: стол личного состава, комендатура, хозяйственное и сметно-счетное отделения. Секретно-оперативная часть (СОЧ) объединяла работу секретного (СО), экономического (ЭКО), информационно-агентурного (ИНФО) и регистрационно-статистического (РСО) отделений.

В процессе реформы происходило совершенствование структуры оперативных подразделений. В двадцатые годы важное значение придавалось оперативному учету (регистрации) как составной части наблюдения за реальными и предполагаемыми политическими противниками советской власти.

Регистрации подлежали все лица, принимавшие участие в контрреволюционных выступлениях, — офицеры, гражданские чины бывших белых правительств, иностранцы. Особое отделение Омского ГОГПУ, например, занималось регистрацией бывших белых офицеров и чиновников, постановкой их на особый учет, который начал производиться «по определенной форме» с ноября 1921 г. Кроме того, им собиралась «характеристика» на политический и командный состав омского гарнизона. Только в городе особое отделение обслуживало 19 объектов. Среди них были военно-топографическая школа, 24-е пехотные курсы младшего комсостава, высшие курсы Сибмилиции, Высшая военная школа Сибири, 50-й батальон войск ВЧК-ГПУ, так называемые осадные районы (артсклад, взывсклад) и другие объекты.

В конце 1921 г. по материалам отделения были привлечены к уголовной ответственности 356 человек. Из них за шпионаж — 21, участие в контрреволюционных организациях — 67, за службу в карателях — 20, преступления по должности — 29, спекуляцию — 8, дезертирство — 5, скрытие офицерского звания — 34 и «контрреволюцию» — 169 человек.

По мере создания органов военного управления и образования Западно-Сибирского и Восточно-Сибирского военных округов становилось все более очевидным, что сложившийся порядок контрразведывательного обеспечения войск через особые отделы местных органов ЧК-ГПУ не отвечает новым требованиям. В связи с этим на базе особых отделов Омской и Новониколаевской ГубЧК во второй половине 1921 г. был создан Особый отдел ВЧК Западно-Сибирского военного округа (ЗСВО). В октябре 1922 г. в связи с отсутствием в ГОГПУ отделения по борьбе с бандитизмом функции такового на территории губернии были возложены на соответствующий отдел ОО ЗСВО (Отбанд). Отбанду по этой линии были подчинены уполномоченные ГОГПУ в уездах. Секретному отделению СОЧ поручалось передать в Отбанд все имеющиеся разработки «бандитского характера», а дальнейшее вести совместно. В конце 1922 г. ОО ЗСВО выбыл в Новониколаевск.

Изменение направления деятельности чекистских органов, организация их работы в новых условиях протекали непросто. С одной стороны, приспособление аппарата «исключительно к политическому розыску и переход к систематическому освещению деятельности отдельных лиц и учреждений» нередко вызывали непонимание среди сотрудников, начинавших свою работу еще в Губчека. «Старый метод ЧК, ставший почти традиционным, — отмечалось в одном из отчетов Омского ГОГПУ, — оказался не скоро изживаем. Замечалось даже среди сотрудников недовольство «послаблением», ибо чекистская работа до реорганизации сводилась к тому, что на каждый разинутый против советской власти роток немедленно был накинут платок и никакой системы в осведомительной работе не требовалось». Даже в нечекистской среде ЧК долго еще противопоставлялась ГПУ. Так, в речи одного из выступавших на торжественном заседании по случаю шестилетнего юбилея органов ВЧКГПУ, состоявшемся 23 декабря 1923 г. в омском драмтеатре, прозвучала мысль о том, что врагам рабочего класса рано успокаивать себя мыслью, что «ЧК переименована в ГПУ, изменила свои суровые методы на более мягкие. В нужный момент, — говорил докладчик, — в пять минут ГПУ может снова сделаться ЧК».

С другой стороны, сокращение штата при образовании губотдела ГПУ существенно отразилось на организации всей оперативной работы. В марте 1922 г. из ГОГПУ были, например, уволены 62 сотрудника. Проводилась в то время среди сотрудников органов госбезопасности и мобилизация призывных возрастов. Так, в феврале 1922 г. из чекистских аппаратов губернии были призваны в РККА 28 человек. Калачинское политбюро вследствие этой мобилизации лишилось всех оперативных сотрудников, заменить которых было некем.

Вплотную подошли в этот момент чекистские аппараты и к вопросу подбора кадров. Упрощенное его решение в предыдущий период негативно отразилось на их деятельности. Переход же к новым принципам работы усилил среди оставшихся сотрудников желание уйти со службы: «…Работа перешла с боевой революционной ноги к кропотливой разработке поступающих материалов, что поставило сотрудников в положение апатии».

Под серьезный удар поставило работу сибирских органов ГПУ вспыхнувшее в 1921–1922 гг. движение «красного» бандитизма. Суть его заключалась в том, что с окончанием Гражданской войны и началом НЭПа значительные группы бывших партизан фактически остались не у дел. Выбитые из колеи прошлой жизни и не приспособленные к новым условиям, многие из них стали объединяться под лозунгом «Бей гадов», устраивать самочинные расправы с попавшими в их поле зрения якобы антисоветскими элементами, терроризировать население. Краснобандитским движением в той или иной степени были охвачены практически все партийные и советские ячейки в уездах Сибири. Сиббюро ЦК РКП(б) отмечало, что в идеологии «красных» бандитов «содержатся уже элементы недовольства советской властью, недостаточно решительно, по их мнению, борющейся с врагами народа». Со своей стороны, Омский ГОГПУ отмечал, что, целиком опираясь на коммунистические ячейки в своей работе, в этот период он потерял основные источники информации.

Вслед за реформой органов госбезопасности РСФСР аналогичным преобразованиям подверглись чекистские органы Украины, Белоруссии, Закавказья. Однако для более эффективной работы по охране безопасности всех советских территорий требовались продолжение унификации местных органов, концентрации сил и средств, налаживание их четкого взаимодействия. Такая возможность появилась с образованием Союза ССР в декабре 1922 г. Одним из решений состоявшегося тогда 1-го Всесоюзного съезда Советов было постановление об организации при СНК СССР объединенного органа ГПУ. В соответствии с ним в ноябре 1923 г. было образовано Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ). В ходе этих преобразований Омский губотдел ГПУ в декабре 1923 г. был реорганизован в губернский отдел ОГПУ (ГООГПУ), возглавил который Х.П. Щербак, а с июля 1924 г. — С.В. Здоровцев.

Х.П. Щербак

С.В. Здоровцев

25 мая 1925 г. по постановлению ВЦИК был образован Сибирский край в составе 5 губерний, в том числе и Омской, а в октябре уезды и губернии были ликвидированы и в Сибирском крае образовано 16 округов. Омская губерния разделилась на три самостоятельных округа: Омский, Славгородский и Тарский. В соответствии с этими административно-территориальными изменениями Омский губотдел ОГПУ был в 1925 г. преобразован в окружной отдел ОГПУ. Были созданы самостоятельные окротделы в Таре и Славгороде. Все они входили в состав Полномочного представительства ОГПУ по Сибирскому краю (Новосибирск) и подчинялись непосредственно ему. В 1927–1929 гг.

Омский окружной отдел ОГПУ возглавлял Д.В. Шленов. В эти годы в структуре органов госбезопасности происходили некоторые изменения, которые были связаны с возникающей необходимостью усиления того или иного направления деятельности. Так, в связи с организацией «решительной борьбы с диверсионными актами на основных объектах народного хозяйства» в 1927 г. в составе Экономического управления ОГПУ был создан специальный отдел, которому было поручено организовать контрразведывательную работу на объектах военной промышленности; постановлением СНК СССР от 27 мая 1927 г. вместо прежней военизированной охраны в составе войск ОГПУ создавались специальные части для несения охраны военных объектов. 23 октября 1926 г. была объявлена инструкция о взаимоотношениях местных органов ОГПУ с директорами военных заводов. Руководствуясь ею, местные органы своей информацией помогали руководителям предприятий установить недостатки в работе заводов, а руководители, в свою очередь, содействовали организации оперативной работы на предприятиях.

Д.В. Шленов

В связи с угрозой военной опасности в 1927 г. на ОГПУ был возложен контроль за организацией мобилизационной работы на предприятиях и в учреждениях, хотя в той или иной степени она проводилась еще с начала 1920-х гг. Кроме того, в эти годы местные органы государственной безопасности совместно с органами исполнительной власти ведали вопросами выезда за границу, вели учет перебежчиков, которым было определено место жительства на территории губернии, лиц, прибывших из-за границы по другим каналам. В 1931 г. все делопроизводство иностранного стола Омского горсовета окончательно было передано в ведение местного органа ОГПУ. В ноябре 1925 г. в типографии ГООГПУ было сосредоточено печатание всех секретных документов, издававшихся на территории губернии. Кроме того, в нее был переведен выпуск несекретных документов, «но которыми могут воспользоваться иностранные государства во вред Республике».

Роль местных чекистских органов в процессе становления новой государственности в двадцатые годы велика. Нельзя переоценить их усилий в защите экономических основ государства, борьбе с разрухой и активными посягательствами на национальную безопасность со стороны враждебного окружения. Вместе с тем нельзя не учитывать, что отличительной чертой данного периода стало расширение спектра карательной политики государства. Это наложило свой отпечаток на деятельность советских органов государственной безопасности и позволило использовать их впоследствии в механизме массовых репрессий. В феврале 1922 г. ВЦИК законодательно определил правовое положение ГПУ и его органов на местах, в принятых им положениях была урегулирована вся оперативно-служебная деятельность органов ГПУ. В частности, у них были изъяты предоставленные ВЧК внесудебные полномочия, усилен контроль за их работой со стороны органов советской власти и юстиции. Однако уже летом 1922 г. полномочия ГПУ были вновь значительно расширены. В августе был принят декрет об административной высылке лиц, причастных к контрреволюционным выступлениям, в октябре были ограничены функции прокурорского надзора по наблюдению за следствием и дознанием по политическим делам и обвинению в шпионаже. В октябре 1922 г. ВЦИК пошел по пути усиления карательной политики, применения репрессивных мер к деятелям антисоветских политических партий. После образования ОГПУ в 1923 г. сфера внесудебной деятельности органов госбезопасности продолжала расширяться.

Коллегия ОГПУ из органа коллективного рассмотрения наиболее важных вопросов оперативно-служебной деятельности фактически превращалась в судебный орган. Другим внесудебным органом стало Особое совещание при ОГПУ, образованное в 1924 г. для осуществления административных высылок, ссылок и заключения в ИТЛ. В 1926–1927 гг. Президиум ЦИК СССР начал предоставлять Особому совещанию новые чрезвычайные права, вплоть до вынесения высшей меры наказания.

Исследователи истории советских органов государственной безопасности отмечают, что в 1920-е гг. во многих правовых актах высших органов государственной власти и управления широкое распространение получили такие термины, как «социально чуждые элементы», «социально опасные элементы», «враждебная среда» и др. «Такое понимание, — отмечал В.В. Коровин, — уже само по себе противоречило законности, в эти категории фактически попадала та часть населения города и деревни, которая до Октябрьской революции входила в слои интеллигенции, офицерства, торгово-промышленной буржуазии, зажиточных крестьян… Ужесточение карательной политики советского государства, расширение сферы деятельности органов ОГПУ, существование политического сыска, органов внесудебной расправы, массовой агентурно-осведомительной сети и т. д. — все это свидетельствовало не о крепости, а о слабости общественно-политической системы советской власти».

В период подготовки и проведения реорганизации органов госбезопасности 1922 г. сложная оперативная обстановка сложилась на транспорте. Даже самые радикальные меры в условиях глубочайшей разрухи, выхода из строя половины подвижного состава и нехватки топлива не в состоянии были обеспечить нормальную его работу. Небывалые метели, прошедшие зимой1920–1922 гг., снежные заносы окончательно парализовали его работу.

Способствовали крушению транспорта и многочисленные пожары конца 1921–начала 1922 г. Так, в ночь с 11-го на 12 ноября 1921 г. произошел большой пожар в Омских главных мастерских, который до основания уничтожил механический, котельный, паровозо-сборный цеха и силовую станцию. Для ликвидации катастрофического положения в январе 1922 г. в Сибирь был направлен уполномоченный ВЦИК, СТО и НКПС, председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский. На сибирских железных дорогах было введено военное положение, на помощь транспорту мобилизованы силы местных партийных, советских и хозяйственных органов. Бывший начальник следственного отдела ПП ВЧК по Сибири В. Чайванов вспоминал: «Прибыв в г. Омск, Феликс Эдмундович привлек к этому делу… много чекистов… То были дни героического труда сибиряков. Вместе с населением работали и чекисты, показывая пример самоотверженности и революционного энтузиазма».

Нашел время Ф.Э. Дзержинский и для того, чтобы вникнуть в работу чрезвычайных комиссий Сибири. Сразу же по приезду в Омск он сообщил в ВЧК: «Состав сотрудников ТЧК чрезвычайно слабый — полупартизанский, большой процент больных тифом». В отчете о работе своей экспедиции он указывал: «Срочность работы по вывозу продуктов, массовое хищение грузов и топлива, отдельные контрреволюционные попытки разрушить транспорт поставили перед экспедицией вопрос о необходимости в срочном порядке усилить деятельность сибирских ТЧК. Для этого, прежде всего, был усилен личный состав ТЧК. Прибывшие из Европейской России работники направлены на наиболее важные линии, участки» …

В эти годы в Омске существовало также районное отделение водной транспортной ЧК на реке Иртыше (РОВТЧК), преобразованное в линейную водную ТЧК (ЛВТЧК). Оно обслуживало органы управления водным транспортом, Омский, Павлодарский и Семипалатинский участки, многочисленные пристани и затоны на Иртыше, специализированное учебное заведение — Омскую профтехническую школу водников, а также прилегающие к Иртышу населенные пункты, вело наблюдение за имеющимися в непосредственной близости к реке военными частями, охраной важных объектов. ЛВТЧК вела общечекистскую работу по информированию центра и местных партийных и советских органов, ее сотрудники следили за аварийной безопасностью судов в затонах, состоянием средств пожаротушения и материальной части плавсредств и т. д.

Докладывало руководство водной ЧК и о трудностях, очень характерных для работы всех чекистских аппаратов того времени: «Комиссары затонов не имеют теплой одежды, некоторые совсем раздеты и не могут выполнять своей работы ввиду наступивших морозов. Некоторые сотрудники не посещают занятия за неимением одежды, нет канцелярских принадлежностей: бумаги, лент, перьев. Запрошено неоднократно СибОКТЧК о получении аванса, но ответ таков, что денег в СибОКТЧК нет. По получении из Москвы аванс будет выдан и нам».

В 1922 г. в ходе общей реорганизации органов госбезопасности водный и железнодорожный аппараты были вновь объединены, и на их базе создано Омское линейное отделение Сибирского окружного транспортного отдела ГПУ (ЛООКТОГПУ). В основном оно осуществляло задачи, уже сформировавшиеся в деятельности чекистских аппаратов на транспорте. Так, в мае 1922 г. ЛООКТОГПУ сообщало об уличении командира парохода «Европа» и двух его помощников в соучастии в хищении 23 мешков пшеницы — на одной из пристаней матросами был взломан замок на дверях склада. Часть виновных были задержаны, похищенное обнаружено на пристани Усть-Каменогорска, были установлены личности скрывшихся. В июле 1922 г. отделением были выявлены рабочие — инициаторы забастовки в депо станции Омск.

Продолжалась оперативная работа и в отношении бандформирований. Так, в мае 1922 г. ЛООКТОГПУ в Славгородском уезде были внедрены в повстанческую группу секретные сотрудники. В июле на стыке Семипалатинской, Омской и Новониколаевской губерний была обнаружена банда под руководством Славченко численностью до 200 штыков. «Для ликвидации Славгородским начальником гарнизона, — сообщали чекисты-транспортники, — выслан эскадрон кавалерии. С нашей стороны выслан разведчик, который в случае появления банды должен выявить таковую».

С образованием в 1923 г. ОГПУ претерпели изменения и транспортные аппараты. Омскую железную дорогу обслуживал Дорожно-транспортный отдел (ДТО) ОГПУ с подчиненными ему отделениями (ОДТО) на станциях Тюмень, Купино, Ишим, Курган, Петропавловск и уполномоченными ОГПУ на водном транспорте. В Омске дислоцировался и окружной транспортный отдел ОГПУ Сибири и Дальнего Востока. В 1923–1925 гг. при нем существовала Сибирская школа по подготовке агентов ТООГПУ, готовившая оперативных сотрудников для работы на транспорте.

После окончания Гражданской войны тактика иностранных государств в части ведения подрывной деятельности против Советской России несколько изменилась. Не отказываясь на протяжении всех двадцатых годов от использования непосредственной военной угрозы, иностранные правительства через свои разведывательные службы усилили работу по агентурному проникновению в страну. Используя тот факт, что многочисленные белоэмигрантские организации были настроены на активную борьбу с советской властью, иностранные разведки нацелили их на осуществление диверсий, террористических актов на территории СССР, организацию военного, политического и экономического шпионажа, вербовку агентуры в государственных органах. Создание явок агентов-нелегалов шло в основном по пути использования ими родственных или дружеских связей. Исходя из этого, контрразведывательные отделения органов ГПУ — ОГПУ на местах осуществляли систему сложившихся в этом направлении мероприятий. В их число входили розыскные мероприятия, обыски гостиниц, общежитий, ночлежных домов, установка родственников и близких знакомых лиц, находившихся в эмиграции. Известно, например, что в 1927 г. Тарский окротдел ОГПУ осуществлял мероприятия по выявлению нелегалов по подложным документам среди эстонцев, латышей и поляков, живущих на территории округа.

В феврале 1925 г. тарскими чекистами был задержан бывший житель Муромцевского района Г., бежавший в Китай с колчаковцами и вновь появившийся дома с документами на другое имя.

Во второй половине 1920-х гг. в поле зрения сибирских чекистов попала германская организация «Аусланддойче», которая вела активную работу в местах компактного проживания лиц немецкой национальности. Кроме того, «Аусланддойче» вербовала корреспондентов «для немецких газет» из числа немцев-специалистов, причем было замечено, что гонорар этих газет «сплошь и рядом превышает обычную сумму вознаграждения за газетные статьи». Зарегистрированы были также случаи группировки корреспондентов вокруг отдельных лиц, выполняющих роль резидентов. В конце 1929 г. в Омском округе началось сильное эмиграционное движение немцев-меннонитов, за два месяца выехали более ста семей.

Омским окружным отделом ОГПУ были арестованы девять агитаторов-проповедников и приняты меры к пресечению выезда: прекращена выдача билетов на поезда, для проверки в поездах создавались летучие бригады, снимавшие выезжающих с поездов и водворявшие их к месту жительства.

В 1924–1928 годах КРО ОГПУ были получены сведения об усиливающейся разведывательной деятельности 2-го отдела польского Генерального штаба, отмечалось, что имеющиеся в СССР польские патриотические и религиозные организации превращаются в его ячейки. Значительное количество своей агентуры забрасывал на территорию СССР польский Генштаб и среди перебежчиков — лиц белорусской и польской национальностей, по разным причинам нелегально бежавших из Польши в СССР. В ноябре 1925 г. Полномочное представительство (ПП) ОГПУ по Сибири сообщало, что были зарегистрированы случаи, когда некоторые перебежчики, направленные сюда на жительство, посещают национальные секции местных партийных органов и «выпытывают фамилии партийных работников, заводят несомненно провокационные разговоры о посылке их на закордонную работу».

В июне 1928 г. ПП ОГПУ направило в окротделы письмо, в котором требовало «принять меры через соответствующие партийные и советские инстанции к недопущению возникновений на местах каких-либо организаций и замкнутых групп перебежчиков, не препятствуя, однако, им поступать на службу и заниматься трудом, не входящим в список запрещенных для перебежчиков производств и занятий».

В 1922–1925 годах объектами контрразведывательной деятельности Омского ГООГПУ являлись также расположенные в Омске различные иностранные представительства. Среди них были датское, эстонское и латвийское консульства, эстонская контрольно-оптационная комиссия в Сибири и т. д.

Традиционно активную разведывательную деятельность вела в Сибири и японская разведка. В общей сводке по Сибири ПП ГПУ отмечало в 1922 г., что в связи с выводом своих оккупационных войск из Приморья Япония усиливает разведывательные органы в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), увеличивает штаты военных миссий, организует шпионские базы под видом пушнинных и других коммерческих фирм, которые, в свою очередь, создают на русском Дальнем Востоке и в Сибири свои отделения. Большинство японских коммерческих фирм действовало себе в убыток. Кроме того, японские разведывательные органы в массовом количестве посылали свою агентуру под видом перебежчиков и репатриантов из числа бывших белогвардейцев. Широкое распространение получили также подставы японской агентуры под видом коммунистов, желающих служить «революции и партии».

В марте 1923 г. Омский ГОГПУ предписывал своему уполномоченному по Тарскому уезду «обратить серьезное внимание на подозрительные торговые фирмы и отдельных представителей, прибывающих с востока. Вести разработку на проживающих в уезде китайских и корейских подданных, так как под их маской скрываются японцы, а также эти национальности определенно ведут шпионскую работу в пользу Японии». Во второй половине 1920-х гг. чекистскими органами Сибири были зафиксированы многочисленные случаи сбора разведсведений японскими дипломатами. Причем им удавалось получать не только устные сведения от официальных лиц, но и знакомиться с технической документацией. Так было, например, в случае с получением японскими разведчиками исчерпывающих сведений о построенном через Иртыш в районе Турксиба мосте.

В апреле 1928 г. ПП ОГПУ Сибирского края отмечало, что имеющиеся данные КРО ОГПУ «свидетельствуют о значительной активности японской разведки. Редкое серьезное политико-экономическое событие в жизни Сибири остается без соответствующего внимания с ее стороны». Японский Генеральный штаб по-прежнему интересовали сведения о дислокации войск в Сибири, личном составе и вооружении, порядке проведения мобилизации, количестве паровозов, требующихся для перевозки войск, и т. д. Анализ полученных данных свидетельствовал об агентурном характере ряда сведений. Было установлено, что для сбора разведывательных данных японцы использовали китайцев и корейцев, проживающих в Сибири. Китайская торговля, как это было и до революции, обосновывалась в районе железной дороги, кроме того, различные военные части нередко заключали с китайцами договоры на поставку овощей, стирку белья и другие услуги. Местным чекистским аппаратам предлагалось взять на персональный учет всех японцев. На оперативный учет брались также бывшие белые офицеры, связанные с Маньчжурией, возвратившиеся в СССР служащие КВЖД, специалисты-востоковеды.

Особой страницей в летописи сибирских органов государственной безопасности стала разработка действовавших на территории СССР Союзов китайских и корейских рабочих и возникавших в их среде нелегальных «тайных братств».

Еще в первой половине 1920-х гг. руководство «Союза китайских рабочих», используя свои связи с Коминтерном (многие китайские лидеры участвовали в Гражданской войне на стороне красных), предпринимало неоднократные попытки формирования вооруженных отрядов, целью которых было ведение партизанской войны в Маньчжурии. В 1923 г. после ряда провокаций Коминтерн отказался от деятельности в этом направлении, руководство Китайского союза в Москве было арестовано органами ОГПУ. По сведениям органов госбезопасности эта работа, однако, не прекратилась. Так, ПП ОГПУ по Сибири сообщало окружным отделам в августе 1925 г., что бывшим председателем Союза китайских рабочих Ти Ши Шеном проводится военно-организационная работа в китайских колониях, для чего в Сибирь и Туркестан им направлены специальные агенты-вербовщики.

С конца 1926 г. задачу организации вооруженных отрядов поставил перед своими людьми и некий Пан Фун Мин, бывший хунхуз и командир красного китайского отряда в составе 5-й армии. В своей деятельности они использовали в качестве прикрытия еще действовавшие на местах Союзы китайских рабочих, китайские школы, профсоюзы, международные организации помощи борцам революции. После отказа Коминтерна санкционировать эту работу специфика китайских общин позволила перевести ее на нелегальные позиции. Связные действовали под видом торговцев наркотиками, деньги на вооружение отрядов приобретались из средств, вырученных от контрабандной торговли, игорных притонов. Советскими органами госбезопасности неоднократно отмечались связи китайцев с японскими разведывательными центрами.

Все эти факты подтверждались рядом разработок, осуществленных органами ОГПУ Сибири в середине 1920-х гг. Так, в июне 1924 г. в результате реализации материалов контрразведывательного отделения в отношении Союза китайских рабочих Омским губотделом ОГПУ были арестованы 12 его членов, часть которых в прошлом являлись членами РКП(б). Полученные сведения позволили в процессе следствия вскрыть разветвленную сеть «хунхузо-бандитской» организации, именовавшейся «Тайным братством». В числе арестованных был один из руководителей Союза китайских рабочих и организатор «Тайного братства» в различных городах СССР Ли Кай Цзя. Как выяснилось в ходе следствия, в 1919 г. он организовал убийство пятерых русских крестьян в Славгородском уезде, с 1921 г. являлся содержателем ряда тайногонов, курилен опиума в Омске и Славгороде, занимался торговлей наркотиками. Председатель Славгородского Союза китайских рабочих Лю Би Тан обвинялся в том, что, используя свое положение, выдавал членам шайки фиктивные документы, укрывал их от следствия, производил подлоги в процессе налогообложения китайских торговцев. Кроме того, выяснилось, что еще в 1908–1911 гг. Лю Би Тан участвовал в ограблениях почтовых поездов на Амурской железной дороге. Китаец Ма Фу Тьен участвовал в многочисленных грабежах и убийствах в Забайкалье и на Урале, занимался контрабандной перевозкой опиума из-за границы транзитом через Среднюю Азию.

Арестованы были также содержатель опиумокурилен и руководитель сети распространителей наркотиков Ян Вын Лун; исполнитель смертных приговоров, выносимых «Тайным Братством» в отношении заподозренных в сотрудничестве с органами ОГПУ и милицией, а также китайских торговцев, отказывающихся платить поборы в пользу братства, Чжан Ю Лун и другие профессиональные уголовники. Причем двое из них, согласно имевшимся данным, в 1920-х гг. были замечены в отношениях с японской разведкой.

Согласно заключению ПП ОГПУ по Сибири от 27 сентября 1924 г., дело было передано в Омский губернский суд. Тем временем разработка китайского уголовного элемента в Омске продолжалась.

В частности, чекисты выяснили, что оставшийся на свободе руководитель братства Лан Ун Ду начал работу по подкупу свидетелей обвинения: «Вновь организованная шайка в Ленинске находится под руководством Лан Ун Ду и Ван Ды. Устраиваемые за последнее время картежные игры, сбор со стола идут на пользу заключенных в тюрьме и на оплату разным лицам за ходатайство и содействие». В апреле 1925 г. организацией Лан Ун Ду в Москву был командирован китаец для переговоров со свидетелем обвинения Лю Ван Лином и «привоза его в Омск к 28 апреля, т. е. ко дню суда над Ли Кай Цзя и Ко. Лю ВанЛин… По приказанию братства в своих показаниях на суде, опираясь на подсудимых и подготовленных подставных свидетелей, каковые сейчас инструктируются в даче показаний для суда, должен изменить все свои показания в деле, упираясь на то, что они не соответствуют действительности, так как таковые сотрудниками ГПУ добивались от китайцев угрозами, под дулом револьвера, посредством избиения и т. д. Подставные свидетели готовы и заучивают свои роли на суде. Свидетели инструктируются и проверяются Лан Ун Ду. Согласование слов каждого свидетеля с подсудимым тоже предусмотрено. Каждому подсудимому «роль» его свидетеля передается в Дом лишения свободы, где подсудимый и знакомится с ней, заучивая ее. Последние дни между свидетелями и подсудимыми идет лихорадочная переписка и заучивание ролей. Лан Ун Ду и компания у защиты чуть ли не ночуют, бывают ежедневно, и дело обсуждается со всех сторон… В денежных средствах Ли Кай Цзя приказано братству не стесняться. Братство со своей стороны изыскивает средства торговлей, устройством картежных игр и просто принудительным сбором. Большое внимание уделяется на дачу показаний на сотрудников ГПУ, в особенности на то, что подписанные подсудимыми постановления в ГПУ не были им прочитаны и переведены на китайский язык и что они должны были подписаться под разными угрозами. Все подсудимые великолепно понимают русский язык и владеют им. Переводчик на суд назначен Ли Кай Цзей, каковой должен следить за ответами свидетелей и предупреждать непредусмотренное, посоветовавшись под видом перевода с подсудимыми. Имя переводчика держится в секрете…».

В связи с переходом в 1921 г. к новой экономической политике перед органами ВЧК — ГПУ встали дополнительные задачи по борьбе с различными злоупотреблениями в области экономики. На чекистские органы возлагались наблюдение за порядком сдачи в аренду и концессию отдельных предприятий, контроль за сохранностью и распределением дефицитного сырья и многое другое. Продолжали органы ГПУ и всесторонний анализ и оценку настроений различных социальных слоев населения, их отношения к НЭПу, чего постоянно требовали партийные органы. Так, Омский губком РКП(б) в апреле 1922 г. отмечал в одном из своих писем: «…в этом отношении Госиноформация должна быть особенно внимательной и чуткой. Течение революции заставляет советскую власть прибегнуть к мерам, во многом противоречащим установленным четырехлетним традициям, революционному укладу. Для губкома является необыкновенно важным знание того, как принимаются эти меры различными группами населения». Уполномоченные экономического отделения ГОГПУ вели оперативную работу в торговых, финансовых, кооперативных и других хозяйственных организациях. Одновременно велось освещение деятельности советского государственного аппарата в губернии — губсовнархоза, губпродкома и др. Чекистами выявлялись многочисленные экономические преступления сотрудников госорганов, о недостатках в их работе информировалось партийное руководство. В самом начале своей деятельности ЭКО проделало огромную работу по учету всех хозяйственных единиц на территории губернии, был «учрежден надзор за всеми спецами, занятыми в продорганах и кооперации», введен объектовый принцип обслуживания экономической сферы — оперработников «прикрепили» к отдельным отраслям промышленности. В середине 1920-х гг. эта работа приобрела упорядоченный характер.

С использованием оперативных возможностей отдельные предприятия изучались «по линии наиболее важных их составных частей», велось тщательное наблюдение за их персоналом, состоянием орудий производства, охраны, устраивающимися на работу подозрительными лицами.

Особое внимание на протяжении всего этого периода обращалось на вопросы аренды частными лицами национализированных предприятий, хода государственных заготовительных кампаний, сбора налогов с предпринимателей. Сложившаяся в хозяйстве страны экономическая ситуация, отсутствие топлива, сырья, необеспеченность рабочих заставила советскую власть перейти к сдаче ряда предприятий в аренду частным лицам, в том числе бывшим их владельцам. «Имея ввиду эти условия, — указывал в декабре 1921 г. в одном из циркуляров начальник Омгубчека В.Ф. Тиунов, — мы все же не можем забыть, что даже и сданные в аренду предприятия нас должны по-прежнему интересовать, дальнейшая их судьба должна быть для нас далеко не безразлична». Ряд сведений, полученных оперативным путем, указывал на то, что зачастую предприятия сдавались в аренду явным спекулянтам, которые старались извлечь из них сиюминутную выгоду. В связи с этим получили большое распространение взятки служащим государственных органов, от которых зависело решение вопросов аренды. «Также нужно отметить и то, — сообщал В.Ф. Тиунов, — что в стремлении сдать предприятия тем, кто дает взятки, спецы и другие враждебные нам элементы прибегают к методам наглядного доказательства от противного — не сданные в аренду предприятия почему-то работают плохо, производительность их ничтожна, снабжение рабочих отвратительное, одним словом, создается искусственная картина безысходности предприятия». Наличие злого умысла удалось установить омским чекистам в деле государственного текстильного треста, во главе которого оказался бывший крупный владелец суконных фабрик. С целью разложить суконный трест и получить его обратно на правах аренды, он под разными предлогами завышал годовую смету расходов, отказывался от приема заказов, задерживал поставки сырья, без надобности перебрасывал оборудование из одной фабрики на другую и т. д. Нацеливая омских чекистов на борьбу с подобными явлениями, В.Ф. Тиунов писал, что они должны быть в курсе хозяйственной жизни губернии, знать ее особенности, положение и недостатки, иметь все данные о производительности предприятий, степени их снабженности, контролируя тем самым вопросы аренды. «Своевременная информация поможет воздействовать в случае необходимости на хозяйственные органы и предотвратить те дефекты, кои имеются на наших государственных предприятиях, учась у капиталистов, как надо строить промышленность».

В конце 1921 г. в поле зрения омских чекистов попали вопросы работы местного кооперативного органа — Губсоюза — в связи с заготовкой им пушнины. Было, например, выяснено, что в начале заготовительной кампании Губсоюз выработал такие цены на пушнину, которые значительно уступали рыночным. «Получилась следующая картина, — сообщали чекисты, — сдача самая ничтожная и одновременно бешеная спекулятивная скупка пушнины на рынке, ибо какой же смысл продавцам был нести ее в кооперативные пункты и сдавать вдвое меньше, чем на рынке». Только после того, как было начато расследование, Губсоюз признал факт «бездеятельности правления» и предложил ему выработать новые цены. «Но самый горячий сезон был упущен, наиболее ценное сырье уплыло в руки спекулянтов, которые, выждав время, потом начнут перепродавать его тем же кооперативным органам по ценам двойным и тройным», — указывали омские чекисты. В ходе дальнейшего расследования было установлено, что выработкой кооперативных цен на пушнину занимались несколько сотрудников Губсоюза. Эти же сотрудники «по-совместительству» являлись членами двух «артелей», которые и скупали пушнину на рынке… Злоупотребления в работе кооперативных органов и связанных с ними частных лиц отмечались и в дальнейшем. Так, в феврале 1927 г. в Омске были взяты под наблюдение представители Костромского кустпромсоюза отец и сын Г-ны, которые занимались реализацией произведенных кооперативом серебряных изделий. При проверке выяснилось, что Г-ны имели в Москве частный ювелирный магазин и при заключении сделок от имени кустпромсоюза реализовывали не кооперативные, а свои товары.

Деятельность частного капитала была тесно связана с различными нарушениями существовавшего законодательства. Стремление избежать уплаты налогов вело к различным ухищрениям: сокращению оборотов и укрытию их от налогообложения, ведению двойной бухгалтерии, созданию «негласного компаньонства». Проникая в госорганы, частник искал получения разных авансов и льготных патентов, на которые не имел права. Такого рода нарушения были вскрыты в Омске в комиссионном магазине Лерман, фирмах Еронина, Янкелевича и др.

В середине двадцатых годов специальными циркулярами ЭКУ ОГПУ чекистские аппараты на местах нацеливались на борьбу с «укрывательствами от платежей частных налогоплательщиков и борьбу за искоренение взяточничества налогового аппарата», влекущих за собой недобор налоговых доходов. Так, в августе 1927 г. Омским окротделом ОГПУ были получены сведения, что торговец мануфактурой П. с использованием патента на подставных лиц систематически укрывается от налогов, без лицензии торгует квартирами и валенками. Сведения о недообложении фининспектором П. содержателя столовой Г. привлекли внимание сотрудников ОГПУ к деятельности ряда должностных лиц Ново-Омского горисполкома. В результате следствия чекистами была вскрыта преступная группировка под руководством председателя горисполкома и П., в которую входили другие сотрудники финаппарата.

Важное место в деятельности экономических отделений сибирских территориальных органов ОГПУ занимали также вопросы борьбы с производством и распространением фальшивых денежных знаков. Как отмечало ПП ОГПУ Сибкрая, с января 1926 г. их распространение приняло угрожающие масштабы. В Сибири органами ОГПУ и милицией разрабатывались в тот период 18 преступных группировок, Омский округ назывался в числе десяти наиболее пораженных фальшивомонетническими организациями. В середине 1927 г. местным окружным отделам ОГПУ было предписано брать под свой контроль и руководство все отдельные разработки по фальшивым деньгам, возникающие в уголовном розыске. Был проведен учет всех привлекавшихся в прошлом, даже до революции, фальшивомонетчиков, как отбывших наказание, так и «открестившихся за недостаточностью улик». На учет ставились все задержанные за сбыт фальшивых денежных знаков, даже случайные. В целом в 1923–1925 гг. было выявлено и привлечено к ответственности около двух тысяч фальшивомонетчиков, в том числе в Сибири раскрыто 27 подпольных организаций. С 5-го по 10 февраля 1926 г. в масштабах страны проводились операции, в результате которых удалось задержать 448 крупных валютчиков и фальшивомонетчиков.

В начале 1927 г. правительством были приняты меры по ограничению деятельности частного капитала. ЭКУ ОГПУ, проанализировав имевшиеся в его распоряжении оперативные материалы, пришло к выводу о том, что в большинстве своем «частный капитал имеет жульнический характер, не создает каких-нибудь солидных капиталистических предприятий, торговых и банковских — это рвачи-потребители, которые спекулянтскими или просто мошенническими путями эксплуатируют госбанки и хозорганы». В ориентировке ЭКУ ОГПУ, разосланной на места в марте 1927 г., говорилось, что основным орудием этого капитала являются всевозможные «хищнические методы работы и накопления». Среди факторов, способствовавших этому, назывались недостаточная правовая база, отсутствие оперативности в работе госаппарата и его «гнилые звенья» (подкупы, взятки, комиссионные).

В качестве примера описывалось множество выявленных органами ОГПУ случаев, когда различные финансовые предприятия даже после своего банкротства продолжали получать в государственных банках огромные кредиты. Во второй половине 1927 г. омским окротделом ОГПУ были обследованы предприятия системы кустарно-промысловой кооперации (артели «Скорняк», «Мыловар», «Малоросс», «Веревочник», «Фруктовод») и Первое промысловое кредитное товарищество.

Сведения, полученные омскими чекистами, подтвердили общие закономерности: большинство артелей существовали для прикрытия спекулянтской деятельности, многие из них возникли именно в 1927 г., когда возможности легальной деятельности частника были ограничены.

Сельскохозяйственный характер Омского и Тарского округов определил другое важное направление деятельности местных органов госбезопасности — работу в деревне.

Изменение политики государства по отношению к деревне, вопросам хлебозаготовок, сворачивание новой экономической политики в годы, предшествующие «великому перелому», не могли не отразиться на деятельности чекистских органов. В циркулярном письме «О задачах и постановке работы органов ОГПУ в деревне» ПП ОГПУ по Сибирскому краю отмечало в 1926 г.: «Усложняющаяся обстановка в деревне, ряд новых задач, стоящих перед нами, настоятельно требуют перехода от простой фиксации фактов через информационный аппарат — к методам углубленной разработки и развертывания полностью всей чекистской работы».

В декабре 1927 г. состоялся ХV съезд ВКП(б), вошедший в историю как съезд коллективизации сельского хозяйства. Ситуация в деревне резко обострилась, усугубили ее хлебные затруднения 1927 г., произошедшие вследствие неурожая и засухи в ряде районов страны. Внимание руководства страны в деле обеспечения продовольствием армии и городского населения вновь было обращено на Сибирь. Именно с визитом сюда в январе 1928 г. секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина связывается начало политики коллективизации, широкомасштабных мероприятий по изъятию у кулаков хлебных излишков и «ликвидации кулачества как класса».

27-го и 28 января 1928 г. Сталин принимал участие в обсуждении вопроса о хлебозаготовках на заседаниях бюро Омского окружного комитета ВКП(б), где потребовал применения репрессий к кулакам, затягивающим сдачу хлеба государству. «Если кулаки ведут разнузданную спекуляцию на хлебных ценах, — говорил он, обращаясь к омскому партактиву, — почему вы не привлекаете их за спекуляцию? Разве вы не знаете, что существует закон против спекуляции — 107-я статья Уголовного кодекса РСФСР, в силу которой виновные в спекуляции привлекаются к судебной ответственности, а товар конфискуется в пользу государства? Почему вы не применяете этот закон?» Начальник ЭКО Омского отдела ОГПУ Я.Я. Веверс вспоминал: «Все присутствующие почувствовали себя как-то неловко, кто-то пытался объяснить, что упустили эту статью Уголовного кодекса и т. д. В тот же день во все наиболее хлебные районы округа выехали оперработники окротдела для выявления и репрессирования кулаков, укрывающих хлеб от продажи государству. В Исилькульском, Марьяновском и других районах, расположенных по железной дороге, был арестован ряд скупщиков хлеба из нэпманов. В Одесском районе у кулака Проскурина было изъято свыше 3000 пудов отборной пшеницы. Одновременно началось наступление на частный рынок по продаже муки и зерна… Частный хлебный рынок перестал существовать»…

К.В. Макаренко

Особенности развития оперативной обстановки на маньчжурском участке государственной границы Советского государства (1922–1932 гг.)

История развития оперативной обстановки на границе СССР в пределах маньчжурского участка и ее особенности со времени прекращения существования Дальневосточной Республики (ДВР) в 1922 г. и до образования в 1932 г. в северных территориях Китая марионеточного государства Маньчжоу-Го сохраняет исследовательский интерес у ученых на современном этапе развития исторической науки. Несмотря на достаточно большое количество работ, в которых в том или ином контексте рассматривалась указанная тема[286], автору представляется целесообразным реконструировать малоисследованные особенности оперативной обстановки с позиции их влияния на пограничную деятельность Советского государства на маньчжурском участке государственной границы в 1922–1932 гг.

В 1922 г., с историческим моментом восстановления суверенитета и территориальной целостности Советского государства на Дальнем Востоке, завершением Гражданской войны и прекращением американской, английской и японской интервенций была создана пограничная охрана. На Дальнем Востоке части и подразделения пограничной охраны комплектовались за счет Народно-революционной армии (НРА), Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) и особых отделов ГПУ. Здесь необходимо пояснить, что подразделения особых отделов использовались для формирования контрольно-пропускных пунктов, а личных состав армейских частей — для создания пограничных батальонов. Так, например, в сентябре 1922 г. в с. Джалинда из частей Народно-революционной армии и 5-й армии[287] был сформирован 3-й пограничный батальон, а из подразделений особых отделов — контрольно-пропускной пункт[288].

В дальнейшем пограничные батальоны были переформированы в пограничные эскадроны, а затем, начиная с 1924 г., — в пограничные отряды и пограничные комендатуры. Выставляемые от батальонов (эскадронов) погранпосты и пикеты заменены пограничными заставами[289].

На выполняемые пограничной охраной задачи по обеспечению пограничной безопасности Дальнего Востока напрямую влияла сложная, изменчивая и динамично развивающаяся оперативная обстановка на маньчжурском участке государственной границы Советского государства. Развитие обстановки автором исследованы на фоне истории восстановления территориальной целостности Советского государства, охраны государственной границы в обстановке гражданской войны на территории Китая, а также активизации противоправной деятельности в приграничных с Советским Союзом районах Маньчжурии.

Возвращение и дальнейшее укрепление в 20-х гг. XX в. суверенитета Советского государства над маньчжурским участком государственной границы в 1922 г. происходило в сложных условиях оперативной обстановки в приграничных районах. В это время обстановка на границе характеризовалась активизацией иностранных спецслужб, действовавших под их патронажем белоэмигрантских и националистических организаций, кулацкими восстаниями, а также ростом бандитизма и преступности, в первую очередь контрабандной деятельности. Начиная с 1926 г. негативное влияние на охрану государственной границы СССР на маньчжурском участке стало оказывать ухудшение отношений с китайскими властями.

Как правило, эти угрозы носили комплексный характер. Так, в 1924 г. было несколько попыток восстаний против советской власти в Амурской губернии. При активной поддержке иностранных спецслужб бандформирование под руководством генерала Алексеева и полковника Метелицы в первых числах января 1924 г. провело карательный и вербовочный рейд по приграничным дальневосточным селам против представителей и сторонников советской власти (участок 20-го пограничного отряда). Действия бандитов отличались особой жестокостью. В с. Тамбовка организатора комсомольской ячейки бандиты вытащили раздетого на улицу и публично расстреляли, рабочего мельзавода привязали веревкой к лошадям и до смерти волочили по снегу. Подобные акции устрашения носили системный характер. При подходе резервов пограничной охраны бандиты вступили с ними в бой в районе с. Гильчин. 4 января 1924 г. бандформирование было блокировано в с. Тамбовка. В ходе шестичасового боя банда осуществляла безуспешные попытки прорвать окружение и уйти на территорию Маньчжурии, в ходе которых погиб начальник штаба 20-го пограничного отряда Григорьев и пять пограничников. Банда была ликвидирована, задержано порядком 600 бандитов, изъято около 2000 единиц стрелкового оружия[290].

Попытки организации мятежей, диверсий и грабежа на советской территории бандформированиями белоэмигрантских организаций на этом не прекратились и являлись одним из постоянных элементов оперативной обстановки. В ряде случаев за счет получения органами ГПУ — ОГПУ упреждающей оперативной информации удавалось предупреждать диверсионно-террористические акции бандитов. В марте 1924 г. сводным отрядом пограничной охраны в с. Ушаково были своевременно задержаны и разоружены бандиты и их пособники, готовящиеся поднять мятеж по паровому гудку мельницы. В результате у задержанных было изъято около двухсот винтовок и пистолетов. При попытке прорваться для их поддержки с Маньчжурии полковника Киселева с 120 бандитами, банда была встречена организованным огнем из засады пограничников и выдворена с советской территории[291]. 24 апреля 1924 г. сводным отрядом Отдельного приморского эскадрона в ходе поиска бандформирования капитана Сизова, прорвавшегося с китайской территории для проведения диверсий, было обнаружено боевое охранение бандитов в д. Антоновка Чугуевской волости. Банда отступила, потеряв шесть человек убитыми и двух раненными. Остатки банды были блокированы и уничтожены пограничным резервом с Ольгинского участка. 15 августа 1924 г. в районе д. Введенка Приморского края была обнаружена и ликвидирована оперативной группой 59-го пограничного отряда пограничной комендатуры вместе с главарем банда Ширяева[292].

Значимым элементом обстановки в исследуемом историческом периоде являлись действия банд хунхузов. Хунхузы занимались контрабандой, а также вооруженными грабежами и устрашением местного населения советского приграничья. Вместе с тем, несмотря на то, что при задержании хунхузы, как правило, оказывали вооруженное сопротивление, они представляли все же меньшую угрозу, чем белоэмигрантские формирования. Так, 19 июля 1923 г. разъездом 3-го взвода Отдельного приморского эскадрона в районе почтовой станции № 4 (оз. Ханка) были обнаружены 15 китайцев, собирающих опиум, которые, увидев пограничников, открыли по ним огонь из стрелкового оружия. С началом боя на помощь китайцам со стороны оз. Ханки прибыла банда хунхузов численностью до 50 человек. Пограничный разъезд численностью 10 человек грамотными тактическими действиями и организованным огнем оттеснил банду к р. Сунгач, уничтожив на месте шесть бандитов. Хунхузы при попытке переправы потеряли утонувшими в реке еще 23 человека. Со стороны пограничников потерь не было.

3 августа 1923 г. экспедиционным разъездом в районе слияния р. Сандоваки и Эльдоваки была обнаружена банда хунхузов численностью 50 человек. В ходе боя банда была рассеяна по тайге, уничтожено 23 бандита. 20 октября 1923 г. конным разъездом в составе 15 пограничников в районе п. Васильевский (ст. Бикин) была обнаружена банда хунхузов численностью до 30 человек. Четыре хунхуза были уничтожены в ходе боя, оставшаяся часть банды скрылась на китайской территории. 15 сентября 1925 г. хунхузы в целях грабежа напали на пос. Синий Утес. Прибывшим резервом 59-го пограничного отряда во главе с т. Балановским банда была полностью уничтожена.

В июне 1926 г. группой пограничников Хасанского пограничного отряда под руководством уполномоченного т. Борисова в районе Тавричанских копий была обнаружена и задержана, разыскиваемая банда хунхузов численностью 15 китайцев. 27 июня 1927 г. на основе оперативной информации была обнаружена и окружена банда в районе с. Дорофеевка. Хунхузы имели преимущество, заняв господствующую высоту, но умелые тактические действия и руководство т. Борисова, принявшего решение разделить отряд на две группы, позволили избежать потерь и в ходе штурма высоты 64 уничтожить 18 хунхузов. Ввиду сильно пересеченного, горно-таежного рельефа местности остаткам банды удалось уйти[293]. Помимо контрабанды и грабежей хунхузские банды активно занимались конокрадством на советской территории.

Приведенные выше примеры свидетельствуют о высокой опасности хунхузов для местного населения при их налетах на советскую территорию и одновременно низком боевом потенциале при боестолкновениях с военными формированиями чекистов.

Одним из формирующих оперативную обстановку на маньчжурском участке советской границы был фактор контрабанды. К 1924 г. размеры контрабанды стали оказывать значительное негативное влияние на развитие экономики советского Дальнего Востока. Так, размер контрабандной деятельности в 1923–1924 гг. составлял 15 % в сравнении с легальным оборотом торговли на Дальнем Востоке[294]. Контрабанда осуществлялась как одиночными нарушителями с бытовыми целями, так и преступными бандами, имеющими тесные связи с легальными торговцами приграничных маньчжурских районов.

Тактика действий контрабандистов находилась в непрерывном развитии, отличалась изобретательностью и изощренностью. При провозе больших партий активно использовалась разведка района нарушения границы, авангарды и арьергарды. Нередко количество подвод доходило до 30–40 единиц с боевым охранением, вооруженным пулеметами. Такой способ был характерен для районов р. Аргунь и верховьев Амура. На горных участках Акшинского района и верховья Амура применялись навьюченные контрабандным товаром лошади без провожатых, которые скрытно продвигались в безопасном отдалении. Часто банды использовали наемных носильщиков, так на р. Амур существовали целые артели «горбачей». В поездах контрабанда провозилась в тайниках. Были случаи пересылки контрабанды в посылках. В целом отмечалась незаинтересованность китайских властей в пресечении контрабандных каналов через советско-китайскую границу, а в ряде случаев и содействие китайской пограничной охраны контрабандистам[295].

Начиная с 1926 г., обстановка на маньчжурском участке государственной границы значительно обострилась в первую очередь из-за ухудшения советско-китайских отношений, связанных с военной поддержкой СССР партий коммунистов и Гоминдан в Китае, неудовлетворением китайской стороны состоянием дел по совместному ведению КВЖД и рядом других обстоятельств. Находящиеся вблизи государственной границы китайские войска были приведены в боевую готовность. Начались нападения китайских военнослужащих на население советских приграничных районов. 25 января 1926 г. группой кавалеристов в китайской военной форме был совершен налет на крестьян с. Поярково, занимавшихся вырубкой тальника на о. Полуденный р. Амур. Ими был захвачен советский гражданин И. Сачковский и семь подвод. 19 февраля 1926 г. в пади Солдатка (район с. Верхне-Благовещенское) китайское военное подразделение обстреляло семь крестьянских подвод на территории СССР. Были и многие другие нападения на Благовещенском направлении на советских граждан китайскими военнослужащими с маньчжурской территории в целях их грабежа и захвата[296].

18 августа 1927 г. отрядом из 17 пограничников во главе с комендантом Гродековского погранучастка в районе с. Атамановка было задержано шесть вооруженных китайских солдат, нарушивших государственную границу СССР и оказавших вооруженное сопротивление. В ходе перестрелки был убит один китайских солдат, с советской стороны потерь не было. Выяснилось, что это охранение незаконной вырубки леса и вывоза китайскими торговцами древесины на маньчжурскую территорию. Данный преступный канал уже действовал несколько лет[297].

Налет гоминдановских активистов на советское консульство в Гуаньчжоу 14 декабря 1927 г. с убийством пяти советских дипломатов, шести китайских служащих и грабежом советского имущества еще более обострили ситуацию на границе.

На фоне роста антисоветских настроений в Китае активизировалось белое движение, которое в декабре 1927 г. было формально объединено под единым руководством генерала Д.Л. Хорвата. Белогвардейская эмиграция в составе таких организаций, как «Русско-национальное объединение» и «Русское фашистское объединение», в казачьих станицах Забайкальская и Амурская, движение атамана Г.М. Семенова стали действовать под единым, пусть и не прочным руководством. Активность радикальных белоэмигрантов была направлена на свержение советской власти на Дальнем Востоке, и ситуация, связанная с ухудшением советско-китайских отношений, была очень удобна Белому движению. На этом фоне пользуясь поддержкой китайских властей и японских спецслужб на основе разрозненных банд начали формироваться вооруженные отряды в приграничных с СССР районах Маньчжурии. Наиболее активно эта деятельность белоэмигрантов была напротив Забайкалья, Амурского и Приморского районов СССР.

Весной 1928 г. в г. Хабаровске был осуществлен ряд террористических актов, направленных против сотрудников ОГПУ. 10 марта 1928 г. при выходе из расположения 2-го кавалерийского полка ОГПУ был застрелен из револьвера помощник командира дивизиона Лысенко. 7 апреля и 6 мая 1928 г. были обстреляны часовые артиллерийского склада этой воинской части. 12 мая в центре Хабаровска был убит уполномоченный Артамановский, 13 мая 1928 г. произведено нападение на штаб 2-го кавалерийского полка ОГПУ, был ранен часовой. Наличие реальной террористической угрозы в непосредственной близости от государственной границы увеличило напряжение в деятельности Хабаровского пограничного отряда[298].

В июне 1928 г. банда Назарова в количестве 60 человек напала на пограничную заставу Платоно-Александровское (Приморский край), предварительно обрезав проводную связь. Семеро пограничников в течение часа оборонялись от многократно превосходящего в количестве и огневых возможностях противника. Затем, прибывшая со службы по охране границы, группа связи в составе 9 пограничников, открыла огонь по бандитам с тыла. Бандиты, не оценив адекватно обстановку и количество вступивших в бой пограничников, запаниковали и были отброшены на территорию Китая, оставив на месте боя трех убитых, несколько раненых и часть вооружения[299]. В 1928 г. на участке 3-й пограничной комендатуры 55 пограничного отряда было ликвидировано две банды (14 и 20 чел.)[300].

Несмотря на дерзость и повышенную опасность бандитских формирований, прорывавшихся в 1928 г. на советскую территорию с Маньчжурии, отмечалось снижение их общего количества, по сравнению с 1927 г. Так, по докладу начальника Управления Краснознаменного округа и войск ОГПУ Дальневосточного края за 1927–1928 гг., в 1927 г. советскую государственную границу с Маньчжурии нарушило 57 банд со средней численностью составов в 9 чел., а в 1928 г. — 35 банд со средней численностью в 7 чел.[301] Но, несмотря на некоторое снижение активности бандформирований на маньчжурском участке в 1927 г., общее количество провокаций китайской стороной против СССР за 1925–1928 гг. составило более двух тыс. акций[302].

К концу 1928 г. под руководством партии Гоминьдан был объединен Китай, как следствие советско-китайские договоренности 1924 г. по КВЖД с прежней властью перестали иметь значение. Дальнейшее осложнение обстановки привело к увеличению количества обстрелов советской территории, судов СССР на р. Амур и пограничных нарядов на границе в мае 1929 г. К июлю — августу 1929 г. в приграничных с Советским Союзом районах Маньчжурии был сосредоточен большой военный контингент китайских войск, введено военное положение, начали возводиться фортификационные сооружения. Вместе с тем, китайские части были морально деморализованы и не готовы к военным действиям, отмечались многочисленные случаи дезертирства[303].

Этому способствовали ответные адекватные советские меры военного сдерживания по увеличению группировки войск Красной армии на Дальнем Востоке и повышении ее боеспособности путем проведения маневров вблизи государственной границы с Китаем, решительных и жестких ответных действий на провокации с маньчжурской территории. С учетом факта роста военной угрозы на Дальневосточном направлении решением Реввоенсовета от 6 августа 1929 г. создается Особая Дальневосточная армия (ОДВА). Командующим армией был назначен В.К. Блюхер, начальником штаба — А.Я. Лапин. Первоначально в состав ОДВА вошли пять дивизий (1-я Тихоокеанская, 2-я Приамурская дважды Краснознаменная, 26-я Златоустовская Краснознаменная, 35-я Сибирская Краснознаменная, 36-я Забайкальская). В состав ОДВА были направлены национальные части и подразделения: Отдельный Бурят-Монгольский национальный дивизион, пять рот, полностью укомплектованных немцами из Поволжья, батальон корейцев. В дальнейшем, за счет центральных районов СССР, ОДВА была доукомплектована 21-й Пермской Краснознаменной и 12-й имени Сибревкома стрелковыми дивизиями, отдельной ротой танков МС–1 и другими подразделениями. В состав ОДВА также вошла Амурская военная флотилия. Были сформированы специальные и технические войска ОДВА (бронепоезда №№ 13, 65, 66, 67, дивизион береговой артиллерии, 4-й отдельный радиобатальон, 9-й железнодорожный полк, отдельный Дальневосточный батальон связи, два отдельных саперных батальона, три отдельных дивизиона). Военно-воздушные силы ОДВА включали 5, 26, 40-ю имени В.И. Ленина отдельные авиационные эскадрильи, 19-й и 25-й отдельные авиационные отряды, 68-й отдельный речной авиационный отряд (гидроэскадрилья), 26, 41, 42-й авиационные парки[304].

Советской военной разведкой отмечались неоднократные факты препятствования японцами прохождения китайских войск для сосредоточения на КВЖД через Чаньчунь, по Юго-Маньчжурской железной дороге (принадлежавшей японской стороне по итогам Русско-японской войны 1905 г.) не допускалось движение китайских военных эшелонов. Одновременно поступала информация о вооружении китайских войск японским оружием, которая не пользовалась доверием у советских разведывательных органов. Так, 19 июля 1929 г. были получены сведения о поставке из Мукдена в Цицикар 15 артиллерийских орудий и 30 тыс. винтовок японского производства[305].

Летом 1929 г. на фоне репрессий против советских дипломатов и работников КВЖД китайской стороной стали формироваться вооруженные отряды из числа местного населения приграничных районов и белогвардейцев. Наиболее активно созданием белогвардейских отрядов занимались белоэмигрантские генералы Н.П. Сахаров и А.П. Бакшеев, полковник Мохов[306]. Отмечались факты активизации бандгрупп. Так, в июле 1929 г. поступила информация об объединении белогвардейских формирований Пешкова и Бянкина и их финансирования йенами на покупку вооружения. Вместе с тем, ряд белоэмигрантских бандформирований находились между собой во враждебных отношениях, как, например, банда Гордеева с бандой Пешкова и Бянкина. То есть говорить о том, что к лету 1929 г. все белоэмигрантские бандформирования на границе с СССР обладали внутренним единством не приходиться говорить[307].

Необходимо заметить, что внутренние несогласия между бандами не влияли на их деструктивный курс против Советского Союза. Белогвардейскими формированиями, в том числе с фактами поддержки китайской пограничной охраны, осуществлялись вылазки на советскую территорию в целях грабежей и диверсий. 31 июля 1929 г. китайской стороной был обстрелян пограничный наряд заставы Марково на Спасском направлении[308]. Ночью 12 августа 1929 г. при попытке переправы через р. Амур на Благовещенском направлении (участок пограничной заставы «Благословенная») бандфомирования, возглавляемого Дутовым, оно было обнаружено пограничным катером, который при огневой поддержке канонерской лодки «Ленин» отбросил противника на китайскую территорию, где бой продолжился, но уже с участием китайских солдат. Был высажен советский десант, и противник (китайские военные и белогвардейские бандиты) отступил вглубь Маньчжурии, захвачено более 4 тыс. боеприпасов[309]. Это лишь несколько примеров, тех обстрелов и нападений на советскую территорию, происходивших летом 1929 г. и носивших в целом системный, управляемый характер.

Несмотря на повышение количества арестов и высылки из страны советских граждан — работников КВЖД, провокации и вооруженные столкновения на маньчжурском участке государственной границы СССР, проведение мобилизационных мероприятий в Маньчжурии, взаимные военные советско-китайские приготовления, разрыв отношений между государствами, в прессе Китая летом 1929 г. все равно сохранялось устойчивое мнение, что конфликт разрешится дипломатией путем мирных переговоров[310]. Но военно-политическая ситуация на маньчжурском участке государственной границы СССР продолжала накаляться. Осенью 1929 г. китайская сторона продолжила военные приготовления.

Советской стороной продолжались фиксироваться обстрелы и нарушения государственной границы белоэмигрантскими бандами[311]. В сентябре 1929 г. для борьбы с бандой Мохова, с учетом ее повышенной опасности, 58-му пограничному отряду ОГПУ были выделены от войск ОДВА стрелковая рота, стрелковый и кавалерийский взводы, два кавалерийских эскадрона[312]. Пограничная охрана и ОДВА осенью 1929 г. регулярно вступали в локальные боестолкновения с китайскими военными и белоэмигрантскими бандами для пресечения их агрессивных действий в отношении СССР. Ответные действия партизанских формирований в приграничье Маньчжурии, поддерживаемые ОГПУ, также наносили ощутимый ущерб противнику при подготовке им налетов на советскую территорию, но не могли полностью локализовать военные и диверсионно-террористические угрозы пограничной безопасности Советского Союза[313]. Общее количество китайских провокаций на маньчжурском участке советской границы за период с июля по начало ноября 1929 г. составило 245 обстрелов советской территории, 42 случая нападения, было убито 56 и ранено 118 советских граждан[314].

Невозможность и нежелание обеих сторон решить противоречия дипломатическим путем, обусловили их разрешение посредством масштабных военных действий Советского Союза на территории Маньчжурии. В октябре — ноябре 1929 г. силами ОДВА был организован и успешно проведен ряд военных операций (Лахасуская, Фугдинская, Мишаньфуская и Маньчжурско-Чжалайнорская операции) позволивших нанести поражение группировке китайских войск в Маньчжурии и временно стабилизировать оперативную обстановку на дальневосточной границе СССР. Пограничные формирования участвовали в обеспечении перехода ОДВА на территорию Китая, десантах, захвате совместно с войсками Красной армии китайских гарнизонов на государственной границе, выполнении оперативно-чекистских задач (изъятие белогвардейского элемента, китайской полиции, проведения обысков и др.)[315]. Заключенные в декабре 1929 г. советско-китайские мирные договоренности по восстановлению статус-кво и урегулированию вопроса по КВЖД, сняли военную угрозу и ослабили активность белоэмигрантских бандитских групп.

В период с 1930 по 1932 гг. приоритетными угрозами на маньчжурском участке государственной границы СССР стали традиционные для этого направления — контрабанда, незаконная вырубка леса и конокрадство. Тем не менее, факты вооруженных нападений на советских граждан сохранились. Так, 31 декабря 1930 г. на участке Благовещенского пограничного отряда, в 50 км северо-западнее с. Екатерино-Никольска на Амуре на проезжающий по льду р. Амура обоз Дальрыбы было совершено нападение одетыми в китайскую военную форму неизвестными. Все три подводы были уведены на китайскую территорию, возчикам удалось бежать. В январе 1931 г. было зафиксировано шесть случаев обстрела советской территории Дальневосточного края со стороны Китая, единичные факты обстрелов продолжились и в дальнейшем. Оккупация Японией Маньчжурии и создание марионеточного государства Маньчжоу-Го обусловили усиление позиций белого движения на территории Китая и стимулирование белоэмигрантских формирований к подрывной деятельности против интересов Советского Союза[316].

В результате анализа особенности развития деструктивных процессов, оказавших влияние на оперативную обстановку на маньчжурском участке государственной границы Советского Союза, автором был сделан ряд выводов.

В целом характеризуя угрозы пограничной безопасности Советского государства на указанном направлении в 1922–1932 гг., вскрыв их неоднородность, целесообразно выделить две группы «исторически традиционных» и «ситуационных военно-политических» угроз.

Для маньчжурского участка государственной границы были характерны многочисленные факты контрабанды драгоценных металлов, спирта и различных, представляющих ценность, товаров. Традиционными были конокрадство и мелкий разбой. Кроме того, на Приморском направлении процветала незаконная вырубка леса и его вывоз на территорию Маньчжурии. Исторически данная противоправная деятельность осуществлялась под патронажем коррумпированной китайской пограничной охраны.

В период становления Советского государства на Дальнем Востоке, обострения советско-китайских, а затем и советско-японских отношений активизировались подрывные действия против СССР и военные провокации. К этим задачам активно привлекались белоэмигрантские организации на фоне стимулирования у них реваншистских настроений, а также материальной выгоды и других интересов.

Сложные, динамичные, порою слабо прогнозируемые элементы оперативной обстановки обусловили усиление пограничной охраны в численности пограничных частей и плотности охраны государственной границы. Протяженные участки границы в сочетании со значительным количеством каналов незаконного ее пересечения, сложный горно-таёжный и речной рельеф местности, наличие у населения родственных связей на сопредельной территории, существование острого дефицита товаров постоянного потребления стимулировали совершенствование форм и способов пограничной деятельности.

В годы военного лихолетья

Д.А. Ларин

Криптографы в битве за Москву

5 декабря 2021 г. исполняется 80 лет с начала контрнаступления советских войск под Москвой, приведшего к первому крупному поражению вооруженных сил фашисткой Германии и ставшему первым шагом к Великой Победе. Большую роль в этой Победе сыграли советские радиоразведчики и криптоаналитики.

В довоенные годы Ставка Верховного главнокомандования приняла решение о создании радиодивизионов особого назначения (ОСНАЗ). Они входили в состав Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба Красной армии и во время войны вели перехват открытых и шифрованных сообщений немцев и их союзников в прифронтовой полосе, занимались пеленгацией вражеских передатчиков, создавали радиопомехи, участвовали в операциях по дезинформации противника. В каждом батальоне было от 18 до 20 приемников перехвата и 4 пеленгатора[317]. Подготовка персонала для этих подразделений началась в 1937 г. в Ленинграде. Этим занимались на инженерном радиотехническом факультете Военной электротехнической академии связи им. С.М. Буденного. В июле 1941 г. первые выпускники этого потока были эвакуированы в Подмосковье, где был создан специальный учебный центр. Вот что вспоминал один из руководителей советской радиоэлектронной разведки генерал-лейтенант П.С. Шмырев: «В учебном центре изучали организацию радиосвязи в немецко-фашистской армии, в пределах того, что знали сами преподаватели. Тренировались в приёме на слух, изучали общевойсковые дисциплины[318].

Первым серьёзным экзаменом для радиоразведки стало ее участие в битве под Москвой, где ей удалось совместно с другими видами разведки вскрыть создание немцами ударных группировок для наступления на Москву в самые драматические дни октября 1941 г. Бывший начальник разведки Западного фронта генерал-майор Т.Ф. Корнеев так вспоминал о том периоде: «К 23 сентября 1941 года разведка фронта точно установила, что противник готовится к наступлению и создал для этого крупную группировку войск перед Западным и Резервными фронтами. Главную роль в обнаружении наступательных группировок выполнила радиоразведка Западного фронта. К тому времени значительно более эффективными стали авиационная и другие виды разведки, но первенство во вскрытии оперативных и тактических резервов противника принадлежит радиоразведке».

В сентябре 1941 г. из Ташкента в Москву был переброшен 490-й радиодивизион, который стал радиодивизионом ОСНАЗ Ставки Верховного главнокомандования. Дивизион успешно выполнял задачи по радиоразведке действий немецкой бомбардировочной авиации, устанавливал, с каких аэродромов, какие самолёты и в каком количестве поднимаются в воздух для налётов на Москву. Эта информация представляла высокую ценность для сил ПВО нашей столицы[319].

Радиоразведчики сумели добыть сведения о сроке возобновления немецкого наступления на Москву в ноябре 1941 г., благодаря чему, как писал в своих воспоминаниях Маршал Советского Союза В.Д. Соколовский, удалось своевременно (за двое суток) предупредить об этом войска. К концу ноября радиоразведчики доносили о понесенных противником больших потерях в живой силе и технике под Тулой, о нехватке оружия и боеприпасов под Волоколамском, о повсеместном дефиците горючего. Эти данные имели важное значение при определении сроков нашего контрнаступления под Москвой[320].

Активно работали и советские дешифровальщики, «… уже в первые дни войны Б.А. Аронским (с помощью своих помощников и переводчиков) были дешифрованы кодированные донесения послов ряда союзных Германии стран в Японии. По поручению императора Японии послы докладывали своим правительствам о том, что Япония уверена в их скорой победе над Россией, но пока сосредоточивает свои силы на юге Тихого океана против США (а ведь эта война тогда ещё даже не началась!)»[321].

В 1930 гг. Б.А. Аронский вскрыл ряд кодов иностранных государств. Вот что об этом писал ветеран советской криптографической службы Л.А. Кузьмин: «Дешифрование кода — работа чрезвычайно сложная и трудоёмкая. Она предполагает тщательный отбор по внешним признакам из массы шифрперехвата комплекта криптограмм, относящихся к данному коду, затем проведение очень скрупулезного статистического анализа, который должен отразить частоту появления, места и «соседей» каждого кодобозначения во всём комплекте. В связи с отсутствием в те годы специальной техники всё это делалось вручную несколькими помощниками основного криптографа-аналитика. Тем не менее, многомесячная работа такого коллектива зачастую приводила к аналитическому вскрытию значительной доли содержания кодовой книги и возможности оперативного чтения очередных перехваченных кодированных телеграмм. Это и определило успех группы Аронского, сыгравшей огромное значение в исходе битвы за Москву» [322].

Аналогичные сведения были получены С.С. Толстым путем дешифрования переписки линий связи высших эшелонов власти Японии[323]. В течение многих лет С.С. Толстой был ведущим специалистом в дешифровальной службе и внес большой вклад в развитие криптографии. Им лично и под его руководством было раскрыто много сложных шифров иностранных государств. Созданная им методика раскрытия ряда систем ручного и машинного шифрования имела большое практическое значение. В предвоенные годы С.С. Толстой возглавлял японский отдел дешифровальной службы НКВД. Одним из самых крупных успехов накануне войны было дешифрование группой специалистов во главе с Толстым японских шифрмашин, известных под названиями, данными им американцами «оранжевая», «красная» и «пурпурная»[324].

Б.А. Аронский

В качестве примера приведем сообщение, отправленное 27 ноября 1941 г. из Токио в посольство в Берлине, дешифрованное советскими специалистами: «Необходимо встретиться с Гитлером и тайно разъяснить ему нашу позицию в отношении Соединенных Штатов. Объясните Гитлеру, что основные усилия Японии будут сконцентрированы на юге и что мы предполагаем воздержаться от серьезных действий на севере»[325].

Эта информация была подтверждена и другими источниками, в частности, донесениями нашего знаменитого разведчика Р. Зорге. С началом войны разведчик и члены его группы прилагали все свои силы для получения конкретной информации, которую советское правительство считало жизненно важной для успешного продолжения войны и фактически для самого существования страны. Намерена ли Япония совершить нападение на СССР, чтобы «пожать руку» Германии на Урале или она займется осуществлением давно разработанного плана захвата Малайи и голландской Восточной Индии, богатых каучуком и нефтью. Япония сделала свой выбор 2 июля 1941 г. в обстановке глубочайшей секретности на заседании кабинета, на котором присутствовал японский император. По мере того, как сведения об этом выборе постепенно становились достоянием все более широкого круга лиц в правительстве Японии, группа Зорге наращивала объем пересылаемой в СССР информации. В течение лета, когда войска немцев неуклонно продвигались по направлению к столице СССР, Зорге передавал в Москву информацию о дальнейшем наиболее вероятном развитии событий на Дальнем Востоке. В конце концов Зорге получил исчерпывающие сведения о решении Японии наступать в южном направлении и не начинать пока войну с Советским Союзом. Поэтому в начале октября 1941 г. Зорге передал свое окончательное заключение по этому вопросу: «Вступление Японии в войну против СССР не ожидается, по крайней мере, до весны следующего года»[326]. Информация в Центр передавалась по радио. Шифрование осуществлялось с помощью характерного для советской разведки шифра разнозначной замены с перешифровкой книжной гаммой.

С.С. Толстой

При этом следует, что окончательное решение по переброске войск с Дальнего Востока и из Сибири под Москву руководством СССР было принято после появления успешных результатов по чтению зашифрованной японской дипломатической переписки, которые позволили сделать вывод о том, что Япония не намерена начинать военные действия против СССР. Как раз в это же самое время немцы предприняли решительное наступление с целью захвата Москвы до начала зимы. Советское военное командование, не опасаясь удара в спину со стороны Японии, постепенно уменьшило свою Дальневосточную армию на 15 стрелковых и 3 кавалерийские дивизии, на 1700 танков и 1500 самолетов[327]. Эти силы были вовремя переброшены на запад, к Москве. Они сыграли существенную роль в обороне столицы и контрнаступлении, завершившемся разгромом немцев. Оно началось 5 декабря, а 7-го случился Перл-Харбор (нападение японцев на США).

Напряженный труд работников дешифровальной службы в начальный период войны был высоко отмечен партией и правительством. В газете «Правда» № 94 (8865) от 4 апреля 1942 г. был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении работников НКВД Союза ССР за образцовое выполнение заданий Правительства» от 3 апреля 1942 г. 54 специалиста были награждены орденами и медалями Советского Союза. В том числе орденом Ленина награждены два капитана государственной безопасности — Аронский и Толстой, орденом Трудового Красного Знамени — 6 человек, орденами Красной Звезды и «Знаком почета» — 13 человек и медалями «За трудовую доблесть» и «За трудовое отличие» — еще 33 человека. Так советское правительство оценило вклад дешифровальщиков в победу под Москвой[328].

При рассказе о деятельности советских криптоаналитиков во время Великой Отечественной войны разумеется нельзя обойти тему знаменитого немецкого шифратора «Энигма». Именно во время битвы за Москву в 1941 г. первые два шифратора этого типа были захвачены нашими войсками, один из них — в начале декабря 1941 г. во время наступления на Клин. Также в этом году в советский плен попали несколько немецких шифровальщиков. Исследования машины «Энигма» велись по нескольким направлениям и это дало свои результаты. В конце 1942 г. научные сотрудники специальной группы дешифровальной службы ГРУ с помощью агентуры выявили возможность дешифрования немецких криптограмм, зашифрованных «Энигмой» и приступили к конструированию специальных механизмов, ускоряющих процесс дешифрования. Советские специалисты сумели построить математическую модель немецкого шифратора. Выявили слабости, которые могли способствовать процессу дешифрования. Кстати, эта информация была использована при совершенствовании советских шифрмашин, недостатки, присущие «Энигме», были исключены в принципе. Заслуги отечественных криптоаналитиков отражены в представлении к награждению орденами группы офицеров дешифровальной службы военной разведки, которое было подписано начальником ГРУ Наркомата обороны СССР генерал-майором И. И. Ильичевым 29 ноября 1942 г. К наградам были представлены 14 офицеров. Однако дешифровать удалось только старые радиоперехваты, потому что в январе 1943 г. немцы ввели ряд дополнительных уровней защиты. Преодолеть эти новинки советские криптоаналитики не смогли из-за отсталости электронной техники. Вообще, следует отметить, что от определения того, можно ли вообще дешифровать роторную шифрмашину до практических результатов — дистанция огромного размера. Возможно, удавалось эпизодически вскрывать некоторые сообщения, однако о массовом чтении «Энигмы» в СССР говорить нельзя. Но это было закономерно, так как наши криптографы не обладали той исходной информацией, которая имелась у англичан, а также из-за отсутствия достаточных человеческих и материальных ресурсов, слабого развития «машинных» средств обработки информации. А теперь самое главное — огромный массив информации, касающейся дешифрования англичанами «Энигмы», в первую очередь содержание дешифрованных криптограмм, советское руководство получало по линии агентурной разведки. Исходя из этого, разумно предположить, что руководители СССР и отечественных дешифровальных служб решили не тратить наши весьма ограниченные силы на «Энигму», так как в данном случае за нас всю необходимую работу делали англичане[329].

Иногда англичане передавали информацию, полученную из дешифрованных немецких криптограмм официальным путем. Приведем пример. В начале февраля 1942 г. англичане дешифровали приказ верховного немецкого командования, в котором войскам, отступавшим на Восточном фронте, предписывалось не допустить попадание в руки противника новейшего вооружения, в особенности секретных бронебойных снарядов новой конструкции. Эту информацию передали в СССР. Только что закончилась битва под Москвой, советские войска захватили много немецкой техники и вооружения. Среди трофеев оказались и новые снаряды. Выяснилось, что их сердечник изготовлен из самого прочного в те времена материала — карбида вольфрама. Месторождений вольфрама на территории Германии и ее союзников не было, а значит, он поставлялся из нейтральных стран. Эту информацию сообщили англичанам и американцам, их спецслужбы провели ряд оперативных мероприятий и сумели перекрыть каналы поставки вольфрама в Германию, лишив ее военную промышленность ценного сырья[330].

Захватывали шифры у немецкой агентуры и сотрудники советской контрразведки. Заметим, что само наличие шифра у подозреваемого в военное время обычно служит доказательством его работы на противника. Вот один из примеров (октябрь 1941 г.: «Сержант Павлов, возвращаясь с дежурства в комендатуре, заметил женщину с большим узлом в руках, которая пробиралась огородами, часто оглядывалась и следила за мчавшимися по шоссе военными машинами. Поведение незнакомки показалось Павлову подозрительным. Он остановил её и спросил, куда и зачем она идет. Женщина ответила, что ушла из села, которое заняли немцы, едва успев собрать всё необходимое. Однако из узла торчал угол какой-то картины в раме, которую вряд ли можно было счесть за крайне нужную в пути вещь. Бдительный сержант предложил женщине следовать за ним в комендатуру. Подозрение подтвердилось. В узле при тщательном обыске были обнаружены шифровальные таблицы и адреса явок, куда «беженке» предстояло передавать собранные сведения»[331].

Вообще немцы проводили активные мероприятия по заброске агентов на нашу территорию. Вот что вспоминает начальник контрразведывательного отдела УНКВД города Москвы и Московской области С.М. Федосеев: «Агентура экипировалась в советскую военную форму и располагала документами (конечно, фальшивыми) военнослужащих, находившихся в прифронтовой полосе под видом представителей воинских частей, обслуживающих армию, либо фронтовиков, значившихся в командировке или краткосрочном отпуске. Каждая группа агентов, как правило, имела в своем составе радиста с коротковолновой радиостанцией, шифрами и дешифровальными блокнотами. Связь по радио получила в 1942 г. широкое распространение и, тесня другие принятые в разведке способы (личные встречи, курьеры, тайники), становилась преобладающей. Это объяснялось и относительной безопасностью данного способа связи из-за низкого уровня эффективности наших средств пеленгации»[332].

Однако вскоре все изменилось, нашим спецслужбам удалось организовать успешную борьбу с вражеской агентурой, в том числе благодаря тому, что нашим криптоаналитикам удалось вскрыть шифры немецкой военной разведки (Абвер) и службы безопасности (СД), отвечавших за заброску агентуры на территорию СССР. Большинство вражеской агентуры было нейтрализовано, при этом значительная часть была перевербована, захваченные радиостанции и шифры стали использоваться для передачи немцам дезинформации. С немцами стали вестись радиоигры[333].

Опишем одну из операций по организации радиоигры с противником. Весной 1942 г. на территорию Волоколамского района Московской области была сброшена на парашютах группа из трёх немецких агентов. Факт выброски зафиксировал местный житель, который сообщил об этом в органы контрразведки. В результате оперативных мероприятий был задержан радист группы, переодетый в форму младшего лейтенанта Красной армии (кстати, фальшивые документы, изготовленные немцами, были безупречны, а выдали агента обнаруженные у него рация, шифры и крупная сумма денег). Немецкий агент сообщил, что члены группы приземлились на большом расстоянии друг от друга, до задержания ему удалось найти ещё одного члена группы (судьба третьего так и осталась неизвестной). Как предписывала немецкая инструкция агенты разошлись в разные стороны, договорившись о месте и времени встречи. Радист принял предложение о сотрудничестве с органами советской контрразведки. Так началась радиоигра с немцами, получившая название «Бумеранг». В установленный Абвером день и час радист вышел в эфир, в шифрованной радиограмме он сообщил о благополучном приземлении и о потере третьего агента. Вскоре к немцам пошла дезинформация о советских железнодорожных перевозках (агенту якобы удалось завербовать нескольких железнодорожников). Для контроля за действиями перевербованного радиста к нему подселили сотрудника контрразведки Н.М. Грачева, уже имевшего опыт ведения радиоигр. Вскоре состоялась встреча со вторым агентом, контрразведчики не стали его арестовывать, а решили использовать «в темную», за агентом установили плотное наблюдение и «подвели» к нему людей, ставших источниками дезинформации. Вот как оценивает эту радиоигру непосредственный её участник С.М. Федосеев: «Хотелось бы подчеркнуть, что переданная немцам информация (объём её был достаточно обширен) отрабатывалась при прямом участии работников Генерального штаба. «Бумеранг» представлял собой лишь одно из звеньев в общей системе радиоигр, которые велись тогда органами советской котрразведки. В масштабе страны координация всех действий, связанных с ведением радиоигр, осуществлялась из одного центра — НКВД СССР, где эта работа выполнялась группой таких высококвалифицированных сотрудников, как Н.М. Ендаков, Д.П. Тарасов, Г.Ф. Григоренко»[334].

Немцы высоко оценивали поставляемую по линии «Бумеранга» информацию, агентам периодически присылались благодарности, а вскоре радист был награжден «Железным крестом», как было сказано в радиограмме «за верную службу фюреру»[335]. Радиоигра, начатая сотрудниками Московского областного управления НКВД, продолжалась длительное время. В связи с изменившейся на фронте обстановкой радист получил указание переместиться на запад, поближе к линии фронта, поэтому ведение радиоигры было передано органам военной контрразведки действующей армии. Важность проведения данной игры подчеркивается тем, что её ход лично контролировал начальник Главного управления контрразведки «Смерш» генерал-полковник В.С. Абакумов, результаты докладывались И.В. Сталину. Кстати, одну из радиограмм с дезинформацией правил сам Иосиф Виссарионович[336].

В заключении отметим, что ценная информация, добытая героями невидимого криптографического фронта, позволила сохранить жизни тысяч и тысяч наших солдат и офицеров, сыграла значительную роль в победе над врагом, а шифровальная служба надежно обеспечила надежную защиту наших линий связи.

В.А. Гашенко

Исторический опыт проведения чекистско-войсковых операций в СССР в 1940-х гг

Изучение истории отечественных спецслужб и связанных с ними силовых структур показывает, что на сегодняшний день достаточно хорошо исследованы общие вопросы применения различных форм и методов деятельности по решению задач борьбы с терроризмом, организованной преступностью и иными посягательствами на безопасность России. Вместе с тем, отдельные виды указанной деятельности изучены недостаточно глубоко. В частности, это относится к тактике организации и проведения так называемых чекистско-войсковых операций (ЧВО). В этой связи изучение исторического опыта их осуществления вызывает не только теоретический, но и практический интерес.

Анализируя материал, в котором рассматривается проведение чекистско-войсковых операций в 40-х гг. ХХ в., можно утверждать, что под указанными операциями понималась разновидность взаимодействия органов государственной безопасности с отдельными воинскими соединениями, направленная на решение различных оперативно-боевых задач.

Указанные операции проводились накануне, в период и после окончания Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Несмотря на то, что каждая операция была по-своему уникальной, существовали общие закономерности их организации и проведения, которые периодически обобщались и отражались в форме ведомственных приказов, наставлений, инструкций и т. д. Так, например, в 1944 г. был обобщен опыт проведения ЧВО, накопленный за три года войны, и на его основе была подготовлена «Инструкция по проведению чекистско-войсковых операций»[337]. После окончания войны, в 1946 г., было подготовлено «Наставление по оперативно-боевому использованию войск МВД», в котором определялась роль внутренних войск при проведении чекистско-войсковых операций[338].

Обобщение положений вышеуказанных и других документов позволило составить общую схему организации и проведения чекистско-войсковых операций в рассматриваемый период.

Как правило, проведение ЧВО было связано с решением таких задач, как: ликвидация деятельности бандитских, диверсионно-разведывательных и других групп противника; борьба с антисоветскими проявлениями; изъятие антисоветских элементов, изменников, предателей и пособников врага; очистка территории от нелегалов; изъятие оружия; выполнение других специальных мероприятий по указанию вышестоящего руководства[339].

Наиболее частыми операциями в рассматриваемый период были чекистско-войсковые операции по ликвидации бандитских групп.

Решение о проведении чекистско-войсковой операции принимал начальник органа госбезопасности или внутренних дел, который определял где, когда, с какой целью, какими средствами и методами её провести, учитывая при этом предложения войскового командира.

Как правило, при проведении войсковых операций, особенно против бандформирований в военный период, активно использовались внутренние войска (войска НКВД охраны тыла Действующей Красной армии и др.)[340]. Так, только за годы войны внутренние войска провели 9292 боевые операции по ликвидации диверсионно-разведывательных групп и бандитских формирований, задержали и разоблачили 2976 агентов противника, 51196 ставленников и пособников врага[341].

Руководителем чекистско-войсковой операции назначался, как правило, оперативный работник органа госбезопасности, а его заместителем — командир воинского соединения (части), привлечённого для участия в ЧВО. Предусматривалось, что руководство операцией могло быть возложено и на войскового командира. В этом случае его заместителем назначался сотрудник органов госбезопасности, который организовывал оперативно-розыскные и агентурные мероприятия.

Во время проведения ЧВО проведение агентурных мероприятий было часто направлено на «разложение» банд изнутри, а также на установление их точного местонахождения, нацеливание на их ликвидацию войсковых групп[342].

Воинские соединения (части), дислоцируемые в районах, охваченных бандитизмом, должны были иметь план войсковых мероприятий по очистке территории от банд, составленный на основе общего оперативного плана.

При одновременном проведении операции на большой территории последняя разбивалась на отдельные оперативно-боевые участки (секторы), в каждом из которых назначался оперативный начальник с необходимым количеством сотрудников органов госбезопасности и военнослужащих.

Для руководства операцией на базе штаба привлекаемого войскового соединения организовывался штаб руководства. Для проведения чекистских операций к штабу прикомандировывалось необходимое количество оперативных работников органов госбезопасности[343].

Непрерывное управление оперативно-боевыми участками обеспечивалось приданными штабу подразделениями связи и подвижными средствами (самолетами, бронемашинами, мотоциклами и т. д.).

Отдельным подразделениям (ротам, взводам), разведывательно-поисковым группам и другим видам войсковых нарядов по решению оперативного начальника придавалось необходимое количество оперативных работников для проведения предусмотренных планом чекистских мероприятий.

План чекистско-войсковой операции разрабатывался штабом руководства, утверждался оперативным начальником и его заместителем. План агентурных, следственных и других мероприятий, которые планировалось проводить в ходе операции, излагался в отдельном документе, который подписывался оперативным начальником. План включал в себя: данные об оперативной и политической обстановке, районе и характере действий объектов операции (например, если это была бандгруппа — описывалось её руководство, численность, вооружение, место расположения, сведения о пособниках и т. д.); цель и замысел операции; силы и средства, привлекаемые к операции (сотрудники органов госбезопасности, войсковые части, милиция, истребительные батальоны и др.); базовые участки (сектора), распределение между ними сил и средств и конкретные боевые задачи для них по времени и рубежам; расчет времени на проведение операции; время выхода войск на исходные рубежи; организацию взаимодействия, управления; условия взаимоопознавания и связи; мероприятия по охранению и организации тылового обеспечения[344].

Боевая деятельность войск осуществлялась в соответствии с уставами и наставлениями Красной армии, с учетом особенностей проведения чекистско-войсковых операций. Основными тактическими приёмами оперативно-боевой деятельности войск по ликвидации бандгрупп были: окружение, блокирование, преследование, прочесывание.

Можно привести ряд примеров организации и проведения чекистско-войсковых операций по вышеприведенной схеме ликвидации бандгрупп в годы Великой Отечественной войны.

Так, например, в апреле 1943 г. на территории КБАССР (Кабардино-Балкарской АССР) проводилась чекистско-войсковая операция под названием «Балык», направленная на ликвидацию бандитско-повстанческих группировок в верховьях реки Малка[345].

Данная операция проводилась после предварительного получения необходимых агентурно-оперативных данных о численности бандгруппировок, их местоположении, вооружении и т. д. Такого рода информация накапливалась в результате проведения агентурных мероприятий, совокупность которых называлась «агентурная разведка»[346].

Для проведения операции «Балык» привлекались подразделения 284-го стрелкового и 34-го мотострелкового полков, 170-го стрелкового и 18-го конвойного полков. В операции были задействованы оперативные работники местных органов НКВД и проводники, хорошо знавшие местность.

С целью координации действий сил и средств, задействованных в операции, был создан штаб руководства, в состав которого входили: общевойсковой начальник (заместитель начальника Внутренних войск НКВД Северо-Кавказского округа); оперативный начальник (начальник Управления НКВД Ставропольского края); начальник штаба руководства (заместитель командира Сухумской дивизии внутренних войск НКВД); заместитель оперативного начальника (заместитель начальника Отдела по борьбе с бандитизмом НКВД СССР)[347].

Вся местность проведения операции предварительно была разделена на определенные рубежи и участки, в пределах которых проводись действия по поиску, окружению, пленению или уничтожению бандгрупп. Для прикрытия ущелий создавались засады[348] и секреты[349].

Проведение ЧВО «Балык» сопровождалось санитарным, продовольственным и вещевым обеспечением участников операции (личный состав имел дивизионный и полковой медпункты, был обеспечен индивидуальными медицинскими пакетами и средствами от обмораживания, походной посудой, продовольственным запасом на 10 суток и т. д.)[350].

Аналогичные чекистско-войсковые операции проводились на Западной Украине. Так, 26 февраля 1945 г. в Киеве состоялось заседание Политбюро ЦК КП(б)У, на котором было принято постановление, во многом определившее дальнейшие действия советской стороны в борьбе с националистическим бандподпольем на Западной Украине. В документе говорилось о том, что «…для уничтожения каждой мало-мальски крупной банды выделять специальный, подвижной боевой отряд с включением в него хорошо подготовленных разведчиков, оперативных, партийных и советских работников. Указанный отряд обеспечивать агентурными данными, средствами связи и не обременять тыловым хозяйством (обозы, кухни и т. п.). Отряд должен, увязавшись за бандой, преследовать ее до полного уничтожения, независимо от того, в какой район или область эта банда будет уходить…»[351].

Районы, где действовали формирования Организации украинских националистов — Украинской повстанческой армии (ОУНУПА), разбивались на оперативные участки (в административных границах области), а те, в свою очередь, на оперативные группы. В каждую группу в зависимости от оперативной обстановки включалось определенное количество подразделений и частей внутренних войск (как правило, отделение — взвод, иногда рота) и оперативных работников НКВД. Старшим группы назначался опытный оперативник или начальник райотдела НКВД, его заместителем — старший офицер от внутренних войск. В отдельных случаях опергруппу возглавлял офицер республиканского НКВД. Создавались также межрайонные и межобластные группы. Главной задачей этих рейдирующих оперативно-войсковых (чекистско-войсковых) групп являлась быстрая реализация оперативных данных от территориальных органов внутренних дел и госбезопасности путем поиска и нейтрализации участников националистических бандформирований[352].

Оперативно-войсковые группы оказались наиболее оптимальной формой взаимодействия оперативных сотрудников и внутренних войск НКВД. Однако им для успешной работы порой не хватало третьего компонента — надлежащего агентурного обеспечения. Указанные группы нуждались в надежных разведданных, позволяющих установить точное местонахождение банд, численность их личного состава и руководства, наличие вооружения, возможные пути для отступления. По этой причине члены банд, которые являлись в органы НКВД с повинной, часто вербовались в качестве агентов. Как правило, явившийся с повинной командный состав УПА и руководящий состав ОУН обязательно использовался органами НКВД для проведения так называемой разложенческой работы среди бандитов и националистически настроенного населения в форме их выступлений в селах на собраниях крестьян, распространения их заявлений в органы НКВД и призывов к членам банд последовать их примеру. Кроме того, в годы войны НКВД УССР было принято решение вербовать и использовать в качестве членов спецгрупп бывших партизан и легализованных бандитов. Для проведения агентурной работы в группу обязательно включался работник НКВД УССР, для поддержания постоянной связи группа обеспечивалась рацией[353].

Так, в ноябре 1944 г. Ровенской межобластной группой НКВД УССР и УНКВД Волынской области была организована спецгруппа из бывших задержанных и добровольно явившихся с повинной бандитов. Командиром спецгруппы был назначен куренной УПА «Максим Ворон» — П. Власюк, житель Волынской области. Перед этой спецгруппой была поставлена задача: действуя под видом банд УПА, выявлять места нахождения руководства и главарей ОУН и УПА, захватывать их или физически уничтожать. Для оперативно-чекистской работы группе были приданы 4 человека из оперсостава НКВД. За время своих действий группой был проведен ряд успешных операций по захвату и уничтожению подполья ОУН и УПА[354].

Следует отметить, что часто целью проведения чекистско-войсковых операций было не только уничтожение бандформирований, но и воспрепятствование притока в них новых членов и пособников, а также перекрытие путей их снабжения. Поэтому при организации действий войск в первую очередь планировалось перекрытие источников снабжения банд, блокирование маршрутов доставки оружия, боеприпасов и продовольствия[355].

Режимно-пропускной контроль перемещения населения и распределения в районах, где банды проживали и имели активную поддержку местного населения, позволял эффективно выявлять членов бандгрупп и их пособников. Результативность борьбы с преступниками прямо зависела от сосредоточения основных усилий на проведении агентурно-оперативных мероприятий по разложению бандформирований и тщательной подготовке чекистско-войсковых операций[356].

Таким образом, успешное проведение чекистско-войсковых операций обеспечивалось их тщательной подготовкой, включавшей в себя сбор разведданных с целью установления местонахождения банд, их основных, запасных и ложных баз, количества и состава участников, их вооружения и характера взаимоотношений с местным населением.

Вместе с тем, при проведении чекистско-войсковых операций допускались и ошибки, в числе которых были следующие:

— штабы воинских формирований порой плохо изучали оперативную обстановку и не поддерживали постоянную связь с органами госбезопасности, поэтому о наличии бандгрупп иногда узнавали тогда, когда чекистско-войсковая операция уже назрела и ее проводить нужно было немедленно. В результате этого воинские части не имели времени на изучение района проведения операции, и она проводилась поспешно, непродуманно;

— агентурные данные не всегда проверялись и во многих случаях оказывались неверными, иногда запоздалыми, что приводило к нерациональному использованию сил и средств и даже к провалу операций;

— задержание засадами мирных граждан во время проведения операции и их освобождение без надлежащей проверки приводило к тому, что задержанные оказывались на самом деле разведчиками банд, подводившими в конечном итоге засады под вражеский обстрел;

— отсутствие маскировки в период сосредоточения в исходные районы и неумение скрытно подводить подразделения в места засад;

— слабая дисциплина среди личного состава в период несения службы в засаде и секрете;

— недооценка службы поиска и преследования скрывшихся из-под удара бандитов;

— слабое знание топографических карт средним звеном офицерского состава[357].

С.Г. Веригин

Роль Судоплатова в организации разведывательно-диверсионной деятельности НКВД-НКГБ Карело-Финской ССР в 1941–1944 гг

Нападение нацистской Германии и ее союзников на СССР 22 июня 1941 г. заставило военно-политическое руководство страны кардинально пересмотреть свое отношение к разведывательно-диверсионной деятельности в тылу противника. Уже 1 июля 1941 г. нарком госбезопасности СССР В. Н. Меркулов подписал директиву № 168 о задачах органов безопасности в условиях военного времени, в которой, в частности, говорилось: «…в захваченных врагом районах надо создать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу…». Эта же мысль прозвучала и в выступлении по радио 3 июля 1941 г. Председателя Государствпенного комитета обороны (ГКО) СССР И. В. Сталина: «…в захваченных врагом районах создать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу и срывать все их мероприятия…». В Постановлении ЦК ВКП(б) от 18 июля 1941 г. «Об организации борьбы в тылу германских войск» подчеркивалось: «…задача заключается в том, чтобы создать невыносимые условия для германских интервентов… уничтожать захватчиков и их пособников…»[358]. Фактически был отдан приказ на проведение террора и диверсий в тылу противника и указаны категории лиц, которые подлежали уничтожению.

5 июля 1941 г. нарком внутренних дел Л. П. Берия подписал приказ № 00882 о создании при НКВД СССР Особой группы, перед которой ставились следующие задачи: разработка и проведение разведывательно-диверсионных операций против гитлеровской Германии и ее сателлитов; организация подпольной и партизанской войны; создание нелегальных агентурных сетей на оккупированной территории; руководство специальными радиоиграми с немецкой разведкой с целью дезинформации противника[359]. Начальником Особой группы был назначен П. А. Судоплатов, его заместителем — Н. И. Эйтингон.

Сама Особая группа НКВД СССР в октябре 1941 г. была реорганизована во 2-й отдел НКВД, который в свою очередь в январе 1942 г. был преобразован в 4-е управление НКВД СССР, начальником которого стал П.А. Судоплатов. В республиканских и областных управлениях НКВД, в том числе и в Карело-Финской ССР, были созданы опергруппы (в августе 1941 г. преобразованные в 4-е отделы), на которые и возлагались задачи по формированию и руководству деятельностью истребительных батальонов, партизанских отрядов и диверсионных групп, организации разведки районов их вероятной деятельности[360].

Выполняя установки П.А. Судоплатова, с конца июня 1941 г. НКГБ Карело-Финской Советской Социалистической Республики (КФССР) приступил к активной организации агентурной и диверсионной работы за линией фронта. Она включала в себя следующие направления: подготовка и оставление на территории, которой угрожала оккупация, нелегальных резидентур и агентов-одиночек для контрразведывательной работы; формирование и переброска в ближайший тыл финских войск разведывательных групп для сбора сведений о противнике; засылка диверсионных групп на коммуникации врага для уничтожения живой силы и дезорганизации тыла наступавших финских воинских частей.

Уже 23 июня 1941 г. начальникам Выборгского, Сортавальского, Яскинского, Суоярвского, Ребольского, Калевальского и Кестеньгского районных отделов НКГБ, а 27 июня — Кексгольмского и Ухтинского отделов были даны указания об оставлении агентуры для разведывательно-диверсионной работы на территории, которую мог захватить противник.

П.А. Судоплатов в своих мемуарах отмечает, что «вопрос о взаимодействии Особой группы с территориальными органами встал очень остро. Помню, мной было подписано специальное указание, адресованное в управление НКВД по Одесской области, в котором говорилось о необходимости децентрализовать специальные резидентуры и группы, оставленные для подпольной работы. Из докладной записки, которую мы получили, прочитывалось, что при создании агентурного аппарата для подполья была допущена совершенно нежелательная централизация, которая могла привести к провалам»[361]

Эти недостатки и ошибки в организации разведывательно-диверсионной деятельности в тылу противника, на которые указал П.А.Судоплатов, были характерны и для работы НКВД-НКГБ КФССР в начальный период войны на оккупированной финскими войсками территории Советской Карелии. В ноябре 1941 г. начальник карельской разведки майор госбезопасности Г. И. Кудрявцев в «Отчете о проделанной работе разведотдела НКВД КФССР по состоянию на 10 ноября 1941 г.» докладывал начальнику 2-го отдела НКВД СССР П.А.Судоплатову о том, что отделом подготовлена резидентура для оставления в г. Медвежьегорске в случае занятия его противником. Одной из задач резидентуры является «подготовка и проведение террористических актов над представителями командования, разведки и органов власти противника»[362]. За день до захвата финскими войсками г. Петрозаводска НКГБ КФССР оставил в городе 8 агентов, одному из которых (Ситникову) была поставлена задача «по совершению террористических и диверсионных актов в отношении врага и его живой силы»[363]. Всего при отступлении частей Красной армии в оккупированных районах Карелии, включая г. Петрозаводск, был оставлен 61 агент.

Однако, как показали дальнейшие события (быстрое наступление финских войск, недостатки в подготовке агентуры, отсутствие надежной связи, предательство отдельных агентов, переселенческая политика финских оккупационных властей), свою деятельность эта агентура не развернула и существенной роли в зафронтовой работе не сыграла. Практика привлечения агентов-одиночек к совершению террористических актов себя также не оправдала.

Неудачи первого периода войны в организации резидентур на оккупированной противником советской территории признавал и сам П.А.Судоплатов. В своих воспоминаниях «Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941» он пишет: «Все названные мной четыре резидентуры первого периода войны (имеется в виду резидентуры в Одессе, Николаеве, Киеве и Житомире — С.В.) трагически погибли. Наши люди, участвовавшие в разведывательно-диверсионной борьбе с врагом, продержались в целом около года. Это, к сожалению, в городских условиях средний срок действия в тылу противника агентурно-оперативно-диверсионной группы»[364].

Вместе с тем, анализ архивных документов показывает, что возглавляя в первые месяцы Великой Отечественной войны Особую группу, а затем — 2-й отдел НКВД СССР, П.А.Судоплатов постоянно требовал от территориальных органов НКВД проведения активных разведывательно-диверсионных операций в тылу войск гитлеровской Германии и ее союзников. На северо-западном участке фронта союзницей Германии выступила Финляндия.

П.А. Судоплатов с командирами Особой группы

Реализуя приказы П.А.Судоплатова, НКГБ — НКВД КФССР с первых недель войны стал направлять диверсионные группы в тыл противника. Уже 12 июля 1941 г. наркомом госбезопасности КФССР М.И.Баскаковым и заместителем командующего тылом 7-й армии Киселевым издается «Боевой приказ № 1» о направлении спецгруппы НКГБ в составе 25 человек с диверсионным заданием на территорию Финляндии в район Лиекса — Йоэнсуу.

Анализ данной и других «ходок» в тыл противника в первые недели войны показал настоятельную необходимость более тщательно вести подготовку диверсионных групп для заброски их за линию фронта. На это указывал и начальник Особой группы НКВД СССР П.А.Судоплатов. В своих мемуарах он пишет: «18 июля 1941 года было принято постановление ЦК партии «Об организации борьбы в тылу германско-фашистских войск». В связи с подготовкой этого решения меня как начальника Особой группы при наркоме внутренних дел вызвали на совещание в ЦК партии. В нем под председательством Маленкова участвовали Берия, Меркулов, Пономаренко, первый секретарь Компартии Белоруссии, а также представители ЦК Компартий Латвии, Литвы и Эстонии … На этом совещании я настоял на том, чтобы в постановлении было отмечено, что засылка в оккупированные районы должна быть тщательно подготовленной, причем чтобы каждая группа не превышала пяти человек. Засылаемые люди могли быть связаны только с одним определенным лицом и ни в коем случае не контактировать друг с другом»[365].

Отметим, что в составе участников этого совещания П.А.Судоплатов не называет представителей ЦК Компартии Карело-Финской ССР. На наш взгляд, это свидетельствовало о том, что в плане развертывания разведывательно-диверсионной деятельности на оккупированной противником территории СССР советско-финляндскому участку фронта отводилась не самая главная роль. Но названное выше постановление ЦК ВКП(б) явилось программой действий для всех территориальных органов НКВД — НКГБ, в том числе и Карелии.

В Карелии требование П.А.Судоплатова о тщательной подготовке кадров перед заброской их в тыл противника нашло свое отражение в организации в июле 1941 г. в НКГБ КФССР специальной (особой) диверсионной школы. Руководил школой начальник 4-го отдела НКВД-НКГБ КФССР комбриг С. Я. Вершинин.

Следует отметить, что в период войны 4-й отдел НКВД — НКГБ КФССР регулярно докладывал начальнику 4-го управления НКВД — НКГБ СССР П. А. Судоплатову о деятельности разведывательно-диверсионных групп в полосе Карельского фронта. В архивных материалах УФСБ РФ по РК имеется переписка П.А.Судоплатова с руководством 4-го отдела НКВД КФССР, которая позволяет выявить роль Судоплатова в организации террора и диверсий в тылу финских войск.

В начале 1942 г., после провала гитлеровского «блицкрига», в целях усиления разведывательно-диверсионной деятельности в тылу противника НКВД СССР принял меры по перестройке зафронтовой работы органов безопасности. Линия Карельского фронта стабилизировалась в конце 1941 г. и оставалась неизменной вплоть до лета 1944 г.

В условиях стабилизации линии Карельского фронта и конкретизации задач по разведывательной работе в тылу противника НКВД КФССР также начал перестройку этой деятельности. В марте 1942 г. спецшкола особого назначения НКВД КФССР была реорганизована, наиболее подготовленные бойцы отобраны в спецотряд НКВД, остальные переведены в партизанские отряды. Начальником спецотряда НКВД был назначен старший лейтенант Колесник. Приказом наркома НКВД КФССР М. И. Баскакова от 9 июня 1942 г. уже сокращенный спецотряд, состоящий из четырех взводов, был передан в подчинение 3-му (агентурному) отделению вновь созданного 4-го отдела НКВД КФССР и использовался в дальнейшем для сопровождения разведчиков в тыл врага и совершения в отдельных «ходках» диверсий на коммуникациях финских войск.

С.Я. Вершинин

На 3-е (агентурное) отделение 4-го отдела НКВД КФССР была возложена задача подготовки специальных мероприятий по диверсии и террору в тылу противника. В целях секретности диверсия и террор в документах были зашифрованы буквами: «Д» — диверсия, «Т» — террор. Так, в сентябре 1942 г. член Военного совета Карельского фронта бригадный комиссар Г. Н. Куприянов утвердил разработанный 4-м отделом НКВД КФССР «План проведения специальных мероприятий по “Т” и “Д” на временно оккупированной противником территории на период октябрь и ноябрь 1942 года». Этим планом, в частности, предусматривалось уничтожение Шелтозерской комендатуры, коменданта и полицейских (всего 20 человек), совершение террористических актов над старостами Шелтозерского района Изотовым, Широковым и др.[366]

В целях лучшей организации работы по заброске на оккупированную финнами территорию разведгрупп, подготовленных НКВД, штабом партизанского движения в августе 1942 г. в Пудоже создается оснащенный радиостанцией переправочный пункт 4-го отдела в составе 5-ти оперработников во главе с заместителем начальника отдела Я. Х. Каганом. Были определены три основных способа переброски спецгрупп в тыл противника: переход линии фронта пешим порядком (зимой — на лыжах); десантирование с транспортных самолетов фронтовой авиации; переправа за линию фронта водным путем на катерах Онежской (Шала) и Ладожской флотилий.

Однако деятельность разведгрупп НКВД КФССР в финском тылу была сопряжена с большими трудностями. Несмотря на то, что на Карельском фронте не было сплошной линии фронта, стыки оборонительных рубежей тщательно охранялись финскими караулами и патрулями, минировались дороги, тропы и дома, использовалась светоракетная сигнализация[367]. Поэтому разведчикам в суровых климатических условиях Карелии приходилось в длительных походах преодолевать бездорожье, многочисленные озера и реки.

Знакомство с документальными материалами позволяет выделить три основных этапа в деятельности разведывательно-диверсионных групп 4-го отдела НКВД — НКГБ КФССР в период военных действий на Карельском фронте: I этап — вторая половина 1941 г. — начало 1942 г. — решение боевых и диверсионных задач в начальный период войны; II этап — 1942 г. — массовая заброска спецгрупп при недостатке опыта и информации об обстановке на оккупированной финнами территории Карелии; III этап — 1943–1944 гг. — более эффективная работа по добыванию информации о военных и административных органах противника и проведению диверсионных операций. Для направления в тыл противника разведгруппы комплектовались из 2–3 человек, реже — 5–6 человек, хорошо знавших район действий, располагавших там связями, владевших финским или карельским языком. Всего за три года войны, как следует из архивных данных, было направлено 145 разведчиков.

По мере накопления опыта, более глубокого и тщательного изучения обстановки на оккупированной финскими войсками территории Карелии росла и эффективность проводимых в 1943–1944 гг. мероприятий. Так, после длительной подготовки в августе 1943 г. на территорию оккупированного финнами Шелтозерского района 4-м отделом НКВД КФССР была переброшена агентурная группа «Аврора», которая до апреля 1944 г. активно действовала по сбору разведданных об оборонительных сооружениях финских войск на западном побережье Онежского озера и на свирском участке фронта. В своей работе разведчики опирались на старосту д. Горное Шелтозеро Д. Е. Тучина.

Связь с Тучиным была установлена 24 августа 1943 г. Староста оказывал существенную помощь группе: без него разведчикам вряд ли удалось бы так долго и успешно действовать на оккупированной территории Шелтозерского района. Группа нелегально проживала в доме Тучина, а с наступлением холодов разведчики выстроили землянку в лесу, подальше от деревни. По заданию группы Тучин собирал разведывательные данные как по району, так и по Петрозаводску, куда выезжал по служебным делам[368].

О деятельности разведывательно-диверсионной группы «Аврора» 4-й отдел НКГБ КФССР регулярно докладывал начальнику 4-го управления НКВД — НКГБ СССР П. А. Судоплатову. В центральном аппарате НКВД СССР высоко оценивали работу этой агентурной группы. Возможности Тучина заинтересовали 4-е управление, готовившего мероприятие по ликвидации начальника штаба Военного управления Восточной Карелии (ВУВК)[369].

Именно поэтому 24 мая 1944 г. начальник 4-го управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности П. А. Судоплатов и заместитель начальника 1-го отдела 4-го управления НКГБ СССР полковник госбезопасности Б. А. Рыбкин направили наркому госбезопасности КФССР А. М. Кузнецову указание (№ 4/1/3894) о ликвидации начальника штаба Военного управления Восточной Карелии генерал-майора Й. В. Араюри и предложили свой план с использованием Тучина. Выбор последнего П.А.Судоплатов обосновывал рядом причин: во-первых, он как староста пользовался доверием у врага, мог свободно ездить в Петрозаводск, где имел знакомых; во-вторых, по своему положению мог найти предлог для посещения здания штаба Араюри, чтобы познакомиться с расположением служебных помещений, системой охраны, обслуживающим персоналом; в-третьих, как бывший комендант домов СНК КФССР наверняка мог иметь знакомых среди обслуживающего персонала здания штаба Араюри[370].

Планом также предусматривалось завербовать человека среди обслуживающего персонала, через которого установить точное расположение служебного и личного помещения Араюри, его образ жизни и т. п. для разработки соответствующего плана. При этом П. А. Судоплатов и Б. А. Рыбкин не настаивали на своих предложениях, а давали возможность НКГБ КФССР проявить инициативу по ликвидации Араюри: «Если у вас имеются другие возможности в Петрозаводске для выполнения вышеуказанной операции без привлечения Тучина, то можно будет провести эту разработку иным путем», — и просили сообщить свои соображения по существу данного дела»[371].

Карельский исследователь истории спецслужб Э. П. Лайдинен в этой связи пишет: «Встает вопрос, зачем надо было ликвидировать И. В. Араюри? Конец войны очевиден. С 1943 г. финская сторона зондировала возможность выхода из войны. В 1944 г. начались переговоры. Однако 19 апреля 1944 г. Финляндия отклонила советские условия перемирия, и переговоры прекратились. Противодействие политике войны вступило в новую фазу. У населения Финляндии и в армии нарастали открытость суждений и действий в пользу мира, а среди политической оппозиции правительственному курсу усилилась решимость добиться выхода страны из войны путем установления прямых контактов с Советским Союзом. Полагаю, что СССР в полной мере владел обстановкой в Финляндии и прикладывал все силы для вывода Финляндии из войны. Однако ситуация после прекращения переговоров изменилась. Это, вероятно, одна из причин намерения ликвидации руководителя ВУВК, преследовавшая следующие цели: надавить на неуступчивых финнов, запугать руководство Финляндии, сделать его сговорчивее и заставить пойти на переговоры и выход из войны»[372].

Следует отметить и то, что, по всей видимости, на появление подобного приказа во многом повлиял пример известного разведчика и специалиста по диверсиям и террору 4-го управления НКВД-НКГБ СССР Н. И. Кузнецова, которого лично готовил П.А.Судоплатов. Кузнецов в 1943 г. провел несколько успешных террористических актов в отношении германского руководства на оккупированной Украине: расстрелял имперского советника Г. Гелля и его адъютанта, заместителя гауляйтера Украины Э. Коха генерала Г. Кнута, ликвидировал президента верховного суда А. Функа; похитил и вывез из Ровно командующего карательными войсками на Украине генерала фон Ильгена, были и другие эксцессы[373].

Э. П. Лайдинен называет причины, по которым покушение на Араюри не состоялось: «Во-первых, приказ на ликвидацию Араюри поступил в секретариат НКГБ КФССР (Беломорск) только 24 июня 1944 г. В то время как финские войска уже 17 июня приступили к всеобщей эвакуации из Петрозаводска и рано утром 28 июня последние финские солдаты покинули Петрозаводск, а в 10 часов утра того же дня передовые отряды Онежской военной флотилии в рамках Свирско-Петрозаводской операции (21.06–09.08.1944) высадились в город. Во-вторых, НКГБ КФССР не располагал точными сведениями о положении в оккупированном Петрозаводске. Так, генерал-майор Й. В. Араюри еще в августе 1943 г. покинул Петрозаводск, вместо него начальником ВУВК был назначен бывший начальник Олонецкого округа полковник О. Палохеймо, который находился на указанной должности вплоть до окончания оккупации Петрозаводска. В-третьих, 4-й отдел НКГБ КФССР не располагал возможностями для выполнения вышеуказанного приказа вследствие отсутствия у НКВД-НКГБ КФССР опыта проведения подобных террористических операций, опытных кадров из числа сотрудников и агентуры, необходимой подготовки»[374].

Несмотря на неудачу в вопросе ликвидации начальника штаба ВУВК генерал-майора Араюри, которая, на наш взгляд, была вызвана объективными обстоятельствами, в целом деятельность агентурной группы «Аврора» на оккупированной территории Шелтозерского района в 1943–1944 гг. следует признать весьма результативной.

Необходимо отметить, что разведывательно-диверсионной деятельности органов НКВД Карелии на Севере в период военных действий 1941–1944 гг. противостояли серьезные противники — финская и немецкая разведки. В конце 1941 — начале 1942 г. на территории Финляндии и оккупированной части территории Карелии финская и германская разведки создали семь разведывательных школ: в Петрозаводске и Рованиеми (по две школы), Медвежьегорске, Савонлинна и Суомуссалми.

Диверсанты финской разведшколы, Петрозаводск, апрель 1942 г.

Петрозаводская школа финской разведки, или Петрозаводская разведшкола, была самой крупной. Она появилась в Петрозаводске в ноябре 1941 г. Весной 1942 г. Петрозаводская разведшкола размещалась в зданиях лесотехникума, которые находились на юго-западной окраине города. По разным данным, в школе было подготовлено до 300 агентов[375].

Разведывательные задачи забрасываемой агентуре ставил разведывательный отдел Главной Ставки. Они включали: сбор сведений военного характера и данных о состоянии промышленных предприятий, работающих на оборону, а также о железнодорожном, шоссейном и водном транспорте; сбор данных о политико-моральном состояний Красной Армии и населения советского тыла; выявление тактических и стратегических планов командования Красной Армии и др. Кроме того, финская разведка готовила агентуру для внедрения в действующую Красную Армию для сбора разведданных.

Агентура направлялась в ближний и глубокий тыл Карельского и Ленинградского фронтов — Беломорск, Сегежу, Пудож, Мурманск, Кандалакшу, а также населенные пункты Ленинградской, Архангельской, Мурманской и Вологодской областей группами по 2–3 человека с рацией, соответствующими документами и легендами. Как правило финские агенты забрасывалась в тыл РККА под видом военнослужащих — бойцов или командиров Красной армии. Вся забрасываемая в советский тыл агентура была одета в красноармейскую форму с соответствующими знаками отличия. Кроме того, агентура снабжалась оружием, положенным по табелю соответствующих воинских категорий, часами советского или иностранного производства, компасами, советскими деньгами и продуктами питания — сухим пайком на период выполнения задания. Продукты питания были, как правило, финскими или немецкими.

Агенты были снабжены крупными суммами советских денег с целью выдачи вознаграждения советским гражданам, которых удастся привлечь для шпионской работы в пользу Финляндии, а также на личные расходы разведчиков, связанные с приобретением продуктов питания и оплатой ночлега.

Начальник 4-го управления НКВД СССР П.А.Судоплатов в годы Великой Отечественной войны в борьбе с агентурой противника на северо-западном участке фронта ставил перед территориальными органами НКВД две главные задачи: первая — внедрение своих агентов в финские и немецкие разведывательные школы; вторая — выявление и ликвидация самих разведывательных школ противника.

Более успешно решалась первая задача. Внедрение в Петрозаводскую разведшколу, а также аресты финских агентов позволили карельской контрразведке уже к июлю 1943 г. получить информацию на 64 агентов Петрозаводской разведшколы: биографические данные, псевдонимы, даты их заброски, характер заданий. Была также получена информация о руководителях, преподавателях и курсантах других разведшкол противника, формах и методах работы германской и финской агентурной разведок на Северо-Западе СССР.

Что касается второй задачи — выявлять и ликвидировать разведывательные школ противника, которые находились на временно оккупированной Германией и ее союзниками территории СССР, то полностью решить ее не удалось. Хотя этот вопрос находился в центре внимания советской контрразведки весь период войны на Севере. Впервые вопрос об уничтожении Петрозаводской школы финской разведки официально обсуждался в конце сентября 1942 г. Именно тогда 4-й отдел НКВД КФССР совместно с ЦК КП(б) КФССР разработал «План проведения специальных мероприятий по “Т” (террор) и “Д” (диверсии) на временно оккупированной противником территории на период октябрь и ноябрь 1942 г.». Вторым пунктом плана был предусмотрен «Разгром школы разведчиков в г. Петрозаводске в районе лесного техникума». Для этого 4-й отдел НКВД КФССР к 15 октября 1942 г. планировал подготовить разведывательно-диверсионную группу численностью 25 бойцов для заброски их в тыл противника средствами Онежской флотилии. 27 сентября 1942 г. план был согласован с наркомом внутренних дел КФССР майором госбезопасности М. И. Баскаковым и 2 октября 1942 г. утвержден членом Военного совета Карельского фронта бригадным комиссаром Г. Н. Куприяновым[376].

Однако по каким-то причинам план НКВД КФССР не был осуществлен. Можно предположить, что в дело вмешалось 4-е управление НКВД — НКГБ СССР, которым руководил П.А.Судоплатов. Видимо, управление посчитало, что данный вопрос надо решать на более высоком уровне и само захотело принять участие в разгроме Петрозаводской школы финской разведки. Это подтверждается следующими событиями.

25 октября 1942 г. по указанию П.А.Судоплатова заместитель начальника 4-го управления НКВД СССР старший майор госбезопасности Н. И. Эйтингон запросил руководство НКВД КФССР в кратчайший срок выслать все материалы о финской разведывательной школе в г. Петрозаводске: численность и расположение охраны, план занятых школой зданий и план прилегающей местности, внутренний распорядок и режим постоянного и переменного состава[377]. После изучения полученных из КФССР документов с целью проведения операции по разгрому Петрозаводской разведшколы в конце 1942 г. в составе отдельного мотострелкового батальона особого назначения 4-го управления НКВД СССР был сформирован спецотряд под названием «Суоми» (командир — капитан П. Б. Борисов).

Г.Н. Куприянов

5 февраля 1942 г. П.А.Судоплатов отправил шифрограмму на имя наркома НКВД КФССР М.И.Баскакова, в которой говорилось: «Направляем Вам отряд капитана т. Борисова в составе 9 человек, которому поручено произвести отбор 60 бойцов из личного состава, находящегося в вашем распоряжении, для последующего зачисления в состав бригады особого назначения. Считаем целесообразным использовать его для проведения операции по разгрому финской школы разведчиков, находящейся в г. Петрозаводске. Прошу оказать необходимое содействие капитану Борисову в выполнении возложенных на него задач»[378].

Через несколько дней, 9 февраля 1943 г., начальник 4-го отдела НКВД КФССР старший лейтенант госбезопасности Изотов докладывал Судоплатову: «Направляю вам список бойцов, сформированного спецотряда в количестве 46 человек для зачисления в штат бригады. Прошу зачислить бойцов на все виды довольствия и выслать аттестат на указанное количество бойцов»[379]. В конце марта 1943 г. весь отряд был передан в оперативное подчинение 4-му отделу НКВД КФССР и пополнен бойцами местного спецотряда.

Однако следует отметить, что окончательное формирование отряда затянулось на полгода, что было связано с доукомплектованием спецотряда бойцами местной специальной школы из числа советских финнов и карел, хорошо владеющих финским языком. С этой целью весной 1943 г. оперработники 4-го отдела НКВД КФССР выезжали в Челябинск для подбора кадров из молодых финнов, эвакуированных (фактически насильственно депортированных) из Карелии в 1941 г. (так называемые трудоармейцы), которых предполагалось использовать в составе специального отряда отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН) 4-го управления НКВД СССР.

О боевых действиях отряда «Суоми», направленного Судоплатовым в Карелию, у карельских исследователей нет единого мнения. Так, С. С. Авдеев весьма невысоко оценивает результаты деятельности отряда «Суоми». Он пишет: «Целью создания отряда было проведение специальных операций по финским разведорганам. Однако формирование отряда затянулось на полгода, его бойцы вместо боевой подготовки занимались строительством жилого дома НКВД в г. Беломорске и лишь в сентябре 1943 г. приняли участие в боевой операции, заминировав 5 км участка железной дороги в районе станции Илемсельга. В результате непродуманных вариантов отхода (рация не работала), при постоянном преследовании противником, преодолев пешим порядком в течение двух недель 360 км, отряд вышел в Беломорск»[380].

Несколько иную позицию занимает Э. П. Лайдинен. Он отмечает: «После формирования отряд Борисова дважды направлялся в тыл противника для проведения диверсий среди финских войск и оба раза успешно выполнил задания. Так, в сентябре 1943 г. бойцы спецотряда “Суоми” приняли участие в боевой операции, заминировав 5 км участка железной дороги в районе ст. Илемсельга (Кондопожский район)»[381].

Однако подчеркнем, что отряд «Суоми» так и не был использован для своего прямого назначения, определенного начальником 4-го управления НКВД СССР П.А. Судоплатовым — уничтожения Петрозаводской разведшколы и в ноябре 1943 г. был отозван в Москву[382]. Время было упущено. Более того, по мнению финляндских исследователей, к концу 1942 г. финская разведка получила данные о намерениях НКВД КФССР по уничтожению разведывательной школы и в марте 1943 г. Петрозаводская разведшкола из Петрозаводска была переведена в район озера Шотозеро (Пряжинский район Карелии). Здесь она функционировала несколько месяцев и осенью 1943 г. она была передислоцирована на территорию Финляндии в район Руоколахти[383].

Задачу по уничтожению Петрозаводской школы финской разведки НКВД Карелии пытался решить и собственными силами. 4-й отдел в течение 1942–1944 гг. направил в тыл финских войск несколько подготовленных разведывательно-диверсионных групп. Однако эта деятельность не увенчалась успехом.

Так, группа «Виктория» в составе В.Л. Попова, К. М. Поташева и А. И. Макушевой 26 октября 1943 г. катерами Онежской флотилии была направлена на оккупированную территорию Прионежского района с задачей выявления деятельности Петрозаводской разведшколы и организации нелегальной резидентуры. Группа не выполнила задание: Попов сдался в плен, позднее были задержаны и другие члены группы[384]. С аналогичным заданием 25 октября 1943 г. в Шелтозерский район была заброшена агентурная группа «Соратники», однако, и она не выполнила задание.

В связи с переводом весной 1943 г. Петрозаводской разведшколы на территорию оккупированного Пряжинского района уже 2 ноября 1943 г. на территорию оккупированного Ведлозерского района (район находился рядом с Пряжинским районом) самолетом была заброшена группа «Кама» в составе К. В. Манзырева, С. А. Вавулова и Е. М. Сергеевой с задачей организации нелегальной резидентуры, выявления практической деятельности и кадров Петрозаводской разведшколы, а также вербовки агентуры из окружения Петрозаводской разведшколы. Из-за предательства С. В. Вавулова группа не выполнила задание. Манзырев и Сергеева были убиты в перестрелке с финнами. После войны Вавулов был осужден советским судом[385].

Но не только Петрозаводская школа финской разведки была объектом пристального внимания органов безопасности Карелии. Выполняя приказ начальника 4-го управления НКВД СССР П.А.Судоплатова об активизации деятельности против разведшкол противника, советские спецслужбы интересовались и другими разведшколами, созданными на территории Финляндии, прежде всего, Рованиемской и Суомуссалминсакой разведшколами.

Так, 27 августа 1942 г. в Финляндию была выброшена группа «Марс» в количестве 19 человек, перед которой была поставлена задача проникнуть в район Рованиеми на хутор Вессало, разгромить финскую разведывательную школу, захватить одного из главных сотрудников и привести его на советскую сторону. Но уже 4 сентября группа вернулась обратно, не дойдя до места назначения и не выполнив задания.

Общие итоги деятельности спецгрупп и отдельных агентов НКВД КФССР за годы войны были приведены в справке «О деятельности разведывательно-диверсионных групп органов госбезопасности КФССР в тылу противника в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». За три военных года диверсионными группами было сделано 89 боевых выходов в тыл финских войск. В результате их деятельности было разгромлено 7 гарнизонов противника, убито 467 солдат, офицеров и чиновников оккупационных властей; уничтожено 28 автомашин, 2 самолета, 10 складов с боеприпасами и продовольствием, взорвано и повреждено 62 моста. Кроме разведывательно-диверсионных групп, в тылу финских войск для агентурной работы было использовано 233 человека. Добытые разведчиками данные военного характера оперативно использовались штабом Карельского фронта и штабом партизанского движения.

После освобождения территории республики от финских войск на основании данных зафронтовой агентуры было арестовано свыше 150 человек — агентов разведывательных и контрразведывательных органов противника, активных предателей и пособников финских оккупационных властей[386].

Как показали события, успешно осуществлялись операции по разгрому мелких гарнизонов, штабов противника и совершению диверсий на его коммуникациях. Активные же действия по финским спецорганам практических результатов не дали[387].

Анализ документов показывает, что разведывательно-диверсионная деятельность в тылу противника могла быть более результативной, если бы в ее организации удалось избежать ряда недостатков, на которые постоянно в переписке с 4-м отделом НКГБ — НКВД КФССР указывал П.А.Судоплатов: существовала несогласованность, а порой и нерациональное использование сил и средств НКВД — НКГБ КФССР, разведштаба Карельского фронта и штаба партизанского движения (выход на одних и тех же лиц, работа в условиях провала у «соседей» и др.).

Несмотря на все приказы начальника 4-го управления НКВД СССР П.А.Судоплатова 4-му отделу НКВД — НКГБ КФССР в период войны так и не удалось добиться больших успехов в уничтожении высших должностных лиц финского оккупационного режима и их пособников, а также в ликвидации разведшкол противника. За это НКВД — НКГБ Карелии неоднократно подвергался критике со стороны 4-го управления НКГБ СССР. Так, на заключительном этапе военных действий на Карельском фронте П. А. Судоплатов и Б. А. Рыбкин в одном из документов в адрес министра государственной безопасности А. М. Кузнецова резко критикуют работу 4-го отдела НКГБ КФССР, указывая, в частности: «Большинство Ваших агентурных групп не имеют в своей работе конкретных результатов. С группами «Подпольщики», «Боевики», «Подруги» и «Маяк» связь по неизвестным причинам прекратилась. В работе отдела продолжают иметь ранее отмеченные нами недостатки (слабая работа по “Т”, не ведется диверсионная работа)»[388].

Анализ переписки между начальником 4-го управления НКВД СССР П.А.Судоплатовым и руководством 4-го отдела НКВД КФССР показывает, что Судоплатов на всем протяжении Великой Отечественной войны и особенно на заключительной ее стадии, требовал от подчиненных активной деятельности не только на территории Советской Карелии, оккупированной в 1941–1944 гг. финскими войсками, но и на собственно территории Финляндии.

Но, судя по докладным запискам, которые регулярно отправлялись в Москву 4-м отделом НКВД КФССР, больших результатов и в этом вопросе добиться не удалось. Так, в докладной записке на имя Судоплатова «О работе 4-го отдела НКГБ КФССР на собственной территории Финляндии за 1944 г.», подписанной наркомом госбезопасности КФССР А.М.Кузнецовым и начальником 4-го отдела НКГБ республики В.И.Райманниковым отмечалось: «В 1944 г. по линии 4-го отдела НКГБ КФССР была подготовлена и переправлена на территорию Финляндии только одна группа «Соседи» в составе агентов «Юрье» (Юнтунен), «Корпи»(Кемпайнен) и «Рае» (Пехконен). 4 апреля 1944 г. группа была заброшена самолетом на территорию Финляндии в район Суомуссалми с задачей выявления деятельности Суомуссалмской разведшколы и сбора данных о деятельности Суомуссалмского пункта финской разведки и его агентуры. Задание группа не выполнила. 16 апреля группа направилась к родственникам агента «Корпи» и при попытке установления с ними связи последние выдали группу противнику[389]. Как стало известно уже после окончания войны, Юнтунен и Кемпайнен были расстреляны, Пехконен был осужден финским судом, но после войны возвратился в СССР.

Далее в докладной записке на имя Судоплатова карельские чекисты пишут: «По этим же причинам (имеется в виду предательство родственников, к которым обычно и направлялись все разведгруппы — С.В.) были провалены и другие разведгруппы, посланные на территорию Финляндии в 1943 г. по линии 4-го отдела НКВД КФССР. Основной причиной слабой работы на территории Финляндии является отсутствие хороших кадров. Кроме того, в связи с эвакуацией населения в начале войны из нашей республики и, в первую очередь, финнов, в настоящее время в не оккупированных районах Карелии проживает только несколько сот человек, финнов по национальности, преимущественно простых рабочих, прибывших в СССР в 1930–1932 гг. из Америки. Этот контингент нами неоднократно проверялся, но использовать его для работы в Финляндии не представляется возможным, так как все они из Финляндии давно выехали в Америку и родственных связей в Финляндии не имеют»[390].

В связи со сложившейся ситуацией руководство 4-го отдела НКВД КФССР предложило П.А.Судоплатову другой вариант по развертыванию диверсионно-террористической деятельности на территории Финляндии: использовать в качестве членов разведгупп, забрасываемых на территорию Финляндии, финнов из числа военнопленных солдат и офицеров финской армии. Они сравнительно недавно покинули родину и имели в Финляндии многочисленных родственников. И такое согласие было получено. В докладной записке на имя Судоплатова от 15 августа 1944 г. нарком госбезопасности КФССР полковник госбезопасности А.М.Кузнецов и начальник 4-го отдела НКГБ КФССР В.И.Райманников сообщали: «В апреле 1944 г. в Череповецкий лагерь военнопленных в командировку выезжал заместитель начальника 4-го отдела Павлов. За время командировки им завербовано 5 человек агентуры и проведено 6 встреч с ранее завербованными 6-ю нашими агентами. Таким образом, всего агентуры по линии 4-го отдела из числа военнопленных финской армии имеется 11 человек. В сентябре 1944 г. нами намечено переправить в Финляндию 4 агентурные группы. В каждую из указанных групп мы наметили послать по одному агенту из числа военнопленных финнов. Базирование групп в Финляндии намечаем на нелегальном положении у родственников агента — военнопленного»[391].

Выполняя указания П.А.Судоплатова, карельские чекисты наметили конкретный план действий по этому направлению. В упомянутой выше записке говорилось: «Группа «Техники» в составе агентов «Монтер» и «Музыкант» намечается к переправе в район г. Тампере, где проживают близкие родственники агента «Монтер». Перед группой ставится основная задача — организовать базу для нашей агентуры при помощи родственников агента «Монтер». Агентурная группа «Боевые» в составе агента-радиста «Ветрова» и агента «Велли» намечается к переправе в районе г. Иисалми, где проживает и работает начальником почты родственник агента «Вели». Агентурная группа «Деловые» в составе агента «Тойво-Вейкко» и агента-радиста «Семенов» намечена к переправе в районе г. Ювяскюля под крышу к родственникам агента «Тойво-Вейкко». Агентурная группа «Артисты» в составе агента «Саккели» и радиста «Звезда» намечена к переправе в район г. Хельсинки под крышу родственников агента «Саккели». Все группы будут переправляться по воздуху на самолетах»[392].

Знакомство с архивными документами позволяет сделать вывод о том, что П.А.Судоплатов полностью одобрял это направление работы 4-го отдела НКГБ КФССР. Летом 1944 г., когда развернулось наступление войск Карельского фронта и началось освобождение Карелии от финской оккупации, П.А.Судоплатов требовал от руководства 4-го отдела НКГБ КФССР продолжить разведывательно-диверсионную деятельность на территории Финляндии: «В связи с наступлением Красной армии против немецко-финских захватчиков, Вам необходимо максимально использовать все возможности и особенно обстоятельства эвакуации населения для засылки нашей агентуры на собственно территорию Финляндии. С каждым из направляемых агентов нужно тщательно отработать задание и условия связи. Особенно это относится к перспективным агентам: Тучину, «Патриоту», «Моряку» и др. Дайте задание разведывательно-диверсионным группам о необходимости по мере продвижения Красной Армии отходить в западном направлении с тем, чтобы продолжить работу на территории Финляндии[393].

К осени 1944 г. по указанию начальника 4-го управления НКГБ СССР П. А. Судоплатова 4-м отделом НКГБ КФССР для работы на территории Финляндии было подготовлено 29 агентов, владеющих финским языком и хорошо знакомых с жизнью и бытом соседней страны. Многие из них имели родственников в Финляндии[394]. Однако развернуть эту работу не удалось, так как в сентябре 1944 г. страна вышла из войны и было заключено перемирие между СССР и Финляндией. Так, например, в докладной записке «Об агентурно-оперативной работе 4-го отдела НКГБ КФССР в июле 1944 г.», которая была отправлена П.А.Судоплатову, отмечалось, что стремительное наступление частей Карельского фронта, которое началось 21 июня 1944 г., заставило финские войска быстро отступать и по этой причине все находившиеся в тылу противника советские оперативные группы оказались на территории, занятой Красной Армией. Они не успели отступить с частями противника в его тыл для продолжения работы[395].

Таким образом, анализ переписки начальника 4-го управления НКВД СССР П.А.Судоплатова с руководством 4-го отдела НКВД — НКГБ КФССР в годы Великой Отечественной войны позволяет сделать некоторые выводы о нем, как видном деятеле НКВД СССР в период Великой Отечественной войны, крупном специалисте по организации диверсий и террора в тылу противника. С одной стороны, замечания и предложения Судоплатова по организации разведывательно-диверсионной деятельности НКВД Карелии в тылу финских войск носили четкий и конкретный характер и, несомненно, помогали повысить результативность этой работы. С другой стороны, в приказах Судоплатова содержалась резкая критика карельских чекистов за слабую деятельность против разведшкол противника и отсутствия конкретных операций против руководителей финского оккупационного режима в 1941–1944 гг.

Справедливости ради отметим, что эта критика П.А.Судоплатова не всегда была обоснована. 4-е управление НКВД-НКГБ СССР, ставя перед НКВД-НКГБ КФССР сложные задачи по проведению разведывательно-диверсионной деятельности в военный период в тылу финских войск, часто подходило к оккупированной территории Карелии так же, как и к другим временно оккупированным советским территориям: Белоруссии, Смоленской, Брянской и другим областям. Однако финский оккупационный режим был даже более строгим, чем немецкий: практически все русское население было заключено в концентрационные или трудовые лагеря, а в деревнях, в которых проживало карельское и вепсское население, установлен жесткий контроль за передвижением сельских жителей. Финские оккупационные власти принимали самые суровые меры к лицам, заподозренным в оказании помощи партизанам и разведчикам: их заключали в тюрьмы, судили и часто расстреливали прямо на глазах у односельчан. Все это не могло не сказываться на населении, оказавшемся на оккупированной финнами территории Карелии.

Необходимо также учитывать, что на оккупированной финнами территории Карелии в 1941–1944 гг. находилось всего около 86 тыс. человек: в основном это были женщины, старики и дети, использование которых в оперативных целях было достаточно сложным делом. Эти факторы и объясняют ситуацию, при которой масштаб разведывательно-диверсионной деятельности органов НКВД в тылу финских войск на Карельском фронте значительно уступал масштабу подобной работы на других фронтах в тылу немецких войск. Однако это не умоляет вклад чекистов Карелии в общую победу над противником.

А.Б. Кононов

Борьба с деятельностью абвера в советском тылу: розыск и ликвидация немецкой диверсионно-разведывательной группы в Архангельской области в 1942 г

Конечной целью операции, предусмотренной планом «Барбаросса», являлось достижение линии «Архангельск — Волга», «линии, с которой русская авиация уже не будет в состоянии совершать нападения на германские области». Выходу германских войск на заявленный рубеж должны были предшествовать «захват Москвы, Ленинграда и Украины, в дальнейшем — Северного Кавказа с его нефтяными источниками»[396]. С учетом предусмотренной планом «быстротечности» операции, взятие немецко-финскими войсками Архангельска планировалось фашистскими стратегами к исходу лета 1941 г.

Обнародованные немецкие разведывательные данные о северном театре военных действий свидетельствуют как о планомерном их сборе, по крайней мере с 1939 г., так и о слабости имевшихся у германской и финской разведок информационных ресурсов в предвоенный и начальный периоды Великой Отечественной войны. Датированная 1939–1943 гг. «Сборная папка о тыловой области противника перед 20-м горным корпусом по состоянию на 01.02.1943 г.» представляет собой обобщенный отчет всех разведывательных служб Третьего Рейха о северном регионе СССР в указанный период. На трёхстах листах отчета, разделенных на восемь разделов, приведены сведения о ландшафте (раздел А), климате и растительности (раздел В), населении (раздел С), экономике и транспорте (раздел D, E, F). Разделы G и P освещают «военное расположение» и приводят описание населенных пунктов Русского Севера в 1939–1943 гг. По оценке опубликовавшего указанный отчет М.Н. Супруна, характеризуя почвенно-климатические и транспортно-экономические условия будущего театра военных действий, германская разведка пользовалась в основном данными советских школьных учебников и популярной зарубежной литературой, что порой приводило к серьезным провалам при действиях корпуса «Норвегия» на Кольском полуострове. Более тщательно составлен военный раздел (G). В его основе лежит агентурная информация, показания военнопленных, данные аэрофотосъемки, в т. ч. снимки городов Архангельска и Молотовска, сделанные с самолетов 124-го разведотряда 5-го флота люфтваффе[397]. Таким образом, эта информация постоянно пополнялась и корректировалась.

Отсутствие у немецкого командования подробных данных о тыловых областях накануне войны объясняется тем, что вплоть до поражения под Москвой устремления фашистской разведки были связаны с реализацией плана «Барбаросса» и ограничивались деятельностью в прифронтовой полосе. С изменением военной обстановки задачи, которые ставились перед немецкой разведкой, существенно усложнились. И все же в первые годы войны ставка по прежнему делалась на массовую заброску, что следует в частности из стратегии разведывательной деятельности немецких спецслужб, изложенной в «Плане Главного управления имперской безопасности (РСХА) о создании специального разведывательного органа «Унтернемен Цеппелин» для подрывной деятельности по политическому разложению советского тыла» (не позднее марта 1942 г.): «…учитывая, что речь идет об агентах иностранного происхождения, операция будет иметь успех только в том случае, если будет проведена как массовая операция. Нельзя ограничиться десятками групп для разложенческой деятельности: они для советского колосса явятся только булавочными уколами. Нужно забрасывать тысячи. Это необходимо еще и потому, что …большой процент агентуры ненадежен, часть из них является сознательно предательским элементом, часть отсеется как неспособная. Этот отсев объясняется не только недостатком времени, но и неблагонадежностью лиц, родившихся в России»[398].

Для реализации этой цели требовался многочисленный агентурный аппарат, возможности формирования которого у немецкой разведки были безграничными: в ходе боевых действий с 22 июня по 5 декабря 1941 г. помимо 3 507 880 чел. убитыми и раненными Красная армия потеряла пленными 2 465 000 чел.[399] Из части этого людского резервуара немецкая разведка и черпала кадры для подрывной деятельности в глубоком советском тылу.

Для обеспечения боевых действий штабу группы армий «Север» были непосредственно приданы три подразделения германской военной разведки и контрразведки: абверкоманда–104 (разведывательная), абверкоманда–204 (диверсионная) и абверкоманда–304 (контрразведывательная). Абверкоманды и подчиненные им абвергруппы помимо сбора разведывательной информации о соединениях и частях Красной армии, проводили диверсионную работу в ближнем тылу ее фронтов.

Абвер направил на советскую территорию значительное количество своих подразделений, призванных проводить разведывательно-диверсионную работу в прифронтовой полосе и глубоком тылу Красной армии. Из подсчетов В.В. Коровина о заброске агентов немецких разведывательных органов в зону боевых действий Красной армии[400], можно установить долю направляемых в тыловые области СССР: 1941 г. — 45 %, 1942 г. — 46 %, 1943 г. — 47 %, 1944 г. — 37 %, 1945 г. — 12 %.

В феврале 1942 г. НКВД СССР разослал на места указание, в котором отметил усиление активности разведорганов по переброске в советский тыл, в том числе в крупные промышленные центры Советского Союза, специально обученной в разведшколах агентуры. Советской контрразведкой было выявлено более 130 разведывательных, диверсионных и контрразведывательных команд СД и Абвера, а также около 60 школ, готовивших агентуру для заброски в тыл Красной армии[401]. Школы германской разведки были установлены в городах Штеттин, Кеннигсберг, Вена, Каунас, Псков, Борисов, Смоленск, Полтава, Артемовск, Макеевка, Краматорск, Мелитополь, Режица.[402]

За годы Великой Отечественной войны органами НКВД — НКГБ было разоблачено 1 854 немецких агента, выброшенных в советском тылу с самолетов на парашютах. Из числа задержанных парашютистов 554 человека входили в состав 172 диверсионных групп, 302–в состав 35 разведывательно — диверсионных групп, 109 парашютистов являлись диверсантами-одиночками[403]. Из анализа архивных документов следует, что большая их часть была арестована в прифронтовой полосе, в ближнем советском тылу.

Свидетельствами особого интереса германской разведки к Архангельской области, вызванного начавшимся приемом поставок по ленд-лизу, является «Инструкция для получения сведений о военном хозяйстве не оккупированных районов России», предназначенная для военно-хозяйственного управления верховного командования сухопутных войск Германии, включившая порт Архангельск в число важнейших экономических регионов, по которым необходимо получение разведывательных сведений, а также показания задержанных в 1942–1943 гг. немецких разведчиков-диверсантов, имевших задания по наблюдению и осуществлению диверсий на участке железной дороги Архангельск — Вологда[404].

К числу первоочередных устремлений относился ряд стратегических объектов на территории Архангельской области: Северная железная дорога, обеспечивавшая доставку союзнических поставок из Архангельска в центральные регионы страны и к фронту; архангельский и молотовский порты; судостроительные и судоремонтные заводы.

Заброшенные в северную тайгу разведчики проходили обучение в 16 различных разведшколах, расположенных в Германии, Финляндии, а также оккупированных Эстонии, Латвии, Карелии, Ленинградской и Псковской областях. Наиболее активно подготовкой разведчиков для заброски на советский Север занимались школы в Петрозаводске, эстонских местечках Валга, Выхула, Вано-Нурси, Холохальня.

Всего в 1942–1944 гг. на территории Архангельского военного округа (современные Архангельская и Вологодская области, Республика Коми) было выявлено десантирование и пресечена деятельность 48 разведывательно-диверсионных групп противника, общей численностью в 167 немецких и финских разведчиков, в т. ч.: на территории собственно Архангельской области — 11 групп, численностью 31 человек; Вологодской области — 36 групп, численностью 124 человека, Коми АССР — 1 группа из 12 человек[405]. Большинство будущих диверсантов вербовалось немецкими и финскими разведорганами из числа советских военнопленных, которые при первой возможности добровольно сдавались органам НКВД, либо оседали в тылу, не предпринимая никаких действий к выполнению задания. Доля явок с повинной заброшенной в советский тыл агентуры противника к апрелю 1943 г. оценивается в 45,2 %[406]. Бывший начальник отдела «Абвер–1» генерал-лейтенант Г. Пиккенброк сетовал после войны: «… трудно было распознать, имели ли они действительно желание работать в качестве агентов или намеревались таким путем вернуться в ряды Красной армии… Многие агенты после переброски в тыл советских войск никаких донесений нам не присылали».[407]

Состав и оснащение группы, выброшенной в северную тайгу в конце августа — начале сентября 1942 г., свидетельствовали о ее незаурядности и особой важности выполняемых задач. Разведгруппа состояла из крепких, физически здоровых людей, эстонцев но национальности, специально подготовленных для разведывательно-диверсионной работы в лесной местности. Отряд был разделен на две группы: «железнодорожную» (6 человек) и «маршрутную» или «топографическую» (7 человек). Первая группа должна была выйти к железной дороге, установить интенсивность движения поездов между Москвой и Архангельском, определить характер перевозимых грузов, а также выяснить, как она охраняется. Второй группе следовало уточнить количество и расположение аэродромов, наличие естественных посадочных площадок, состояние дорог и возможность прохождения техники по ним. В ее задачу входило также измерение глубин озера Лача и других водоемов с целью определить, возможна ли на них посадка гидросамолетов. Одним из главных вопросов был сбор сведений о количестве и вооружении воинских частей, моральном состоянии местного населения[408]. Конечной целью операции являлась подготовка немецким командованием крупного десанта с целью захвата Северной и Кировской железной дороги и прекращения перемещения по ней союзных поставок, овладения Вологдой. Свидетельством стратегического характера подготавливаемой операции являются допросы диверсантов. В частности, задержанный Тарту пояснял: «… изучали расположение воинских частей, оборонительных укреплений и местности для высадки парашютных десантов, состояние шоссейных дорог и настроение населения, а также изучали почву местности для движения танков и другой тяжелой техники, посадочных площадок для авиации, пригодности озер и рек для посадки гидроавиации и возможности их форсирования пехотой и другими родами войск». Схожие показания давались и другими задержанными.

Подготовка диверсантов началась заблаговременно. Часть из них были завербованы немецкой, эстонской или финской разведкой еще в 1939–1941 гг. шестеро являлись членами эстонской националистической организации «Кайцеллите». Подбирал группу и лично руководил подготовкой диверсантов шеф «Абвернебенштелле-Ревал А. Целлариус, известный курсантам школы как «капитан Келлер»[409]. Штаб этого подразделения находился на улице Койдула, в фешенебельном районе оккупированного Таллина — Кадриорге, под вывеской «Бюро по вербовке добровольцев» или «Бюро Целлариуса».[410] Неоценимую помощь в подборе местных кадров Целлариусу оказывал его заместитель эстонец майор Кристян.

К концу 1941 г. состав группы был определен, а с первых чисел января начались занятия в таллиннской разведшколе (ул. Лембитт, д. 31), продолжительностью 2 месяца. 27 февраля группа через Хельсинки прибыла для дальнейшего обучения в разведшколу в с. Важины на территории оккупированной КФССР. Обучение в местной школе, возглавляемой поочередно капитанами финской армии Каллио и Мякеле, продолжалось три недели. После чего подготовленные диверсанты «отдыхали и в ожидании приказа, проживали в Важинах, занимаясь охотой, рыбной ловлей, сбором ягод». На заблаговременную подготовку операции указывает, что уже в период обучения, т. е. за полгода до ее начала курсантов обучали на картах предстоящего места их деятельности — района Вологды, Пудожа, Каргополя.

Ценными источниками являются дневники диверсантов В. Рандмяе («железнодорожная группа») и Хуго Тарту («топографическая группа»)[411]. Остается вопросом — была ли нарушена азбучная истина о недопустимости ведения дневников разведчиками самостоятельно, либо ими выполнялось указание Целлариуса, уверенного в успехе операции и требовавшего последующего подробного отчета. На последнее предположение наталкивает то, что в каждой группе имелся свой летописец, кроме того, в качестве трофея были получены и фотопленки, с которых в последующем сделаны качественные снимки.

«26 августа. Отъезд из Ваазена (с. Важины) в СССР. Подготовка к прыжку. Пакеты и снаряжение в порядке. Пробный полет»; «29 августа. Начинаем» — краткие записи из дневника Рандмяе. Из протокола допроса: «… на автомашинах увезли в военный городок Нурмолицы, Олонецкого района. В Нурмолицах нас встретили капитан Келлер и Целляриус (так в тексте, хотя одно лицо — прим. авт.), которые нам дали инструктаж и 1 сентября на транспортном самолете забросили в тыл советских войск около реки Коноша».

Первая («железнодорожная») группа в составе 7 человек вылетела с аэродрома Нурмолицы 30 августа в 23.30. После 2-часового полета группа по сигналу летчика совершила десантирование. Помимо самих диверсантов было сброшено 7 грузовых парашютов с оружием, боеприпасами, продовольствием, снаряжением. Начало операции внесло свои коррективы, летчик совершил ошибку и выбросил десант южнее запланированного места на 30 км, около 25 км на запад от крупного железнодорожного узла — станции Коноша. Ошибка пилота привела к тому, что вторая («топографическая») группа на следующую ночь была сброшена не на костры диверсантов, а, на принятые за сигнальные, костры рабочих лесопункта, убывших на сенокос. Таким образом расстояние между группами составило более 20 км и запланированное их объединение на следующую ночь не представлялось возможным.

Ошибка пилота первого самолета в конечном итоге дорого обошлась диверсантам. «О первой группе не было и запаху, а должны были нас внизу принять. Очевидно, что пилот сбросил нас в неправильное место и принял русские лагерные огни за сигналы… Прямо перед нами с высокой горы время от времени слышны восклицания и разговоры русских», — подводит итоги приземления в своем дневнике участник 2 группы Х. Тарту.

Таким образом, выброска вражеского десанта была обнаружена, спустя 20 часов — вечером 1 сентября информация поступила в Коношский РО НКВД.

Принятые райотделом меры розыска по горячим следам дали обратный результат. К розыску диверсантов и прочесыванию местности было привлечено до 3000(!) человек населения, в результате следы шпионов затоптаны. Допущенные к розыску бойцы Каргопольлага НКВД расхитили продукты, принадлежащие парашютистам, чем парализовали работу собак — ищеек. При этом проводимые бойцами истребительных батальонов разыскные мероприятия происходили на глазах опытных и обученных диверсантов. Ранним утром 2 сентября Тарту встретил группу военных и гражданских лиц, прошедших от него на расстоянии нескольких метров. Он успел предупредить всю группу, которая отошла на 4,5 км, слыша по дороге шум и крики на месте падения грузовых парашютов.

Сообщение в НКВД СССР: «9 сентября с.г. радиоразведкой НКВД СССР установлено, что 31 августа и 1 сентября с.г. немецкая разведка на самолетах Юнкерса дальнего действия выбросила 2 группы разведчиков в количестве 13 человек и 14 ящиков. 15 сентября для руководства розыском диверсантов и разведчиков в Коношу выехал начальник УНКВД Мальков».

Надо отметить, что в тот же период в указанном и соседних районах отмечалась активность нескольких групп противника: 7 сентября 9 автоматчиков в финской военной форме в районе Коппол-озеро интересовались у местных жителей дорогой на Слобожу, Семеново и Няндому. 8 сентября вооруженная группа обнаружена в районе г. Каргополя. 5 сентября на перегоне Тимме-Шелекса под движущимся товарным поедом № 803, груженным лесоматериалами, произошел взрыв мины. При крушении сошли с рельс и разбиты паровоз и 6 вагонов. После этого на поезд совершено нападение диверсионной группы, которая обстреляла поездную бригаду из автоматов и подожгла 7 вагонов леса. Убит машинист поезда. При преследовании подорвался на мине и тяжело ранен (скончался в госпитале. — А.К.) политрук войск НКВД. Около 9 часов утра диверсионная группа, отойдя 2 км в сторону Архангельска, подорвала стрелку на 943 км и убила стрелочника. 16 сентября на том же участке подорвался паровоз, ведший поезд № 942, груженый мукой. Паровоз незначительно поврежден, осколками мины ранен помощник машиниста.

Позже версия о причастность «группы 13» к диверсионным актам на железной дороге была опровергнута следствием. По показаниям арестованных, в середине августа 1942 г. в районе Вытегра Вологодской области, десантировалась с гидросамолета группа финских разведчиков, вывезенных по окончании операции тем же способом в тыл противника.

2-м спецотделом (радиоконтрразведка) НКВД СССР велась активная работа по установке системы шифра и восстановлению кодовой таблицы с учетом материалов, обнаруженных на месте десантирования диверсантов и данных радиоперехватов. К 14 сентября был подтвержден факт работы двух радиостанций, использовавших для связи с Таллинном гаммированный цифровой код на эстонском языке. В район Каргополь — Няндома направлены 2 оперативно-розыскные группы радиоконтразведчиков из Москвы и Архангельска.

Организованный УНКВД розыск немецко-финских диверсионных групп, действавшихих в районах Архангельской области, первоначально оценивается руководством НКВД отрицательно. В конце сентября Л.П. Берия подписывает указание: «…принятые вами меры пока дают слабые результаты. Вместе с тем, вам должно быть понятным значение необходимости быстрейшей ликвидации этих групп и обеспечение безопасности Северной железнодорожной магистрали и ее сооружений. Для руководства работой по розыску действующих в Архангельской области немецко-финских диверсантов, к Вам командируется начальник 3 управления НКВД СССР тов. Куприн с группой оперативных работников КРУ и Транспортного управления НКВД СССР».

27 сентября лично наркомом утверждаются «Предложения о мероприятиях по обеспечению изъятия или ликвидации немецко-финских диверсионных групп, оперирующих в районах Архангельской области». Даны особые указания по командированию группы сотрудников 2-го управления, транспортного отдела, 2-го спецотдела (радиоконтрразведки) НКВД СССР, комплектованию железнодорожных войск по линиям Вологда-Архангельск и Обозерская-Мурманск, охране Малошуйского моста.

Мобилизация истребительных батальонов, широкое привлечение к розыску местного населения дают свои результаты. 25 сентября получен сигнал от 12-летнего Соловьева, который случайно встретился с 6 подозрительными, вооруженными автоматами, один из которых говорил с ним на ломаном русском языке и угостил сигаретами и шоколадом. После того, как неизвестные ушли, Соловьев незамедлительно сообщил о произошедшем в сельсовет. Через 4–5 часов об этом стало известно в районном отделе (РО) НКВД Коноша. Для задержания выслан взвод ВОХР Каргопольлага, взвод истребительного батальона в составе 60 человек и опергруппа в составе 10 человек. Одна из розыскных собак привела к лагерю диверсантов. Первым залпом был убит спящий часовой, вторым смертельно ранен вылезший из палатки диверсант, найденный позже в 500 метрах от лагеря. Остальные в ходе перестрелки смогли уйти от преследования. На месте происшествия были изъяты: палатка, три ранца, автомат, три пистолета, большой запас патрон, продовольствия и портфель с документами.

После первого боевого контакта и уничтожения двух диверсантов принимаемые меры стали давать новые результаты: — 29 сентября в Каргопольском районе восточнее озера Колково обнаружен сброшенный грузовой парашют с 4 банками продовольствия и одной батареей для питания рации. Вблизи организована засада; — 1 октября в Коношском районе замечены 2 самолета противника. В 10.45 около озера Колково на двух парашютах сброшено 8 банок с продовольствием. Выставлена засада; — 4 октября над д. Рягово Каргопольского района в 12 ч. 25 мин. пролетел вражеский самолет, сбросил шар и обстрелял из пулемета автомашину. В 20 ч. 40 м. вражеский самолет появился над озером Колково на месте выброски последних двух грузовых парашютов; — 4 октября в 12 ч. 15 м. в 15 км. западнее ст. Няндома на озере Нигменское совершил посадку вражеский гидросамолет и тут же через две минуты поднялся в воздух и улетел на запад. Предположительно, самолет делал пробную посадку. Озеро Нигменское контролируется организованными засадами. — 6 октября в районе Синцибино в 18 км западнее поселка Коноша обнаружено в 3 местах хорошо замаскированные 4 грузовых ящика вражеских парашютистов. В ящиках обнаружено: один аппарат для подслушивания телефонных разговоров, один 2-ламповый приемник, 40 коробок с продовольствием, около 3000 штук патронов для автомата, 2 плащ-палатки, 2 парашюта, 15 батарей питания для рации и другие предметы. Организована засада; — 8 октября радиотехникой установлено место работы рации южной группы диверсантов в районе озера Колково, высланы оперативные войсковые группы, направлена маршрутная агентура; — 11 октября в районе юго-восточнее оз. Колково обнаружена стоянка диверсантов. На месте стоянки найдены: обгоревший парашют, 8 банок из-под продуктов, использованные батареи для рации. Принимаются меры к задержанию диверсантов.

В первых числах октября начальник архангельского УНКВД П.М. Мальков констатирует: «На протяжении ряда месяцев на территории Каргопольского, Няндомского, Коношского районов днем и ночью систематически появляются вражеские самолеты, обстреливают мирное население, проводят разведку, сбрасывают парашюты диверсантов, однако борьба с вражеской авиацией кроме фиксации полетов не ведется».

В числе первоочередных мер П.М. Мальков просит руководство НКВД оказать воздействие на военный совет Архангельского военного округа (АрхВО) с целью:

— выделения 3 истребителей на Каргопольский аэродром для борьбы с вражеской авиацией;

— дислокации небольших гарнизонов воинских частей в Коношском, Каргопольском, Приозерном, Няндомском, Плесецком районах;

— ускоренной передислокации в Каргополь военного училища;

— формировании из состава находящихся в области войск НКВД — 4-го погранотряда, 172-го полка и 6-го железнодорожного батальона специальной роты автоматчиков для борьбы с забрасываемыми на территорию области вражескими парашютистами — диверсантами, подчиненную УНКВД.

При этом обращается внимание на то, что более месяца вся нагрузка по розыску диверсантов ложится на истребительные батальоны, состоящие преимущественно из комсомольского и партийного актива районов, оторванных от основной работы в течение 1 и более месяцев и требуемых райкомами ВКП(б) к отзыву.

Обращение Малькова удовлетворено лишь в выделении военным советом АрхВО 25 автоматов. В более серьезной поддержке на тот момент ему было отказано.

Первый вывод об особом характере разыскиваемой вражеской диверсионной группы представил наркому Л.П. Берия, командированный Центром в Архангельскую область для общего контроля над розыском начальник 3-го управления НКВД СССР П.Т. Куприн. В своем направленном 3 октября нарочным докладе с места событий он отмечает, что предварительное ознакомление с картами (обнаруженными при убитых немецких разведчиках. — А.К.) на месте дает основание предполагать, что разведчики по заданию генштаба отрабатывают разведывательные данные, связанные с подготовкой военной операции в направлении озера Лача и станции Коноша… По оценке П.Т. Куприна, озеро Лача имеет в длину примерно 45 км и шириной 15–20 км и представляет серьезную базу для выброски десантов с гидросамолетов. О серьезности проводимой разведывательной подготовки, по его мнению, свидетельствует интенсивная работа группы разведчиков со своим центром и постоянная поддержка их путем выброски продовольствия и питания для рации… С учетом данных советской радиоразведки был организован оперативный розыск в полосе между Коношей и озером Лача шириной 20 и длиной 80 км.

Запланированный срок действия диверсионных групп ограничивался 6 неделями. После чего ее участникам было обещано возвращение и служба в тыловых подразделениях. Результаты проведенной работы должны были учитываться при реализации главного замысла — масштабном десантировании с целью захвата железнодорожной магистрали Архангельск — Вологда. В числе возможных задач ставилось овладение слабоукрепленной Вологдой. Существенная роль при этом отводилась захвату и привлечению на свою сторону контингента расположенных вдоль железной дороги лагерей и спецпоселений в количестве до 200 тыс. человек.

Принимаемые УНКВД контрмеры препятствовали реализации вражеских замыслов. Диверсанты умело уходили от преследования, но не могли в срок выйти к обусловленным местам для их приема на борт. Двое погибли в столкновении 27 сентября. Об изменившихся настроениях, разыскиваемых свидетельствуют дневниковые записи Тарту и Рандмяе — от идиллических описаний природы и юношеского задора первых дней не осталось следа. В записях все чаще встречаются жалобы на голод, ссоры. Впрочем, надежда на скорый исход оставалась. «Теперь мы подошли к конечной цели, и дальнейшее не зависит от нас. Увидим, как это удастся, видно, что нам везет» — делает запись в дневнике 21 октября Рандмяе.

Развязка приближалась. Многочисленные следы, обнаруженные места стоянок, грузовые парашюты, интенсивный радиоконтроль, обеспечивавший не только пеленг, но и расшифровку радиограмм позволяли контрразведчикам сконцентировать значительные силы в районе предполагаемого нахождения противника. Очередной раз след противника был обнаружен 18 октября.

21 октября был осуществлен пеленг радиостанции диверсантов, указывающий на пребывание диверсантов на восточном побережье озера Лача. Незамедлительно, в 01 ч. 30 мин. 22.10 дополнительно к имеющимся силам на катере и барже в район расположения диверсантов, была направлена рота курсантов Каргопольского пехотного училища, с задачей высадки группами на восточном берегу озера, обнаружения и захвата диверсантов. В случае посадки вражеского самолета на озере необходимо было воспрепятствовать увозу диверсантов и захватить самолет.

В тот же день диверсанты действительно подошли к восточному побережью озера Лача, командир Рягастик снова разбил всех на 2 группы с учетом веса и роста каждого (очевидно, самолет не имел возможности забрать всю группу за один заход. — А.К.). Диверсанты провели ночь в надежде на скорое возвращение.

Из дневника Х. Тарту: «22 октября в 8.45 на озеро Лача прибыл самолет, по которому русские открыли огонь. Поднялись (6 человек. — А.К.), через 35 минут вынужденная посадка. Рягастика и двух немцев оставили в разбитом самолете тяжелоранеными, которых сами пристрелили».

Диверсант Тягесте, находившийся во второй группе, поясняет на допросе: «Вторая группа от места посадки самолета находилась в 4–5 км. В связи с обстрелом самолета, мы отошли от берега озера Лача 100 метров и спрятались в кусты, мимо нас прошла группа красноармейцев человек 20–30, но они нас не заметили. В этот же день в 12.30 к озеру Лача прилетал 2-ой самолет в сопровождении 2-х истребителей. Самолет сделал несколько кругов над озером. Мы для того, чтобы нас заметили с самолета, вышли из кустов и подошли к берегу. В это время нас обнаружили красноармейцы, завязалась перестрелка, в результате чего, со слов Тедера, он убил одного красноармейца».

Взлет самолета с озера на глазах сотен курсантов стал возможен не только благодаря дерзости противника, удаленности позиций красноармейцев на 400 и 800 метров водной преграды с разных сторон, но и выхода из строя после 59 выстрелов единственного пулемета, а также растерянности одного из командиров, побоявшегося открывать пулеметной огонь по взлетающему над ним самолету из опасения ответного огня, которым баржа со множеством бойцов могла быть потоплена. Огнем прибывших в сопровождение ко второму гидросамолету 2 «Мессершмиттов» были убиты 1 боец и 1 колхозница, ранены 3 человека.

На розыск оставшейся на земле группы диверсантов были брошены 2 роты курсантов пехотного училища, группа бойцов 172-го полка войск НКВД и отряд стрелков. В 14 ч. 3 курсанта в юго-западной части Кинемского болота столкнулись с диверсантами, в результате чего один из курсантов убит, второй ранен, а третий отступил, не открыв огня, и доложил командиру взвода о случившемся. Ввиду темноты командир взвода дальнейшее преследование прекратил. После получения сообщения о столкновении был выслан отряд бойцов охраны лагеря с 2 собаками. В 23 ч. командир отряда сообщил об утере следа.

Уход самолета с диверсантами мог стать неутешительным итогом 2-месячных розысков и иметь самые трагические последствия. И все-же проделанная работа не была напрасна: после подъема самолета с озера Лача постами ВНОС было зафиксировано кружение гидросамолета и посадка в Юнгозере Пудожского района, которая подтверждалась сообщением начальника Пудожского РО НКВД и высланной воздушной разведкой. В результате обследования самолета были установлены пулевые пробоины маслобаков в левом моторе. На борту самолета находились трупы 2 немцев в военной форме и 1 финна в форме, которой были снабжены диверсанты. Оставшиеся 4 диверсанта, предположительно, ушли с самолета и продвигались в западном направлении для перехода линии фронта.

Итак, полного провала не было. Розыск двух разделенных теперь десятками километров вражеских групп продолжался по горячим следам. По итогам событий на озере Лача нарком Берия подписывает гневное письмо в адрес представителя НКВД Куприна и начальника УНКВД Малькова: «Несмотря на своевременное получение вами неоднократных точных ориентировок о местонахождении разыскиваемых диверсантов, вы не сумели до сих пор организовать их поимку или ликвидацию. Более того, диверсанты не раз настигались вашими опергруппами и, тем не менее, им удавалось уходить от преследования безнаказанно. Во время посадки вражеского самолета на озеро Лача, взявшего на борт на виду у опергруппы трех диверсантов, вами была проявлена непростительная растерянность. Преследование оставшихся на берегу диверсантов было организовано бестолково, и операция сорвалась. Все это происходит вследствие недостаточно серьезной организации вами операции и отсутствия настойчивости в преследовании диверсантов. По последним данным радиоразведки НКВД СССР, диверсанты находятся в районе оз. Белое, голодают, просят прислать продовольствие, сапоги и плащи. Таллин предлагает им двигаться на юг. В связи с этим, во исполнение данных вам ранее указаний по обеспечению изъятия или ликвидации диверсантов предлагаю: … строго обязать оперативных работников и командный состав, … предупредив о личной ответственности за срыв операции и безнаказанный уход диверсантов».

Очевидно, Куприн, Мальков, а также подчиненные им командиры и бойцы понимали всю возложенную на них меру ответственности. Непрекращавшийся 2-месячный розыск продолжался. Уставшие, оголодавшие диверсанты теряли терпение, им не хватало сил на поддержание бдительности и соблюдение всех мер конспирации. 24 октября диверсанты из совершившего аварийную посадку самолета обстреляли в деревне Наволок Пудожского района группу колхозников, отобрали у них хлеб и бежали в лес…». 28 октября около оз. Лешозеро рыбаками обнаружена банда диверсантов в количестве 6 человек, интересовавшихся путями на Пудож, Каргополь и Повенец, воинскими частями и другими данными. После опроса эстонцы сняли с рыбаков болотные сапоги и на лодке переправились на восточный берег Лешозера. В тот же день 2 диверсантов обнаружены в 3 км от д. Тиховоозеро, в ходе перестрелки им удалось скрыться.

Задержание указанной группы было «произведено в отдельном пустующем бараке, расположенном на левом берегу реки Водла в 20 метрах от воды… разведывательно-поисковой группой 1 взвода 2 роты 185 Отдельного стрелкового батальона войск НКВД по охране тыла фронта 7 Отдельной армии в составе: старший группы — младший сержант Мищенко, ручной пулеметчик красноармеец Айкин, стрелки Степин и Еремкин…».

Разведывательно-поисковая группа обнаружила подозрительный барак после ночного перехода 2 ноября в 5.30 утра. Опасаясь засады противника, было решено отложить его проверку до наступления светлого времени. В 7.00. из барака донесся неясный стук, что подтвердило вероятность нахождения в нем диверсантов. В 7.30 младший сержант Мищенко распахнул дверь барака. Стрелки подстраховывали его у окон, пулеметчик занял огневую позицию в 20 метрах. Внезапность была на стороне красноармейцев. Опытные диверсанты, не выставившие караул, растерялись. По команде Мищенко подняли руки, попытка сопротивления одного из немецких пилотов была пресечена тычком винтовки в живот. 4 диверсантов и 2 немецких пилота были выведены из барака и положены лицом на землю. При этом один из пилотов до производства обыска застрелился. В отчете по проведению операции отмечено: «Весь состав группы действовал умело и решительно, проявили пограничную сноровку, что обеспечило задержание большей по численности и хорошо вооруженной развед. группы противника… Полное оцепление барака, неожиданность нападения РПГ на противника, повторение команды «Руки вверх» всем составом наряда создало у противника впечатление оцепления их большой группой, ошеломило и парализовало из силы — противник сдался без сопротивления».

Оставшаяся в районе оз. Лача группа диверсантов очередной раз была настигнута 1 ноября, в ходе перестрелки ранение получил начальник коношского райотдела Жигарев. Заместитель наркома Кобулов указывает начальнику Транспортного управления Тимофееву: «как бы опять не прозевали. Держите связь и теребите (Куприна и Малькова. — А.К.)».

Сведений о том, что оставшаяся на озере Лача группа диверсантов знала о судьбе снятых с озера 22 октября своих товарищей, не имеется. Очевидно, не знала. Диверсанты были деморализованы неудавшейся эвакуацией, голодом (из шифртелеграммы от 4 ноября: «Есть ли надежда получить от вас продукты или нет? Если есть — вышлите, место нахождения старое. Отвечайте немедленно. Просим — голодаем») и бесконечной необходимостью уходить от преследования: «От озера Лача наша группа пошла к озеру Белое. По дороге встретились с патрулем, но от преследования сумели уйти. Дали в Таллин радиограмму, просили к озеру Белое прислать самолет, в чем нам отказали и предложили идти к реке Кинема. От реки Кинема направились к лагерю, где была встреча 2-х групп. На месте лагеря нашли продукты. В том месте еще раз были обнаружены красноармейцами, которые открыли стрельбу, но нам удалось скрыться.

По дороге еще несколько раз подвергались обстрелу. Мы шли на юг по направлению реки Ковша. В этом месте я убил розыскную собаку. Рооберг заболел, отстал от группы и умер в лесу (в действительности — убит при задержании 7 ноября. — А.К.). Позже заболел Кривайн и мы решили пойти в деревню Дальне-Зеленое и сдаться. Следуя к деревне, встретились с отрядом красноармейцев, которые открыли стрельбу, после чего мы без сопротивления сдались…».

8 ноября Куприн и Мальков сообщают в Москву из Каргополя об окончании операции по розыску диверсантов: «6 ноября оперативный отряд начал активное преследование диверсантов, 7 — настиг группу в результате чего был убит 1 диверсант. 8 ноября утром в районе Дальне-Зеленая Коношского района были захвачены живыми остальные 5 диверсантов. При них взята 1 рация, 3 автомата, 1 винтовка, 5 пистолетов и др. имущество.

Таким образом, 2 группы в составе 13 человек, которые были высажены 1–2 сентября (так в тексте, в действительности — 31 августа и 1 сентября. — А.К.) в р-не Коноша-Каргополь на 8 ноября ликвидированы полностью. Из них: 2 убито 27.09., 1 при посадке в самолет на озере Лача 22.10., 1–7 ноября, 4 захвачены 185 батальоном погранвойск и 5 человек захвачено оперотрядом УНКВД».

На доложенном наркому меморандуме по итогам операции первая благожелательная запись Берии: «Получилось хорошо, надо заполучить подробности и проинформировать членов правительства». 9.11.42 г. На следующий день сообщение было разослано Сталину и Молотову.

В ходе операции изъято 5 баз с продовольствием и снаряжением, 2 коротковолновых приемо-передаточные рации, аппарат для подслушивания телефонных переговоров, шифры и коды, топографические карты, 9 немецких автоматов, 13 пистолетов, 1 винтовка финского образца и 13 тыс. патронов. Подбит и захвачен гидросамолет «Хейнкель–111», присланный для эвакуации разведчиков. Зафиксировано направление в разведцентр около 200 радиоразведывательных донесений.

Указанные шифрограммы диверсантов в большей части не несли содержательного характера, а касались вопросов установки связи, места сброса продовольствия, эвакуации и пр. Очевидно, наиболее ценная информация, на основании которой немецкое командование могло сделать вывод о целесообразности масштабной высадки десанта в южных районах Архангельской области, должна была быть передана лично, по возвращении группы в свой разведцентр. Однако не только ее отсутствие, но и сам факт проведения масштабных контрдиверсионных мероприятий, с активным участием в них местного населения, рассматривавшегося ранее немецкой разведкой в качестве возможного подспорья, привели к отказу Абвера от первоначального замысла.

Ф.С. Мусин, М.С. Логачев

Особенности агентурно-оперативной, разведывательной и зафронтовой работы пограничных войск НКВД по охране тыла Действующей Красной армии в годы Великой Отечественной войны (1941–1942 гг.)

Нападение нацистской Германии и ее союзников на СССР создало тяжелые условия на фронте и сложную обстановку в тылу Действующей Красной армии (ДКА). Ситуация осложнялась активной подрывной деятельностью разведорганов Германии, которым отводилась особая роль по дестабилизации тыла Красной армии.

Деятельность немецкой разведки носила многовекторный характер: от разжигания национальной вражды, подрыва веры и доверия к руководству страны и командованию Красной армии, до массированного воздействия на коммуникации в тылу советских войск, нарушения управления войсками, уничтожения материальных запасов в тылу[412].

Для решения поставленных задач на советско-германском фронте были сосредоточены основные силы и средства разведывательного аппарата противника. Они были представлены органами военной разведки и контрразведки (абвером, полицией безопасности и СД, имперской безопасности — РСХА, гестапо), разведкой министерства иностранных дел и иностранного отдела министерства пропаганды. Стоит также отметить, что разведывательную, диверсионную и иную подрывную деятельность на территории СССР кроме Германии в годы Великой Отечественной войны, в том числе и в прифронтовой полосе, проводили Финляндия, Румыния, Япония, Британия, Франция, Турция, Иран и Афганистан.

Одним из важнейших условий успешных боевых частей и подразделений пограничных войск НКВД по охране тыла ДКА с первых дней войны было создание системы охраны войскового тыла. Следует подчеркнуть, что охрана прифронтовой полосы была предусмотрена мобилизационными планами и являлась задачей военного времени. Например, в ст. 154 Устава тыла Красной армии 1941 г. отмечалось, что к силам и средствам охраны армейского тыла относились и части войск НКВД СССР[413].

В соответствии с приказанием заместителя народного комиссара внутренних дел по войскам генерал-лейтенанта И.И. Масленникова от 26 июня 1941 г. № 31 все войска НКВД (пограничные, оперативные, по охране особо важных предприятий промышленности, по охране железнодорожных сооружений, конвойные), оказавшиеся в районе боевых действий, были привлечены к охране тыла ДКА.

Задачи частей, привлеченных к охране тыла ДКА, были определены в директиве ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 29 июня 1941 г., приказах НКВД, а также в решениях командования и военных советов фронтов, в оперативном подчинении которых они находились. На каждом фронте они определялись в зависимости от складывавшейся обстановки, но в целом сводились к следующему: ведение борьбы с диверсиями, шпионажем и бандитизмом; борьба с дезертирством и мародерством; наведение порядка в войсковом тылу (очистка тыловых дорог от беженцев, обеспечение подвоза и эвакуации, бесперебойной работы проводной связи, сбор трофейного имущества).

Первоначально на служебно-боевой деятельности войск, обеспечивавших охрану тыла, сказывалась недооценка важности борьбы с подрывной работой немецкой разведки, не учитывалось значение и зависимость результатов боевых действий на фронте от состояния и работы войскового и оперативного тыла. Зачастую воинские части НКВД снимались с охраны тыла и привлекались к участию в боевых действиях. Это происходило даже тогда, когда командующими армиями, командирами корпусов и дивизий Красной армии не были исчерпаны все имевшиеся в их распоряжении войсковые силы и средства.

Именно поэтому большинство соединений и частей войск, выполнявших задачи по охране тыла, оказались с первых дней войны втянутыми в боевые действия (более 74 тыс. чел.)[414].

Создавшаяся неблагоприятная оперативная обстановка в тылу Красной армии к началу 1942 г. позволила Германии создать на территории СССР разветвленную сеть разведывательных и диверсионных школ. Это стало возможным из-за нерациональной расстановки сил и средств войск НКВД по охране тыла военным руководством фронтов и необъективной оценки угроз государственной безопасности в первый период войны. В последующем это привело к значительному увеличению количества агентов разведывательно-диверсионных органов врага на территории СССР.

Анализ обстановки выявил острую необходимость охраны войскового тыла, с целью наведения строгого порядка и стабилизации оперативной обстановки в интересах обеспечения всесторонней помощи Красной армии. В связи с этим для организации и выполнения служебных задач по поддержанию установленного порядка на отдельных направлениях войскового тыла в июле 1941 г. были созданы аппараты охраны направлений. На начальников охраны направлений возлагалась ответственность за поддержание порядка на дорогах, контроль и оказание помощи в работе дорожно-эксплуатационных постов.

Службу заграждения на направлениях осуществляли контрольно-пропускные пункты (КПП), сформированные из командного состава. В задачи КПП входило: задержание одиночек и групп военнослужащих и транспорта, передвигавшихся без разрешения соответствующих начальников за пределы тыла фронта; регистрация всех воинских частей и транспорта, двигавшегося в сторону фронта; фильтрация беженцев, передвигавшихся за пределы фронта. Для приема прибывавших одиночек и команд военнослужащих, задержанных в тылу, были сформированы сборные пункты.

Для остановки наступления противника советское командование продолжало принимать меры по стабилизации фронта и усилению действующих армий. Но несмотря на предпринимаемые меры, частями и подразделениями пограничных войск НКВД по охране тыла ДКА в условиях отхода армейских частей оперативная работа велась слабо, а в ряде случаев она совсем прекратилась. Это было обусловлено их непродолжительным пребыванием на одном участке ответственности, что затрудняло создание агентурно-оперативной сети. Кроме того, в начальный период войны отсутствие единого органа управления охраной войскового тыла и нормативной правовой основы, определявшей задачи оперативным и разведывательным органам, привело к снижению значимости задач по охране тыла ДКА, недостаточному руководству агентурно-оперативной работой и контролю со стороны Главного управления пограничных войск (ГУПВ).

Следовательно, деятельность пограничных войск НКВД по охране тыла отличалась от охраны государственной границы не только динамикой, сложностью и многообразием выполняемых задач, но и значительными организационными трудностями, преодоление которых требовало немалых усилий со стороны органов управления всех уровней. Принятые меры привели к тому, что организация службы по охране войскового тыла фронтов к концу 1941 г. представляла стройную систему, включавшую в себя следующие элементы: заградительные отряды, заставы, комендатуры, контрольно-пропускные и фильтрационные пункты. Охрана тыла ДКА в период вынужденного отступления советских войск организовывалась по направлениям.

Тыл в надежных руках

Переход Красной армии от оборонительных действий к наступательным потребовал от руководства войск охраны войскового тыла создания службы на широком фронте по рубежам и привлечения значительного количества сил и средств.

В начале 1942 г. одним из главных направлений деятельности войск НКВД по охране являлась борьба с агентурой противника. Это было связано с тем, что на оккупированной территории СССР были созданы особые центры для получения и обработки разведданных, а также засылки агентов за линию фронта. В этих целях руководством ГУПВ были проведены организационно-штатные изменения, в ходе которых пограничные отряды переформировали в пограничные полки, а разведывательный аппарат из штатов был исключен. Вместо последних были введены должности заместителя начальника штаба полка и заместителя начальника командира батальона по разведке. Вместе с тем, документы свидетельствуют, что они не могли обеспечить организацию и ведение агентурно-оперативной работы из-за их использования не по прямому назначению и привлечения к решению общевойсковых задач по организации разведки и следственной фильтрации. Эти факторы в условиях отхода частей Красной армии привели к ослаблению разведывательной и агентурной работы в прифронтовой полосе позволили спецслужбам Германии дестабилизировать обстановку в тылу ДКА.

В дальнейшем, в условиях стабилизации фронта, особенно на юге и юго-западе, агентурно-оперативная работа частей и подразделений пограничных войск НКВД по охране тыла была развернута более активно, с учетом недостатков в период отхода частей Красной армии. Оперативным и разведывательным органам были поставлены специальные задачи по наведению в тылу ДКА порядка, выявлению и задержанию агентуры противника не только забрасываемой из-за линии фронта, но и оставленной немцами при отступлении, а также задачи по очистке войскового тыла от предателей, немецких ставленников и пособников. Эти задачи обусловливали и требовали кардинально улучшения агентурно-оперативной работы.

17 января 1942 г. из-за изменения характера действий Красной армии и в целях совершенствования оперативной и разведывательной деятельности был издан приказ НКВД СССР. В штаты пограничных полков и батальонов были включены должности заместителя командира роты по разведке, а на ГУПВ возлагалось руководство анентурно-оперативной работой частей и подразделений пограничных войск НКВД по охране тыла ДКА.

В марте 1942 г. ГУПВ была разработана директива об организации агентурно-оперативной работы в частях и подразделениях пограничных войск НКВД по охране тыла фронтов. В ней были поставлены конкретные задачи, определены способы и средства их выполнения, а также установлен порядок отчетности. Директива по агентурно-оперативной работе ставила перед пограничными войсками НКВД по охране тыла ДКА новые специальные задачи по выявлению и ликвидации групп противника, оставленных в тылу наших войск или перебрасываемых через линию фронта с диверсионно-разведывательными целями; выявлению и задержанию агентуры противника (шпионов, диверсантов, террористов и сигнальщиков); борьбе с бандитизмом, дезертирством и мародерством; вскрытию и пресечению деятельности по распространению пораженческих и провокационных слухов, дезорганизаторов тыла и прочих контрреволюционных элементов; очистке населенных пунктов освобожденных Красной армией от ставленников и пособников Германии; выявлению и изъятию оружия, боеприпасов и других военных материалов и имущества находящихся у населения; обеспечению разведывательными данными служебной и оперативно-боевой деятельности пограничных войск НКВД по охране тыла ДКА.

В дополнение к директиве разведывательным отделом ГУПВ в марте 1942 г. были разработаны и направлены частям и подразделениям пограничных войск НКВД по охране тыла Северо-Западного, Брянского, Юго-Западного и Южного фронтов директивы и ориентировки по агентурно-оперативной работе.

Принятые руководством НКВД СССР управленческие решения по совершенствованию оперативно-разведывательной деятельности позволили уже по итогам 1 квартала 1942 г. повысить результативность на данном направлении. В частности, за период с января по март 1942 г. частями и подразделениями пограничных войск НКВД СССР по охране тыла ДКА в результате агентурно-оперативных мероприятий выявлено и разоблачено шпионов, диверсантов и террористов — 570, дезертиров и изменников родины — 9 334, ставленников и пособников врага — 1 427, бандитов — 56, прочих деструктивных элементов — 24 227. Для сравнения за весь 1941 г. было задержано — 31 511 чел.[415]

Следует заметить, что проведенный анализ отчетов агентурно-оперативной работы частей и подразделений пограничных войск НКВД по охране тыла ДКА, а также докладов начальников пограничных войск НКВД по охране тыла фронтов «О состоянии агентурно-оперативной работы пограничных частей и подразделений по охране тыла фронтов» за период 1941 г. и 1 квартал 1942 г., позволил выявить наиболее характерные виды подрывной деятельности спецслужб Германии в тылу ДКА. Так, к основным направлениям подрывной работы Германии в тылу Красной армии относились шпионаж, диверсионная и террористическая деятельность, а также проведение пропагандистской деятельности среди населения оккупированных территорий в целях их дальнейшей вербовки и использования в качестве ставленников и пособников Германии.

Шпионаж проводился в целях получения информации о дислокации штабов Красной армии; численном составе гарнизонов; наличии и расположении в районах наступления немецких войск аэродромов, посадочных авиаплощадок, их численности и типах базирующихся на них самолетов; численности и путях движения подходящего к фронту резерва Красной армии; деятельности и виде войск действующих на фронтах их численности, нумерации, национальном составе и вооружений; расположении складов с боеприпасами, кроме получения разведывательных данных ставились задачи по проведению среди красноармейцев агитации за добровольный переход и сдачу в плен к немцам.

Диверсионная и террористическая деятельность осуществлялась путем разборки железнодорожных путей для крушения поездов и нарушения движения; установления на железнодорожных станциях скопления военных эшелонов и сигнализирования ракетами немецким самолетам мест бомбежки; отравления водоемов и пищи частей Красной армии; убийства командиров, политработников и военнослужащих Красной армии; розыска и выдачи немцам местоположения партизанских отрядов; убийства партийно-советского актива.

Деятельность ставленников и пособников Германии была направленна на сохранение и передачу немецким войскам продовольствия и скота, которые обманным путем не были эвакуированы в тыл страны; выявление по заданию немцев партизан, коммунистов, скрывавшихся на оккупированной территории и военнослужащих Красной армии, выходивших из окружения, и иная всесторонняя помощь немецкой армии.

Таким образом, к концу марта 1942 г. руководством ГУПВ была выстроена эффективная организационно-штатная структура пограничных войск НКВД по охране тыла ДКА. Созданная нормативная правовая база, определила задачи, формы и способы служебно-боевой и оперативно-служебной деятельности частей и подразделений пограничных войск НКВД по охране тыла в ходе оборонительных и наступательных действий Красной армии. Оперативно-разведывательными органами ГУПВ впервые была проанализирована и систематизирована информация о формах, способах и методах работы немецких спецслужб.

В основу тактики пограничных войск НКВД по охране тыла ДКА в начальный период войны были положены формы оперативно-служебного применения и способы действий пограничных войск, свойственные для охраны государственной границы в мирное время. После контрнаступления советских войск в конце 1941 г. они трансформировались в формы оперативно-разведывательной деятельности. Это было обусловлено изменением характера решаемых специальных задач. Если в первые месяцы войны система охраны тыла заключалась в наведении твердого порядка в войсковом и оперативном тылу, то в условиях стабилизации фронта и наступательных действий Красной армии на первый план выдвинулась задача по выявлению и задержанию агентуры противника, ликвидации диверсионно-разведывательных и войсковых групп, изменников Родины и других враждебных элементов.

В.П. Галицкий

Измена Родине в форме перехода на сторону врага и борьба с ней отечественных органов госбезопасности во фронтовых условиях (1941–1945 гг.)

Постоянными спутниками войн являются предатели, военнопленные, дезертиры и т. п. Так, в ходе Первой мировой войны воюющими сторонами было захвачено около 10 млн. военнопленных, а в годы Второй мировой войны их численность превысила 20 млн. человек. Количество военнопленных прямо зависит от численности участвующих в войне войск и характера боевых действий. В годы Второй мировой войны советскими войсками было захвачено свыше 4 млн. военнопленных. Основная их масса была репатриирована на родину к маю 1950 г. Остальные военнопленные (привлеченные к уголовной ответственности за военные преступления на территории нашей страны) были репатриированы к концу 1956 г. Средний срок пребывания в плену колебался от 2 до 10 лет. Эти и другие обстоятельства побудили многие государства принять правовые акты, регулирующие режим содержания военнопленных и их статус.

В числе военнослужащих противника, захваченных Красной армией в годы Великой Отечественной войны, оказались граждане не только Германии, Японии, Италии, Румынии, Финляндии, объявивших войну СССР и воевавших с ним, но и временно оккупированных гитлеровцами многих европейских государств, а также граждане ряда латиноамериканских и других стран. Всего среди военнопленных были учтены граждане 33 государств и 45 национальностей, воевавших на стороне гитлеровской Германии[416].

По оценочным данным автора во вражеском плену в период войны 1939–1945 гг. оказалось около 6 млн. советских военнослужащих, из них около 4 млн. погибло по разным причинам (в основном в результате голода и болезней) и лишь около 2 млн. возвратилось домой, более 450 тыс. остались на жительство в странах Западной Европы и Америки. Участие представителей различных народов СССР в составе вооруженных сил фашистской Германии составило 1 181 000 человек, из них среди советских военнопленных и населения оккупированных областей было завербовано 939 500 человек. Из них русские, украинцы и белорусы составили около 230 тыс. человек, которые непосредственно воевали на стороне немцев, остальные служили во вспомогательных, охранных и т. п. частях.

Учитывая сложную обстановку начавшейся войны, вся власть в нашей стране перешла к Государственному комитету обороны (ГКО), который был образован 30 июня 1941 г., а его Председателем назначен И. В. Сталин.

Со стороны фашистской Германии и ее сателлитов наблюдалось бесчеловечное отношение к советским военнопленным. Наиболее жестоким это отношение было в Германии и Финляндии[417]. Не смотря на это, переходы на сторону немцев все же имели место. Причины совершения такого рода преступлений были разные. Наиболее опасными были преступления, квалифицировавшиеся как измена Родине в форме перехода на сторону врага.

Правовая характеристика понятия «Измена Родине в форме перехода на сторону врага».

17 июля 1941 г. ГКО постановил: «Главной задачей особых отделов на период войны считать решительную борьбу со шпионажем и предательством в частях Красной армии и ликвидацию дезертирства в непосредственно прифронтовой полосе»[418]. При этом «предательство» в советском военном законодательстве трактовалось расширительно: это и дезертирство, это и переход на сторону врага, это и добровольная сдача в плен, это и самовольное оставление боевых позиций без разрешения командного состава, членовредительство и т. п.

В данной работе мы остановим главное внимание на измене Родине в форме перехода на сторону врага (далее — измене Родине), как наиболее общественно опасном преступлении в условиях войны. Борьба с изменой Родине в период Великой Отечественной войны была головной болью, как для военной контрразведки, так и для военного командования и политорганов Красной армии и Военно-морского флота.

Рассматриваемая в статье форма измены Родине является характерной только для условий военного времени. Изучение руководящих документов отечественных органов госбезопасности, научных и документальных источников, освещающих деятельность органов военной контрразведки в военное время, свидетельствует о том, что в условиях операций фронтов, флотов в военное время, общественная опасность измены Родине со стороны советских граждан значительно возрастала. Она особенно усиливалась, если данный вид преступления совершался военнослужащими частей и соединений фронтов, флотов, находящихся в постоянном соприкосновении с войсками противника. И вот почему.

Во-первых, все военнослужащие, которые в период Великой Отечественной войны переходили на сторону врага (независимо от того, каким способом и по каким мотивам), подвергались тщательному опросу сотрудниками спецслужб или военного командования противника[419], а отдельные изменники Родины заранее собирали секретные сведения для передачи их врагу. Подобные действия военнослужащих иногда наносили значительный ущерб советским войскам[420].

Во-вторых, военное командование фашистской Германии использовало определенную часть изменников для осуществления враждебного идеологического воздействия не только против войск фронтов, флотов, находящихся в постоянном боевом соприкосновении с ним, но и против советского общества в целом. Изучение оперативных и следственных материалов на лиц, изменивших Родине в рассматриваемой форме в период Великой Отечественной войны, свидетельствует о том, что военно-разведывательными и пропагандистскими службами фашистской Германии только для склонения советских военнослужащих к измене Родине в форме перехода на сторону врага использовалось 25 % от общего количества изменников.

В-третьих, опасность этого вида особо опасного государственного преступления в условиях войны увеличивалась потому, что из числа изменников Родины противник готовил шпионов, диверсантов, террористов, пропагандистов и т. п., которых он использовал в политической и вооруженной борьбе с Советским Союзом, о чем прямо говорится в его официальных документах[421].

Особое значение противник придавал распространению специальных листовок с пропагандой добровольного перехода на его сторону. Характерным примером является листовка без пропуска, изъятая военной контрразведкой 23 сентября 1941 г.[422]: «Товарищи Командиры и Бойцы! Сталин предал вас и вашу страну. Он и его агитаторы вам до последней минуты говорили, что Англия является страной наглого капитализма и ярым врагом рабочего класса. Теперь Сталин со своими жидовскими прихвостнями заключает договор с английским королем и жидами капиталистами.

За эту жидовско-капиталистическую сделку посылают вас против истинного социализма и немецкого народа. Мы выгнали всех жидов и спекулянтов из нашей Родины истинного социализма и работаем на благо всех трудящихся. Немецкая непобедимая армия перешла на всем протяжении сталинскую линию. Заняты Смоленск, Двинск и Псков. Наши могучие танки стоят у Ленинграда и Киева. Больше 7 000 ваших самолетов разбито и уничтожено.

Командиры и Бойцы!

Перебегайте к нам массами. Больше 1.000.000 ваших товарищей находятся у нас, с ними хорошо обращаются, они получают еду лучше, чем в Красной армии. Бросайте оружие. Перебегайте к нам! Не проливайте вашу кровь за предателей жидов».

В условиях первого периода войны, периода отступлений и поражений такого рода листовки негативно воздействовали на военнослужащих частей и соединений во фронтовых условиях. Часть из них поддавалась влиянию фашистской пропаганды и переходила на сторону немецких войск, чем наносила существенный вред нашим войскам. Будучи сиюминутными источниками информации, они позволяли противнику наносить точечные удары по позициям наших войск.

На повышенную общественную опасность измены Родине в военное время и ее последствий неоднократно обращал внимание и В.И. Ленин. Он, в частности, писал, что «измена левого эсера Муравьева в прошлом году (1918. — Ред.) на Восточном фронте стоила жизни десяткам тысяч рабочих и крестьян в войне с белогвардейцами…». И далее: «В прошлом году, когда Муравьев совершил измену, он едва не открыл всего фронта и навлек целый ряд тяжелых поражений»[423]. Поэтому не случайно измена Родине признается тягчайшим преступлением перед народом.

Изучение опыта борьбы органов военной контрразведки с изменой Родине в период Великой Отечественной войны свидетельствует о том, что в военное время переход на сторону врага возможен не только в одиночном порядке, но и в составе изменнических групп. Естественно, что групповая измена Родине значительно опаснее, чем измены одиночные[424]. Анализ содержания документальных материалов, отражающих борьбу органов военной контрразведки с изменой Родине в рассматриваемой форме показывает, что из всех изученных случаев перехода на сторону врага 85 % составляли случаи, когда предательство совершалось в составе изменнических групп. В качестве примера приводим статистические данные по измене Родине в форме перехода на сторону врага за сентябрь и октябрь 1942 года в Закавказском и Северо-Кавказском фронтах (см. таблицы 1 и 2).

Таблица 1. Предотвращенные измены Родине[425].

Примечание: В графе «групповые измены» показано: числителем — количество вскрытых изменнических групп, знаменателем — количество участников в изменнических группах.

Таблица 2. Изменившие Родине (перешедшие на сторону противника) [426]

Примечание: В графе «групповые измены» показано: числителем — количество вскрытых изменнических групп, знаменателем — количество участников групп, изменивших Родине.

Повышенная общественная опасность измены Родине в условиях войны состоит в том, что она в конечном итоге способствует достижению военным противником поставленной им цели в осуществлении непосредственного подрыва внешней безопасности СССР, его морального и материального потенциалов. Что касается определения понятия этой формы измены Родине, то в юридических источниках периода до Великой Отечественной войны регулировалось «Положением о преступлениях государственных», принятого 3-й сессией III созыва Центрального Исполнительного Комитета СССР 25 февраля 1927 г. (СЗ СССР 1927 г. № 12, ст. 123), ст. 133 Конституции СССР от 5 декабря 1936 г., УК РСФСР (1938 г.) и ст. ст. 581а — 581 г УК РСФСР с изменениями на 1 сентября 1943 г.[427]

Безусловно, что основным законом, квалифицирующим понятие «Измена Родине в форме перехода на сторону врага», была ст. 133 Конституции 1936 г., в которой говорилось, что: «Защита Отечества есть священный долг каждого гражданина СССР. Измена Родине: нарушение присяги, переход на сторону врага, нанесение ущерба военной мощи государства, шпионаж — караются по всей строгости закона, как самое тяжкое злодеяние»[428]. В ст. 581а УК РСФСР (1938 г.) и УК РСФСР (1943 г.) давалось более широкое понимание понятия «измена Родине»: «Измена родине, т. е. действия, совершенные гражданами СССР в ущерб военной мощи СССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу, караются — высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишением свободы на срок десять лет с конфискацией всего имущества». [20 июля 1934 г. (СУ № 30, ст. 173)][429]; ст. 581б «Те же преступления, совершенные военнослужащими, караются высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества. [20 июля 1934 г. (СУ № 30, ст. 173)]»; ст. 581в: «В случае побега или перелета за границу военнослужащего, совершеннолетние члены его семьи, если они чем-либо способствовали готовящейся или совершенной измене, или хотя бы знали о ней, но не довели об этом до сведения властей, караются — лишением свободы на срок от пяти до десяти лет с конфискацией всего имущества. Остальные совершеннолетние члены семьи изменника, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении к моменту совершения преступления, — подлежат лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири на пять лет». [20 июля 1934 г. (СУ № 30, ст. 173)] и ст. 581 г: «Недонесение со стороны военнослужащего о готовящейся или совершенной измене влечет за собой — лишение свободы на десять лет. Недонесение со стороны остальных граждан (не военнослужащих) преследуется согласно ст. 581 г [20 июля 1934 г. (СУ № 30, ст. 173)][430] усиливали ответственность военнослужащих и членов их семей за измену Родине.

Советские военнопленные в начале Великой Отечественной войны

Однако более конкретного рассмотрения содержания состава измены Родине в форме перехода на сторону врага в названных нормативно-правовых актах не давалось, что позволяло оперативному и следственному составу отечественных органов госбезопасности того времени несколько вольно и расширительно трактовать данное преступное деяние. И только после Великой Отечественной войны стали появляться научные исследования рассматриваемой формы измены Родине.

Авторы этих исследований (В.В. Назаров, Г.Е.Тарапака, В.П. Галицкий, К.Г. Фетисенко и др.) по-разному трактовали понятия и содержания содержание понятия рассматривакмой формы, что определенным образом влияло и на квалификацию данного преступления. Суть этих различий состоит в том, что в одних источниках подчеркивается необходимость факта установления контакта советского гражданина с военным противником, в других этот факт опускается, в-третьих — подчеркивается, что в данной форме измены Родине может предшествовать предварительный (физический) переход линии фронта на территорию, занимаемую военным противником, с целью установления с ним контакта, в-четвертых, этому не придавалось особого значения и так далее.

Вместе с тем, точное и полное определение понятия и содержания рассматриваемой формы измены Родине важно не только для объективного установления обстоятельств, целей и мотивов совершения данного вида особо опасного государственного преступления, но и для правильного и целеустремленного осуществления борьбы с ним. Отсутствие единого и правильного мнения по данной форме измены Родине не может способствовать качественной, заблаговременной подготовке оперативного состава органов военной контрразведки к борьбе с ней в военное время. Следует отметить, что данная форма измены Родине отсутствует в уголовном праве современной России. Хотя факты перехода на сторону противников советских и российских вооруженных сил в Афганистане и в Чечне имел место.

По мнению автора, наиболее точное понятие рассматриваемой формы измены Родине дается в учебнике «Уголовная ответственность за государственные преступления»: «Переход на сторону врага есть вступление гражданина СССР в контакт с военным противником Советского Союза с целью оказания ему содействия в нанесении ущерба внешней безопасности СССР»[431]. Этого понятия в основном придерживается в своей диссертации и К.Г. Фетисенко (1975 г.). Он указывал, что «переход на сторону врага — это вступление гражданина СССР в контакт с военным противником Советского Союза с намерением оказания ему содействия в ущерб государственной независимости, территориальной неприкосновенности или мощи СССР». Но, к сожалению, и в этих понятиях имеется ряд неясностей. В частности, сравнительный анализ этих двух понятий показывает, во-первых, что из их содержания не видно, в какой контакт (преступный или непреступный) и как должен вступить советский гражданин (по собственной воле или по принуждению), во-вторых, неясно, какое должно быть содействие (реальное или нереальное, умышленное или неумышленное).

Вместе с тем, изучение оперативной и следственной практики органов военной контрразведки, отражающей вопросы борьбы с рассматриваемой формой измены Родине в период Великой Отечественной войны, свидетельствует о том, что квалифицировать преступные действия советских граждан как измена Родине в форме перехода на сторону врага можно было только в том случае, если эти действия совершались ими после установления преступного контакта с военным противником (или с его представителями). Причем место установления этого контакта не имеет значения, то есть установление контакта может быть как с предварительным физическим перемещением лица через линию фронта на территорию, занимаемую войсками военного противника, так и без такового. Этой точки зрения придерживались и авторы «Научно-практического комментария УК РСФСР»[432]. Вопрос о месте установления преступного контакта достаточно полного освещения не нашел, хотя он имеет принципиальное значение при организации в осуществлении борьбы органов государственной безопасности в целом и органов военной контрразведки в частности, с данной формой измены Родине в военное время.

Учитывая вышеизложенное, автор попытался произвести некоторые уточнения в понятии и содержании рассматриваемой формы измены Родине в целях более глубокого рассмотрения этого преступного деяния. Изучение содержания оперативных и следственных документальных материалов, а также юридических источников, отражающих вопросы характеристики измены Родине, свидетельствует о том, что для раскрытия содержания данного вида преступления и его правильной квалификации в действиях, подозреваемых в измене Родине лиц важно установить, прежде всего, наличие: фактически установленного преступного контакта с военным противником (или с его представителями); антисоветской или иной враждебной цели данного преступления; умышленного содействия военному противнику (или его представителям), выражающегося в оказании ему реальной помощи в политической или вооруженной борьбе с Советским государством; прямого умысла, заключающегося в желании данного лица нанести вред внешней безопасности Советского государства; конкретной деятельности в пользу военного противника.

Непосредственным объектом преступного посягательства при измене Родине в рассматриваемой форме выступает внешняя безопасность СССР, то есть государственная независимость, территориальная неприкосновенность и военная мощь нашего государства. С объективной стороны данная форма измены Родине выражалась в посягательстве советского гражданина на внешнюю безопасность СССР. Эта форма измены Родине является преступлением с формальным составом, характеризующимся наличием общественно опасного деяния, которое совершается в военное время и после установления преступного контакта с военным противником или с его представителями. Данное преступление считается оконченным независимо от причинения или не причинения ущерба внешней безопасности СССР.

Поэтому измена Родине в рассматриваемой форме обычно оканчивалась самыми различными видами преступных деяний: добровольное поступление на службу в действующую армию или в карательные органы противника; выполнение разведывательных, диверсионных, террористических, пропагандистских и других подрывных заданий органов и служб военного противника; оказание помощи диверсионно-разведывательным группам, бандитско-повстанческим формированиям и подпольным группам противника, а также иным его подразделениям при их действии в тылу советских войск; участие в антисоветских, религиозных или иных враждебных нашему строю организациях, поддерживающих преступные контакты с военным противником и действующих в его интересах; ведение враждебной советскому народу пораженческой и иной подрывной агитации и пропаганды в интересах противника и по его заданию и т. д.[433]. Изменой Родине в данной форме могут являться и такие преступные действия, как отказ действовать с оружием или оставление поля сражения во время боя с целью оказания содействия противнику[434].

Причины и условия возникновения изменнических намерений в военное время и в боевой обстановке. Социальная структура советского общества в период Великой Отечественной войны была своеобразной. Такое своеобразие заключалось в том, что определенная часть советских людей была недовольна советской властью в силу системных репрессий (преследование за принадлежность к «эксплуататорским» классам, кулачеству, низкий уровень жизни, гегемония партийной власти, непосильные налоги, преследование за любые, даже не значительные высказывания недовольства действиями партийных и советских работников и т. п.). Это свидетельствует о том, что такие их отдельные формальные признаки, как негативное, а иногда и враждебное отношение к советской действительности, космополитизм, индивидуализм, корысть и т. п., проявляющиеся в поведении и образе жизни лиц, вынашивавших изменнические намерения, требуют внимательного отношения к изучению прошлого опыта и творческого учета его в будущем. При этом главное внимание целесообразно уделять социально-психологическому аспекту характеристики личности изменника. Это необходимо, прежде всего, для того, чтобы своевременно предотвращать возможные изменнические проявления среди военнослужащих в военное время. Не исключено, что в войсках фронтов, на флотах, ведущих операции на тех или иных театрах военных действий, в силу различных обстоятельств могут появиться отдельные военнослужащие, которые станут на путь измены Родине. Данное положение подтверждается опытом Великой Отечественной войны. Так, результаты анализа содержания оперативных и следственных материалов, отражающих борьбу органов военной контрразведки с изменой Родине, показывают, что это преступление, как правило, совершали лица, которым в той или иной мере было присуще: враждебное отношение к Советскому государству (такие лица составили 58 % от всех изученных случаев измену); негативное отношение к советской действительности (такие лица составили 42 % от всех изученных случаев).

Результаты проведенного анализа изученных фактов перехода на сторону врага в период Великой Отечественной войны дали возможность выделить следующие группы лиц, которые стали на путь измены Родине: лица, которые умышленно и заблаговременно, то есть, еще до призыва или мобилизации в Действующую армию, до прибытия на фронт, до пленения, до заброски в тыл военного противника вынашивали изменнические намерения. Эти лица составили 54 %; лица, изменившие Родине в форме перехода на сторону врага или вынашивавшие такие намерения вследствие низких морально-политических качеств и недостаточной психофизиологической подготовленности к жизни и деятельности в условиях военного времени (составили 44 %); лица, изменившие Родине или вынашивавшие изменнические намерения в результате острых межличностных конфликтов, иногда возникавших между отдельными военнослужащими на служебной или бытовой основе (составили 2 %).

На основании проведенного анализа можно сделать вывод, что изменнические, антисоветские и иные враждебные намерения у большинства лиц, ставших на путь измены Родине в период Великой Отечественной войны, были сформированы еще до прибытия на фронт. Изучение опыта борьбы органов военной контрразведки с изменническими проявлениями в войсках, а также научных трудов, освещающих вопросы возникновения и формирования изменнических намерений среди некоторой части советских граждан, позволяет высказать предположение, что в условиях войны, изменнические намерения возникали, прежде всего, среди тех лиц, которые до призыва или мобилизации в Вооруженные Силы СССР, либо непосредственно во время военной службы вынашивали изменнические намерения, были агентами иностранных спецслужб, состояли членами антисоветских или иных враждебных нашему обществу организаций и групп; имели враждебное отношение к советской действительности, деятельности ВКП (б) или Советского правительства; находились под негативным влиянием окружающей их социальной среды (иностранные граждане, отрицательно относящиеся к советской действительности; антисоветски настроенные лица; уголовные элементы и т. п.); систематически прослушивали антисоветские или иные враждебные коммунистической идеологии радиопередачи противника; боялись ответственности за совершенные государственные, воинские или общеуголовные преступления; имели отрицательные индивидуально-психологические качества в сочетании с неустойчивыми морально-политическими взглядами. Опыт Великой Отечественной войны свидетельствует, что в частях и соединениях фронтов, флотов, находящихся в постоянном соприкосновении с войсками противника, изменнические проявления возникали не только среди вышеперечисленных лиц, но и среди тех, которые еще до призыва на военную службу находились под негативным влиянием средств массовой информации и пропаганды противника, а также среди лиц, недостаточно профессионально и психологически подготовленных к ведению боевых действий в сложных условиях боевой обстановки, имевших низкие боевые и морально-политические качества. Так, в апреле 1945 г. органами военной контрразведки на территории Румынии был задержан бывший советский военнослужащий Т. В ходе следствия было установлено, что он в августе 1942 г. при выходе из окружения умышленно отстал от своей части (спрятался в подвале одного из разрушенных домов в Моздоке) и затем перешел на сторону немцев, выдал известные ему военные секреты, добровольно поступил к ним на службу и работал в качестве помощника машиниста поезда. Как показал сам Т., основными мотивами его измены Родине были трусость и малодушие, а целью — спасение своей жизни любой ценой[435].

Для квалификации рассматриваемой формы измены Родине существенное значение имеет характеристика субъективной стороны данного преступления. Субъективная сторона измены Родине выражается в умышленной вине. Умысел может быть только прямым. Содержание прямого умысла заключался в том, что виновный сознавал общественную опасность характера совершаемых им деяний и их направленность в ущерб внешней безопасности СССР, желал совершить это изменническое деяние и предвидел наступление вредных последствий от своих действий. Кроме вины, другими признаками субъективной стороны измены Родине являются мотив и цель. Изучение этого вопроса свидетельствует о том, что измена Родине в рассматриваемой форме может совершаться по различным мотивам, которые могут составлять даже определенную систему. Причем данная форма измены Родине отличается значительно большим весом антиобщественных мотивов.

Так, в период Великой Отечественной войны измена Родине в форме перехода на сторону врага совершалась отдельными военнослужащими по самым разнообразным мотивам, которые могут быть сведены в следующие группы: враждебные (составили 58 % от всех изученных случаев) и социально-психологические (составили 42 %). Для группы враждебных мотивов было характерно наличие враждебного отношения к советской действительности и Советскому государству в целом (стремление ликвидировать советский строй с помощью немецко-фашистских захватчиков, месть Советской власти за ликвидацию частной собственности, стремление добиться национальной самостоятельности путем выхода из состава СССР с помощью военного противника и т. п.). Для группы социально-психологических мотивов было характерно: наличие негативного отношения к отдельным сторонам социалистического строительства в нашей стране, а также некритическое отношение к буржуазному строю, образу жизни (преклонение перед капиталистическим образом жизни, восхваление мощи противника и переоценка его возможностей и т. п.); неверие в победу советского народа над фашистской Германией и распространение на этой основе панических слухов; наличие у отдельных военнослужащих таких отрицательных индивидуально-психологических качеств, как индивидуализм, аполитизм, стяжательство, корысть, космополитизм, трусость и т. п. в их крайних формах проявления; периодические или постоянные конфликтные взаимоотношения с окружающей их социальной средой на основе обострения отношений по служебным или неслужебным вопросам: недостаточная психологическая и физическая подготовка к ведению боевых действий в сложных условиях огневого, идеологического и психологического воздействия военного противника. В процессе исследования подтверждено, что характерной особенностью данного вида особо опасного преступления является то, что иногда мотив и цель, которые движут изменником, совпадали. Необходимо также подчеркнуть, что в военное время, невзирая на мотивы, которыми руководствовались изменники, и на цели, которые они преследовали, результат их преступных действий был один — способствование военному противнику или его представителям в нанесении ущерба внешней безопасности СССР. В связи с этим необходимо всегда помнить характеристику предательства, данную В.И. Лениным в работе «Заметки публициста»: «В личном смысле разница между предателем по слабости и предателем по умыслу и расчету очень велика; в политическом отношении этой разницы нет, ибо политика — это фактическая судьба миллионов людей, а эта судьба не меняется от того, преданы ли миллионы рабочих и бедных крестьян предателями по слабости или предателями из корысти»[436]. Следовательно, в качестве необходимого признака субъективной стороны данной формы измены Родине в период Великой Отечественной войны являлось наличие антисоветской или иной антиобщественной цели в оказании содействия военному противнику в его политической или вооруженной борьбе с Советским государством.

При осуществлении борьбы с изменой Редине немаловажное значение имел вопрос выявления организационной деятельности отдельных лиц, направленной на подготовку или совершение этого вида преступления. Опасность организационной деятельности по склонению к измене Родине заключалось в значительном повышении общественной опасности не только самой измены Родине, так как эта деятельность облегчало акт измены, но и последствий, которые могут наступить от этих деяний. Деятельность организатора измены Родине в военное время будет складывалось из таких действий, как подбор и изучение лиц, разделяющих его изменнические намерения с тем, чтобы использовать их для реализации преступной цели; распределение между ними обязанностей, ролей; разработка планов совершения акта измены Родине и т. п. Это подтверждается и опытом Великой Отечественной войны.

В сентябре 1941 г. в особый отдел НКВД Черноморского флота поступило сообщение о том, что командир боевой части 5 тральщика «Конка» офицер К. из отдельных политически неустойчивых членов экипажа создал изменническую группу в составе восьми человек с целью вооруженного захвата корабля и перехода на нем на сторону немцев. В ходе следствия по данному делу было установлено, что К. подбирал лиц в изменническую группу, проводил их идеологическую обработку в антисоветском духе, распределял между ними обязанности, которые они должны были выполнять при захвате корабля и т. п., то есть лично и умышленно осуществлял организационную преступную деятельность[437].

В целях своевременного предотвращения измены Родине в военное время важно всегда выявлять лиц, которые имеют косвенное или непосредственное отношение к изменническому акту и деятельность которых можно квалифицировать как укрывательство или недоносительство. В оперативной и следственной практике органов военной контрразведки периода Великой Отечественной войны, наиболее часто встречалось недонесение о вынашиваемых изменнических намерениях или уже совершенных актах измены Родине[438]. Повышенная общественная опасность недонесения обусловлена тем, что несообщение о готовящейся измене Родине в военное время приводило к совершению измены Родине и причинению тяжких последствий для внешней безопасности СССР; препятствовало своевременному раскрытию готовящейся измены Родине и предотвращению наступления общественно опасных последствий; препятствовало изобличению изменника Родины и привлечению его к уголовной ответственности.

Изучение опыта борьбы органов военной контрразведки с изменой Родине в период Великой Отечественной войны свидетельствует о том, что этой форме измены иногда предшествовала добровольная сдача в плен по трусости или малодушию. Это обстоятельство важно учитывать, потому что условия постоянного соприкосновения наших войск с войсками противника, как и чрезвычайно высокие боевые возможности средств массового поражения, могут угнетающе действовать на отдельных военнослужащих, порождать у них страх, панику и стремление уклониться от участия в боях[439].

Для правильной квалификации измены Родине необходимо проводить правильный анализ ее субъективной стороны, что позволит отграничить это преступление от добровольной сдачи в плен. Составы указанных преступлений могут совпадать между собой по объективной стороне, но при измене Родине добровольная сдача в плен обусловливается не трусостью или малодушием, а желанием оказать врагу помощь и причинить ущерб внешней безопасности СССР[440]. На выявление этих отличий и направлялись оперативные усилия органов военной контрразведки. Деятельность противника по склонению советских военнослужащих к измене Родине в военное время. В обеспечении достижения своих политических и военных целей фашистской Германией значительная роль отводилась военно-разведывательным и пропагандистским органам. Главным объектом их подрывной деятельности являлись Вооруженные Силы СССР. Поэтому не случайно ее военно-разведывательные и пропагандистские органы придавали большое значение вопросам склонения советских военнослужащих к измене Родине. Деятельность противника в этом направлении носила систематический и целенаправленный характер. В армии вермахта находились специальные роты пропаганды, которыми велась системная политическая разведки (сбор сведений о морально-политическом состоянии советских войск и гражданского населения, подготовка агентов-пропагандистов и засылка их во фронтовой тыл, ведение радио и звукопередач, издание и распространение листовок и т. п.). Пропагандистскими органами фашистской Германии использовались: специально подготовленные для проведения пропаганды в боевой обстановке войсковые подразделения (группы специального назначения, состоящие из групп радиовещания и издания листовок; подразделения войск специального назначения; специальные боевые группы для действия в тылу советских войск в целях сбора необходимой для пропаганды тенденциозной информации); специально подготовленная агентура и другие контингенты лиц; средства массовой информации и пропаганды; новейшие технические средства (звуко-радиовещательная аппаратура, множительная техника, стационарные, передвижные и портативные технические средства для передачи и приема информации и ее размножения и т. д.); результаты успешных операций, проводимых на тех или иных театрах военных действий; результаты боевых действий своих войск против Красной армии; результаты проводимых акций идеологических диверсий; информация, получаемая от агентов и изменников Родины; враждебная деятельность изменников Родины, антисоветских и иных враждебных организаций и групп, которые могут действовать как на оккупированной территории, так и за ее пределами; результаты воздействия применяемых новейших средств вооруженной борьбы; деятельность антисоветских и антикоммунистических центров и организаций типа НТС, ОУН и профашистских организаций; деятельность всевозможных религиозных организаций, имевших антикоммунистическую направленность; последние достижения научно-технической революции, открытия в области социологических и социально-психологических наук; показания захваченных в плен военнослужащих противоборствующей стороны; личные документы, переписка, дневники и т. п., изъятые у убитых и раненых, оставшихся на занятой его войсками территории; почтовая корреспонденция военных или гражданских узлов связи, которые могут быть захвачены в ходе боевых операций или специально забрасываемыми в тыл советских войск подразделениями спецназначения.

Немецкая листовка

Следует обратить внимание на то, что на временно оккупированной противником территории СССР среди местного населения широко проводилась пропаганда превосходства государственного строя Германии, высокого уровня жизни и т. п. В каждом областном центре издавались газеты. Так, в Полтавском районе (Украина) в период Великой Отечественной войны издавалась районная фашистская газета «Голос Полтавщины». В ней постоянно публиковалась клевета на жизнь колхозного крестьянства при советской власти, на партию, советское правительство, органы советской власти, восхвалялся немецкий порядок, призывы к активному сотрудничеству с немцами[441].

Из числа местной наиболее образованной части молодежи местного населения формировались небольшие информационно-пропагандистские группы. Эти группы, состоявшие из юношей и девушек, направлялись для обучения в Германию на одну-две недели. В Германии им читались лекции, их водили по музеям, картинным галереям, предприятиям и фермерским хозяйствам, показывали жизнь в городах и сельской местности. Их фотографировали на фоне всех этих объектов. Из этих фотографий составлялись фотоальбомы, которые им вручались. По возвращении домой они были обязаны в красках рассказывать о жизни в Германии, подкрепляя все это своими фотографиями.

С началом войны фашистская пропаганда приняла более ожесточенный, массовый характер, к ее проведению было привлечено огромное количество легальных и нелегальных сил и средств. Фактически с первых дней войны фашистские специальные органы стали проводить пораженческую агитацию путем распространения провокационных слухов, большого количества листовок и прежде всего в районах боевых действий.

Проводя пораженческую, антисоветскую и другую враждебную агитацию и пропаганду, немецко-фашистские спецслужбы главное внимание уделяли склонению советских военнослужащих к переходу на их сторону. Например, в отчете ОО НКВД Черноморской группы войск Закавказского фронта за октябрь 1942 г. отмечалось: «Активизируя в течение октября 1942 года боевые действия на участке группы, противник одновременно проводил усиленную работу, направленную на разложение личного состава частей Черноморской группы войск. Эта работа проводилась противником по двум направлениям: 1. Путем засылки в наши части своей агентуры из числа военнослужащих, ранее изменивших Родине в форме перехода на сторону врага, и особенно из числа тех, кто находился на территории занятой противником после отхода наших частей, а также перешедших на службу к фашистской Германии. 2. Путем массового забрасывания листовок непосредственно в расположение боевых порядков действующих частей и соединений».

Раздувая каждый факт перехода советских военнослужащих на сторону врага, противник пытался нанести ущерб морально — политическому потенциалу Советского Союза, и прежде всего войскам фронтов, флотов, находящимся в постоянном соприкосновении с его войсками. В этих целях военный противник организовывал выступления изменников Родины по радио, телевидению, издавал и распространял листовки, воззвания от имени и за подписью изменников, с помещением в листовках, журналах, газетах их фотографий, где они были сняты на фоне «красивой жизни» в тылу противника. Имели место и факты фальсификации обращений от имени советских военнослужащих, якобы перешедших на сторону противника, а фактически погибших в бою. Этим приемом часто пользовались фашисты. Так, 13 марта 1942 г. в районе расположения 8-й в стрелковой дивизии Калининского фронта с самолета противник выбросил листовки с общением к военнослужащим этой дивизии, подписанные якобы перешедшими на сторону немцев рядовыми Ш., К. и Ш. Проведенным расследованием было установлено, что эти военнослужащие погибли во время боя, а противником были захвачены их тела и документы[442].

Для распространения пропагандистских материалов (листовки, брошюры, газеты и т. п.) противник использовал самолеты, специальные артиллерийские снаряды, мины, и т. п., а также агентов-пропагандистов и местное население. Проведенное исследование позволило прийти к выводу, что противник стремился внедрять свою агентуру в войска фронтов, флотов, находящихся в полосах боевых действий, прежде всего в периоды, предшествующие подготовке его войск к наступательным операциям или отходам. Причем если перед наступлением своих войск противник использовал агентов в основном из бывших советских военнослужащих, изменивших Родине или добровольно сдавшихся в плен при различных обстоятельствах, то при отходах он использовал агентов из местных жителей, преимущественно из тех, которые могут быть мобилизованы на службу или работу в советские воинские части.

Деятельность агентов фашистских спецслужб, которые массово забрасывались ими в тылы фронтов, флотов с заданием проведения разложенческой работы среди советских военнослужащих, сводилась не только к проведению пораженческой агитации и пропаганды, но и к склонению их к переходу на сторону врага, созданию из них изменнических групп. Так, в октябре 1941 г. ОО НКВД 130-го артиллерийского запасного полка были арестованы рядовые Ч. и Д., которые проводили среди личного состава этого полка разложенческую работу и пытались создать изменническую группу. Как показало следствие, рядовой Д. в начале октября 1941 г. добровольно перешел на сторону немцев, был ими завербован и сразу же переброшен в тыл советских войск под легендой отставшего от своей части. Д. перед заброской получил задание по созданию среди советских военнослужащих изменнической группы и оказанию содействия в переходе на сторону врага[443]. Изучение источников, касающихся деятельности противника по склонению советских военнослужащих к измене Родине в период Великой Отечественной войны показал, что в одной из ее особенностей являлось стремление противника ввергнуть личность военнослужащего во внутриличностный конфликт, который затем может перерасти и в межличностный. Идеологическое и психологическое воздействие в этом направлении противник пытался проводить, прежде всего, на основе разрушения устойчивости мировоззренческих и нравственных идеалов советских военнослужащих.

Следует подчеркнуть, что при индивидуальной обработке военнослужащего, противник сначала стремился выявить эти негативные стороны и недостатки, затем, расширяя и углубляя их, побуждать к совершению выгодных ему действий. Так, в апреле 1942 г. на участке 884-го стрелкового полка Южного фронта сложилась тяжелая обстановка, характеризовавшаяся ведением подразделениями полка тяжелых оборонительных боев и перебоями в материально-техническом и продовольственном снабжении. Немецко-фашистское командование использовало эти обстоятельства при проведении пораженческой агитации. В частности, в местах, близко расположенных от переднего края обороны полка, немцы устраивали антисоветские концерты с музыкальным сопровождением, что оказывало на некоторых военнослужащих негативное воздействие. В результате этого и под влиянием отдельных антисоветски настроенных военнослужащих в 884-м стрелковом полку с 16 по 18 апреля 1942 г. имели место два случая группового перехода на сторону врага[444].

Изучение содержания имевшихся в распоряжении автора источников, освещающих деятельность противника, которую он проводил по склонению советских военнослужащих к измене Родине, позволяет утверждать, что эта деятельность была направлена на: формирование какого-либо недовольства в сознании военнослужащего и его укрепление с учетом конкретно складывавшейся военной, политической или экономической обстановки в стране, на отдельных участках фронтов и т. п.; указание прямо или косвенно на источник этого недовольства и формирование на этой основе враждебной цели и путей разрешения возникшего недовольства; прямое или косвенное подстрекательство в выборе времени или момента принятия решения о практическом осуществлении возникшего изменнического или иного преступного намерения. Это положение подтверждается и результатами анализа содержания пропагандистских документов периода Великой Отечественной войны, которые использовались фашистами для организации и проведения работы по склонению советских военнослужащих к переходу на сторону немцев.

Так, в августе 1943 г. в район расположения войск 67-й армии авиация противника сбросила большое количество листовок антисоветского содержания, изготовленных пропагандистскими органами Русской освободительной армии (РОА), в которых рекомендовалось использовать момент боев для перехода на сторону врага[445].

Необходимо подчеркнуть, что создание РОА нанесло Советскому Союзу серьезный идеологический и морально-психологический удар, который был частично смягчен созданием из числа военнопленных немецких генералов, офицеров и солдат в 1943 г. Национального комитета «Свободная Германия» и Союза немецких офицеров[446]. Эта совместная стратегическая идеолого-психологическая операции советских политорганов и органов госбезопасности начала готовиться тайно еще с 1942 г. и явилась неожиданностью, как для фашистской Германии, так и союзников СССР.

Изучение опыта органов военной контрразведки по борьбе с изменой Родине в рассматриваемой форме показывает, что лица, вынашивающие изменнические намерения, для реализации их в военное время могут создавать такие условия, как: умышленное отставание от своего подразделения при временном отходе наших войск с занимаемых рубежей позиций (укрытие в траншеях, блиндажах местности, населенных пунктах и т. п.); создание обстановки, которая бы отвлекала внимание сил и средств войскового охранения от участков местности, где планируется осуществление перехода на сторону противника (например, по просьбе изменника, его сообщники открывают беспорядочную стрельбу и отвлекают тем самым внимание других нарядов службы боевого охранения от участков местности, где совершается акт измены Родине); подбор сообщников и изыскание возможностей для совместного несения службы на отдельных огневых точках. Как показывает опыт Великой Отечественной войны, предлоги для совместного несения службы в местах, облегчающих реализацию изменнических намерений, могут быть самые различные: земляческие чувства, плохое знание русского языка и т. п.; удовлетворение естественных потребностей как предлог для оставления своего места службы и выхода из-под контроля со стороны непосредственных начальников; умышленная неявка к месту общего сбора при заброске группы военнослужащих в тыл противника с разведывательным или диверсионным заданием.

Перечисленные выше некоторые условия, которые могут умышленно создаваться лицами, вынашивающими изменнические намерения, имели место и в период Великой Отечественной войны. Так, особым отделом 59-й армии Волховского фронта 2 декабря 1943 г. было реализовано дело «Недобитые» на изменническую группу, состоявшую из лиц узбекской и казахской национальности. Оперативным путем, а также материалами следствия по данному делу было установлено, что члены этой группы планировали осуществить групповой переход на сторону врага следующим образом: во-первых, войти в доверие к командиру взвода с целью добиться расположения к ним и выставления их на огневых точках переднего края обороны по два-три человека под предлогом того, что якобы им, казахам и узбекам, плохо владеющим русским языком, будет легче нести службу вместе; во-вторых, после удовлетворения их просьбы, выбрав подходящее время, отвлечь внимание сослуживцев от участка местности, который они планировали использовать для перехода на сторону немцев, и перейти на сторону немцев[447].

В период Великой Отечественной войны переход на сторону врага отдельные военнослужащие совершали чаще всего из подразделений, входящих в состав боевого охранения (28 %), при выходе из окружения (15 %), при нахождении в разведке (6 %), перед боем (22 %), а остальные 29 % — при других условиях боевой обстановки. Подход противника к изготовлению пропагандистских листовок был дифференцированным. Так, в листовках, предназначенных для советского летного состава, обычно перечислялись условные знаки и ориентиры на территории противника, указывались свободные аэродромы для приземления, определялась высота полета, указывался перечень населенных пунктов и железнодорожных станций, которые следовало обходить при перелете, давалась схема маршрута перелета и перечень специальных знаков, которые должен подавать перебежчик во время перелета и при приземлении (покачивание крыльями, вираж влево — вправо и т. п.)[448].

В период Великой Отечественной войны имели место отдельные случаи, когда изменники для реализации своих преступных намерений использовали боевые самолеты. Так, 8 июля 1941 г. командир звена 2-го авиаполка 4-й эскадрильи ВВС Черноморского флота офицер X. вылетел на боевое задание в составе девяти самолетов ДБ-ЗФ для нанесения бомбового удара по нефтебазе порта Констанца (Румыния). Из этого задания самолет, пилотируемый X., вместе с экипажем (штурман П. и стрелок-радист П.) не возвратился. Он совершил посадку в районе порта Зонгулдак (Турция). Проведенное расследование по данному факту, а также допрос П. и П., вернувшихся из Турции, показали, что X. изменил Родине с враждебными намерениями. Уклонившись от выполнения боевого задания, он ввел в заблуждение экипаж, сбросил бомбовый груз в море и совершил посадку на территории Турции[449]. Члены экипажа самолета П. и П. проявили нерешительность по предотвращению измены X. и не приняли активных мер в отношении его командира.

Аналогичный подход использовался и в отношении кораблей и судов гражданского и военного флотов СССР. При этом, противник создавал благоприятную обстановку для совершения измены Родине не только на своей территории, но и на территории нейтральных или дружественных с ним стран. Объясняется данное положение, прежде всего, сложностью обеспечения безопасного перехода плавсредств через минные поля и иные заграждения в районах портов, занятых противником, а также необходимостью обеспечения собственной безопасности, так как современные корабли обладают достаточной мощностью, чтобы нанести существенный ущерб прибрежным районам разрушить портовые сооружения и т. п.). Поэтому переход на сторону противника отдельных лиц, использовавших плавсредства для реализации изменнических намерений в период Великой Отечественной войны, как правило, сопровождался предварительным заходом в порты нейтральных государств (Турция, Швеция, Норвегия и др.).

Так, 2 июля 1942 г. в результате изменнических действий командира КТЩ–121 лейтенанта Л. катерный тральщик был приведен в турецкий порт Зонгулдак. Экипаж судна турками был интернирован. Под влиянием антисоветской агитации со стороны Л., а также находившихся в этом порту нескольких членов экипажа военно-транспортного судна «Красный Водолей», ранее изменивших Родине, члены экипажа КТЩ–121 отказались возвратиться в СССР. Часть из них во главе с Л. обратилась к послу фашистской Германии в Турции с просьбой отправить их на оккупированную немецкими войсками часть советской территории, где находились их родственники[450].

Особым отделом НКВД Черноморского флота 25 июня 1942 г. была выявлена и предана суду изменническая группа на КТЩ–125, возглавляемая мотористом Ш. Оперативным и следственным путем было установлено, что Ш. организовал изменническую группу путем проведения антисоветской обработки членов экипажа, используя при этом содержание фашистских листовок и радиопередач. Группа разрабатывала план перехода на сторону противника путем насильственного захвата корабля в период нахождения его в море. Затем изменники намеревались пойти к берегам, занятым немецкими войсками, и выбросить в качестве сигнала добровольной сдачи белую простыню[451].

Результаты проведенного исследования опыта борьбы с изменой Родине в форме перехода на сторону врага в период Великой Отечественной войны позволяют сделать вывод о том, что измена Родине в рассматриваемой форме не носила массового характера. Наиболее частые случаи измены Родине в форме перехода на сторону врага были в 1941–1943 гг. В среднем в месяц на каждом фронте переходило к немцам 50–70 военнослужащих, что составляло по отношению к общему количеству военнослужащих фронта незначительный процент. В последующем (после 1943 г.) количество постоянно уменьшалось и составляло не более 20–30 человек в месяц на каждом фронте.

На основании вышеизложенного представляется возможным высказать мнение о том, что борьба с изменой Родине в форме перехода на сторону врага должна носить системный характер. Система мер по борьбе с изменой Родине в форме перехода на сторону врага в условиях современных операций фронтов, флотов должна охватывать значительный круг обще предупредительных, политико-воспитательных, контрразведывательных, административных, уголовно-процессуальных и войсковых мер, направленных, с одной стороны, на предотвращение реальных возможностей совершить это особо опасное государственное преступление независимо от того, выявлены ли конкретные военнослужащие, вынашивающие изменнические намерения или нет, а с другой — на обеспечение своевременного выявления, предупреждения и пресечения появления возможных изменнических проявлений в войсках.

Следует обратить внимание на то, что предупредительные меры, как основа деятельности всех органов управления в государстве, — это, прежде всего, та огромная идеологическая, политико-воспитательная, организационная и другая работа политических, государственных и общественных органов и организаций по предупреждению возникновения враждебных и иных негативных проявлений среди отдельных групп российских граждан.

Органы госбезопасности во второй половине ХХ столетия

Д.Н. Филипповых

Под зорким оком контрразведки

В истории послевоенной Германии, особенно ее восточной части, и по сей день остается немало «белых пятен». Особый интерес представляет деятельность органов НКВД-МВД-МГБ в советской зоне оккупации Германии.

Приоткроем лишь несколько страниц деятельности советских контрразведывательных органов в первые послевоенные годы в обеспечении научно-исследовательской и инженерно-конструкторской деятельности немецких специалистов в советской зоне оккупации Германии во второй половине 40-х гг. ХХ в.

Советское государственно-политическое руководство уже на завершающем этапе Великой Отечественной войны было информировано соответствующими наркоматами и ведомствами, в том числе и НКВД, о настоятельной необходимости использовать немецких специалистов в интересах восстановления и дальнейшего развития народного хозяйства страны, в том числе и оборонно-промышленного комплекса. Если же говорить конкретно о военной составляющей, то особый интерес для советской стороны представляли немецкие научные работники — участники уранового и ракетного проектов, а также специалисты в области реактивной авиационной техники, кораблестроения, химической промышленности.

5 мая 1945 г. руководитель советского атомного проекта И.В. Курчатов в записке, адресованной наркому НКВД Л.П. Берии, сообщал: «…я считаю совершенно необходимой срочную поездку в Берлин… для выяснения на месте результатов научной работы, вывоза урана, тяжелой воды и др. материалов, а также для опроса ученых Германии, занимавшихся ураном»[452].

27 июня 1945 г. нарком авиационной промышленности А.И. Шахурин обратился в ЦК ВКП(б) с письмом, в котором указывал: «Большое количество немецких специалистов и ученых в области авиации находятся сейчас в наших руках. Эти специалисты и ученые обладают огромными запасами знаний, накопленных за время работы в научно-исследовательских и опытных организациях Германии. Часть таких специалистов, находящихся в зоне, занимаемой союзниками, по имеющимся у нас сведениям уже используются союзниками, и некоторые из них отправлены в САСШ (Северо-Американские Соединенные Штаты. — Авт.) и Англию.

Имеются также сведения о том, что среди немецких ученых, находящихся в Советской оккупационной зоне, наблюдается большое стремление попасть в Англию и САСШ, что для нашей страны было бы чрезвычайно нежелательно. Необходимо не только не допустить перетекания германских ученых к союзникам, но, наоборот, принять меры к использованию в наших интересах.

И.В. Курчатов

А.И. Шахурин

С нашей точки зрения, было бы целесообразно иметь на территории СССР или в оккупированной нами зоне Германии специального типа организации с особым режимом (под наблюдением НКВД), где немецкие ученые могли бы вести научно-исследовательскую работу по нашим заданиям. Основное руководство и направление научно-исследовательских работ таких организаций должны возглавляться советскими учеными; немцы должны быть изолированы от общения с нашими научными и опытными организациями.

Ввиду чрезвычайной важности вопроса, прошу доложить его товарищу Сталину с тем, чтобы поручить НКАП (Народный комиссариат авиационной промышленности. — Ред.) и НКВД совместно подготовить проект решения по этому вопросу»[453].

Поскольку писем подобного содержания от советских научных организаций и наркоматов, занимавшихся военно-научной и военно-технической деятельностью, имелось немало, решение на уровне советского правительства было принято оперативно.

В Германию направлялись различные наркоматовские группы для выявления профильных научно-исследовательских организаций, производств и специалистов. Главноначальствующий Советской военной администрации в Германии (СВАГ) Маршал Советского Союза Г.К. Жуков своим приказом № 011 от 19 июля 1945 г. поручил начальнику Отдела рабочей силы полковнику Я. Т. Ремизову до 31 августа 1945 г. дать предложения об использовании высококвалифицированных немецких специалистов (изобретателей, конструкторов и других научных работников).

Организация поиска и учета научных кадров возлагалась напрезидентов провинциальных управлений, руководителей городских и районных самоуправлений, которые к 1 августа 1945 г. должны были провести всю техническую работу и к 10 августа дать обобщенные данные учета научных кадров в отдел рабочей силы СВАГ[454].

В соответствии с Постановлением Совета Народных Комиссаров СССРв 1945 г. был создан аппарат заместителя Уполномоченного СНК СССР по науке и технике в Германии, в сферу деятельности которого входило изучение немецкого научно-технического и производственного опыта, а также привлечение к работе немецких специалистов.

Однако возникавшие проблемы серьезно мешали реализации намеченных планов.

Так, согласованные действия союзников по антигитлеровской коалиции в области денацификации немецкого общества, безусловно касались и немецких специалистов, которые в подавляющем большинстве являлись членами НСДАП, пусть даже номинальными. Союзнический Контрольный совет в 1945–1946 гг. принял ряд законов и директив, предусматривавших отстранение от научно-технической деятельности немецких специалистов, которые придерживались нацистских и милитаристских взглядов и являлись опорой нацистского режима в научной и инженерно-технической среде[455].

29 апреля 1946 г. Контрольным советом был принят Закон № 25 «О контроле за научно-исследовательской работой», предусматривавший роспуск военно-исследовательских и научных учреждений, полное запрещение любых исследований чисто военного характера и контроль за научными исследованиями, деятельность которых разрешена командующимизонами. Генерал-полковник И.А. Серов сообщал по этому поводу из Германии советскому государственно-политическому руководству: «Этот закон может вызвать для нас дополнительные трудности…»[456].

Кроме того, 12 октября 1946 г. была издана Директива Союзнического Контрольного совета № 38 «Арест и наказание военных преступников, нацистов и милитаристов; интернирование, контроль и надзор за потенциально опасными немцами»[457]. Согласно этой директиве, деятельность большинства немецких научных работников, конструкторов, инженерно-технических специалистов, связанных с военно-промышленным комплексом, так или иначе подпадала под санкции, предусматривавшие интернирование, или, как минимум, жесткий контроль со стороны органов военной администрации зон.

Таким образом, выбор немецких специалистов был значительно ограничен. Либо они продолжают работу под контролем представителей одной из военных администраций, либо остаются в лучшем случае без средств к существованию, а в худшем попадают в тюрьму как нацисты или военные преступники.

И если перечисленные выше политико-правовые проблемы военные администрации союзных держав, каждая в своей зоне, решала в собственных интересах, то возникавшие практические проблемы каждой союзной военной администрации приходилось решать в своей зоне самостоятельно.

Например, в советской зоне оккупации Германии имел место и формализм в работе органов немецкого местного самоуправления по составлению списков научных кадров по землям и провинциям, и неудовлетворительный контроль за их деятельностью со стороны соответствующих советских структур. Так, из 240 имевшихся в Германии научно-технических бюро, созданных по приказу маршала Г.К. Жукова № 026 от 4 августа 1945 г. «Об организации работ по использованию немецкой техники промышленностью СССР», значительное количество их не было зарегистрировано в управлениях советской военной администрации провинций и земель, не имело от наркоматов СССР конкретных планов и заданий. Но если таковые и существовали, то на 90–95 % не были утверждены ни Советом Народных Комиссаров СССР, ни соответствующими наркоматами. Вся работа в этих научных организациях шла бесконтрольно, так как аппарат заместителя Уполномоченного СНК СССР по науке и технике в Германии во главе с профессором генерал-майором инженерно-технической службы П.И. Скородумовым находился в Москве и не мог эффективно руководить деятельностью созданных научно-технических бюро и наркоматовских групп.

К тому же состав советских работников в научно-технических бюро уступал по квалификации немецким специалистам и, в силу этого, легко вводился ими в заблуждение. Некоторые темы, выполненные немецкими специалистами, не представляли никакого интереса для Советского Союза, более того, являлись устаревшими научными разработками, а иногда даже представляли собой сведения, взятые из широко опубликованных учебников и представленные как разработка научной темы[458].

Как справедливо отмечал в своем письме в ЦК ВКП(б) нарком авиационной промышленности А.И. Шахурин без согласованных действий с Народным комиссариатом внутренних дел, а точнее, с его представителями в советской зоне оккупации Германии, эффективная деятельность немецких специалистов в организованных для них различными советскими ведомствами специальных научно-исследовательских организациях и конструкторских бюро была весьма проблематичной.

Это обусловливалось рядом обстоятельств, как названных выше, так и иных, определяемых спецификой профессиональной деятельности органов НКВД в Германии. Они создавались фактически одновременно с созданием Советской военной администрации в Германии. Так, 6 июня 1945 г. Постановлением Совета Народных Комиссаров СССР № 1326/301 «Об организации Советской военной администрации по управлению Советской зоной оккупации в Германии» Главноначальствующим Советской военной администрации был назначен Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Его первым заместителем стал генерал армии В. Д. Соколовский, а заместителем Главноначальствующего по делам гражданской администрации — комиссар государственной безопасности 2 ранга И. А. Серов[459].

Именно И.А. Серов начал создание на территории советской зоны оккупации Германии разведывательных и контрразведывательных структур. Уже через неделю после своего назначения на должность заместителя Главноначальствующего СВАГ, 12 июня 1945 г. в письме народному комиссару внутренних дел Союза ССР, Генеральному комиссаругосударственной безопасности Л.П. Берии он сформулировал ряд предложений по организации оперативно-чекистской деятельности органов НКВД в Восточной Германии. В частности, И.А. Серов писал: «Считаю целесообразным, по нашей линии, во всех уездах, городах, округах и провинциях создать оперативные группы НКВД, зашифровав их под видом органов военной администрации»[460].

И.А. Серов

Не прошло и месяца, как приказом народного комиссара внутренних дел СССР № 00780 от 4 июля 1945 г. комиссар государственной безопасности 2 ранга И.А. Серов был назначен уполномоченным НКВД СССР по Группе советских оккупационных войск в Германии. Он лично отвечал за организацию и руководство агентурно-оперативной работой на территории Германии, оккупированной советскими войсками; за выявление и ликвидацию шпионов, диверсантов, террористов, а также враждебных СССР организаций и групп, как созданных и оставленных германскими разведывательными органами для подрывной работы в тылу Красной армии, так и вновь возникающих; за розыск и изъятие военных преступников, сотрудников гестапо и других немецких карательных органов, руководящего состава областных, городских и районных национал-социалистских организаций и командно-политического состава военизированных организаций, а также тюрем, концлагерей, военных комендатур и других военизированных учреждений фашистского государственного аппарата; за выявление и ликвидацию нелегальных радиостанций, складов оружия, боеприпасов и подпольных типографий; за руководство работой отдела НКВД по делам о военнопленных на территории советских оккупационных войск в Германии[461].

Эти направления и были основными в деятельности заместителя Главноначальствующего СВАГ по делам гражданской администрации.

В подчинении у И.А. Серова находились войска НКВД по охране тыла при Группе советских оккупационных войск в Германии, а также лагеря, тюрьмы и проверочно-фильтрационные пункты НКВД на территории Германии. В его распоряжение было также выделено 10 пограничных полков войск НКВД.

Своим приказом Л.П. Берия обязал начальника Главного управления контрразведки Народного комиссариата обороны (НКО) «Смерш» комиссара государственной безопасности 2 ранга В.С. Абакумова дать указание управлению контрразведки НКО «Смерш» Группы советских оккупационных войск в Германии, наряду с проводимой органами контрразведки «Смерш» работой, оказывать И.А. Серову «необходимую помощь в выполнении возложенной на него задачи»[462].

Под непосредственным руководством И.А. Серова к июлю 1945 г. на территории земель и провинций советской зоны оккупации Германии были созданы шесть оперативных секторов НКВД: в Берлине, в провинции Бранденбург с центром в Потсдаме, в провинции Мекленбург и Западная Померания с центром в Шверине, в провинции Саксония-Анхальт с центром в Галле, земле Саксония с центром в Дрездене и в земле Тюрингия с центром в Веймаре. Весной 1946 г. в подчинении оперсекторов НКВД земель и провинций находились 18 опергрупп НКВД округов и 183 опергруппы НКВД городов и уездов[463]. В марте 1946 г. оперсектора и опергруппы НКВД в связи с переименованием наркоматов в министерства стали именоваться оперсекторами и опергруппами МВД — Министерства внутренних дел. А с ноября 1946 г. — оперсекторами и отделами МГБ — Министерства государственной безопасности. К этому времени общая численность Аппарата уполномоченного МГБ в Германии составила 5375 человек[464], что примерно соответствовало численности двух мотострелковых полков на завершающем этапе Великой Отечественной войны. Если к этому количеству сотрудников МГБ прибавить личный состав семи полков войск МВД СССР в Германии, то это по численности личного состава будет соответствовать двум полнокровным дивизиям того же периода времени.

Как видим, силы в подчинении Уполномоченного НКВД-МВД-МГБ в Германии были немалые. Ни о чем подобном ни аппарат заместителя Уполномоченного СНК СССР по науке и технике в Германии, ни пришедшее ему на смену в сентябре 1946 г. Управление СВАГ по изучению достижений науки и техники Германии и мечтать не могли. Да и возможности у них были гораздо скромнее, чем у Аппарата генерал-полковника И.А. Серова.

По линии НКВД, помимо сугубо профессиональных задач, И.А. Серову была поручена весьма ответственная миссия. Она заключалась в организации розыска в Германии крупных немецких ученых и специалистов, чья деятельность была связана в первую очередь с военно-научной тематикой, и последующее направление их в специальные институты и конструкторские бюро, работающие под контролем Советской военной администрации в Германии. А также выявление немецких научно-технических работников в спецлагерях СВАГ и предоставление им возможности работать в специальных институтах и конструкторских бюро советской зоны оккупации Германии.

В последующем «научная миссия» Аппарата Уполномоченного НКВД-МВД-МГБ в Германии была дополнена еще одним направлением — организацией и обеспечением переезда немецких специалистов в области военной науки и техники для продолжения работы в СССР.

Определенный опыт в этой деятельности у представителей НКВД был уже наработан. Незадолго до победных залпов Великой Отечественной войны, 5 мая 1945 г., участник советского атомного проекта комиссар госбезопасности 2 ранга В.В. Чернышёв докладывал наркому НКВД Л.П. Берии о необходимости поручить уполномоченному НКВД по 1-му Украинскому фронту генерал-лейтенанту П.Я. Мешику установить «специалистов-немцев, работавших по урану, и их задержать». На докладной записке нарком НКВД оставил резолюцию: «Согласен: Л. Берия. 5.V.45»[465].

Так начинались поиск и вывоз немецких специалистов из Германии. Уже 8 июня 1945 г. в справке НКВД «О вывозимых из Германии научно-исследовательских учреждениях, предприятиях, материалах и немецких специалистах, занимавшихся проблемой урана», указывались немецкие ученые, изъявившие желание переехать на работу в СССР вместе со своими сотрудниками — М. фон Арденне, Г. Герц, Л. Бевилогуа, Н. Риль[466]. С мая 1945 г. они плодотворно трудились над реализацией советского уранового проекта в специальных институтах НКВД (МВД) СССР.

Для оперативных сотрудников НКВД достаточно было найти хотя бы одного из названных выше немецких учёных, чтобы последовала цепная реакция. Нет, безусловно, не процесса деления атомных ядер, а появления новых фигурантов советского уранового проекта из числа немецких специалистов.

Именно так из протокола опроса начальника научно-исследовательского отдела фирмы «Ауэргезелльшафт» доктора Н. Риля начальником 5-го отдела НКВД СССР П.М. Сиденко уже 12 мая 1945 г. стало известно об основных ядерных центрах Германии, направлениях их деятельности, ведущих специалистах[467].

Эффективность работы по получению интересующей информации сотрудниками НКВД от немецких специалистов объяснялась не столько тем, что они принадлежали к грозному ведомству Л.П. Берии, сколько их высоким профессионализмом и компетентностью, в том числе в вопросах ядерной физики и химии. Тот же подполковник госбезопасности Пётр Михайлович Сиденко до начала служебной деятельности в центральном аппарате НКВД окончил Московский институт химического машиностроения (МИХМ), работал инженером-конструктором Московского экспериментального института химического машиностроения, учился в аспирантуре МИХМ…

И в последующем, при розыске научно-исследовательских институтов, производственных предприятий, а также специалистов — участников немецкого уранового проекта, помимо опергрупп НКВД, подчинявшихся уполномоченному НКВД в Германии генерал-полковнику И.А. Серову, из СССР направлялись опергруппы от центральных органов НКВД и НКГБ.

Так, в октябре 1945 г. в Берлин прибыла оперативно-чекистская группа во главе с начальником 4-го спецотдела НКВД СССР[468] генерал-майором В.А. Кравченко, который уже 12 ноября 1945 г. подробно информировал заместителя наркома внутренних дел СССР А.П. Завенягина о проделанной работе по выявлению данных об исследованиях в области ядерной физики в Германии. В приложении к докладной записке находились: схема опросов немецких специалистов в Германии; материалы опросов немецких специалистов, а также технические материалы по постройке циклотрона и материалы лаборатории теоретической физики Берлинского университета.

А 9 января 1946 г. на столе у А.П. Завенягина уже лежал составленный генерал-майором В.А. Кравченко список фамилий 17 немецких специалистов в области ядерной физики, находящихся в советской зоне оккупации Германии. В донесении, к которому прилагался этот список, В.А. Кравченко указывал, что для «доставки в Москву всех выявленных специалистов считал бы целесообразным командировать в Германию наших сотрудников из 9-го управления…

Этим сотрудникам наряду с доставкой основных специалистов необходимо также поручить выявление и доставку в Москву работников из числа лаборантов, техников и механиков, ранее работавших с указанными в списке основными специалистами.

Тов. Серову необходимо дать указание об оказании содействия нашим сотрудникам и об изъятии людей, подлежащих аресту, через подчиненные ему оперсектора НКВД СССР»[469].

Значительных успехов аппарат сотрудников НКВД-МВД-МГБ добился в организации розыска и привлечении к работе в специальных НИИ и КБ на территории советской зоны оккупации Германии немецких специалистов — участников ракетного проекта Третьего Рейха. Оснований для служебного рвения у сотрудников оперсекторов и опергрупп было более чем достаточно. Постановлением Совета Министров СССР от 13 мая 1946 г. № 1017–419сс «Вопросы реактивного вооружения» в состав членов созданного Специального комитета по реактивной технике при Совете Министров Союза ССР был включен и генерал-половник И.А. Серов. Это назначение существенно повышало роль И.А. Серова в реализации советского ракетного проекта, выводило результаты его деятельности с ведомственного — на государственный уровень. Можно без преувеличения констатировать, что именно генерал-полковник Иван Александрович Серов сыграл ключевую роль в розыске немецких специалистов-ракетчиков и восстановлении в советской зоне оккупации Германии ракетного производства.

Профессионалы оперативно-розыскной работы из оперсекторов и опергрупп НКВД в Германии, используя установочные данные на немецких специалистов, полученные от советских заинтересованных ведомств, а также данные местной агентурно-осведомительной сети, довольно быстро определились с тем, кого и где искать, а также куда направить для последующей деятельности.

Работавшим в советской зоне оккупации Германии советским специалистам по реактивной (ракетной и авиационной) технике и вооружению И.А. Серов не раз говорил: «Вы мне скажите, кто и зачем вам в Германии нужен, а я уже буду думать, как поступить дальше. Впрочем, кто вам нужен, я вам сам скажу». При этом особого значения для И.А. Серова и его аппарата не имело в какой зоне оккупации находился нужный специалист. Главное, чтобы он находился в Германии и не был вывезен союзниками в США, Великобританию или Францию…

И его слова не расходились с делом. Именно так был «найден» в зоне союзников немецкий ученый Г. Греттруп, который изложил для советских специалистов-ракетчиков краткую историю создания Фау–2. Затем Греттруп сообщил адреса предприятий, на которых изготавливались элементы Фау–2. И самое ценное — он сообщил адреса ученых и инженерно-технических работников, участвовавших в немецком ракетном проекте. Он сам пригласил некоторых из них для работы в качестве сотрудников в созданный в советской зоне оккупации ракетный институт «Нордхаузен». А далее пошла уже известная «цепная реакция». Новые сотрудники сообщали новые адреса и фамилии. Так советские ракетные центры пополнились специалистами высокого класса в лице термодинамика Х. Цейзе, строителя, специалиста по наземным сооружениям пусковых площадок Нэра, руководителя стартовой команды Фау–2 Ф. Фибаха и некоторых других.

Весной 1946 г. И.А. Серов доложил Л.П. Берия о возможности тайно вывезти названных выше немецких специалистов из зоны союзников в советскую зону оккупации. 16 мая 1946 г. всесильный заместитель председателя Совета Министров санкционировал действия И.А. Серова.

Термодинамик Х. Цейзе досконально оговорил свой переезд из английской зоны, до последнего пфеннига и даже условий публикации его научных работ. Когда договаривались, вся проблема заключалась в том, как перебраться в советскую зону. Эти заботы часто брали на себя сами немцы, тоже за соответствующее вознаграждение.

Капрал Ф. Фибах, который командовал стартовиками в Куксхафене на показательном пуске англичанами Фау–2, также изъявил желание работать в советской зоне оккупации. Вывозили его кружным путем в горах Гарца, вдали от английских постов[470].

Из зон союзников в советскую зону, а затем и в СССР попали и многие другие немецкие специалисты в области ракетной и авиационной техники, кораблестроители.

Так, 19 августа 1946 г. начальник оперсектора МВД земли Саксония генерал-майор С.А. Клепов в письме И.А. Серову докладывал о том, что задемаркационный агент «Ганс», возвращаясь из маршрута по английской зоне, выполняя задание оперсектора, посетил доктора технических наук К. Франке, который занимался разработкой двигательных корабельных установок, а также двигателей для торпед. Агент «Ганс» сообщал, что при определенных условиях возможно добиться переезда доктора Франке в советскую зону оккупации. К своему отчету агент приложил несколько листов чертежей двигателя, которые он скрытно вытащил из папки с документами К. Франке[471]. По мнению Клепова, этот специалист мог представлять интерес для конструкторского бюро ВМФ СССР в Берлине.

Следует отметить, что руководство названного конструкторского бюро неоднократно обращалось за помощью к сотрудникам оперсекторов НКВД-МВД-МГБ в Германии, в том числе и в организации переправки нужных специалистов из западных зон. Так было и с переходом в советскую зону оккупации одного из крупных сотрудников германского Главного морского командования — бывшего референта по вопросам радиосвязи германского флота доктором Р. Бартом, который проживал в английской зоне оккупации и дал согласие перейти на работу в КБ ВМФ СССР. Командование конструкторского бюро просило руководство контрразведки провинции Саксония-Анхальт не препятствовать переходу доктора Р. Барта с личными вещами демаркационной линии в районе деревни Вельтхайм, расположенной к западу от Магдебурга. «Окно» для доктора Барта на демаркационной линии оставалось с 10 по 30 ноября 1946 г.…[472]

Если по каким-либо причинам представителям оперсекторов и опергрупп НКВД не удавалось найти нужных специалистов в городах и весях советской зоны оккупации, они искали их не только в зонах союзников, но и в подведомственных учреждениях пенитенциарной системы, расположенных в Восточной Германии.

В соответствии с указаниями генерал-полковника И.А. Серова, сотрудники оперативных секторов НКВД и подчиненных им опергрупп тщательно проверяли содержащихся арестованных и подследственных немцев в тюрьмах, камерах предварительного заключения и спецлагерях. Выявляли среди них людей, в прошлом работавших в конструкторских бюро, исследовательских институтах и на предприятиях интересующего научно-технического профиля. Одновременно сотрудникам оперсекторов провинций и федеральных земель советской зоны оккупации Германии было поручено составить подробные списки таких лиц как на основе официальных, так и на основе агентурно-следственных данных. И высококлассные специалисты в спецлагерях действительно находились. Так, например, инженер А. Друк создал прибор для определения ускорения торпед, а А. Вебер занимался разработкой темы «Превращение электрической энергии в лучи»[473].

3 июля 1946 г. министр внутренних дел СССР С.Н. Круглов представил И.В. Сталину, В.М. Молотову, Л.П. Берия и Г.М. Маленкову докладную записку генерал-полковника И.А. Серова о проводимой работе по оказанию помощи институтам по реактивной технике, организованным в Германии и об агентурно-оперативном обслуживании этих институтов. В этом довольно обширном документе отмечалось следующее:

«Докладываю о проводимой работе оперативной группой МВД по оказанию помощи вновь организованным в Германии институтам по реактивной технике, согласно постановлению Совета Министров Союза ССР.

Для усиления специалистами организованных объектов по реактивной технике нами отобрано в спецлагерях МВД восемнадцать немецких специалистов, работавших до ареста в области реактивной техники на заводах Германии.

Большинство из этих арестованных руководили в качестве инженеров и конструкторов изготовлением отдельных агрегатов для «Фау–2». (Двигатели, приборы управления и т. д.).

Один из арестованных являлся директором завода по выпуску двигателей для «Фау–2» в городе Бреславле. В разговоре с нами он заявил, что может организовать производство двигателей «Фау–2» и руководить им.

После ознакомления советских специалистов с арестованными немецкими специалистами последние будут освобождены и переданы в институты для дальнейшего их использования по специальности.

Для наблюдения за их поведением по месту работы и жительства будут проведены оперативные мероприятия.

Кроме того, работники оперативной группы МВД, прикрепленные для обслуживания объектов по реактивной технике, вместе с советскими специалистами организовали розыск по месту жительства немецких специалистов, в прошлом работавших на предприятиях, выпускавших самолеты-снаряды и ракеты.

По предварительным данным общее настроение немецких специалистов, занятых на работе в наших институтах, вполне удовлетворительное. Организованное улучшенное питание и выплата прежних окладов содержания их вполне устраивает.

Имеющиеся агентурные материалы подтверждают, что многие из них активно включились в работу и стараются выполнить возложенные на них задания в указанный срок…

О последующем буду доносить. И. Серов. 27 июня 1946 г.»[474].

Безусловно, сотрудники оперсекторов и опергрупп НКВД занимались не только поисками немецких специалистов для наркоматов и научных учреждений СССР, но и контролировали их работу в специальных конструкторских бюро и научно-исследовательских институтах советской зоны оккупации Германии. Это вызывалось не только необходимостью выполнения положений Закона № 25 «О контроле за научно-исследовательской работой» Союзнического Контрольного совета, но и характером деятельности немецких специалистов, уровнем их осведомленности о закрытых военно-научных, проектно-конструкторских и производственных работах, проводимых в советской зоне оккупации Германии.

Так, 7 мая 1946 г. начальник Главного артиллерийского управления (ГАУ) Сухопутных войск маршал артиллерии Н.Д. Яковлев направил И.А. Серову доклад представителя ГАУ — инженер-полковника А.Г. Мрыкина о состоянии дела по изучению немецкой реактивной техники (Фау–2) Советской технической комиссией, находящейся в Германии. В нем, в частности отмечалось следующее:

«…Немцы в подавляющем большинстве до привлечения их к работе нашей комиссией не знали детального устройства отдельных агрегатов Фау–2, а многие из них вообще не знали устройства ракет и способов их изготовления, проверки, снаряжения и испытания. В настоящее время эти немцы приобретают и накапливают опыт и знания по реактивному вооружению. Работающие… в различных бюро немцы имеют свободный доступ к чертежам, отчетам и различным техническим документам.

…Учитывая абсолютное количественное преобладание немецких специалистов в этих бюро, очевидно, что немцы, по сравнению с нами, извлекают также большую пользу и выгоду для себя в смысле накопления опыта и знаний и подготовки кадров.

…Учитывая возможность свободного передвижения немцев из Советской зоны оккупации в другие зоны, информация о проводимой по нашему заданию работе и результатах работы по реактивной технике может свободно поступать куда угодно». Из вышеизложенного следовал безапелляционный вывод: «Исследовательскую, конструкторскую и испытательную работу по дальнейшему развитию и усовершенствованию средств реактивного вооружения в дальнейшем на территории Германии не производить»[475].

Бесспорно, что информация о создании в советской зоне оккупации научных подразделений с привлечением немецких специалистов вызывала повышенный интерес у союзников, превращаясь из строжайшей тайны в «секрет полишинеля». Значительная часть работ, проводимых советскими и немецкими учеными в специальных НИИ и КБ, касалась оборонной проблематики. Это было запрещено союзными соглашениями, согласно которым, на территории Германии не должны были вестись прежние или новые разработки по военной технике.

Такое положение долго продолжаться не могло. Конфликтность создавшейся ситуации, безусловно, понимала советская сторона.

Правительственное решение о переводе всех основных работ по военной технике из Германии в СССР было принято еще весной 1946 г. В постановлении Совета Министров СССР № 874–366сс от 17 апреля 1946 г. указывалось: «Заместителю министра внутренних дел СССР т. Серову И.А. …разработать план мероприятий по перевозке из Германии инженерно-технического состава, рабочих и их семей и осуществить эту перевозку в течение октября 1946 года.

Перевозку организовать в специальных пассажирских эшелонах, предусмотрев выделение необходимого количества грузовых вагонов для погрузки личного имущества без ограничения весом.

Перевозимых немецких специалистов обеспечить питанием в пути следования и выделить для сопровождения эшелонов работников Министерства внутренних дел»[476].

Таким образом, общее руководство операцией по вывозу немецких специалистов осуществлял лично генерал-полковник И.А. Серов. За две недели до ее начала он поручил советским руководителям научно-исследовательских и конструкторских организаций в Германии подготовить списки наиболее полезных дня работы в СССР немецких специалистов, в основном конструкторов и ученых. Отобранных специалистов должны были вывезти независимо от их желания.

В соответствии с постановлением, принятым Советом Министров, к переезду в СССР планировалось примерно 2200 человек немецких ученых, инженеров и рабочих. В подавляющем большинстве это были специалисты в области атомной энергетики, ракетной техники, авиастроения, судостроения, электроники, оптики, радиотехники, химии[477].

Ответственным за подготовительные работы (с 1 по 15 октября) по вывозу немецких специалистов и за практическую сторону осуществления операции И.А. Серов предложил назначить генерал-майора А.М. Сиднева — начальника оперативного сектора НКВД города Берлина.

Соответственно, за вывоз специалистов по реактивной технике отвечал генерал-майор С.А. Клепов — начальник оперативного сектора НКВД федеральной земли Саксония; за вывоз авиаспециалистов — генерал-майор С.И. Филатов — начальник оперативного сектора НКВД провинции Бранденбург; за вывоз специалистов в области средств связи и вооружений — полковник госбезопасности С.Г. Свирин — начальник опергруппы МВД Эберсвальдского округа. Им вменялось в обязанность: составить подробные планы по отгрузке немецких специалистов, предусмотрев необходимые запасы продовольствия на путь следования, а также предусмотреть подготовку необходимого количества пассажирских и товарных вагонов.

Главноначальствующий СВАГ Маршал Советского Союза В.Д. Соколовский по заявке генерал-полковника И.А. Серова выделял для операции по погрузке немецких специалистов необходимое количество солдат и офицерского состава, автотранспорт, вагоны, горючее, смазочные материалы и продовольствие.

Министр внутренних дел Союза ССР С.Н. Круглов обеспечивал конвойной охраной перевозимых немецких специалистов и их имущество, а также устанавливал режим для немецких специалистов по приезде их к месту работы в Советском Союзе.

Для проведения операции в помощь И.А. Серову министром государственной безопасности В.С. Абакумовым выделялось 2500 оперативных работников из Управления контрразведки Группы советских оккупационных войск в Германии.

Начальник тыла Красной армии генерал армии А.В. Хрулев выделил по заявке генерал-полковника И.А. Серова 4 трофейных батальона для погрузки имущества переселяемых немцев на месте и один трофейный батальон в город Брест.

Министерство торговли СССР выдало единовременно без карточек на каждую семью немецкого специалиста по одному килограмму сахара, по 2 килограмма жиров, по 5 килограммов крупы, по 200 килограммов картофеля и 50 килограммов овощей…

Процесс переезда в СССР сами участники переселения — немецкие учёные, инженеры, техники, а также члены их семей — в своих воспоминаниях трактуют по-разному. Например, Н. Риль, Герой Социалистического Труда и лауреат Сталинской премии, свои мемуары о переезде и работе в СССР недвусмысленно назвал «10 лет в золотой клетке», а в предисловии к его мемуарам издательства «Dr. Riederer-Verlag GmbH, Stuttgart», утверждается, что Н. Риль был «принудительно отправлен на работу в Советский Союз»[478]. В то же время специалист в области экспериментальной физики элементарных частиц профессор Р. Позе — сын физика-ядерщика профессора Г. Позе, вместе с семьей переселенного в СССР, утверждал: «Мы в этом смысле никогда себя не чувствовали какими-то заключенными…»[479]. Да и сам факт переселения не был секретом для многих немецких специалистов. Хотя в некоторых отечественных и зарубежных изданиях, посвященных данной проблеме, о переезде в СССР сообщается, как о полной неожиданности для немцев. Не менее тенденциозно подается информация о действиях сотрудников опергрупп, «на рассвете поднимавших из кроватей ошарашенных немцев». Однако архивные документы свидетельствуют об обратном.

В начале августа 1946 г. заместитель министра авиационной промышленности СССР М.М. Лукин писал из Берлина министру авиационной промышленности СССР М.В. Хруничеву: «Решением Совета Министров СССР № 874–3б6сс от 17 апреля 1946 года Министерство авиационной промышленности обязывается в течение октября 1946 года перевезти в Советский Союз немецких специалистов инженеров и рабочих 1.400 человек, а вместе с семьями до 3.500 человек. В настоящее время нами проработан предварительный план перевозки, подготовлены списки специалистов и рабочих и начата их проверка опергруппой МГБ, определено потребное количество железнодорожных вагонов, автотранспорта, охраны, определены погрузочные пункты и т. д.

…В процессе выявления и изучения настроений среди немецких специалистов и рабочих установлено, что последними поднято очень много вопросов, среди которых имеются вопросы и о работах с русскими сейчас в Германии и о возможности поездки немцев в СССР на работу.

Возникли и такие вопросы, на которые придется, в какой-то степени, отвечать при перевозке немецких специалистов и рабочих в СССР и заключении с ними договоров, если на это будет указание.

а). На какой срок будут перевезены немецкие специалисты и рабочие в СССР. Будет ли этот вопрос обусловлен договором.

б). Какие квартирно-бытовые условия будут предоставлены немецким специалистам и рабочим.

в). Оплата труда специалистов и рабочих (ставки и разряды, существующие у нас в СССР или какие другие виды оплаты).

г). Будет ли оказана единовременная денежная и материальная помощь при приезде специалистов и рабочих в СССР.

д). В связи с прибытием немецких специалистов и рабочих в СССР глубокой осенью, будут ли они обеспечены на зиму топливом, картофелем и овощами, так как отсюда это вывозить невозможно.

е). Будет ли на них распространяться в СССР репарационный налог как в Германии.

ж). Будут ли на немецких специалистов, рабочих и членов их семей распространены все права советских граждан (социальное страхование, бесплатная медицинская помощь, предоставление отпусков, пользование курортами, больницами и домами отдыха).

з). Разрешено ли будет членам семей немецких специалистов и рабочих поступление на работу на тот завод, где работает глава семьи или на другое предприятие или учреждение.

и). Разрешена ли будет выписка периодической литературы из Германии (газеты, журналы и т. п.).

к). Будет ли предоставлено немецким специалистам и рабочим, а также членам их семей право свободного перемещения по территории СССР, республики, области, города и т. д.

л). Могут ли немецкие специалисты, рабочие и члены их семей переходить в советское подданство.

м). Будет ли разрешена немецким специалистам и рабочим переписка с родственниками и знакомыми в Германии, денежные переводы и т. п.

н). Будут ли организованы школы для детей немецких специалистов при поселках или отделения при городских школах.

о). Будет ли предоставлено право немецким специалистам и рабочим, во время отпуска, выезда в Германию с членами семей или только главам семьи.

п). Если специалист или рабочий переезжает в СССР один, как будет обеспечиваться его семья, оставшаяся в Германии.

р). Если специалист или рабочий на определенный срок переезжает в СССР сохранится ли за ним его дом, усадьба и имущество. Как это будет гарантировано.

с). Если специалист или рабочий временно переезжает в СССР с семьей и имуществом по истечении срока договора как будет обеспечен обратный переезд.

Много других менее существенных вопросов возникает у немецких работников, но они не являются принципиальными, и потому их я здесь не привожу. Прошу Ваших указаний по затронутым мною вопросам и соответствующих разъяснений с тем, чтобы надлежащим образом провести всю подготовку здесь на месте»[480].

Конечно же, такое количество вопросов, если все же придерживаться версии о внезапности переезда, у немецких специалистов одномоментно возникнуть не могло. Да и задавать их не руководству своих научных организаций или производственных предприятий, а оперативным работникам спросонья во время спешных сборов в дорогу было, по меньшей мере, неразумно…

Безусловно, восприятие тех событий у каждого из их участников было своим. Чтобы детально представить себе действия сотрудников опергрупп МВД обратимся к содержанию инструкции о порядке проведения операции по отправке немецких специалистов из Германии. Приводим ее без купюр.

«Инструкция о порядке переселения спецконтингента в Советский Союз.

При проведении переселения спецконтингента начальникам объектов и офицерам необходимо руководствоваться следующим порядком:

Начальникам объектов:

1. Начальники объектов, откуда производится вывоз переселенцев, должны точно знать количество переселяемых и их адреса, и количество членов семей переселяемых. На каждого переселяемого должна быть заполнена учетная карточка.

2. Исходя из общего количества переселяемых, необходимо составить сводку о потребности автотранспорта для перевозки переселяемых от квартиры до станции погрузки из расчета — одна грузовая машина на две семьи.

3. Также иметь точный расчет потребности в железнодорожных вагонах для перевозки переселенцев, имея в виду, что квалифицированных переселенцев нужно перевозить в пассажирских (спальных) вагонах.

4. Определить станцию погрузки переселяемых, имея в виду, чтобы станция погрузки находилась не в самом городе, откуда производится переселение, а поблизости от города, но не более 5 километров.

5. Составить отчет и, исходя из наличия переселенцев, получить запасы продовольствия на путь следования переселяемых и погрузить их в продовольственный вагон.

6. Заранее подготовить на каждый эшелон необходимое количество сопровождающих бойцов и младших офицеров, проинструктировать их и за день до начала погрузки направить их в сформированные поезда.

7. Перед началом переселения, но не позднее, чем за день, провести тщательный инструктаж офицерскому составу, выделенному дня участия в переселении.

8. После погрузки переселяемых в эшелоны следить за их отправкой по железной дороге.

Офицерскому составу:

9. На каждого переселенца необходимо заполнить учетную карточку в 2-х экземплярах, с указанием основных установочных данных о главе семейства и членах семьи. Карточка заполняется в 2-х экземплярах с таким расчетом, чтобы один экземпляр остался у оперативного работника, проводившего переселение, а 2-й экземпляр сдается начальнику эшелона, сопровождающему переселенцев в Советский Союз.

10. Накануне до начала переселения оперативные работники инструктируются начальником объекта по вопросам порядка перевозки переселяемых из квартиры на станцию погрузки.

11. В день, назначенный для переселения, каждому оперативному работнику выделяются в помощь 2 красноармейца для помощи в погрузке имущества переселяемых и грузовая автомашина для перевозки этого имущества.

После уточнения адреса переселенцев, подлежащих перевозке к станции погрузки, оперативный работник вместе с красноармейцами едет к месту жительства переселяемых. Каждого из красноармейцев ставит к домам, где живут переселяемые, с целью предотвращения побегов, сам вместе с переводчиком направляется в третью семью и объявляет главе семейства о том, что завод, на котором он работал, эвакуируется в Советский Союз, поэтому ему надлежит собраться и следовать на станцию погрузки.

Если переселяемый изъявит желание взять с собой семью, в этом случае ему разрешается вместе с семьей забрать все имущество, в т. ч. и мебель, которую с помощью красноармейцев погрузить в автомашину и вместе с переселяемыми направить на станцию погрузки. Там он сдает начальнику эшелона переселяемую семью и заполненную на них карточку и едет к следующей семье переселяемого.

Таким образом, оперативный работник перевезет все 3 семьи к месту погрузки.

12. В случае, если у переселяемого окажется крупный рогатый скот, оперативный работник делает соответствующую отметку об этом в карточке, после чего представителями соответствующих министерств переселяемым будут выплачены деньги за оставленный скот.

13. Офицерскому составу, принимающему участие в переселении, иметь в виду, чтобы с их стороны было вежливое отношение к переселяемым, но в то же время проводить твердость и настойчивость в выполнении установленного порядка переселения.

Также иметь в виду, что не исключаются случаи побегов со стороны переселяемых или же покушений на самоубийство, а также попытки к убийству советских офицеров, занимающихся переселением.

Перевозка переселяемых по железной дороге:

14. Для перевозки переселяемых по железной дороге выделяются спальные и пассажирские вагоны с таким расчетом, чтобы всех квалифицированных специалистов разместить в спальных вагонах, а остальную часть переселяемых (средний технический состав, квалифицированные рабочие) перевозить в пассажирских вагонах.

15. Поезда, предназначенные для перевозки переселяемых, кроме вагонов для размещения переселенцев, должны иметь вагоны для имущества переселяемых, санитарный вагон с врачами и двумя медицинскими работниками, вагон-кухню и вагон для продовольствия, вагон для сопровождающей охраны эшелона.

16. Начальник эшелона перед отправкой поезда должен сверить по имеющимся у него карточкам на переселенцев наличие их семейств.

После этого проверить состав сопровождающего поезд караула, наличие продовольствия, воды, медицинских работников и всего необходимого для обслуживания переселенцев в пути и лишь после этого отправлять эшелон.

17. В пути следования начальник эшелона должен следить, чтобы на станциях, где предназначены остановки поезда, переселенцы никуда, без ведома сопровождающей охраны, не выходили. На остановках, по усмотрению начальника эшелона, разрешается иметь в вагоне одну дверь открытой с таким расчетом, чтобы бойцы охраны имели возможность наблюдать вышедших из вагонов переселяемых.

18. В случаях каких-либо организованных со стороны переселяемых эксцессов, волынок, попыток к сопротивлению и побегам, необходимо принять все имеющиеся в распоряжении начальника эшелона возможности к предотвращению этих явлений и лишь после этого разрешается применять оружие.

19. При перегрузке переселяемых на станции Брест, начальнику эшелона организованно распределить переселяемых по вагонам и следовать далее в установленном порядке.

20. По прибытии эшелона к месту назначения, начальник эшелона сдает переселяемых немцев соответствующему представителю министерства, вместе с ними сдает также имеющиеся у него на руках карточки на переселяемых.

Заместитель министра внутренних дел Союза ССР И. Серов»[481].

Нет сомнений, что данная инструкция выполнялась неукоснительно.

Вывоз из Германии в СССР во второй половине октября 1946 г. немецких специалистов различного профиля был проведен четко и оперативно.

Таким радикальным методом была решена проблема дальнейшей советско-немецкой «научной кооперации», а для сотрудников оперсекторов и опергрупп НКВД-МВД-МГБ завершалась работа по обеспечению научной, конструкторской и производственной деятельности немецких специалистов в советской зоне оккупации Германии.

В.Н. Середа

На советско-китайской границе

В 1969 г. кульминационной стадии достигли нараставшие с конца 1950-х гг. противоречия между СССР и Китаем, выразившиеся в пограничных вооруженных конфликтах на р. Уссури, в районе о. Даманский (2–15 марта 1969 г.) и в Казахстане, у о. Жаланашколь (12 августа 1969 г.).

События на советско-китайской границе показали, что и между странами со сходными социально-политическими системами, имевшиеся противоречия могут привести к применению вооруженной силы с обеих сторон. Необходимо отметить, что нарастание напряженности в отношениях между СССР и Китайской Народной Республикой (КНР) происходили продолжительное время по всем линиям межгосударственных и межпартийных отношений. Их наиболее рельефное проявление в области пограничной политики свидетельствовало, что именно урегулирование возникших территориальных претензий явилось наиболее уязвимым местом в политике обеих стран, корни которых уходили еще в дореволюционный период российско-китайских отношений.

После провала в 1964 г. пограничных переговоров и последовавшего после этого заявления китайского руководства с претензиями на 1,5 млн. кв. км советской территории, обострение отношений между двумя странами шло по восходящей.

С 1968 г. китайцы предприняли практические меры по укреплению охраны и обороны государственной границы в соответствии со специальным указанием Центрального комитета коммунистической партии Китая (ЦК КПК) и Госсовета КНР: увеличение общей численности армейских и пограничных частей в пограничной зоне, активное ведение войсковой разведки с применением технических средств наблюдения и фотодокументирования, а также вертолетов. Одновременно было развернуто строительство военных сооружений и сети шоссейных дорог, создание вдоль государственной границы системы военных поселений (госхозов) с их подчинением с 1968 г. командованию военных округов.

Кроме того, путем создания специальных групп, развертывания складов с оружием и обмундированием формировалась основа для формирования народного ополчения Китая на случай угрозы начала войны. Было проведено перебазирование из Северо-Восточного Китая вглубь страны ряда важных оборонных предприятий. Одновременно в Китае на фоне проходившей «культурной революции» была организована широкомасштабная компания «борьбы против советских шпионов» и идеологическая обработка населения в духе подготовки к войне с СССР. Активизировались и провокационные действия на границе. Только на участке Краснознаменного Тихоокеанского пограничного округа с 1964 по 1968 гг. китайцы организовали более 6 тыс. провокаций с участием 26 тыс. чел.[482]

14 декабря 1967 г. в районе о. Киркинский (участок Иманского пограничного отряда) около 300 китайских граждан организовали митинг, а затем шествие с портретами Маркса, Энгельса, Ленина и Мао, пытаясь оттеснить советских пограничников от линии государственной границы.

15 декабря 1967 г. группа китайцев численностью более 100 человек проникла на о. Киркинский и из агитационной машины вела антисоветские передачи на русском языке.

17 декабря 1967 г. в этом районе около 120 китайских граждан напали на советский пограничный наряд из 16 человек, пытаясь захватить офицера Степанавичуса, порвали на нем шубу, вытащили пистолет, а у некоторых солдат-пограничников во время столкновения сняли магазины из автоматов. Степановичуса и одного из пограничников китайцы затащили в свою автомашину, пытаясь увезти их с собой, и только в результате обстрела нашим нарядом китайской автомашины был предотвращен захват советских пограничников.

5 января 1968 г. на этом участке нарушили границу около 100 китайцев, которые при выдворении оказали физическое сопротивление. В результате этого для выпровождения нарушителей государственной границы пограничниками применялись бронетранспортеры. Китайские граждане, оказывая сопротивление дубинками и ломами, били по подфарникам, пытаясь остановить бронетранспортеры. В процессе вытеснения с нашей территории некоторые китайцы были задавлены бронетранспортерами.

6 января 1968 г. на косе о. Киркинский возле этих трупов собралось около 500 китайцев, которые выкрикивали угрозы и антисоветские лозунги в адрес Советского Союза. В последующем на протяжении нескольких дней вплоть до ледохода на р. Уссури возле этих трупов китайцами было организовано постоянное дежурство и велась антисоветская пропаганда с помощью агитационной машины.

Аналогичная картина провокационных действий со стороны китайских властей наблюдалась также и в районе о. Даманский.

Так, 23 января 1969 г. группа китайских пограничников около 90 человек нарушила государственную границу СССР и вторглась на о. Даманский. При выдворении с нашей территории китайцы организовали драку, в результате которой один пограничник получил тяжкие телесные повреждения.

Следует отметить, что характер провокационных действий в этом районе китайскими властями изменялся в зависимости от климатических условий времени года. Если зимой китайцы пытались обходить острова и явочным порядком утверждать о принадлежности этих островов Китаю, то в летний период они демонстративно выходили на лодках к фарватеру, расставляли сети и другие снасти для ловли рыбы в нашей акватории р. Уссури. На военных речных судах китайцы устанавливали пулеметы и при курсировании по реке держали их в направлении нашего берега.

Налицо имелись все признаки далеко идущих планов китайских правящих кругов.

В этих условиях руководством СССР, КГБ при СМ СССР (далее — КГБ) были приняты определенные организационные и практические меры по усилению охраны советско-китайской границы и ее оперативному обеспечению. На основе Постановления ЦК КПСС и СМ СССР от 4 февраля1967 г. № 110–43сс, а также Постановления ЦК КПСС от 4 февраля 1967 г. № П 32/36 в КГБ был разработан специальный план мероприятий по их выполнению, который был одобрен и утвержден Коллегией КГБ 27 февраля 1967 г.

Из воспоминаний полковника в отставке А.М. Паршина, в 1969 г. оперуполномоченного особого отдела КГБ по Уч-Аральскому пограничному отряду:

«В 1965–1966 гг. граница стала активно укрепляться. На нашем участке были построены дополнительные заставы, плотность охраны заметно увеличилась. Если до 1965 г. отрезок от Кызыла до Мургаба протяженностью 2 тыс. км охраняли 4 пограничных отряда (Зайсанский, Бахтинский, Панфиловский, Фрунзенский), то после 1965 г. их стало девять.

Со стороны границы заставы были прикрыты инженерными системами С‐100 и С–250. Первый конфликт, который мог превратиться в вооруженный, случился в 1967 г., в феврале — марте, на участке пограничной заставы Дулаты Краснознаменного Бахтинского погранотряда. На фронте в 6 км было собрано две общевойсковых армии и 4 артиллерийских реактивных дивизиона с советской стороны. Тогда до стрельбы дело не дошло. А в 1968 г. на участке погранзаставы Тасты произошел локальный вооруженный конфликт погибли 2 советских военнослужащих».

В Пограничных войсках в 1964 г. были восстановлены особые отделы КГБ по пограничным отрядам, охранявшим советско-китайскую границу. В 1967 г. были сформированы особые отделы КГБ по пограничным округам как самостоятельные структуры в системе органов военной контрразведки страны. В 3-м Управлении КГБ в 1967 г. был создан 8-й отдел, на который были возложены функции руководства деятельностью особых отделов КГБ в Пограничных войсках и оказания им практической помощи.

Вместе с тем, принимавшиеся меры по адекватному реагированию на действия китайской стороны были недостаточны. По мнению автора, одной из причин явилась недооценка руководством страны, КГБ и Министерства обороны (МО) СССР вероятности развязывания китайской стороной вооруженных провокаций на советско-китайской границе. Поэтому не совсем корректны в своих высказываниях некоторые военные исследователи, которые, оценивая обстановку, складывавшуюся на тот период времени на тактическом уровне на советско-китайской границе, делают вывод, что «из-за недооценки серьезности ситуации руководством страны защитники границы оказались совершенно не готовы к вооруженному столкновению; несмотря на участившиеся провокации и общую эскалацию напряженности, у застав был строгий приказ: оружие не применять»[483].

На взгляд автора, не только руководство страны, Пограничные войска не могли предвидеть подобный вариант развития событий, но и в целом вся силовая составляющая, в т. ч. Вооруженные силы, руководство Минобороны, Генеральный штаб на фоне господствовавших на тот период взглядов на характер возможных войн с участием СССР, не вполне были готовы к возможному развязыванию вооруженного конфликта одной из сопредельных стран, входящей в мировую систему социализма.

Пограничные войска, армейские силы и средства, органы военной контрразведки привлекались в исследуемый период для решения пограничных проблем. Наиболее яркими примерами подобного рода стали события на советско-китайской границе в 1969 г. — на р. Уссури и в Казахстане. Оба события явились своеобразным апогеем идеологических разногласий между двумя великими державами социалистического лагеря, корни которых уходили в эпоху Н.С. Хрущева.

Даманский — небольшой остров на р. Уссури, около 1 700 м в длину и 500 м в ширину, покрытый редким кустарником и отделенный от китайского берега протокой шириной 70 метров. Советская сторона обосновывала свои права на остров тем, что в соответствии с приложением к Пекинскому договору от 14 ноября 1860 г. красная пограничная линия проводилась по китайскому берегу р. Уссури.

25 января 1969 г. группа офицеров Шэньянского военного округа завершила разработку плана боевых действий с применением примерно трех пехотных рот и ряда других воинских подразделений, скрытно расположенных на острове. Неподалеку, у наблюдательного поста Гунсы, был развернут командный пункт во главе с начальником штаба военного подокруга В. Цзыляном (в 1965 г. воинские звания в китайских ВС были отменены. — В.С.). Общее руководство спецоперацией возлагалось на заместителя командующего войсками военного округа Сяо Цюаньфу.

19 февраля генеральный штаб по согласованию с МИД КНР план утвердил. Согласился с мнением избрать район Даманского в качестве основного пункта в реализации плана под кодовым названием «Возмездие» и ЦК КПК.

В ночь на 2 марта 1969 г. подразделения Народно-освободительной армии Китая (НОАК) (около 300 военнослужащих) вторглись на остров и, оборудовав одиночные окопы, устроили засаду. Выпавший ночью снег скрыл все следы. Разведка погранотряда из-за отсутствия приборов ночного видения сосредоточения сил противника не обнаружила. Расстояние до Даманского от ближайшего поста наблюдения — 800 м.

Утром 2 марта пограничный пост доложил начальнику Нижне-Михайловской заставы старшему лейтенанту И.И. Стрельникову о нарушении Государственный границы СССР двумя группами китайцев общей численностью до тридцати человек. Сразу же офицер с группой из 30 пограничников выехал на бронетранспортере и двух автомобилях навстречу нарушителям. Он решил их блокировать с двух сторон и вытеснить с острова. С пятью пограничниками и оперуполномоченным особого отдела КГБ старшим лейтенантом Н.М. Буйневичем он направился к острову с фронта. На удалении 300 метров от них двигалась вторая группа из 12 человек под командованием младшего сержанта Ю. В. Бабанского. Третья — 13 пограничников во главе с сержантом В.Н. Рабовичем — шла к острову с фланга. В 11.00 группа Стрельникова приблизилась к китайцам.

В соответствии с существующим положением, начальник заставы собирался заявить протест нарушителям и потребовать удалиться на свой берег. Но неожиданно китайская цепь расступилась, и вторая шеренга открыла огонь. Группа Стрельникова и Рабовича погибли на месте. Упавших в снег пограничников варварски искололи штыками. Одновременно из засады на острове и с китайского берега был открыт огонь из пулеметов и минометов по группе Бабанского, которая вынуждена была занять круговую оборону. Тут же вступили в бой и подразделения китайских солдат, которые накануне ночью проникли на остров.

И.И. Стрельников

На выручку срочно направился резерв соседней заставы Кулебякины сопки во главе с начальником заставы старшим лейтенантом В.Д. Бубениным. Ей удалось обойти противника с тыла и отбросить его на насыпь на острове. Бой с переменным успехом продолжался весь день. Советские пограничники потеряли (безвозвратно) 31 человека, 14 военнослужащих получили ранения. Тело ефрейтора П. А. Акулова китайцы унесли с собой. Позже его обезображенное тело было сброшено с китайского вертолета на советскую территорию. В это время командованием Иманского пограничного отряда (в составе которого входили заставы Нижне-Михайловка и Кулебякины сопки) во главе с полковником Д.В. Леоновым вместе с маневренной группой и школой сержантского состава погранотряда находились на учениях Краснознаменного Дальневосточного военного округа (КДВО). После получения сообщения о боях на Даманском Д.В. Леонов немедленно отдал распоряжение снять с учений школу сержантского состава, маневренную группу и выдвигаться в район острова. К вечеру 2 марта пограничники отбили Даманский и закрепились на нем.

На место событий вместе с командованием пограничного отряда для выяснения обстоятельств происшедшего и организации контрразведывательной работы среди личного состава резерва пограничного отряда прибыл начальник особого отдела по Иманскому пограничному отряду майор И.С. Синенко. Кроме того, вместе с оперативной группой Краснознаменного Тихоокеанского пограничного округа (КТПО) в отряд был направлен заместитель начальника особого отдела округа полковник Н.Н. Бадюл с группой сотрудников с целью оказания практической помощи в проведении контрразведывательной работы среди личного состава резервов других пограничных отрядов, которые прибыли в Иманский пограничный отряд вместе с военными контрразведчиками.

На острове следственная комиссия насчитала 306 лежек с брустверами и циновками. Были найдены маскировочные халаты под цвет рыхлого таящего снега, большое количество опустошенных бутылок из-под китайской водки. Штыки карабинов были обернуты в бумагу, чтоб не блестели. Шомпола залиты парафином, чтобы не гремели. Было обнаружено и несколько носилок, которые китайцы использовали для эвакуации раненых и убитых.

Результаты осмотра тел погибших пограничников показали, что китайцы зверски добивали наших военнослужащих, в том числе и Н.М. Буйневича, сняли с него и унесли валенки. Вместе с ним погибло несколько оперативных помощников.

При последующем осмотре тела Буйневича у него были обнаружены оперативные материалы от 28 февраля 1969 г. по участку 1-ой пограничной заставы, свидетельствовавшие о том, что китайцы путем дополнительного выставления двух скрытых наблюдательных постов заметно усилии наблюдение за передвижением наших пограничных нарядов, в том числе на бронетехнике. Один из оперативных помощников сделал вывод о том, что действия китайцев подозрительны на подготовку крупной провокации на этом участке. Обнаруженные оперативные документы были впоследствии доложены заместителю председателя КГБ генерал-полковнику Н.З. Захарову, который прибыл в Иманский пограничный отряд с группой сотрудников центрального аппарата КГБ и Главного управления пограничных войск.

В день боя правительство СССР направило правительству КНР ноту, в которой заявило решительный протест по поводу вооруженного вторжения в пределы советской территории и потребовало немедленного расследования и самого строго наказания лиц, ответственных за организацию провокации. Однако китайская сторона оставила без внимания эти требования.

Для того, чтобы предотвратить возможные провокации, на Даманский выдвинулась усиленная маневренная группа погранотряда под командованием подполковника Е. И. Яншина (45 человек с гранатометами) на 4 БТР–60ПБ (плавучий башенный). На берегу был сосредоточен резерв — 80 человек на бронетранспортерах (школа сержантского состава). В ночь на 12 марта в район недавних боев прибыли части 135-й мотострелковой дивизии КДВО.

Как и пограничные отряды Приморского края, особые отделы в этом регионе перешли на повышенную боевую готовность и усилили контрразведывательную работу на объектах оперативного обеспечения.

После этой вооруженной провокации китайские власти организовали широкую кампанию ярой антисоветской обработки своего населения, осуществляли демонстративное усиление пограничной охраны и подтягивание в район инцидента новых подразделений НОАК. К 13 марта 1969 г. в приграничном районе к о. Даманский китайские власти сосредоточили значительные силы пехоты, артиллерии и подразделений боевого обеспечения, готовя новую провокацию.

С учетом этого и в соответствии с планом взаимодействия войск Краснознаменного Дальневосточного военного округа с силами Краснознаменного Тихоокеанского пограничного округа, военным командованием в период с 11 по 15 марта для охраны и прикрытия государственной границы к району о. Даманский были выдвинуты части 135-й мотострелковой дивизии (мсд), 45-го армейского корпуса КДВО.

В ночь с 14 на 15 марта большая группа китайских военнослужащих проникла на Даманский и окопалась в районе его южной части.

15 марта в 9.45 группа китайских военнослужащих вновь вторглась на остров и обстреляла наш пограничный наряд в составе усиленного взвода.

Для оказания помощи пограничникам в 12.15 на остров было направлено три танка от 135-й мсд и 3 БТР. В результате происшедшего боестолкновения 3 БТР были выведены из строя, 2 танка повреждены. В одном из них погиб начальник Иманского погранотряда полковник Д.В. Леонов.

В 14.08 на остров вышло до 100 китайских военнослужащих, по которым в 14.45 был произведен огневой налет артиллерии 135-й мсд. В 17.20 была проведена контратака силами двух рот 135-й мсд, роты пограничников на 18 БТР при поддержке 5 танков. К 18.50 наши подразделения достигли южной оконечности острова, где приступили к сбору убитых и раненых наших военнослужащих. В 20.20 личный состав был выведен на исходные позиции.

По оценке специалистов, в боестолкновении в этот день со стороны китайцев было задействовано до пехотного полка, 3 минометные батареи, 2 артиллерийских дивизиона, 3 станковых противотанковых гранатометов, около 100 ручных противотанковых гранатомета. Их потери составили до пехотного батальона. 15 марта 1969 г. наши потери среди пограничников составили: 21 убитый, из них 2 офицера, 11 раненых, в том числе 2 офицера. Было подбито 8 БТР, 5 танков. В сложившихся условиях начальником особого отдела КГБ по КТПО подполковником Н. Ковтуном было принято решение с резервами, прибывшими в Иманский пограничный отряд, командировать оперативных работников, руководство работой которых возглавил заместитель начальника Особого отдела округа полковник Н.Н. Бадюл.

Для контрразведывательного обеспечения обслуживаемых частей и подразделений в сложившейся обстановке вместе со 135-й мсд в район боевых действий выходил и особый отдел КГБ дивизии, который с поставленными задачами справился. Этому способствовала спланированная и осуществленная заранее подготовка особого отдела к проведению оперативной работы в боевых условиях.

События на острове Даманский продлились со 2 по 16 марта 1969 г. За период боевых действий советские потери составили 58 погибших 94 раненных. Звание Героя Советского Союза получили полковник Д. В. Леонов и старший лейтенант И.И. Стрельников (посмертно), старший лейтенант В.Д. Бубенин и младший сержант Ю. В. Бабанский.

Д.В. Леонов

11 апреля 1969 г. МИД СССР направил МИД КНР ноту, в которой предложил возобновить консультации между полномочными представителями правительства СССР и КНР, выразив готовность начать их в Москве 15 апреля 1969 г. или в другое время, удобное для китайской стороны. В ответном заявлении китайцев формально не была отклонена идея мирных переговоров с СССР и подтверждено, что Китай выступает против применения военной силы. Предполагалось, чтобы стороны по дипломатическим каналам уточнили место и дату переговоров о границе. Эти заявления легли в основу переговоров между А.Н. Косыгиным и Ч. Эньлаем 11 сентября 1969 г. в Пекине, вплоть до этой даты провокации на советско-китайской границе продолжались. С мая советские пограничники более 300 раз открывали огонь по нарушителям в районе острова Даманский. Летом заметно обострилась ситуация на казахстанском участке границы.

Все особые отделы КГБ китайского направления вместе с войсками были переведены на повышенную боевую готовность.

В условиях обострения обстановки на Государственной границе СССР заслуживает положительной оценки практика работы особого отдела по 135-й мотострелковой дивизии по подготовке к действиям в условиях боевой обстановки.

В частности, в ходе подготовки оперативного состава для проведения работы в боевой обстановке руководством отдела значительное место уделялось повышению уровня политической, морально-психологической, чекистской и военно-технической подготовке оперативных работников. В этом вопросе особый отдел накопил определенный положительный опыт контрразведывательной работы в частях, участвовавших в учениях и на тактико-специальных занятиях, который обобщался и в порядке чекистской учебы тоже изучался оперативным составом. На войсковых учениях, проводимых в условиях, приближенных к боевой обстановке, в особом отделе с оперсоставом отрабатывались такие вопросы, как: планирование работы в этих условиях и организация связи начальника отдела с оперативными работниками, подбор и приобретение оперативных помощников, осуществление встреч с ними, охрана государственной и военной тайны, проверка сигналов, организация розыска агентов противника, осуществление мероприятий против диверсионно-разведывательных групп. Проведенные учения помогли оперативным работникам отдела приобрести навыки самостоятельного решения оперативных задач в условиях, приближенных к боевой обстановке, постоянно изучая и накапливая сведения об оперативной обстановке на предполагаемом театре военных действий.

Между Особым отделом соединения и территориальными органами КГБ и УВД были отработаны мероприятия по организации взаимодействия.

Особый отдел осуществлял заблаговременную подготовку имеющихся оперативных помощников к решению контрразведывательных задач в условиях боевой обстановки, создание резерва кандидатов на восполнение недостающего количества оперативных источников, оперативную подготовку подразделений, выделенных командованием для борьбы с диверсионно-разведывательными группами противника. В процессе текущей работы оперативные источники из числа военнослужащих готовились к выполнению задач на случай подъема частей и подразделений по боевой тревоге и возможных боевых действий.

После объявления боевой тревоги обслуживаемые части и подразделения дивизии вышли в район боевых действий для выполнения поставленной задачи командованием.

Опыт организации контрразведывательной работы в районе о. Даманский показал, что за сравнительно небольшой период времени с момента объявления боевой тревоги и до начала боевых действий оперативные работники не в состоянии были принять меры по пополнению негласного аппарата.

Части дивизии дислоцировались вблизи государственной границы и в случае нападения на нашу страну могут непосредственно вступить в бой с противником из пунктов постоянной дислокации. Время для приведения частей в полную боевую готовность в таком случае будет сокращено до минимума. Поэтому прибывшие из запаса или резерва на пополнение отдела новые оперативные работники до вступления частей в бой не смогут встретиться с оперативными помощниками, ознакомиться с оперативной обстановкой, личным составом и пополнением. Такое же положение может оказаться при передаче частей во временное обслуживание другим оперативным работникам.

Поэтому в целях восполнения возможных потерь в период боевых действий и решения возникающих контрразведывательных задач оперативным составом отдела заблаговременно, еще накануне событий на Даманском, проведена определенная работа по созданию необходимого резерва кандидатов в оперативные источники в особый период.

В интересах борьбы с агентурой и диверсионно-разведывательными формированиями противника в боевой обстановке оперативные работники отдела помогали командованию и политорганам в создании предпосылок для проявления личным составом высокой политической бдительности. С этой целью оперативный состав совместно с командованием и политическим аппаратом проводил лекции и беседы для личного состава по вопросам повышения политической бдительности. Военнослужащим разъяснялись взгляды противника на ведение разведывательной и диверсионно-подрывной деятельности против частей Советской армии. Накануне и с началом боевых действий, мобилизовывались усилия на борьбу с возможной агентурой и враждебными элементами. Так, оперативным составом в этот период было проведено 25 бесед и выступлений на тему «О коварных происках империалистических разведок и спецслужб КНР против войск КДВО». Роль и авторитет оперативного работника значительно повышался, когда он показывал личный пример при участии в боевых действиях.

Так, с началом контратаки 15 марта 1969 г. старший оперуполномоченный капитан Е.В. Петрикин, оказавшись в числе атакующих, своим личным примером и отвагой вдохновлял солдат и офицеров на разгром китайских провокаторов. За участие в боях с китайскими провокаторами при освобождении нашей территории в районе о. Даманский, за проявленную отвагу, мужество и личную инициативу капитан Е.В. Петрикин награжден орденом Красной Звезды.

По сигналу боевой тревоги в 20.00 14 марта начальник особого отдела по 135-й мсд, ознакомившись с обстановкой у командования соединения, ориентировал подчиненных сотрудников об изменениях оперативной обстановки в частях, а также об обстановке в полосе ответственности дивизии. Одновременно он дал каждому работнику конкретные указания по усилению контрразведывательной работы в обслуживаемых частях с учетом решаемых боевых задач.

После этого оперативный состав отдела, находись непосредственно в обслуживаемых частях, организовывал самостоятельно проведение всего комплекса оперативных мероприятий в боевой обстановке. В первую очередь оперативные работники перешли на учащенные встречи с оперативными источниками, находящимися у них на личной связи, провели их дополнительный инструктаж, уточнили ранее данные им задания в соответствии с изменением оперативной обстановки. Оперативные работники И.В. Космовский, Е.В. Петрикин, В.П. Гашев и А.И. Назаренко проинструктировали оперативных источников, проходивших службу в штабах, на узлах связи, в ракетных частях и на других важных военных объектах. Им разъяснили особенности обстановки в районе о. Даманский, нацелили их на выявление возможной вражеской агентуры, на усиление наблюдения за лицами, представляющими особую опасность в условиях боевой обстановки. Все агенты и доверенные лица были направлены на выявление военнослужащих, возможно вынашивающих изменнические и дезертирские намерения, распространяющих пораженческие настроения и панические слухи, проинструктированы о самостоятельных действиях по предотвращению враждебных проявлений.

Так, предметом особого внимания оперуполномоченного А.И. Назаренко были разведывательные группы, отправляемые для выполнения специальных заданий на Даманский.

В период боевых действий оперативный состав через оперативных помощников принимал меры к выявлению лиц, вынашивающих намерения уклониться от службы в армии путем членовредительства.

Оперативные работники, не имея средств передвижения, использовали, как правило, попутный транспорт, чаще всего выезжали в подразделения вместе с заместителем командира по политчасти. При совместной поездке оперработники ориентировались на время пребывания замполита в подразделении и получалось иногда, так что не было достаточного времени для раскрытия всех необходимых агенту вопросов.

Руководство оперативным составом в боевой обстановке значительно усложнилось в связи с рассредоточенностью частей и отсутствием в особом отделе табельных технических средств связи. Практически в период боевых действий связь от оперативного работника к начальнику отдела осуществлялась от случая к случаю.

В работе по сбору оперативной информации, решению поставленных задач, руководству оперативным составом в боевых условиях начальник отдела использовал только кратковременные личные выезды к местам нахождения оперативных работников.

Для обеспечения срочной связи начальника отдела с оперативными работниками не использовались радиостанции начальника штаба соединения, начальника тыла, а со стороны оперативных работников — радиостанции командиров и начальников штабов, обслуживаемых ими частей. Оказалось, что должность и позывные оперативного работника в переговорных таблицах части отсутствовали. Не нашли практического применения и использования оперативным составом и имевшиеся у них кодовые таблицы.

С выходом частей в район боевых действий оперативный состав осуществлял мероприятия по проверке ранее полученных оперативных материалов в отношении отдельных лиц.

Боевые действия явились наилучшей проверкой политических и моральных качеств военнослужащих, в том числе и проверяемых особым отделом дивизии.

Особое внимание в работе с оперативными источниками в связи с возникшим вооруженным конфликтом на советско-китайской границе оперативный состав обращал на изучение поведения и политических взглядов военнослужащих восточных национальностей (китайцев, корейцев, уйгуров), выходцев из КНР, имевших родственников и иные связи с заграницей.

В период боевых действий оперативным составом решалась задача по противодействию китайской радиопропаганде. Китайские власти посредством систематически проводимых с их берега антисоветских радиопередач пытались воздействовать на наших солдат и офицеров в нужном им направлении: агитировали не подчиняться приказам командования и отказываться от участия в боевых действиях.

В связи с этим оперативный состав отдела агентуру и доверенных лиц направлял и инструктировал на выявление лиц, проявлявших интерес к прослушиванию китайских радиопередач, высказывавших прокитайские настроения, выражавших недовольство службой в армии и т. п.

Наряду с этим оперативные помощники использовались в выявлении недостатков в боеготовности частей и подразделений. В результате проведенной работы через агентуру и доверенных лиц были вскрыты существенные недостатки в организации боя, использовании личного состава, применении боевой техники и в управлении частями, что снизило эффективность мер по предупреждению и ликвидации вооруженного вторжения китайских пограничников и военнослужащих НОАК на нашу территорию в районе о. Даманский.

Большое место в работе военных контрразведчиков занимало изучение реагирования личного состава на происшедшие события. Имевшие место суждения носили разноплановый характер. Отвод наших подразделений с остова значительным большинством было воспринято негативно. По этому поводу отдельные пограничники высказывались, что крови пролили много, а остров отдали обратно. В то же время некоторые военнослужащие считали китайцев серьезным противником и что к их отпору нужно готовиться серьезно.

Реагирование личного состава Пограничных войск на Даманские события через возможности военных контрразведчиков изучалось и в других пограничных округах.

Подавляющее большинство военнослужащих выражало негодование провокационными действиями китайских властей и их военных, высказывало решимость действовать активно и решительно в случае повторения такого рода событий со стороны китайцев.

Так, ефрейтор Ошского пограничного отряда «У» в беседе с сослуживцами заявил: «Если бы у меня в бою кончились патроны, я бы их (китайских провокаторов) душил руками». Военнослужащий Чунджинского пограничного отряда рядовой «М» среди сослуживцев высказал, что «если будет вооруженное вторжение на советскую территорию, покажу китайцам, где раки зимуют, ни одного патрона не пожалею. В Советском Союзе их больше, чем надо, еще дадут». О поступающих материалах своевременно докладывалось в 3-е Управление КГБ, информировались политорганы Пограничных войск.

На основе полученной информации вносились необходимые коррективы в проводимую работу общепрофилактического и предупредительного характера.

События на Даманском вызвали поток писем патриотического содержания в адрес их участников.

В то же время в поступающей корреспонденции было обнаружено ряд исполненных под копирку анонимных писем антисоветского, прокитайского содержания, в которых возводилась клевета на руководство страны, советскую действительность и содержались призывы к получателям вести борьбу с руководством КПСС. Для организации централизованного розыска исполнителей анонимных документов подлинники и заявительские материалы были направлены в центральный аппарат КГБ, а на местах был осуществлен необходимый комплекс оперативно-розыскных мероприятий.

Боевые действия в районе о. Даманский вновь показали, что немаловажным вопросом при организации оперативной работы в обслуживаемых частях является правильный выбор места нахождения оперативных работников и руководителей особого отдела. Практика свидетельствует, что оперативный работник должен находиться там, откуда он может поддерживать связь с оперативными источниками, а также с командованием части. С этой точки зрения наиболее удобным местом явился командный пункт (КП) обслуживаемой части. Кроме того, оперативный работник должен обязательно входить в боевой расчет штаба части. Это позволяет ему передвигаться вместе со штабом, соответствующим образом оборудовать свое рабочее место, поддерживать связь с командованием и начальником особого отдела соединения.

Участие в боевых действиях также называет, что особый отдел дивизии целесообразно разместить в два эшелона. Начальник особого отдела находится на командном пункте дивизии. Здесь он постоянно осведомлен об обстановке в соединении, имеет некоторую возможность использовать радиосредства для связи с оперативными работниками. Заместитель начальника особого отдела со всей оперативной документацией находится в районе размещения тылов соединения.

Мартовские события вскрыли ряд серьезных недостатков в боевой готовности как подразделений Пограничных войск, так и соединений и частей КДВО. Особенно болезненной оказалась проблема организации взаимодействия между пограничными отрядами китайского направления и соединениями Дальневосточного военного округа, от которых выделялись погранотрядам отряды поддержки.

Эти вопросы через имевшиеся оперативные возможности в штабах пограничных отрядов и управлениях войск Тихоокеанского и других пограничных округов детально перерабатывались, и по результатам готовились и направлялись документы с выводами и предложениями по устранению вскрытых недостатков и решению проблемных вопросов.

Так, в ходе имевших место боев 15 марта 1969 г. в течение 7 часов подразделения Иманского погранотряда одни вели бой с превосходящими силами противника, так как приданный пограничникам отряд поддержки 135-й мсд 14 марта 1969 г. был выведен командующим войсками КДВО из подчинения начальника пограничного отряда. Военными контрразведчиками были также вскрыты серьезные недостатки в организации системы связи и скрытого управления войсками.

В частности, вследствие отсутствия у КП 135-й мсд собственной проводной связи не была обеспечена ее непрерывность и надежность. Все принимаемые решения доводились до подчиненных подразделений в открытом режиме по проводной связи без надлежащей защиты от возможного перехвата.

Кроме того, были отмечены необеспеченность подразделений дивизии средствами связи, приборами управления огнем и артиллерийской разведки, шанцевым инструментом, инженерным имуществом и снаряжением, а также недостатки в тыловом и медицинском обеспечении.

По мнению оперативных источников органов военной контрразведки, имевшие место недостатки, приведшие к большим потерям в ходе боев 2 и 15 марта 1969 г., явились следствием серьезных упущений в организации боевой подготовки и полевой выучки войск. Командный состав и штабы не получали на учениях достаточной практики в организации боя и взаимодействия, использования оружия, боевой техники и в управлении войсками.

Проблемным вопросом явилась необходимость более четкого определения по тактике действий в районе спорных участков, так как возможное занятие их китайцами затрудняло бы сбор доказательств их неправомерных действий в силу сложившегося положения.

По указанию 3-го Управления КГБ особыми отделами Дальневосточного военного и Тихоокеанского пограничного округов изучался вопрос состояния организации взаимодействия пограничных войск КТПО и частями и соединениями КДВО и выполнение требований совместной инструкции МО и КГБ от 17 декабря 1968 г. по данному вопросу.

Было установлено, что совместные учения этих округов не проводились, районы вероятных боевых действий в инженерном отношении не оборудовались.

В этой работе активное участие принял заместитель начальника 3-го Управления КГБ контр-адмирал П.Х. Романенко, который лично проводил встречи с оперативными помощниками из числа руководящего состава управления войск КТПО.

На основе полученных результатов в августе 1969 г. был представлен доклад руководству КГБ с предложениями по путям решения вскрытых проблем в системе обеспечения охраны и обороны советско-китайской границы.

По итогам изучения реакции личного состава Пограничных войск на события на советско-китайской границе 18 марта 1969 г. 3-е Управление КГБ проинформировало политическое управление Пограничных войск.

В апреле 1969 г. 8-й отдел 3-го Управления КГБ разработал и направил на места предложения по усилению работы против враждебной деятельности китайцев.

Они предусматривали: изучение форм и методов их подрывной деятельности; обобщение и анализ поступающих данных об устремлениях китайских спецслужб к Пограничным войскам; меры по совершенствованию взаимодействия с разведотделами пограничных отрядов в плане обмена информации. В целях усиления подготовки и проведения контрпропагандистких мероприятий предлагалось совместно с командованием, политорганами сформировать на пограничных заставах китайского направления специальные группы по контрпропаганде из числа наиболее подготовленных военнослужащих и организовать их подготовку.

Кроме того, обращалось внимание военных контрразведчиков на усиление оперативного контроля за качеством подбора личного состава в пограничные наряды, высылаемые на участки, где наиболее вероятны провокационные действия китайцев и захваты наших военнослужащих.

Из воспоминаний полковника в отставке А.М. Паршина, в 1969 г. оперуполномоченного особого отдела по Уч-Аральскому пограничному отряду:

«А в апреле речные протоки открылись, лед ушел, водную гладь уже не перейдешь и провокации стали перемещаться на участок Восточного пограничного округа, где не было водных преград. Это все были звенья одной цепи, нас умышленно провоцировали.

Ясно было: китайцы что-то готовили. Началось активное автомобильное движение на сопредельной стороне, на границе появилось больше нарядов, было засечено несколько разведгрупп. А разведгруппа противника просто так на границу не выходит — видимо проводится рекогносцировка, наверняка что-то замышляется.

Мы тоже готовились. Были усилены заставы. Каждой заставе придали по одному-два БТР 60 ПБ (плавающий башенный). На каждом из них было по два пулемета: крупнокалиберный и курсовой пулемет Калашникова.

Личный состав на каждой заставе увеличили от 1 отделения до 1 взвода (с 40–50 человек до 60–70 человек).

Вооружение оставалось обычное, стрелковое. В каждом отделении были пулемет, гранатомет, 8 автоматчиков. На заставу приходилось порядка 3 ручных пулеметов, ротный пулемет Калашникова, 2 снайперских винтовки, автоматы и гранатометы, пистолеты.

Каждая застава имела свою систему обороны. В случае нападения личный состав должен был держать круговую оборону. Задача заставы — предупредить штаб о нападении и оттянуть на себя первый удар, держаться как можно дольше, чтобы дать время развернуться и выслать поддержку.

Если застава находилась вдалеке от места прорыва, личный состав обязан был выдвигаться к месту прорыва и держать границу на замке до последнего. У пограничника нет возможности отступать. Он берет удар на себя, чтобы дать нашим силам возможность и время развернуться в тылу.

Мы стали готовить себя к тому, что возможна вооруженная провокация, учились, как действовать в этой ситуации. Задача была — отразить провокацию. Огонь первыми не открывать. Политработники, командиры, особисты — все работали с личным составом, разъясняли, как себя вести. Таким образом, пограничники готовились к возможным обострениям на границе».

2 мая 1969 г. китайский представитель на участке Бахтинского пограничного отряда (Восточный пограничный округ, г. Алма-Ата) сделал заявление о намеченном переходе скота на участке 3 пограничной заставы этого отряда. Одновременно вблизи границы китайцы сосредоточили две отары баранов, 30 чабанов, до 60 военнослужащих, вооруженных станковым пулеметом, автоматами и гранатами. При себе они имели три кинокамеры.

В 8.00 2 мая 1969 г. китайцы, находясь в нетрезвом состоянии, начали перегон скота. С применением физической силы стали просачиваться через заслон из наших пограничников (34 чел.), окружали наших военнослужащих, отняли бинокль и магазин от автомата.

К 17.00 этого же дня китайский скот, чабаны и часть военнослужащих отошли на китайскую территорию, а оставшаяся группа солдат заняла оборону и приступила к отрывку окопов.

В течение ночи китайцы продолжали инженерные работы, сосредоточили на нашей территории до 2-х батальонов пехоты с артиллерией и минометами. Часть китайцев находилась за линией государственной границы на своей территории.

В указанный район с резервом Бахтинского пограничного отряда был направлен оперативный уполномоченный особого отдела КГБ по этому отряду А.Л. Бутенко, а из Учаральского пограничного отряда — начальник особого отряда Д.А. Алдахов и оперативный уполномоченный Н.К. Акулов Для руководства действиями находившихся с резервами пограничных отрядов оперативного состава вместе с оперативной группой управления войск восточного пограничного округа прибыл заместитель начальника особого отдела округа С.Ф. Инчин.

Из воспоминаний генерал-лейтенанта в отставке А.Л. Бутенко:

«После Даманских событий (2 марта 1969 г.) в соответствии со специальным решением Политбюро ЦК КПСС в восточном пограничном округе началось кардинальное обустройство советско-китайской границы. Тем не менее, в первую очередь, усиливались пограничные отряды на участках, на которых находились так называемые «спорные» и «оспариваемые» территории, где, как правило, имели место столкновения пограничников с представителями сопредельной стороны. Почти всегда в составе провокаторов с китайской стороны в числе земледельцев, скотоводов и других хозяйственников присутствовали молодые, подготовленные в физическом отношении и зачастую владеющие русским языком люди. Это давало основание предполагать, что китайцы готовились к провокациям и «стычки» на границе проходили не спонтанно. Причина такой обстановки на границе была очевидной, происходившая «культурная революция» в Китае требовала иного мышления, нужно было развить миф о «вечной дружбе» (Москва-Пекин. Воинствующие молодчики — хунвейбины, должны были играть главную роль в провокационных сценариях.

После окончания курсов младших лейтенантов я вернулся в Восточный пограничный округ и перешел в 1968 году на службу в Особый отдел КГБ по Бахтинскому пограничному отряду.

В моем оперативном обслуживании было 7 линейных пограничных застав, несколько подразделений гарнизона и мотоманевренная группа.

После событий на острове Даманский Бахтинский пограничный отряд был усилен танковым батальоном, а все заставы были доведены до штатной положенности, а на наиболее уязвимых участках границы подразделениям были приданы на усиление от 1–2 БТР с расчетом.

Накануне усиленной охраны границы по случаю первомайских праздников (1969 года), я с группой офицеров отряда выехал на заставу «Тасты», которая находилась в центре обслуживаемых застав и в случае необходимости можно было оперативно переместиться на любой фланг. В отделе остался руководитель — подполковник В.Н. Нарбеков

В ночь с 1 по 2 мая (0.00–3.00 часов) я вышел на проверку нарядов, так всегда практиковалось с позиции оперативной целесообразности, после чего лег отдыхать в комнате для приезжих. Казалось, что еще глаза не успели отдохнуть от ночных хождений, как заставу по команде «Тревога».

В канцелярии начальника заставы собрались прикомандированные офицеры из отряда, и начальник заставы капитан Ф.И. Марченко сообщил, что у соседа справа — на заставе «Дулаты» китайцы начали перегон скота по нашей территории.

По указанию из отряда 1 расчет БТР нужно было переместить в район заставы «Дулаты», чем я и воспользовался. Стоит немного просветить. Между заставой «Тасты» и «Дулаты» расстояние чуть более 20 км. Но рядом с заставой «Тасты» протекает горная река Тастинка. НА БТР мы благополучно переправились через реку и уже через час в центре участка встретились с начальников заставы майором Загидулиным.

Я оперативно уяснил обстановку, из которой следовало, что с рассветом 2 мая более 20 пастухов начали перегонять отару овец (200–250) по скотопрогонной тропе, а около 60–70 военнослужащих (все в униформе, в кедах, вооруженные) демонстрировали свою «правоту», выкрикивали антисоветские лозунги и утверждали, что это их территория, обещали припомнить Даманский, несколько человек имели фотоаппараты и активно снимали.

Такой агрессивности мы раньше не отмечали. Были случаи, когда китайцы заходили на нашу территорию по несколько человек, но видя наше движение к ним, как правило, численностью по 1–2 человека, они, ругаясь, уходили, выкрикивали лозунги из цитатников и делали неприличные жесты.

В этот раз увидели, что китайцы не собираются быстро прогонять скот, стали накапливаться на спорных участках, а военнослужащие окапываться, разбивать лагерь и усиливаться численно. Позже с помощью средств агентурной, технической и воздушно-космической разведок было уточнено, что китайцы сосредоточили у границы и в непосредственном контакте с нами не менее одной общевойсковой дивизии.

Оперативная обстановка стала развиваться очень динамично; китайцы и мы стали наращивать усиления путем переброски войсковых подразделений Советской армии и Пограничных войск.

Из Бахтинского пограничного отряда прибыла мотоманевренная группа на БТР, из соседнего Учаральского пограничного отряда также прибыла ММГ.

Все начали окапываться, строить укрытия в складках местности размещать палатки, развернули медпункт.

Ряд частей ТуркВО построили глубину обороны, разместив подразделения 18 армии, системы «Град», артиллерийский полк, авиаполк, в готовности нанести удары, по скоплению китайских провокаторов. Командующий ТуркВО генерал армии Н.Г. Лященко был настроен решительно, его поведение, четкие распоряжения и команды нам очень импонировали, вселяли уверенность.

Командование Восточного пограничного округа во главе с генерал-лейтенантом М.К. Меркуловым проявляло осторожность и взвешенность. Жизнь показала, что после любого конфликта нужно продолжать охранять границу и выстраивать отношения с сопредельной стороной. Провокация — это еще не захват чужой территории, не передел рубежей. В силу этого проявляли сдержанность, перестраховку, медлительность в действиях, что выглядело иногда как нерешительность.

Для меня, молодого работника, начались, как говорили классики, «мои университеты».

В силу насыщенности подразделений, создания оперативной группы, штаба управления и т. д. доступ к связи стал ограничен. Мой руководитель требовал докладов, как по оперативной, так и войсковой обстановке. Кроме того, он требовал постоянных докладов о проделанной работе, об обстановке в войсках. Фактически наступил режим работы в особый период. У меня был нулевой опыт работы в таких условиях.

Армейские подразделения прибыли и разместились обособлено и с ними особый отдел, имеющий свои кухню, охрану, связь, где можно работать и отдыхать. Мотоманевренная группа Учаральского отряда прибыла со своим оперработником старшим лейтенантом А.М.Паршиным

На меня свалилась работа во всех подразделениях отряда, которые скопились в районе конфликта, организация взаимодействия с офицерами разведки, контрразведки и командованием. Если учесть, что я, как молодой офицер, безусловно комплексовал при общении с множеством генералов, полковников и вообще старших офицеров, которым в силу выполнения своих обязанностей попадался на глаза и они мне почти все задавали один и тот же вопрос, причем в очень строгой форме: «Кто такой, что здесь делаешь?» После того, как я представлялся, следовали очередные вопросы: как обстановка в подразделениях, нет ли тревожных сигналов? И в более мягкой форме давались рекомендации по активизации работы и оказании помощи командованию.

ОО КГБ были для командования авторитетной организацией. Мой шеф — начальник ОО КГБ СССР по Бахтинскому пограничному отряду подполковник В.Н. Нарбеков требовал докладов по первому требованию по перечню вопросов, количество которых было около двух десятков.

В телефонных разговорах в том числе и «ЗАС» связи докладывалось, иногда на только известном нам оперативном сленге часть информации, а строго по оперативным вопросам приходилось готовить шифровки, отнимавшие много очень дорого времени. Такой режим очень меня раздражал, я постоянно был в движении, хотелось спать, усталость валила с ног. Через 5–6 дней я почувствовал себя другим — возмужавшим человеком. Появилась уверенность, что я овладеваю обстановкой, упорядочился режим общения с источниками, наметилась системность в сборе информации и контактов с командованием разных уровней.

Анализируя свое небывалое положительное перевоплощение, я поймал себя на мысли, что мой руководитель В.Н. Нарбеков — прекрасный психолог и учитель. Он своим перечнем вопросов вынудил меня заниматься прицельно и комплексно. У меня быстро выработался стиль добывания конкретной, а не попутной информации. Вначале я подумал, что это от него требуют доклад «наверх» информацию по такому большому объему. Значительно позже, занимая уже руководящие должности, я понял, что он имел другие возможности, минуя меня, получать любой объем информации.

Тем не менее, «варясь вроде бы в собственном соку», я уяснил, что мной управляют, направляют мои действия на достижение конкретных целей. Опыт работы в полевых, на грани боевых, условиях трудно переоценить. Несмотря на то, что опыт войны для практические и научные установки и критерии деятельности оперативного состава в боевой обстановке во время войны, все-таки в мирное время это нечто другое. А именно — мотивация происходящего на всех уровнях воспринимается неординарно, поскольку нет этапа психологического перехода от одного состояния к другому.

В десятых числах мая в район конфликта приехали мои руководители: заместитель начальника ОО КГБ СССР по Восточному округу полковник С.П. Инчин и начальник отдела отряда подполковник В.Н. Нарбеков. После моего доклада по все заданным вопросам, я в роли гида сопровождал своих руководителей по всему театру размещения войск, испытывая при этом большое внутреннее удовлетворение.

С.П. Инчин много меня заслушивал по оперативным вопросам, и, видимо, хотел убедиться в знании мною обстановки и ее оценке, по многим вопросам похваливал и вдруг совсем неожиданно по-отечески заявил: «Саша, ты молодец! Много и хорошо работаешь, но я тебе объявляю выговор «за пренебрежительное отношение к мерам собственной безопасности».

Сергей Петрович увидел мое смущение и провел воспитательную работу, о месте оперработника в войсках. Ему откуда-то стало известно, что я в составе пограничных нарядов и групп выходил на выдворение китайцев. Вообще, это было обычное явление для всех офицеров отряда, и я не исключение, воспитательная работа была продиктована горьким опытом, когда в силу обстоятельств войска оставались без оперработника.

Обстановка в районе заставы «Дулаты» благодаря политическим и дипломатическим переговорам разрешилась разводом военных сил. А именно, 18 мая рано утром мы не увидели ни одного китайцы на занятой территории, настолько скрытно и бесшумно они провели отвод войск.

Такой результат был достигнут, безусловно, благодаря большой работе руководства нашей страны, выдержке пограничного и военного командования, высокого духа рядовых пограничников, прозябавших в окопах, траншеях, блиндажах и палатках.

Трудно предположить, чем мог закончиться этот кризис.

Армейские подразделения вернулись в места постоянной дислокации, подразделения отряда на свои места.

На месте конфликта было оставлено небольшое усиление от ММГ (мотоманевренной группы. — Ред.), а затем построена новая застава.

После событий на заставе «Дулаты» в жизни особого отдела отряда произошли заметные изменения. Штат отдела значительно расширили, доведя до 7 человек.

Не могу не остановится на одном занятном эпизоде. Во время передачи мной подразделения ММГ новому сотруднику отдела, выпускнику ВКШ КГБ СССР лейтенанту Г.М. Вышнаревскому на месте майского конфликта произошла перестрелка с китайцами.

Пограничный наряд с поста наблюдения доложил, что китайский пастух совершил перегон скота и зашел на нашу территорию. Старший группы усиления майор Г.М. Звонарев связался с заставой «Тасты» и пытался разобраться с нарушителем. Командовавший заставой лейтенант А.С. Мулярчук выслал конный наряд во главе с сержантом Красиковым. Сблизившись с нарушителем, Красиков стал вынуждать его вернуться на свою территорию. В это время с китайского поста раздались выстрелы. Красиков получил смертельное ранение в грудь. Оставлять без реагирования такое поведение китайцев не стали, тем более, что остальной состав нарялда был на лошадях и представлял собой открытую мишень. Майор Г.И. Звонарев принял решение открыть отсекающий пулеметный огонь по скоплению военнослужащих у китайского поста. Десятиминутный огонь дал возможность составу наряда спешиться и скрытно уйти с места конфликта.

По данному инциденту на протест нашего погранкомиссара, китайцы ответили обвинениями в наш адрес, сообщив, что имеют потери среди местных жителей.

Так что передышка была недолгой и уже в августе произошло новое столкновение на участке заставы «Жаланашколь» Учаральского пограничного отряда.

Застава «Жаланашколь» для меня дорога, так как я ее своими руками обустраивал ее, исходил и исползал весь участок. Сопку Каменную знал очень хорошо».

Из воспоминаний полковника в отставке А.М. Паршина, в 1969 г. оперуполномоченного особого отдела по Уч-Аральскому пограничному отряду:

«В ночь с 12 на 16 августа 1969 года пограничный наряд во главе с младшим сержантом Дулеповым на рассвете, в 4 часа утра, обнаружил на нашей территории, на участке пограничной заставы «Жаланашколь», на сопке Каменной, китайских военнослужащих. В наряде было 2 человека и собака. Об обнаружении тут же доложили на заставу, с заставы в отряд.

Поначалу силы китайцев оценивались до взвода, потом оказалось, что их значительно больше. Была дана команда вытеснить их.

12 августа мне была отдана команда вернуться в Уч-Арал. Уже в 5 часов утра в гарнизоне сыграли общий сигнал тревоги. Я прибыл в Особый отдел, там находился старший оперуполномоченный майор Богомолов Виктор Иванович, он исполнял на тот момент обязанности начальника отдела. Старший лейтенант Акулов Николай Константинович, который обслуживал заставы левого фланга, находился в это время на заставе «Чулак» и не мог оперативно прибыть в штаб. Поэтому майор Богомолов быстро ввел меня в складывающуюся обстановку и приказал быть готовым вылететь вертолетом на нашу стыковую заставу «Жаланашколь».

Я прилетел на место боя с первым вертолетом около 8 часов утра.

Китайцы выбрали удачную позицию. Они засели наверху, на плоскогорье. Подъем туда пологий, дороги нет, высота порядка 250 м. Наступать на них сложно. Около 6 часов наши пограничники начали наступление, подъехали три бронетранспортера, грузовые машины с личным составом. На заставе было 70 человек — бросили в бой почти всех.

Сразу же погиб сержант Дулепов, который обнаружил китайцев и вызвал подмогу. Он дождался прибытия наших сил, сел в БТР, приблизился на нем к китайским позициям и был убит случайной пулей, когда высаживался из БТРа. Первая пуля попала ему в правый висок, а вторая — в левый, когда он уже падал.

Китайцы вели беспорядочный огонь. У них было легкое вооружение: автоматы Калашникова китайского производства и пулеметы. А у нас были БТРы.

Был такой любопытный эпизод: в одном из БТР, которым управлял ефрейтор Пищулев, за пулеметом сидел младший лейтенант Пучков, командир взвода мотоманевренной группы. В спешке боя он поторопился, не передернул затвор до конца, сразу нажал электроспуск. Из-за этого в патроннике застрял патрон, пулемет заклинило. Машина оказалась безоружная. На борту находился старшина сверхсрочной службы Воробьев из разведотдела. У него была кинокамера и фотоаппарат — была задача документировать эпизоды боя, фиксировать факты вооруженной провокации, чтобы Советский Союз мог предъявить их потом международной общественности, что не мы нападали, а они к нам пришли. И Воробьев совершил героич5еский поступок. Он вылез через люк на броню, взял ручной пулемет и открыл огонь по позициям китайцев, засевших на сопке. Он прижимал их к земле, не давая прицельно стрелять. Тем самым у наших пограничников появилась возможность спешиться с БТР, а младший лейтенант Пучков раскрутил затыльник пулемета, вытащил оттуда пружину, затвор, извлек патрон, снова все собрал, передернул затвор и нажал электроспуск. Все это он делал, пока БТР двигался, подпрыгивая на ухабах.

В это время пуля явно не китайского производства с сердечником из тугоплавкого металла попала в боковую броню, прокрутила в ней отверстие. Пробила на вылет Пучкову ногу выше колена и попала в руку ефрейтору Пищулеву в районе локтя. Будучи серьезно ранеными, они держались весь бой. Один управлял БТР, а другой вел огонь из пулемета. Впоследствии Пучкова наградили орденом Ленина, а Пищулева — орденом Красного Знамени.

Бой как таковой продолжался не больше 50 минут. Группа солдат во главе с капитаном Петром Теребенковым поднялась к китайцам с тыла по отвесной скале, потому что пологая сторона простреливалась, а с флангов подойти тоже не получалось. Китайцы оборонялись противопехотными гранами, у нас было 13 раненых. Пулевые ранения у троих: у Пищулева, Пучкова (их ранило одной и той же пулей) и у старшего лейтенанта Ольшевского. У всех остальных — осколочные от гранат.

Уже на сопке погиб рядовой Рязанов. Он был убит раненым китайским офицером в окопе. Китаец был ранен в обе ноги и стрелял из пистолета из последних сил, особо не целясь. Пуля попала Рязанову в шею и перебила сонную артерию. Смерть наступила мгновенно.

Все китайцы, находившиеся на сопке, были уничтожены, а находившиеся у подножья отошли на свою территорию через фланг.

Стрельба продолжалась до 11 часов. Стреляли с нашей стороны. Причина — ветер. Ветер шевелит в китайских позициях какую-нибудь тряпку — у нас ощущение, что труп зашевелился. Тут же открывается шквальный огонь по этим окопам. А ветер в степени, к слову сказать, дует постоянно. Позже осмотр трупов показал, что в каждом было по 9 и более пулевых ранений.

Во время боя мы по возможности оттаскивали к БТР трупы китайских солдат. Они были нужны как доказательство провокации. Мы вынесли с поля боя 19 трупов и двоих взяли ранеными. Один скончался в вертолете, у него было ранение, не совместимое с жизнью. А другой был ранен в плечо. Он потерял сознание, мы думали, что он мертвый. Позднее он пришел в себя. К 22 часам стемнело. Мы через переводчика разрешили китайцам забрать трупы с поля боя. Они ползали там с фонариками, собирали убитых.

В течение следующей недели мы нашли еще несколько трупов. Их трудно было найти сразу, так как высокая сухая трава, камни серые, форма у китайцев тоже серая. На второй день при прочесывании местности было найдено тело кинооператора. Он лежал в 30–40 метрах от сопки, при нем находилась кинокамера и несколько отснятых пленок. На пленках были кадры с митинга, как они собираются в бой, грозят кулаками в сторону советской границы. Были кадры пересечения границы, а также съемки того, как с нашей заставы выдвигаются ЗИЛы и бронетраспортеры — китайцы видели, как мы готовились к бою!!

Последний кадр на пленке — разворачивающийся БТР, из которого выпрыгивают солдаты. Потом из пулемета БТР открывается ураганный огонь, и съемка прекращается. Скорее всего, оба кинооператора были прошиты пулями именно из этого пулемета.

Также нашли китайца с РПГ — он охотился за бронетранспортером. Я так и не понял, чья пуля в него попала в кончик его гранаты, и граната взорвалась. Его обдало горючей жидкостью и он сгорел заживо. Его так и нашли в позе боксера. Другой китаец был с пулеметом — пуля попала ему между глаз, голова разлетелась, осталась только нижняя челюсть.

В общей сложности мы нашли 21 труп. Осмотр тел также показал, что китайцы шли в бой голодными. Их кишечники были пусты, а запасов пищи, которая имелась при них хватило на полдня. У каждого солдата была фляга воды и какая-то тестообразная масса — ни лепешка и даже не хлеб. В карманах каждого мы обнаружили цитатники Мао Цзе-дуна. А на груди — значки с его изображением.

Через месяц китайцам были переданы трупы их солдат. По законам международной конвенции они находились в деревянных гробах, и к каждому была прикреплена посмертная фотография и координаты места гибели. Координаты указывались, конечно, на глаз.

После того, как боевые действия закончились, нужно было отрабатывать все, что касается вооруженной провокации, собирать доказательства того, что это была китайская провокация и по крупицам восстанавливать, как все произошло.

Кроме того, моя задача была — направить имеющиеся оперативные возможности на выявление возможных фактов присвоения трофеев в качестве сувениров. Это значки, цитатники, элементы китайской амуниции, особенно оружие и боеприпасы. Требовалось также изучить настроение, реакцию солдат и офицеров на все происходившие, выявить случаи паники, малодушия и трусости, если таковые имелись, но таких фактов, к чести всех участников боя, выявлено не было.

Как я уже отмечал, один раненый китаец выжил. На вид это был тщедушный мальчишка, лет 15–16. На самом деле ему было гораздо больше — просто так выглядел. Он был как звереныш. Сначала врачей не допускал к себе. Никому не давался, выл от боли, потом его прооперировали, дали одежду — он не стал ее надевать. Отказывался от еды, ел только хлеб, сидел под одеялом и не спал. В палату к нему посадили караульного. Автомат не стали выдавать, только штык-нож. Пытался напасть на караульного, но силы были неравные. В госпитале китаец пробыл месяц, все стал есть, говорил отдельные слова по-русски. Поддерживал разговор о житье-бытье. К нему нормально относились. Наш народ не умеет долго ненавидеть. Через месяц его вернули китайцам, они через несколько дней вывели его на границу и демонстративно расстреляли за то, что он сдался в плен и посрамил тем самым высокое имя китайского солдата.

Несмотря на то, что мы готовились к провокации, она все равно стала для нас неожиданностью. Тем не менее, нападение удалось отразить, мы не позволили китайцам продвинуться далеко. Они прошли максимум на километр границы. Наши действия были признаны слаженными, а тактическом отношении — грамотными, в стратегическом отношении оценены как правильные

Наиболее отличившиеся были награждены орденами Красного Знамени, Красной Звезды, медалями «За отличие в охране государственной границы» и «За отвагу».

Китайцы рассчитывали отыграться на Жаланашколе за остров Даманский. Не получилось».

О событиях, развернувшихся на участке границы СССР в Семипалатинской области, Всесоюзное радио передало в тот же день. Для освещения произошедшего туда прибыла большая группа журналистов центральных газет. Лейтмотив официальных публикаций сводился к следующему: «Жаланашколь — образцовый пример ликвидации заранее подготовленной, тщательно спланированной военной провокации на границе. Противник имел трехкратное превосходство. Его диверсионный отряд составляли опытные, квалифицированные бойцы. Они были отлично вооружены и экипированы. На поле боя были собраны в качестве трофеев: пистолеты ТТ — 4, пулемет РПД — 1, карабины СКС — 9, гранаты противотанковые — 4, гранаты ручные 27, гранаты к РПГ — 6, радиостанция — 1, кинокамеры — 2 (среди убитых были два кинооператора), фотоаппарат — 1, длиннофокусный телеобъектив — 1, а также другие предметы снаряжения и экипировки».

События в районе озера Жаланашколь — это одно их многих «белях пятен» в советско-российско-китайских отношениях. Обе стороны сегодня трактуют их как провокация оппонента. Публикации в отечественной печати лишь подталкивают к подобному выводу.

Исходя из анализа всех материалов по событиям на советско-китайской границу в августе 1969 г. 3-м Управлением КГБ на основе докладов, представленных особыми отделами по пограничным округам, был подготовлен руководству КГБ документ о состоянии взаимодействия Пограничных войск с войсками военных округов и военно-морскими силами флотов по надежной охране государственной границы, своевременному и решительному пресечению провокаций китайских властей.

На основе анализа поступивших материалов констатировалось наличие серьезных недостатков, могущих оказать отрицательное влияние на выполнение боевых задач.

По указанию Ю.В. Андропова Главным управлением Пограничных войск КГБ при СМ СССР была подготовлена и направлена записка, в которой обращалось внимание на имеющиеся нерешенные проблемы в совместных действия Вооруженных сил и Пограничный войск в случае обострения обстановки на границе, реальность разработанных предварительных планов действий, сроков прибытия на усиление пограничных войск отрядов поддержки от военных округов, отсутствие практической отработки взаимодействия путем проведения совместных занятий и тренировок.

Следует отметить, что на фоне происходивших событий в деятельности особых отделов большое внимание уделялось изучению реакции личного состава на события, которые происходили на советско-китайской границе. В частности, имели место высказывания угроз физической расправы в адрес военнослужащих русской национальности со стороны отдельных военнослужащих местных национальностей в случае прихода китайцев в Казахстан и Киргизию. На этой почве происходили групповые драки, которые давали почву политически незрелым проявлениям.

В связи с имевшими подобного рода фактами командованием, политорганами совместно с особыми отделами принимались совместные меры по локализации этих явлений, оздоровлению обстановки в воинских коллективах.

Вооруженные конфликты на советско-китайской границе в 1969 г. показали, насколько опасно разыгрывать в политико-конъюктурных целях территориально-пограничные темы, заложником которых на длительный период становятся отношения между странами. Разрешение подобных конфликтов является, как правило, результатом сложнейшего компромисса, поскольку они затрагивают высшие приоритеты государства — суверенитет и территориальную целостность. Ведь требовалось свыше четверти века, чтобы преодолеть накал страстей, тяжелый груз взаимного недоверия и упреков, чтобы наши страны и народы перестали оборачиваться в прошлое и повернулись лицом в будущее. Важным шагом, способствовавшим движению от критической черты, стало возобновление в 1969 г. советско-китайских переговоров по пограничным вопросам, которые продолжаются и по сей день. Впервые на современной научной базе и в соответствии с нормами международного права определены понятия фарватера (середины реки). Сделаны совместные промеры глубин рек, аэрофотосъемка местности, карты и описания конкретного прохождения границы.

Впервые в истории между Россией и Китаем проведено согласованное распределение островов на пограничных реках. Часть из них, в том числе Даманский, расположенный по китайскую сторону от середины главного фарватера реки Уссури, теперь находится под юрисдикцией КНР. На сегодня установлено прохождение российско-китайской границы на протяжении свыше 4,2 тыс. км, т. е. более 98 %. По взаимной договоренности, переговоры по оставшимся спорным вопросам неограниченны по времени — тем самым внесен серьезный элемент прочности в каркас межгосударственных отношений. Не теряя исторической памяти, но, извлекая должные уроки из прошлого, обе стороны обязались и впредь прилагать усилия к тому, чтобы граница была не разделительной межой, а полосой укрепления добрососедских отношений и взаимного мира.

С военно-политической точки зрения события на советско-китайской границе показали, как близка та грань, которая отделяет пограничный вооруженный конфликт от крупномасштабной войны. Пограничный вопрос требует мирного решения. Это — аксиома, оспорить которую довольно проблематично.

С.К. Бернев

От реабилитации преступников до фальсификации истории органов госбезопасности — один шаг

В газете «Известия» 16 июля 2003 г. была опубликована небольшая статья «Без противостояния» с подзаголовком — «Сегодня могут быть реабилитированы пособники фашистов», в которой отмечалось: «Реабилитация жертв политических репрессий идет уже более десяти лет. И с начала 90-х по нынешний день регулярно случаются скандалы. Случаев, когда нынешние надзорные органы оправдывают или стараются оправдать военных преступников, немало… Так, представители НИЦ «Мемориал» еще в 1999 году обращались в генпрокуратуру с письмом, в котором требовали возбудить уголовное дело против помощника прокурора Ленинградской области, реабилитировавшего агента СД. Прокурору области тогда пришлось отменить решение своего подчиненного. По закону о реабилитации ответственные лица обязаны публиковать сведения об оправданных в местной печати. Однако этого не происходит. Почему? Даже сами представители правоохранительных органов уверены, что, если бы данные о реабилитируемых регулярно публиковались, скандалов было бы огромное множество.

В частных беседах представители прокуратуры признаются, что реабилитация идет не совсем гладко. Вот что рассказал «Известиям» сотрудник одной из прокуратур Петербурга, по понятным причинам пожелавший остаться неназванным: «Сегодняшняя реабилитация так же незаконна, как и прошлые репрессии. Очень многое не продумано. Закон написан так, что прокурору гораздо легче реабилитировать человека, чем ему отказать. Были и негласные указания сверху не тянуть с реабилитацией… Получается, теперь оправдать всех чохом? Под закон о реабилитации могут подпасть и каратели, и старосты, и полицаи, и предатели, писавшие нацистам доносы. Интересно, что некоторым таким гражданам еще в 1989 году было отказано в реабилитации, но позднее их все-таки оправдали… Недавно генеральная прокуратура распорядилась покончить с архивными делами в этом году. Времени осталось немного. Конечно, если реабилитировать всех подряд — и героев, и предателей — успеть можно…»[484].

Но почему так происходило? Дело в том, что сотрудники прокуратуры рассматривали и проверяли все следственные дела хранящиеся в архивах ФСБ РФ с неотмененными до введения в действие Закона РФ от 18 октября 1991 г. № 1761-I «О реабилитации жертв политических репрессий» решениями судов и несудебных органов на лиц, подлежащих реабилитации в соответствии с пп. «а», «б», «г», «д», «е» ст. 3 и ст. 5 указанного Закона по своей поднадзорности, которые велись органами безопасности с конца 1917 г. А это сотни тысяч дел, хранящихся только в территориальных Управлениях. Военная прокуратура рассматривала следственные дела на военнослужащих по ст. 58—1б (измена родине военнослужащим), 58—6(шпионаж), 58–10 (антисоветская пропаганда), а городская прокуратура — на жителей города и областная прокуратура — на жителей области в основном по ст. 58—1а (измена родине), 58—3(пособничество), 58—6(шпионаж), 58–10 (антисоветская пропаганда) УК РСФСР (в редакции 1926 г.) и др. Поэтому одновременно у одного сотрудника прокуратуры на реабилитации могли находиться следственные дела за 1918, 1937, 1945 или 1968 гг. По материалам проверки следственных дел сотрудники прокуратуры составляли заключения и выдавали справки о реабилитации заявителям, а при отсутствии таковых периодически должны были представлять сведения о реабилитированных для публикации в местной печати[485].

Поэтому и случалось иногда, видимо в спешке, реабилитировать некоторых преступников, обоснованно осужденных в разные годы. А сейчас мы пожинаем плоды проведенной в спешке реабилитации, которые привели к фальсификации деятельности органов безопасности, которые выражаются в завышении количества реабилитированных, это лица в основном служившие в период Великой Отечественной войны в немецкой армии, Русской освободительной армии (РОА), старосты, полицейские и пр. пособники, обоснованно осужденные за свои преступления (и тогда их портреты могут встретиться 9 Мая на марше «Бессмертного полка»). При обнаружении таких дел в архивах органов безопасности полагаю целесообразным ставить вопрос об отмене подобных реабилитаций перед прокуратурами. Имея за плечами опыт подобных мероприятий и более 100 отмененных реабилитаций, считаю это вполне возможным…

Здесь хотелось бы привести несколько примеров.

Так, например, случаем из ряда вон выходящим еще в 1996 г. явилось решение Главной военной прокуратуры (ГВП) Российской Федерации в соответствии со ст. 3 Закона РФ «О реабилитации жертв политических репрессий» реабилитировать группенфюрера СС и генерал-лейтенанта войск СС Г. фон Паннвица, приговоренного к смертной казни, приговор в отношении которого был приведен в исполнение 16 января 1947 г. Об этой реабилитации в то время писали различные газеты. И у многих читателей сразу возникал вопрос, как могли реабилитировать генерала — карателя? Оказалось, что помощник Главного военного прокурора В.М. Крук 17 июля 1996 г. составил справку о реабилитации следующего содержания: «Гражданин Германии Фон-Паннвиц Гельмут, 1898 года рождения, немец, житель города Берлина, арестованный 9 мая 1945 г., осужденный Военной коллегией Верховного суда СССР 16 января 1947 г. по ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. к смертной казни через повешение, с конфискацией всего лично принадлежащего имущества, на основании ст. 3 Закона Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий» реабилитирован».

Полковник юстиции В.М. Крук, подписавший этот удивительный документ, вскоре после этого из органов военной юстиции уволился и покинул Российскую Федерацию.

Однако через 5 лет представитель ГВП сообщил, что заключение от 22 апреля 1996 г. о реабилитации фон Паннвица, как необоснованное отменено. 28 июня 2001 г. ГВП вынесла заключение, в котором был сделан вывод, что фон Паннвиц за совершённые им преступления осуждён обоснованно и реабилитации не подлежит. Одновременно признано, что справка о реабилитации фон Паннвица не имеет юридической силы[486].

В 2002 г. в прокуратуру Ленинградской области с заявлением о реабилитации обратилась гражданка О., проживавшая в Гатчине, которая была осуждена под фамилией Грязнова-Лапшина в 1946 г. по ст. 58–1 «а» УК РСФСР (измена Родине) и контрреволюционную агитацию к ссылке в каторжные работы на 20 лет. В 1954 г. мера наказания ей была снижена до 10 лет лишения свободы.

Сотрудники Прокуратуры Ленинградской области, пересмотрели дело и решили, что на нее распространяется действие 3-й и 5-й статей закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий». 27 мая 2002 г. гражданке О. сообщили о ее реабилитации, и она получила соответствующие льготы.

11 ноября 2003 г. в газете «Известия» была опубликована статья А. Смирнова «Пепелище стучащих сердец» с подзаголовком «Прокуратура реабилитировала начальницу нацистского лагеря в Нарве»[487], в которой объективно были изложены этапы предательства Грязновой-Лапшиной[488]: «…Когда в Гатчину пришли немцы, она поступила на службу, учительницей Мариенбургской прогимназии. Вплоть до февраля 1942 года воспитывала детей в фашистском духе. В октябре 1943-го немцы направили Севостьянову на курсы «Фюрерин-Шуле». Эти курсы готовили командный состав для трудовых лагерей, в которых содержались мобилизованные советские женщины. Они рыли окопы, строили фортификационные сооружения для солдат вермахта. Многие, как могли, саботировали эту работу. Поэтому фашисты и готовили начальников таких лагерей из русских.

На «курсах» Севостьянова отличилась настолько, что даже попала в нацистскую русскоязычную газету «Северное слово», выходившую на Северо-Западе. Фото — симпатичная девушка в форме. Улыбающееся лицо. «Парад трудовой дисциплины в Вырице». Строчка из газеты: «Только через борьбу идет путь к построению Новой Европы и Новой России без капитализма и большевизма. Поэтому-то и женщины привлечены к трудовой повинности и будут привлекаться к ней впредь; поэтому-то для русских женщин готовятся кадры русских же руководительниц в поселке В. … Окончив курсы, я была направлена немецкими властями на должность командира трудового лагеря № 6 в городе Нарва. В этом лагере находилось более 250 девушек, которыми я распоряжалась», — показала Севостьянова на допросе после войны.

Будучи начальником лагеря, Севостьянова приняла присягу на верность гитлеровскому командованию. Более того, по показаниям свидетелей, призывала к этому других советских граждан и выявляла антифашистски настроенных лиц. За нарушения лагерного режима бросала виновных в карцер, оставляла девушек без еды, выгоняла на работу без одежды и обуви. В июле 1944-го Севостьянова добровольно вступила в ряды РОА и была зачислена в военную школу. После окончания школы ей присвоили звание «лейтенант». В начале 1945 г. была направлена на передовые линии фронта. В районе города Штульнейенберг по заданию нацистов она вела радиопередачи на русском языке, в которых призывала переходить на сторону противника. Отступая вместе с фашистами, Севостьянова оказалась на западе Германии. Здесь ее взяли в плен американцы и впоследствии передали советским властям.

Несомненно, Севостьянова отдала свои долги. 10 лет Севвостлага — жутчайшая каторга. Но почему прокуратура посчитала, что бывшая начальница нарвского трудового лагеря, бывший лейтенант нацистской армии является политической узницей — непонятно. Тем не менее, она была реабилитирована. 83-летняя бывшая начальница нарвского трудового лагеря жива до сих пор. Она живет в Ленинградской области и пользуется всеми льготами и привилегиями, положенными жертвам репрессий…»[489].

После этой публикации прокурор Ленинградской области С. Романюк, рассмотрев материалы архивного дела, отменил решение о реабилитации Грязновой-Лапшиной и направил в суд заключение об отказе в ее реабилитации [490].

Президиум Ленинградского областного суда Постановлением от 9 апреля 2004 г. признал Н.М. Грязнову-Лапшину обоснованно осужденной к 10 годам лишения свободы по ст. 58–1 «а» УК РСФСР и не подлежащей реабилитации в соответствии со ст. 10 закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий от 18 октября 1991 года». В органы социальной защиты по месту ее жительства было направлено сообщение о решении суда и аннулировании выданной ранее справки о реабилитации.

Эпилогом дела Грязновой-Лапшиной стала публикация на сайте Генеральной прокуратуры РФ 25 мая 2005 г. информации по ее делу под заголовком «Осуждена обоснованно и реабилитации не подлежит».

Так, благодаря статье в газете «Известия», была восстановлена историческая справедливость.

Попытки реабилитации военных преступников не прекращаются и в последние годы. Так, в 2014 г. Генпрокуратуру России завалили просьбами об отмене приговоров военным преступникам. Только за девять месяцев в ее адрес поступило 117 обращений с просьбой об отмене приговоров советских судов в отношении граждан Германии, которые были осуждены за военные преступления, совершенные в годы Великой Отечественной войны. По одному из таких дел 11 ноября 2014 г. Верховный суд отказал в реабилитации генерал-лейтенанта вермахта Г. Пикенброка, сотрудника Абвера, руководившего диверсионно-подрывной деятельностью против СССР в годы войны, который был осужден в 1952 г. к 25 годам заключения за преступления против мира и безопасности человечества. Однако отсидев всего три года в 1955 г. он был отпущен на свободу по соглашению между советским и западногерманским правительствами. А в Германии Г. Пикенброк превратился в жертву политических репрессий, получал генеральскую пенсию, и умер в 1959 г. в возрасте 66 лет.

Начальник 4-го управления Главной военной прокуратуры генерал-майор юстиции И Шаболтанов на вопрос «Ленты. ру»: «Кто обращался с просьбой о реабилитации Пикенброка?» — сообщил следующее: «Через посольство ФРГ в наш адрес поступило обращение от представителя общественной организации «Саксонский мемориал» господина Зура. Мы затребовали из архива уголовное дело Пикенброка, полностью его изучили и отправили в Верховный суд заключение об отказе в реабилитации. Сегодня Верховный суд рассмотрел дело и признал его не подлежащим реабилитации, таким образом удовлетворив нашу позицию.

В органы Военной прокуратуры обращаются с подобными запросами не только граждане России, но и иностранных государств, в частности Германии. Только за 9 месяцев текущего года в адрес Главной военной прокуратуры России пришло 117 подобных обращений в отношении граждан Германии. Все эти обращения мы тщательно изучаем и по результатам их рассмотрения направляем заключение, в данном случае об отказе в реабилитации, в суд, который рассматривал уголовное дело и принимал окончательное решение. В суде решают, заслуживает человек оправдания или нет. В этом году в военных судах рассматривалось более 25 подобных дел. Ни в этом году, ни в прошлом решений о реабилитации лиц, осужденных за совершения военных преступлений и преступлений против мира и человечности, не было. Срока давности по таким преступлениям нет»[491].

Однако и сейчас имеются следственные дела, по которым военные преступники, т. е. лица, обоснованно осужденные в разные годы, были реабилитированы и являются жертвами политических репрессий до настоящего времени. И это дает повод различным публицистам и историкам фальсифицировать историю нашей родины и выдавать этих лиц за героев.

Для примера можно привести дело «Православной миссии в освобожденных областях России».

Сотрудниками Управления НКГБ по Ленинградской области в освобожденных районах Ленинградской области в первой половине 1944 г. были арестованы ряд агентов немецких контрразведывательных органов из числа служителей религиозного культа. Было установлено, что разоблаченные немецкие агенты, помимо своей непосредственной связи с местными органами «полиции безопасности» СД, имели связь по антисоветской работе с т. н. «Православной миссией», находившейся в Пскове. Материалы следствия свидетельствовали о том, что указанная «Миссия», занимаясь церковной деятельностью в оккупированных районах, вела через священников широкую контрразведывательную работу в пользу немцев.

18 августа 1944 г. начальник Псковской миссии протопресвитер К. Зайц был арестован в г. Шауляе НКГБ Литовской ССР и 23 августа был доставлен в Москву во 2-е Управление НКГБ СССР, где и дал первые показания, признал себя виновным. В связи с тем, что деятельность К. Зайца происходила на территории Ленинградской области, оккупированной немецкими войсками, 11 сентября он был из Москвы этапирован спецконвоем в Ленинград. В УНКГБ ЛО он продолжил свои показания: об учреждении и деятельности Псковской Миссии, о многочисленных циркулярах Миссии, которые касались не столько церковной, сколько политической стороны жизни. 3 октября 1944 г. К. Зайц на следствии показал: «По заданиям Псковского СД, миссией были разосланы в разное время благочинным и священникам следующие циркуляры:

1. О выявлении неблагонадежных лиц, враждебно настроенных против немецкой армии, немецких властей и немецких порядков;

2. О выявлении партизан и лиц, сочувствующих партизанам, и отношении населения к партизанскому движению;

3. О сборе сведений об урожайности того или иного района;

4. О выявлении отношения населения к Власову и власовскому движению;

5. О проведении бесед и собеседований по вопросам атеизма, материализма, марксизма, чтобы разбивать большевистскую идеологию;

6. О наблюдении за деятельностью сельских и церковных старост и волостных старшин с сообщением характеристики их деятельности;

7. О выявлении священников-самозванцев и священников, в советское время снявших сан;

8. О преподавании в школах Закона Божия и назначении законоучителей;

9. Об уничтожении колхозов и земельной реформе, проводимой немецкими властями, с популяризацией этой реформы и немцев;

10. О служении благодарственных молебнов в годовщину занятия немцами того или иного населенного пункта и другие»[492].

Следственное дело К. Зайца является одним из наиболее ценных дел, касающихся деятельности Псковской миссии, ввиду того, что руководители Миссии обладали всей полнотой информации о ее деятельности.

Вместе с К. Зайц по делу, состоящему из семи томов, проходили и члены управления Миссии Н. Жунда, Н. Шенрок, Л. Воронов, А. Перминов, Г. Радецкий и И. Амозов. О своей деятельности на оккупированной территории Ленинградской области все фигуранты дела очень подробно рассказали следователю.

12 декабря 1944 г. А. Перминов дал показания о сотрудничестве с полицией безопасности и СД: «… В беседе с начальником канцелярии экзархата, профессором Гримм И. Д. в гор. Риге 15 марта 1943 г. он меня проинформировал о том, что «Православная Миссия» была в августе мес. 1941 г. в Риге учреждена немецкими разведывательными органами «СД» по договоренности с митрополитом Сергием и с ним — профессором Гримм И.Д. и проводила и проводит практическую антисоветскую деятельность по заданиям «СД» и митрополита Сергия и в своей деятельности отчитывается перед «СД» и митрополитом Сергием. Как мне тогда заявил Гримм И.Д., основной задачей «Миссии», помимо церковной деятельности, является оказание всяческой помощи немецким оккупационным властям в борьбе против коммунистической партии и Советского Союза и немецкие оккупационные власти оказывают «Миссии» материальную и моральную поддержку. […] Когда я вступил 26 марта 1943 года в должность делопроизводителя «Миссии», а с 5 июня 1943 года стал секретарем «Миссии», я окончательно убедился в том, что «Миссия» является филиалом немецких разведывательных органов «СД» и проводит свою деятельность, по заданиям «СД»[493].

Интересной оказалась биография арестованного священника и благочинного Ушаковского округа И.В. Амозова, который родился в 1886 г., русский, гражданин СССР, в 1917 г. проживал в Петрограде, примыкал к эсерам, в 1919 г. вступил в РКП(б), оформив мошенническим путем партийный стаж с 1910 г.

После 1919 г. находился на партийной и советской работе в Москве и Ленинграде, в частности, в 1926 г. являлся помощником ленинградского губернского прокурора, в 1927 г. — помощником заведующего агитотдела Московского горкома ВКП(б), в 1936 г. — помощником начальника политотдела Ленинградской милиции.

В 1936 г. был разоблачен как аферист, исключен из ВКП(б), арестован и осужден на 5 лет лишения свободы за мошенничество — незаконное получение в 1922 г. ордена Красного Знамени (получил орден, собрав 500 фальшивых справок о своей революционной деятельности в Карелии) и присвоение партийного стажа с 1910 г.

На допросе 21 декабря 1944 г. И.В. Амозов о своей предательской деятельности показал: «…Являясь секретным агентом немецких контрразведывательных органов СД и филиала немецкой разведки «Православной миссии в освобожденных областях России», я, И.В. Амозов, в период 1941–44 гг. по заданиям этих органов занимался контрразведывательной деятельностью и написал доносы в немецкие разведывательные органы на следующих лиц:

[…] В 1942 г. я сообщил в письменном виде в «Миссию» о том, что священник Петропавловской церкви в пос. Вырица — Суслин Иван занимался вымогательством, присвоением церковного имущества и совершил побег. Суслин был впоследствии арестован и как будто — расстрелян.

[…] В 1942 г. лично сообщил в Гатчинское СД, что священник Александр Петров являлся агентом НКВД. После очных ставок моих с Петровым и тремя показанными мною на допросах жителями пос. Лигово А. Петров был немцами расстрелян.

[…] Дополняю, что о всех названных мною лицах я одновременно сообщил также и в «Православную миссию» для Псковского СД и в 1942 г., я написал об этом в докладе экзарху Сергию в г. Риге»[494].

О том, что по доносам Амозова были расстреляны священники давали показания многие миссионеры. И даже сами сотрудники СД, о чем можно прочитать в письме А. Перминова, направленном в октябре 1943 г. Экзарху Митрополиту Сергию: «…Тем более что СД также желало бы лучше видеть Амосова поодаль от себя. Только теперь они сообщили, что священники, расстрелянные из-за Амосова, пострадали невинно, т. е. были им напрасно оклеветаны»[495].

Здесь, прежде всего, необходимо отметить, что материалы следственных дел в отношении священнослужителей и мирян, связанных с Псковской миссией, содержат многочисленные и подробные протоколы допросов, собственноручные показания обвиняемых, протоколы очных ставок, выступления на судах, которые находят отражение, как в немецкой оккупационной прессе, так и в недавно опубликованных материалах из архива Митрополита Сергия[496], которые показывают, что протоколы допросов не сфабрикованы следователями УНКГБ, как полагают некоторые историки, а правдиво излагают происходившие события.

12–15 января 1945 г. Военным трибуналом войск НКВД Ленинградского округа по ст. 58–1 «а» и 58–11 УК РСФСР К. Зайц, Н. Жунда и И. Амозов были приговорены к 20 годам ИТЛ. А. Перминов, Н. Шенрок, Г. Радецкий, Л. Воронов, к 15 годам ИТЛ с поражением в правах каждого и конфискацией всего личного имущества. Приговор обжалованию не подлежал.

Постановлением Ленинградской областной комиссии по пересмотру дел, на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления от 21 октября 1954 г. приговор в отношении всех осужденных по делу был признан правильным.

В 1953 г. Г. Радецкий был освобожден из ИТЛ. Через два года после него вышли из заключения Н. Шенрок, Л. Воронов и И. Амозов. После освобождения они стали писать письма в разные инстанции о реабилитации, что дело сфабриковано следователями.

«…Будучи допрошен 7 июня 1956 года Амозов показал, что он агентом немецкой разведки не был и никаких сведений ей не сообщал… Его признательные показания на предварительном следствии и на суде, как в отношении себя, так и в отношении других осужденных и иных лиц являются от начала и до конца неправильными, вымышленными им по указанию лиц, проводивших следствие по делу, вследствие грубейших нарушений социалистической законности. На очной ставке с бывшим следователем УНКВД ЛО Имбратом, Амозов показал, что Имбрат […] допускал по отношению его недозволенные методы следствия: кричал, обзывал фашистом, […] выдерживал на стойке, содержал в карцере, требуя признания, что он — Амозов — немецкий агент. Вследствие этих грубых методов следствия он Амозов — оговорил себя и других осужденных по настоящему делу…»[497].

Сотрудники Военной прокуратуры ЛВО поверили аферисту И.В. Амозову и даже пытались привлечь к судебной ответственности следователей УНКГБ по ЛО, которые якобы сфабриковали дело. В итоге 8 августа 1956 г. определением Военного трибунала Ленинградского военного округа приговор Военного трибунала войск НКВД ЛО от 12–15 января 1945 г. по данному делу в отношении К.И. Зайц, Н.И. Жунда, А.Я. Перминова, Н.С. Шенрок, Г.И. Радецкого, И.В. Амозова и Л.А. Воронова отменен, дело в отношении их на основании п. 5 ст. 4 УПК РСФСР, производством прекращено за отсутствием состава преступления.

Реабилитация этих лиц в 1956 г. и публикации ряда историков, восхваляющих деятельность Псковской миссии, послужили в 2001–2002 гг. основанием для попытки канонизации и причисления к лику святых К. Зайц. Однако тогда эта попытка окончилась неудачей — в декабре 2001 г. была опубликована статья автора «Судьба святыни (Кто и как вывез чудотворную икону Тихвинской Божией Матери из России)» в газете «Русь Православная» № 11–12. Статья «Судьба святыни» была передана автором секретарю комиссии по канонизации святых Санкт-Петербургской епархии Л.И. Соколовой, которая и ознакомила с ней членов указанной Комиссии. Со слов Лидии Ивановны стало известно, что после ознакомления Председателя комиссии протоиерея Владимира Сорокина, настоятеля Князь-Владимирского собора, и членов комиссии со статьей, канонизация К. Зайца не состоялась. Однако подобные попытки возможны и дальше.

Много лет занимаясь изучением деятельности Псковской миссии нам удалось недавно издать документальную книгу «Приказ: архив уничтожить!»[498] в основе которой лежат рассекреченные аналитические материалы Управления контрразведки «СМЕРШ» 3-го Прибалтийского фронта, подготовленные по документам и материалам архива канцелярии Митрополита Литовского и Виленского Сергия (Воскресенского), Патриаршего Экзарха Латвии и Эстонии. Материалы были изъяты 2-м отделом Управления контрразведки «СМЕРШ» 3-го Прибалтийского фронта осенью 1944 г. у сотрудника Экзархата, который получил приказ их уничтожить, но не успел.

Эти документы показывают тесную связь Экзархата и Псковской миссии с германскими контрразведывательными, военными, пропагандистскими и полицейскими органами, а также оккупационными властями. И, хотелось бы надеяться, послужат в дальнейшем отмене реабилитации лиц, необоснованно реабилитированных в 1956 г., иначе фальсификация истории будет продолжаться и дальше.

Ведь, как правильно сказал начальник 4-го управления Главной военной прокуратуры генерал-майор юстиции И. Шаболтанов, отвечая на вопросы «Ленты. ру»: «…Срока давности по таким преступлениям нет»[499].

В.И. Попов

По материалам уголовных дел…

В массовом сознании широко укрепилось представление о том, что в советский период деятельность органов государственной безопасности осуществлялась в условиях повышенной секретности. Само по себе данное обстоятельство представляется абсолютно нормальным для любой спецслужбы. Взятый руководством КГБ СССР в самом конце 1980-х гг. курс на большую открытость ведомства, выражавшийся в проведении брифингов для журналистов, регулярной публикации в прессе о результатах оперативно-служебной деятельности (зачастую по итогам судебного рассмотрения расследованных уголовных дел), только способствовал укреплению представлению об информационной закрытости ведомства в прежние годы. Достаточно подробно этот вопрос рассмотрен в книге О.М. Хлобустова «КГБ СССР 1954–1991 гг. Тайны гибели великой державы», где приведены примеры публикаций интервью и выступлений руководителей КГБ СССР, публикации печатных материалов в рамках сборника «КГБ лицом к народу», других печатных материалов, резкая активизация которых последовала за принятием решения Коллегии КГБ СССР от 21 апреля 1989 г. «О развитии гласности в деятельности органов и войск КГБ СССР».

Однако в действительности, весь период 1960–1980-х гг. характеризовался регулярной публикацией материалов, отражающих результаты деятельности органов государственной безопасности. Объем и разнообразие таких материалов, особенности подачи информации и цели, которые преследовала их публикация, могут стать темой для отдельного исследования. Одной из важнейших особенностей соответствующих публикаций рассматриваемого периода является то обстоятельство, что зачастую результаты работы органов государственной безопасности (в части расследования уголовных дел и осуждения преступников) доводились до сведения общественности без указания на то, что уголовные дела были возбуждены и расследованы следователями органов государственной безопасности, в частности, следователями УКГБ СССР по г. Москве и Московской области (далее по тексту — столичное УКГБ).

Освещение советскими средствами массовой информации деятельности следственного отдела столичного УКГБ в рассматриваемый период представляет интерес в силу того, что именно его следователи расследовали целый ряд резонансных уголовных дел, что и нашло отражение в соответствующих публикациях. Столичное УКГБ объективно занимало особое место среди других территориальных органов государственной безопасности. С одной стороны, его деятельность осуществлялась на территории г. Москвы и Московской области, где были сосредоточены важнейшие научно-исследовательские институты, стратегические предприятия, проживали видные представители творческой и научной интеллигенции, находились иностранные посольства и действовавшие с их позиций резидентуры иностранных спецслужб, работали аккредитованные в СССР иностранные журналисты, единовременно пребывали тысячи иностранцев в качестве туристов, учащихся и представителей деловых кругов, проводились важнейшие общественно-политические мероприятия, с другой — активно действовали подразделения центрального аппарата КГБ СССР, включая его следственный отдел, решавшие наиболее значимые задачи обеспечения государственной безопасности, расследовавшие наиболее значимые уголовные дела, ограничивая самостоятельность столичного УКГБ.

О значимости и важности решаемых столичным УКГБ задач свидетельствует хотя бы тот факт, что его деятельность курировал лично председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов. И если Ю.В. Андропов, возглавлявший ведомство на протяжении 15 лет (с 1967 г. по 1982 г.), превратил советские органы государственной безопасности в одну из мощнейших специальных служб мира, то назначенный по его рекомендации на должность начальника столичного УКГБ В.И. Алидин, руководивший им с 1971 г. по 1986 г., вывел Управление на высочайший уровень оперативной и следственной работы, что подтверждают полученные результаты по всем направлениям оперативно-служебной деятельности, включая расследование уголовных дел. Ценность рассмотрения вопроса освещения средствами массовой информации деятельности столичного УКГБ, помимо значимости расследованных им дел, обусловлена также широким охватом периодических изданий, выходивших миллионными тиражами.

Период 1960–1980-х гг. характеризуется относительной стабильностью в деятельности советских органов государственной безопасности. К 1961 г. в целом завершилось становление органов государственной безопасности нового образца после создания в марте 1954 г. Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР. Одновременно претерпела кардинальные изменения и следственная работа, о чем указал председатель КГБ СССР А.Н. Шелепин в докладе на XXII Съезде КПСС в октябре 1961 г.[500] Наряду с этим, с 1961 г. и на протяжении последующих 30 лет без существенных изменений действовали Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы РСФСР, в соответствии с которыми строили свою работу следователи столичного УКГБ. Тогда же признается ошибочным и принятое в конце 1950-х гг. решение о разделении столичного УКГБ на два самостоятельных управления — по городу и по области, в связи с чем в 1962 г. они вновь объединяются в единый орган.

В основу поиска и накопления материала положены оперативно-служебные документы УКГБ по г. Москве и Московской области (до 1978 г. — УКГБ по г. Москве и Московской области) за 1961–1991 гг. — а именно, годовые отчеты и переписка с КГБ, городским и областным комитетами КПСС, хранящиеся в архиве УФСБ России по городу Москве и Московской области и содержавшие предложения об освещении результатов расследования уголовных дел в средствах массовой информации или сведения о состоявшихся публикациях. Основываясь на данных материалах, изучен массив соответствующих публикаций в периодических изданиях, хранящихся в отделе газет Российской государственной библиотеки. В свою очередь, тексты публикаций соотнесены с материалами архивных уголовных дел, хранящихся как в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), так и в архиве УФСБ России по городу Москве и Московской области. К сожалению, большинство уголовных дел и сопутствующих им оперативно-служебных документов до настоящего времени недоступны широкому кругу исследователей, что создает предпосылки для разного рода спекуляций на тему их расследования.

Если в настоящее время деятельность средств массовой информации регламентирована положениями соответствующего законодательства и публикация статей о расследовании тех или иных уголовных дел зачастую является реализацией инициативы журналистского сообщества, то в советский период публикации по уголовным делам могли осуществляться исключительно по инициативе и с согласия органов государственной безопасности или партийных органов. Материалы о деятельности столичного УКГБ публиковались преимущественно в московских газетах («Вечерняя Москва» и «Московская правда») или в газете «Известия». Однако с учетом особой значимости расследованных уголовных дел, отдельные материалы публиковались и в газетах всесоюзного значения — таких как «Правда», «Комсомольская правда», «Труд», «Литературная газета» и ряде других.

Изученные автором публикации можно условно разделить на информационные сообщения, целью которых являлось доведение до широкой общественности сведений о положительных результатах в раскрытии преступлений и привлечении виновных к уголовной ответственности, а также пропагандистские (или контрпропагандистские) материалы, представлявшие собой развернутые статьи (очерки) и преследующие не только цель доведения до общественности сведений о раскрытии преступлений и привлечении виновных к уголовной ответственности, но и оказания управляющего воздействия на аудиторию, дискредитации распространяемых зарубежными средствами массовой информации сообщений. В статьях, в первую очередь, освещались факты противоправной деятельности обвиняемых, уделялось внимание личности преступника и его моральному облику, причинам и условиям, способствовавшим совершению преступлений. Важо отметить, что большинство статей выходили с достаточно громкими и яркими заголовками, обеспечивая безусловный читательский интерес. По делам об антисоветских преступлениях существовала практика публикации так называемых «открытых писем» от имени обвиняемых, признавших вину и отказавшихся от дальнейшего продолжения своей преступной деятельности.

По категориям уголовных дел изученные публикации можно условно разделить на дела об измене Родине (как в форме шпионажа, так и в форме отказа возвратиться из-за границы), дела об антисоветской агитации и пропаганде, дела о контрабанде и тесно связанных с ней незаконных валютных операциях, а также коррупционных и иных преступлениях.

Важнейшим направлением в деятельности органов государственной безопасности была и остается контрразведка. Именно со статьи об измене Родине, отнесенной к особо опасным государственным преступлениям, начиналась Особенная часть УК РСФСР, содержащая перечень преступлений. При этом к измене Родине относились не только шпионаж и выдача государственой тайны, а также переход на сторону врага в военное время, но и бегство за границу или же отказ возвратиться из-за границы. Санкция данной статьи предусматривала наказание вплоть до смертной казни. Для следственного отдела столичного УКГБ дела об измене Родине в форме шпионажа на фоне общего числа расследованных дел носили единичный характер и объективно не могли найти массового отражения на страницах печати. Однако даже по такого рода преступлению можно обнаружить публикации по уголовным делам в отношении Ф. Д. Завиркина и А.А. Тарасова (1960-е гг.), А.Б. Щаранского (1970-е гг.) и Е.А. Капустина (1980-е гг.).

Так, в 1964 г. на страницах газеты «Известия» в статье под названием «Каков купец — таков товар» сообщалось о привлечении к уголовной ответственности и осуждении за шпионаж и незаконные валютные операции рабочего одного из московских заводов А.А. Тарасова и инженера Ф.Д. Завиркина[501] Особое внимание в статье уделено низкому моральному облику обвиняемых и действиям иностранцев, умело использовавших для получения интересующей информации тягу обвиняемых к стяжательству и их слепое преклонение перед западным образом жизни. Непосредственно в тексте статьи органы государственной безопасности как таковые не упоминаются, предоставляя читателям возможность самостоятельно догадываться о том, что уголовное дело о шпионаже расследовалось следовтелями КГБ. Само уголовное дело, хранящееся в настоящее время ГАРФ, примечательно тем, что является единственным делом в практике следственного отдела столичного УКГБ, по которому Военная коллегия Верховного Суда СССР на основании жалобы адвоката отменила ранее постановленный военным трибуналом приговор об измене Родине, вернув дело прокурору для дополнительного расследования. В результате, ранее выдвинутые обвинения А.А. Тарасова и Ф.Д. Завиркина в шпионаже не подтвердились, они были осуждены только за хранение антисоветской литературы и совершение незаконных валютных операций. Данное дело, как пример некачественной работы следователей столичного УКГБ, упоминается в мемуарах сумевшего добиться беспрецедентного для того времени решения об отмене приговора по делу об измене Родине адвоката С.Л. Ария[502]. Стоит отметить, что соответствующая публикация в газете «Известия» вышла в свет до отмены первоначального приговора об измене Родине.

Как отмечалось, публикации не носили случайный характер. Однако публикация в газете «Известия» открытого письма доктора С.Л. Липавского,[503] адресованного в Президиум Верховного Совета СССР, с одновременным направлением копий в Конгресс США и Организацию Объединенных Наций, указавшего на причастность А.Б. Щаранского к передаче в посольство США составляющих государственную тайну сведений и проведении им иной враждебной по отношению к СССР деятельности, а также редакционной статьи в том же номере под названием «ЦРУ: шпионы и «права человека», раскрывающей деятельность сотрудников американской разведки, работающих в г. Москве под видом дипломатов и корреспондентов,[504] состоялись до возбуждения органами государственной безопасности соответствующего уголовного дела. К моменту выхода публикации уголовное дело в отношении «известного еврейского националиста», как он именовался в оперативно-служебных документах, А.Б. Щаранского еще не было возбуждено, хотя по причинам, изложенным выше, данные публикации очевидно не могли носить случайный или не согласованный с органами государственной безопасности характер. По прошествии всего несколько дней после опубликования названных материалов, следственным отделом столичного УКГБ А.Б. Щаранский был арестован по подозрению в измене Родине и помещен в следственный изолятор, где незамедлительно допрошен заместителем начальника следственного отдела, лично принявшим дело к производству. Однако практически сразу же после производства первоначальных следственных действий уголовное дело, которое стараниями работавших в Москве зарубежных журналистов приобрело широкий международный резонанс, было передано для дальнейшего расследования в следственный отдел КГБ СССР. Интересно мнение самого А.Б. Щаранского о причинах и характере данных публикаций, изложенное им в книге воспоминаний[505]. В завершение следует отметить, что по результатам проведенного расследования он был признан виновным в измене Родине и осужден советским судом к длительному сроку лишения свободы, однако после отбытия его части был освобожден и депортирован в Израиль, где сделал блестящую карьеру как на политическом, так и журналистском поприще. В свою очередь, о размахе проводимой за рубежом капании в защиту А.Б. Щаранского свидетельствует тот факт, что его супругу, получившую разрешение советских властей на выезд из СССР, принимал лично президент США Дж. Картер.

В 1983 г. газета «Известия» в статье под названием «Ваня» из Лэнгли. Об очередном провале ЦРУ» сообщила своим читателям о пресечении советской контрразведкой сотрудничества рабочего Е.А. Капустина с московской резидентурой ЦРУ.[506] В тексте достаточно подробной статьи, снабженной фотографическими материалами непосредственно из уголовного дела, приводятся выдержки из составленных следователями процессуальных документов и шпионских инструкций ЦРУ, данные о личности преступника, обстоятельствах его вербовки и способах осуществления тайниковой связи. Подчеркивается, что сотрудники ЦРУ вступили в контакт с ранее неоднократно судимым и не имевшим каких-либо разведывательных возможностей Е.А. Капустиным, снабдив его инструкциями и шпионской экипировкой для поддержания тайниковой связи. Роль столичного УКГБ в расследованни данного дела в статье не прослеживается, а используются такие термины, как «органы государственной безопасности» и «советские контрразведчики». Не приводятся также и сведения об осуждении преступника — упоминается только его арест при проведении очередной тайниковой операции и заявленный в этой связи советским правительством по дипломатическим каналам протест США.

В действительности, двумя годами ранее состоявшейся публикации, находившийся под арестом Е.А. Капустин совершил самоубийство, ввиду чего осужден не был, хотя с учетом своего раскаяния, активной помощи следствию и того обстоятельства, что при всем желании какие-либо секреты американской стороне он выдать не мог, его не ждало сколь-либо суровое наказание. Однако факт его смерти не помешал проведению советскими органами государственной безопасности успешной контрразведывательной операции, завершением которой и можно считать опубликованные в средствах массовой информации материалы. Упоминание о данном деле, по-прежнему хранящемся под грифом «секретно», можно обнаружить в опубликованных мемуарах сотрудника контрразведки КГБ-ФСБ генерала В.Г. Клименко[507]. Факт расследования уголовного дела в отношении действующего агента ЦРУ (вне зависимости от занимаемого им положения) свидетельствует о высочайшем уровне доверия руководства ведомства следственным и оперативным работникам столичного УКГБ.

Газета «Известия» о шпионе Е.А. Капустине

К другим, гораздо более распространенным формам измены Родине, относились бегство за границу и отказ возвратиться в СССР, получившие наиболее широкое распространение в 1970-х гг. Уже начиная со второй половины 1980-х гг., положения ст. 64 УК РСФСР в части ответственности за бегство за границу или отказ возвратиться в СССР фактически не применялись, а в 1988 г. в массовом порядке началось прекращение уголовных дел в отношении тех разыскиваемых, в отношении которых не поступало достоверных данных об осущественнии ими за рубежом антисоветской деятельности. В то же время, в рассматриваемый период имели место единичные случаи возвращения в СССР ранее оставшихся за рубежом советских граждан, в отношении которых органами государственной безопасности были возбуждены соответствующие уголовные дела. В пропагандистских целях факты освобождения таких лиц от уголовной ответственности в связи с их возвращением в СССР широко освещались на страницах советской печати. Нелишним будет упомянуть, что зарубежные средства массовой информации, в свою очередь, также с большой охотой предавали гласности каждый факт невозвращения в СССР советского гражданина, предоставляя им возможность выступить с заявлениями на радио, телевидении или на страницах газет.

Так, в 1968 г. не возвратился из туристической поездки в Англию кинооператор Центральной студии документальных фильмов, участник Великой отечественной войны И.Д. Михеев, опубликовавший затем на страницах издаваемой за рубежом эмигрантской газеты «Русская мысль» несколько негативных статей о положении дел в СССР, в связи с чем следственным отделом столичного УКГБ было возбуждено уголовное дело. Однако уже в 1970 г. Михеев, полностью разочаровавшийся в жизни на Западе, добровольно возвращается в СССР, где дает следователям развернутые показания о формах и методах работы английских специальных служб, с которыми он столкнулся, о попытках его вербовки и действительном положении русских эмигрантов в Англии, которые представляли интерес для местных властей ровно до тех пор, пока их можно было использовать в антисоветских акциях. Указом Президиума Верховного Совета СССР он был помилован и восстановлен во всех правах, а в центральных советских газетах опубликован ряд статей. Обращает внимание спланированная кампания по единовременной публикации различных материалов по делу Михеева в печатных средствах массовой информации. Так, газета «Известия» писала о трудностях, с которыми он столкнулся за рубежом,[508] газета «Труд» опубликовала его открытое письмо[509], а газета «Комсомольская правда» — сообщение о его выступлении перед советскими и зарубежными журналистами в рамках пресс-конференции[510]. Ни один из опубликованных материалов не содержал каких-либо упоминаний об органах государственной безопасности и подробностях соответствующего уголовного дела.

В связи с освобождением от уголовной ответственности добровольно возвратившегося в 1973 г. из Австрии после нескольких месяцев пребывания в данной стране в качестве «невозвращенца» художника П.С. Шлыкова, в ориентированной, в первую очередь, на творческую интеллигенцию «Литературной газете» публикуется развернутая статья под названием «Вояж художника Шлыкова», также не содержащая упоминания об органах государственной безопасности[511]. Вместо этого, автор статьи оперирует абстрактным термином «следствие». Основное внимание в статье уделяется роли эмигрантской организации «Толстовский фонд», сотрудники которого активно предлагали Шлыкову последующий переезд из Австрии в США, ярко выраженные антисоветская направленность ее деятельности и явное сотрудничество с зарубежными специальными службами. Подробно описывалось бедственное положение за рубежом советских граждан, отказавшихся от возвращения в СССР, и ожидавших дальнейшего решения своей судьбы в лагере для перемещенных лиц. Текст статьи, изобилующий подробностями уголовного дела, указывает на то, что ее автор имел доступ к собранным следователями материалам. Как следует из оперативно-служебных документов УКГБ, помимо статьи в «Литературной газете», готовилась к публикации статья в тематическом журнале «За возвращение на Родину», а также планировались встречи Шлыкова с советскими и зарубежными корреспондентами, чо также указывает на масштаб проводимой пропагандистской кампании.

В 1988 г. следственным отделом УКГБ прекращается возбужденное еще в 1977 г. уголовное дело о невозвращении в СССР из гастрольного тура по Франции лауреата конкурса советстких молодых пианистов М.В. Рудя. Сам по себе факт невозвращения советского гражданина из-за границы не являлся достаточным основанием для возбуждения уголовного дела, так как для принятия решения о его заочном привлечении к уголовной ответственности требовалось документальное подтверждение участия данного гражданина в антисоветской деятельности. Обычно в этом качестве рассматривалось сообщение Министерства иностранных дел о сделанных таким лицом заявлениях при встрече с советскими консульскими работниками за рубежом, а также полученные по линии разведки или радиоконтрразведки данные о публичных выступлениях такого гражданина, газетных интервью, участии в передачах на радио или телевидении. Например, вскоре после того, как Рудь не вернулся в СССР, на страницах зарубежной печати вышло антисоветское по своей сути интервью с ним, что и повлекло за собой принятие следственными органами решения о возбуждении уголовного дела. Вместе с тем, в 1988 г., в самый разгар проводимой советскими властями перестройки, когда в массовом порядке прекращались уголовные дела на бежавших за рубеж советских граждан, в отношении которых не было получено достоверных сведений об их враждебной деятельности за рубежом, он получил разрешение советских властей на посещение СССР. К этому времени Рудь, получивший французское гражданство, состоялся в качестве музыкального исполнителя с мировым именем. Будучи допрошенным с участием французского консула в следственном отделе УКГБ, он осудил факт своего невозвращения на Родину в 1977 г., заявив, что к упомянутому интервью не имел отношения, а какой-либо политической или антисоветской деятельностью не занимается. При таких обстоятельствах уголовное дело в отношении него было прекращено. В свою очередь, столичное УКГБ обратилось в КГБ СССР с предложением опубликовать соответствующую статью в постоянной рубрике «КГБ СССР сообщает и комментирует» в набирающей стремительную популярность еженедельной газете «Аргументы и факты».

«Литературка» о художнике П.С. Шлыкове

Приведенные примеры свидетельствуют, что основной целью рассмотренных публикаций являлось оказание информационно-пропагандистского воздействия на аудиторию.

Не менее важным направлением в деятельности органов государственной безопасности являлось противодействие т. н. «идеологической диверсии». Следственными подразделениями органов государственной безопасности возбуждались и расследовались уголовные дела о таких преступлениях, как антисоветская агитация и пропаганда, а также распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, каждое из которых предусматривало наказание в виде лишения свободы. Данному направлению деятельности посвящено значительное количество публикаций в периодических изданиях, а также сюжеты на телевидении и выпуск публицистических сборников. О масштабах данной работы свидетельствует тот факт, что только в 1983–1984 гг. при содействии столичного УКГБ в средствах массовой информации были размещены 19 публикаций, а в издательстве «Московский рабочий» опубликован сборник статей «С чужого голоса» по материалам расследованных следователями органов государственной безопасности уголовных дел по различным преступлениям, имевшим какой-либо политический подтекст, подготовлен к печати очредной сборник «Когда исчезают миражи: Сионизм: Практика темных дел».

Освещение в прессе результатов расследования и судебного рассмотрения дел об антисоветской агитации и пропаганде и распространении заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй имело место на протяжении всего рассматриваемого периода.

К примеру, в 1968 г. газета «Известия» сообщила об аресте органами государственной безопасности прибывшего в СССР в качестве туриста гражданина Венесуэлы с русскими корнями Б.Н. Соколова, имевшего при себе средства тайнописи и копирования, крупные денежные средства и антисоветские материалы[512]. В течение только января 1968 г. в газете «Известия» публикуется целый ряд материалов, посвященных аресту Соколова. Так, в статье под кратким названием «Дно» сообщалось, что он прибыл в СССР по заданию НТС (Народного трудового союза), действующей в Европе эмигрантской антисоветской организации[513]. Также сообщалось, что венесуэльские газеты опубликовали информацию об аресте в СССР за шпионаж венесуэльского гражданина Б.Н. Соколова[514].

Апофеозом кампании становится опубликованная в газете «Известия» статья под названием «Затянутые одним поясом» о рассмотрении Московским городским судом расследованного следователями столичного УКГБ уголовного дела по обвинению А.И. Гинзбурга, А.А. Добровольского, Ю.Т. Галанского и В.И. Лашковой в антисоветской агитации и пропаганде[515]. В ходе судебного заседания Б.Н. Соколов выступил свидетелем обвинения, изобличив антисоветский характер действий подсудимых, которых эмиссары НТС преподносили ему как молодых писателей, подвергающихся в СССР гонениям за свое творчество. Однако о роли следователей столичного УКГБ в расследовании данного дела не говорится. Наконец, в завершении кампании на страницах газеты «Известия» публикуется открытое письмо самого Б.Н. Соколова[516]. Необходимо указать, что приведенный перечень публикаций по данному уголовному делу не является исчерпывающим.

В борьбе с антисоветской деятельностью органы государственной безопасности использовали не только репрессивные меры в виде привлечения к уголовной ответственности. Широко использовались положения Указа Президиума Верховного Совета СССР от 25 декабря 1972 г. «О применении органами государственной безопасности предостережения в качестве меры профилактического воздействия», которое во многих случаях предшествовало возбуждению уголовных дел и являлось достаточной мерой для профилактики антисоветских преступлений. Эффективность данного правового инструмента объективно подтверждается тем, что с 2010 г. в российском законодательстве возрожден институт объявления официального предостережения о недопустимости действий, создающих условия для совершения преступлений, дознание и предварительное следствие по которым отнесено законодательством Российской Федерации к ведению органов федеральной службы безопасности.

По мере приближения даты открытия в СССР летних Олимпийских игр 1980 г. обострялась борьба на идеологическом фронте. Влиятельные силы на Западе берут курс на бойкот московской олимпиады. На этом фоне столичным УКГБ привлекаются к уголовной ответственности проживающие в московском регионе наиболее видные представители диссидентов, которые также используют приближение такого важнейшего общественно-значимого международного мероприятия для решения своих задач и активизируют связи с иностранными организациями. После ареста в 1977 г. за измену Родине А.Б. Щаранского, первым из череды наиболее громких дел об антисоветской агитации и пропаганде конца 1970-х — начала 1980-х гг. стало возбужденное следователями столичного УКГБ в 1978 г. уголовное дело профессора Ю.Ф. Орлова (которому еще в 1976 г. объявлялось официальное предостережение в связи с осуществлением антисоветской деятельности). Расследование находилось на особом контроле руководства КГБ СССР. Одной из причин внимания руководства ведомства к расследованию дела Орлова являлась не только его видная роль среди диссидентов, но и вскрывшаяся тогда же противоправная деятельность оперативного сотрудника столичного УКГБ капитана В.А. Орехова, передававшего диссидентам составляющие государственную тайну сведения об агентуре органов безопасности, проводимых оперативно-технических мероприятиях, предупреждавшего их о предстоящих обысках, возможных арестах и т. д. Об осуждении Орлова кратко сообщала ведущая советская газета «Правда»,[517] а также газеты «Московская правда»[518] в статье под названием «На враждебной волне» и «Вечерняя Москва»[519] в статье под названием «Фальшивая карта», которые информировали читателей о подробностях судебного процесса, собранных следствием доказательствах, традиционно не раскрывая роль органов государственной безопасности в расследовании и используя в тексте публикаций обезличенный термин «следствие».

Дальнейшая борьба советской власти с диссидентами, осуществлявшаяся при непосредственном участии органов государственной безопаснотси, характеризовалась, с одной стороны, ростом числа возбужденных уголовных дел, с другой — увеличением роли т. н. «контрпропагандистских» мероприятий, проводимых с привлечением средств массовой информации. Очевидно, что наилучшим результатом при этом рассматривалось не столько осуждение обвиняемых к длительным срокам лишения свободы, сколько их склонение к отказу от продолжения антисоветской деятельности и последующая дискредитация в глазах Запада и единомышленников в СССР, что достигалось путем освещения данных фактов в средствах массовой информации. Так, об отказе священника Д.С. Дудко от продолжения антисоветской деятельности сообщалось не только на страницах газеты «Известия» в статье «Запад ищет сенсаций…» непосредственно перед началом Олимпийских игр в г. Москве в 1980 г., но и в его интервью корреспонденту Центрального телевидения. Упомянутая статья в газете «Известия» представляла собой снабженное редакционной аннотацией заявление Дудко, где он отмечал признание вины и свой дальнейший отказ от антисоветской деятельности, раскрывая заинтересованность в ней определенных сил на Западе.[520] В материале содержалась ссылка на органы государственной безопасности, которые пресекли преступную деятельность Дудко, однако без указания на следственный отдел столичного УКГБ.

Немногим позднее в газете «Труд» была размещена статья под говорящим названием «Кому служил отец Глеб» о рассмотрении Московским городским судом расследованного столичным УКГБ уголовного дела по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде священника Г.П. Якунина[521]. Значительное внимание в статье уделялось моральному облику обвиняемого, его участию не только в антисоветской деятельности, но и в разного рода спекулятивных сделках, в том числе, с предметами религиозного культа, установленных в ходе следствия. Органы государственной безопасности и столичное УКГБ, в частности, в статье также не упоминались.

В 1979–1980 гг. в различных периодических изданиях публикуется серия статей о результатах расследования уголовных дел в отношении таких видных диссидентов как В.А. Капитанчук, Л.Л. Регельсон, Т.М. Великанова и других.

В 1982 г. на страницах газеты «Московская правда» публикуется открытое письмо режиссера Е.А. Козловского, в котором он сообщает об отказе от продолжения своей антисоветской деятельности в виде написания антисоветских художественных произведений и попыток их публикации за рубежом, сопровождавшейся редакционной аннотацией о прекращении уголовного дела. В статье прямо указано на расследование дела Козловского органами государственной безопасности, которыми с учетом раскаяния обвиняемого принято решение о его прекращении[522].

Рассматривая вопрос освещения в средствах массовой информации результатов расследования следственным отделом столичного УКГБ уголовных дел об антисоветской агитации и пропаганде, следует безусловно помнить, что в соответствии с принятым в 1991 г. Законом Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий», лица, осужденные за совершение упомянутых преступлений, подлежали реабилитации.

Применительно к уголовным делам, не связанным с изменой Родине и антисоветской деятельностью, необходимо отметить, что такие преступления, как контрабанда и незаконные валютные операции, расследованием которых также занимались следственные подразделения органов государственной безопасности, зачастую оказывались тесно связаны с хищениями государственного имущества, спекуляцией и коррупционными преступлениями.

Уголовный кодекс РСФСР 1960 г. относил контрабанду и нарушение правил о валютных операциях к иным государственным преступлениям, предусматривая за совершение последнего наказание вплоть до смертной казни. Дела о контрабанде расследовались следователями органов государственной безопасности, а правом возбуждения и расследования дел о незаконных валютных операциях наделялись следователи вне зависимости от ведомственной принадлежности. В практике следственного отдела столичного УКГБ дела о контрабанде и незаконных валютных операциях являлись наиболее массовыми, оставаясь при этом практически единственной категорией дел, по которым к уголовной ответственности привлекались и иностранные граждане. Результаты расследования таких дел также нашли свое отражение на страницах советских газет.

Например, еще в 1961 г. газета «Известия» в статье под названием «Крах короля губной помады» сообщала о расследовании дела о незаконных валютных операциях и подпольном производстве женской губной помады, организованном в одном из частных домов в Подмосковье с использованием сырья и материалов, похищаемых на рижской парфюмерной фабрике «Дзинтарс».[523] Следует отметить, что завершение расследования данного дела, возбужденного следственным отделом УКГБ СССР по Московской области, пришлось на период объединения двух, городского и областного, управлений в единый орган по г. Москве и Московской области. В статье, опубликованной еще до рассмотрения дела судом, прямо говорится о том, что расследование ведут органы государственной безопасности. Данное дело является одним из тех дел о незаконных валютных операциях начала 1960-х гг., по которым в отношении обвиняемых применялась норма об обратной силе закона. В результате, упомянутые в статье Е.Н. Котляр и один из его сообщников Д.С. Бейгельман на основании изданного в 1961 г. Указа Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях» были приговорены к высшей мере наказания — расстрелу за преступление, ответственность за которое на момент его совершения обвиняемыми не предусмотривала столь сурового наказания.

В конце 1970-х — начале 1980-х гг. органы государственной безопасности по решению ЦК КПСС принимают активное участие в борьбе с преступлениями коррупционного характера. Данные преступления не относились к числу преступлений, посягающих на государственную безопасность, однако ряд резонансных уголовных дел в этой сфере расследовался именно следственным отделом столичного УКГБ. По-прежнему сохраняется интерес общественности к уголовным делам руководителей торгово-промышленной фирмы «Океан» о хищениях рыбной продукции, делу директора «Елисеевского» гастронома Ю.К. Соколова и других о хищениях дефицитных продуктов, сопряженных со взяточничеством, делу руководителей Дзержинской плодоовощной базы г. Москвы и им подобных дел. Данные дела позволяют составить представление о масштабах коррупции, захлестнувшей поздний СССР, на фоне нарастающего кризиса его экономики. В свою очередь, органы государственной безопасности констатировали, что многие преступления коррупционного характера выявлялись ими именно при расследовании преступлений, связанных с контрабандой и незаконными валютными операциями.

В 1981 г. на протяжении нескольких выпусков газеты «Московская правда» публикуется объемный очерк под названием «Бриллиантовая лента», подготовленный на основании материалов уголовного дела о контрабанде из СССР в Австрию ювелирных изделий, организованной бывшей советской гражданкой Н.И. Бланк[524]. В отличие от большинства рассмотренных публикаций, в статье сделан акцент на расследование уголовного дела именно следственным отделом столичного УКГБ и приводятся подробности проведенного по нему следствия. Расследование позволило раскрыть не только контрабандную деятельность супругов Бланк, совершаемую при пособничестве инспектора Шереметьевской таможни, но и противоправную деятельность директора московского ювелирного магазина «Самоцветы» В.Н. Приходько и его подчиненных, искусственно создававших дефицит на наиболее популярные ювелирные изделия и в последующем реализовывавших их за взятки. В статье содержится конструктивная критика сложившихся в системе торговли условий, при которых Приходько и его сообщники на протяжении ряда лет безнаказанно совершали преступления, изымая из оборота значительные материальные ценности на миллионы рублей.

Безусловно, нельзя не упомянуть и одно из наиболее резонансных дел рассматриваемого периода — дело директора и других руководителей гастронома № 1 (т. н. «Елисеевского» гастронома) Ю.К. Соколова. Материалы дела, расследование которого повлекло за собой возбуждение значительного числа дел в отношении руководящих работников системы торговли и снабжения г. Москвы, отставку высокопоставленных должностных лиц (включая прокурора г. Москвы, руководителей Отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности (ОБХСС) и других ответственных сотрудников), оставаясь до сих пор засекреченным, привлекает внимание исследователей и общественности. Если изначально газета «Известия» в кратком сообщении проинфомировала об осуждении группы лиц, занимавшихся взяточничеством и хищением государственного имущества в особо крупных размерах[525], то уже после приведения в исполнение приговора о применении к Соколову высшей меры наказания разместила подробную статью под названием «Расплата», содержащую подробности проведенного следствия и судебного процесса.[526] Вместе с тем, о расследовании дела именно органами государственной безопасности непосрдственно в опубликованных материалах не сообщалось.

В 1986 г. газеты «Советская Россия»[527] и «Советская культура»[528] сообщили об осуждении за контрабанду из СССР за рубеж старинных скрипок работы итальянских мастеров, спекуляцию и незаконные валютные операции преподавателя Московской консерватории С.Г. Дьяченко и работавшего в Москве переводчика издательства «Прогресс» американского гражданина П. Д’Ория. Публикации раскрывали контрабандную схему, основанную на вывозе из СССР подлинных старинных инструментов под видом ранее временно ввезенных в страну новоделов. В статьях большое внимание уделялось личности преступников, их спекулятивной и незаконной валютной деятельности. Содержалась также конструктивная критика существующей в СССР системы охраны культурных ценностей, указывалось на несвоевременность мер реагирования властей на их вывоз за рубеж. Органы государственной безопасности в данных публикациях также не упоминались.

В завершение темы контрабанды следует упомянуть публикацию в еженедельнике «Аргументы и факты» статьи с говорящим названием «Котнрабандисты»,[529] рассказывающей о результатах расследования и судебного рассмотрения уголовного дела по обвинению группы лиц в контрабанде из СССР в ФРГ старинных икон. Как и во многих аналогичных случаях, контрабандный канал был организован бывшим советским гражданином, владельцем западногерманского антикварного магазина. Для вывоза икон привлекались пользующиеся правом беспрепятственного пересечения границы члены семей и дипломаты стран так называемого «третьего мира». Обращает внимание наличие в статье острой критики существующей в СССР системы по сохранению культурных ценностей, не позволяющей учреждениям культуры приобретать у населения имеющие художественную и историческую ценность предметы старины на фоне стабильно высокого спрса на них за рубежом. О факте расследования дела именно следователями столичного УКГБ также не сообщалось.

Хотя расследование бандитизма и грабежей не входило в компетенцию следователей органов государственной безопасности, следователями столичного УКГБ перед началом Олимпиады–80 в рамках меропорятий по оздоровлению оперативной обстановки в Москве и решению задачи превратить ее в самый безопасный город мира был расследован и ряд таких дел. В первую очередь, к ним относится расследованное в 1979 г. дело преступной группы под руководством некоего В.Я. Виноградова, известной как «банда таксистов», специализировавшейся на ограблениях иностранцев под видом сотрудников органов КГБ и МВД. В преступную группу, помимо водителей такси, использовавших для совершения преступлений служебные автомобили «Волга», оборудованные спецсигналами по образу и подобию оперативных автомобилей специальных служб, входили также девушки «легкого поведения» и сотрудник милиции из охраны телецентра «Останкино». Костяк банды составляли уроженцы одного из городов Украинской ССР, трудоустроенные в столице «по лимиту» или занимавшиеся тунеядством в терминологии того времени.

Сами нападения осуществлялись в соответствии с разработанным планом, отличались технической оснащенностью, четким распределением ролей в преступной группе. Преступниками психологически верно было рассчитано, что потерпевшие, подвергшиеся нападению при попытке воспользоваться услугами проституток, не будут обращаться с заявлениями в правоохранительные органы. В ходе дальнейшего расследования дела следователи столкнулись именно с тем, что ни один из более чем 20 ограбленных иностранцев не обратился за помощью. При задержании преступников во время очередного ограбления иностранца в самом центре Москвы оперативной группе УКГБ пришлось применить оружие на поражение, так как вошедшие в роль «оперативников КГБ» бандиты отчаянно сопротивлялись, а при доставлении к следователю пытались избавиться от находившихся при них ранее похищенных предметов (наручных часов, колец, зажигалок и т. д.).

По делу дважды публиковались краткие информационные сообщения. Так, газеты «Вечерняя Москва»[530] и «Московская правда»[531] со ссылкой на столичное УКГБ и прокуратуру сообщили о завершении расследования дела о грабежах. В дальнейшем газеты «Вечерняя Москва»[532] и «Московская правда»[533] разместили сообщения об осуждении преступников. Следует отметить предельно лаконичный текст публикаций, который не позволяет читателю сделать вывод об истинных масштабах преступлений. В то же время фактические обстоятельства самого дела были таковы, что представляли собой готовый сюжет для детективного романа. В отчете о работе столичного УКГБ за 1991 г. сообщалось об оказании помощи писателю Г.Г. Долгову в работе над книгой «Корсары черного пикапа», в основу сюжета которой и было положено данное дело.

Газета «Вечерняя Москва». 9 июля 1980 года.

Таким образом, результаты работы УКГБ СССР по г. Москве и Московской области достаточно регулярно доводились до сведения общественности. Однако особенностью значительного числа публикаций являлось отсутствие в них указания на участие в расследовании тех или иных преступлений органов государственной безопасности, в частности, следователей столичного УКГБ. Представляется, что данное обстоятельство отчасти способствовало формированию в обществе к 1991 г. в целом негативного восприятия деятельности советских органов государственной безопасности, несмотря на предпринимавшиеся руководством ведомства меры по популяризации деятельности КГБ СССР, упоминавшиеся в начале статьи.

К.В. Макаренко, Е.А. Макаров

Специальные подразделения пограничных войск КГБ СССР на этапе вывода из Афганистана (1988–1989)

Об участии пограничных войск в афганских событиях 1979–1989 гг. известно не так много. В первую очередь это связано со спецификой выполняемых ими задач за пределами Советского Союза. Но постепенно снимается завеса таинственности о выполнявших интернациональный долг воинах в зеленых фуражках, открываются все новые подробности. Существует понимание, что уровень знаний в данной области непосредственно зависит от исторического опыта, извлеченных из него уроков и полноты обобщения исторических событий.

Вывод Ограниченного контингента советских войск (ОКСВ) из Афганистана начался 15 мая 1988 г., в соответствии с заключёнными 14 апреля 1988 г. Женевскими соглашениями о политическом урегулировании положения вокруг Демократической Республики Афганистан (ДРА). Советский Союз обязался вывести свой контингент в девятимесячный срок, то есть до 15 февраля 1989 г., причём половина войск должна была быть выведена в течение первых трёх месяцев, то есть до 15 августа 1988 г.

Согласно имеющихся планов о выводе ОКСВ, специальные подразделения Пограничных войск КГБ СССР обеспечивали безопасный вывод соединений и частей 40-й армии и выходили из Афганистана последними.

5-я мотоманевренная группа Тахта-Базарского погранотряда пересекла границу в 16 часов 39 минут 15 февраля 1989 г.[534] Поэтому именно за спиной пограничников, а не кого-либо другого, не осталось ни одного советского солдата[535].

Почему же именно пограничники обеспечивали вывод ОКСВ? Прежде всего это было связано с тем, что за время пребывания в Афганистане специальными подразделениями пограничных войск в девяти северных афганских провинциях (Герат, Бадгис, Фарьяб, Джаузджан, Балх, Саманган, Кундуз, Тахар и Бадахшан) была создана своеобразная буферная зона, в которой результативно функционировала система прикрытия 2000-километровой советско-афганской границы на глубину до 150 км, захватывая и некоторые участки границы Афганистана с Китаем, Пакистаном и Ираном.

Командующий войсками Краснознаменного Среднеазиатского пограничного округа (КСАПО) генерал-лейтенант И. М. Коробейников вспоминал, что по имеющимся данным, в зоне ответственности пограничных войск находилось постоянно 30–40 тыс. вооруженных моджахедов. Некоторые вооруженные группы оппозиции представляли собой племенные формирования и не воевали с пограничниками, если их не задевали. Все остальные — это великолепно приспособленные к местным условиям многочисленные бандгруппы[536].

Постепенное усиление группировки пограничных войск в Афганистане позволило предотвратить ряд диверсий вооруженных формирований оппозиции на советско-афганской границе. Результаты оперативно-боевых действий Пограничных войск КГБ СССР в Афганистане определялись достижением основных целей. Прежде всего, они характеризовались эффективностью выполнения задач, возложенных на специальные подразделения по обеспечению безопасности государственной границы СССР, по недопущению вооруженных провокаций со стороны вооруженных формирований оппозиции. В целом эта задача была выполнена. Большая часть готовящихся провокаций (обстрелов, вторжений бандформирований на советскую терри, переправка оружия, боеприпасов, наркотиков) были пресечены на стадии их подготовки.

На 1 июля 1984 г. 93 % территории уездов и волостей и 29 % населенных пунктов в зоне ответственности пограничных войск частично или полностью находились под контролем органов власти, в то время как по остальной территории страны этот показатель был равен соответственно 69,9 % и 19 %. И если к 1989 г. по Республике Афганистан этот процент понизился, то по зоне ответственности советских пограничных войск он возрос[537].

Таким образом, в зоне ответственности группировки пограничных войск находилось более 200 тыс. кв. км территории сопредельного государства. Пограничники уверенно контролировали обстановку, обладали необходимыми мобильными силами и средствами для решения целого спектра задач, и были в состоянии обеспечить надлежащий уровень безопасности соединений и частей выводимых советских войск в пределах своих зон ответственности.

В этом заключительном периоде было весьма важно не допустить сосредоточения крупных сил мятежников на основных коммуникациях, маршрутах перемещения частей ОКСВ из Афганистана к советско-афганской границе. Задача эта решалась всем комплексом мер: постоянной разведкой, нанесением ударов по формированиям «непримиримых» мятежников и даже путем переговоров и соглашений (временных, разумеется) с некоторыми бандглаварями[538].

С 15 мая 1988 г. по 15 февраля 1989 г. в СССР вернулись войска общей численностью свыше 100 тыс. человек. На вооружении возвращаемых частей и соединений было более 500 самолетов и вертолетов, более 30 тыс. единиц боевой техники и автомобилей[539]. Пограничники на высоком уровне выполнили поставленные задачи по обеспечению безопасности вывода ОКСВ в пределах своих зон ответственности.

К началу 1989 г. группировка сил и средств пограничных войск на территории Афганистана состояла (без учета резервов) из более чем 7500 чел., 250 БМП, 271 БТР, 26 боевых машин «Град», свыше 300 минометов различных калибров[540].

Подготовка к выводу гарнизонов пограничных войск из Афганистана велась с весны 1988 г. Так, в операции по выводу мотоманевренной группы из Тути 8–22 апреля 1988 г. были задействованы 3 десантно-штурмовые группы, 4 усиленные погранзаставы,18 вертолетов[541].

Мотоманевренные группы выходили последними, поэтапно — на участках всех шести пограничных отрядов. Ориентируясь на середину февраля 1989 г., командование КСАПО разработало развернутый план вывода подразделений погранвойск, выполняющих боевые задачи на территории Республики Афганистан, который после доработки был утвержден руководством пограничных войск КГБ СССР.

К концу января 1989 г. готовность к выводу специальных подразделений была проверена начальником пограничных войск КГБ СССР генералом армии В.А. Матросовым, уточнены все детали предстоящей операции, сформированы оперативные группы на направлениях: Керкинском-Тахтабазарском — во главе с начальником Оперативной группы ГУПВ генерал-лейтенантом Г.А. Згерским; на Термезском — во главе с начальником войск округа; на Пянджско-Московском — во главе с начальником Оперативной группы округа генерал- майором А.Н. Мартовицким, на Хорогском — во главе с заместителем начальника войск Восточного пограничного округа генерал-майором В.Н. Харичевым.

Одна из мотоманевренных групп Тахта-Базарского пограничного отряда после выхода из Афганистана предназначалась для усиления охраны Зульфагарского прохода на стыке границ СССР, Ирана и Афганистана, по которому контрабандисты белуджских племен Афганистана проносили наркотики в Иран и далее в Европу, зачастую используя территорию СССР. Этой операцией руководил заместитель начальника войск КСАПО генерал-майор А.С. Владимиров. Общее руководство выводом войск осуществляли из Москвы генерал армии В.А. Матросов и генерал-полковник И.П. Вертелко[542].

Операции по выводу спецподразделений пограничных войск осуществлялись теми же способами действий, что и обеспечение проведения транспортных колонн. Эти операции обычно предусматривали проведение комплекса оперативно-боевых, организационных, политических и иных мероприятий, направленных на быстрое, организованное и без потерь перемещение войск. Руководители операции стремились осуществить проведение войск без боевых действий. Это достигалось путем переговоров о недопущении нападения на пограничные войска с полевыми командирами и местными авторитетами. Без особых препятствий со стороны формирований оппозиции были осуществлены вывод и передислокация ряда подразделений из удаленных и изолированных районов в 1988 г., а также вывод частей и соединений 40-й армии и специальных подразделений пограничных войск на советскую территорию в 1989 г. Несмотря на это, войска, привлекаемые к обеспечению вывода подразделений и частей, проводили подготовку и осуществляли необходимые мероприятия по прикрытию и сопровождению колонн.

При выводе подразделений, как и при любых перемещениях войск по афганской территории, в их походном построении создавались система непосредственного (головная, тыловая походные заставы или дозор) сторожевого охранения, отряд обеспечения движения[543].

Основные операции были начаты 20 января 1989 г. с вывода из мест постоянной дислокации наших мотоманевренных групп, которые находились на значительном удалении от основных сил пограничных войск, под постоянным воздействием враждебно настроенных бандформирований, на тактически выгодные рубежи. Вывод прикрывался пограничной авиацией, силами и средствами частей ОКСВ.

В период с 2 по 15 февраля авиацией округа на советскую территорию были сняты подразделения, дислоцированные в зоне ответственности пограничных войск без боевой техники, и продолжен вывод в районы сосредоточения, исключающие огневое воздействие противника, некоторых других мотоманевренных групп (Кайсар, Мармоль, Нанабад, Рустак и др.).

При проведении серии операций по выводу спецподразделений на советскую территорию в феврале 1989 г. планом предусматривалось выделение следующих сил и средств для обеспечения действий: 4-я погранзастава 2-й мотомангруппы с БМ–21 и минометным взводом обеспечили вывод 1-й и 2-й маневренных групп 68-го погранотряда; 4-я погранзастава 2-й мотомангруппы 47-го погранотряда — 2–3-й маневренных групп 47-го погранотряда; 4-я погранзастава «Шортепа» — 4/81-го погранотряда; 4-я погранзастава «Такгузар» — 5/81-го погранотряда; 2/117-го погранотряда — 1, 3, 5 и 6/117-го погранотряда; 2-я мотоманевренная группа ОВГ КВПО обеспечила вывод 1-й мотоманевренной группы, 4-й погранзаставы 2-й мангруппы и десантно-штурмовой группы в Лянгар. Эти подразделения блокировали опасные участки дорог, минировали подходы к ним, выставляли засады, подготавливали огонь и наносили по вооруженным формированиям моджахедов, пытающимся помешать[544].

15 февраля 1989 г. все подразделения пограничных войск под прикрытием авиации одновременно совершили марш протяженностью от 20 до 70 километров, пересекли государственную границу по пяти основным маршрутам, и к исходу дня сосредоточились в заранее подготовленных пунктах постоянной дислокации вдоль границы, но теперь уже с задачей не допустить вооруженного вторжения на советскую территорию. Переправа через р. Амударью на Фарьябско-Керкинском направлении осуществлялась с использованием паромной переправы; на Кундузско-Пянджском — понтонной переправы. Остальные подразделения переправились по мосту в районе города Термез и вброд на Даркаде.

Участники событий вспоминают, что население афганских кишлаков провожало советских пограничников в основном дружественно. В некоторых поселениях люди выходили с цветами и приветливо махали вслед. За время марша не было произведено ни единого выстрела. В местах возможных засад и в населенных пунктах по договоренности с родовыми авторитетами на борт наших боевых машин садились старейшины, которые служили своего рода гарантами безопасности советских военнослужащих. Местному населению были переданы наши хорошо обжитые городки с налаженной инфраструктурой. Особую ценность представляли собой артезианские скважины, которые стали источниками водоснабжения многих кишлаков[545].

За десять лет войны через Афганистан прошло более 62 тыс. пограничников. За эти годы группировкой пограничных войск на территории Афганистана проведено 1113 операций, их них 340 плановых и 773 частных. В ходе боевых действий уничтожено боевиков — 41 216, в том числе полевых командиров — 545; захвачено: моджахедов — 19 335 (командиров боевых групп и отрядов — 279), пособников вооруженных формирований — 3372, афганских призывников и дезертиров — 20 401. Уничтожено и захвачено оружия — 20 334 единицы, боеприпасов — 3023 тыс., автотранспорта — 742 единицы. При этом собственные потери советских пограничников составили: убитые — 419 чел.; санитарные потери (раненые, контуженные и больные) — 2540 чел. Ни один воин-пограничник за десять лет боев не попал в плен. Ни один из погибших пограничников не остался лежать в чужой земле[546].

На сегодняшний день, обладая достаточно полной картиной афганских событий можно констатировать, что цели и задачи советского военного присутствия в итоге не были до конца достигнутыми. Однако объективно необходимо признать, что:

во-первых, руководство СССР было обязано принять меры и обезопасить свои границы от внешних угроз, исходивших из Афганистана;

во-вторых, не оказание помощи и всесторонней поддержки дружественному государству по его просьбе, в условиях полномасштабной гражданской войны, неминуемо ставило действующий политический режим на грань краха, обепечивало приход к власти в Афганистане откровенно враждебных Советскому Союзу сил, и гарантировало вооруженный конфликт у линии нашей границы, с перспективой переноса боевых действий на советскую территорию;

в-третьих, основной результат присутствия советских пограничников на территории Афганистана был достигнут — безопасность государственной границы СССР и приграничных районов на советской территории была обеспечена. Замыслы и планы противника перенести боевые действия в Советский Союз остались нереализованными.

Вывод советских войск из Афганистана позволил в последующем утвердиться в регионе радикальным исламистам, фактически укрепил влияние в этом регионе недружественных России стран, что в современных условиях наносит существенный ущерб коллективной безопасности государств-участников Содружества Независимых Государств.

А.И. Пожаров

«Холодная война» как основной фактор влияния на внешнюю разведку СССР

20 декабря 1920 г. Председатель ВЧК при СНК РСФСР Ф.Э. Дзержинский подписал приказ за № 169 «Об Иностранном отделе ВЧК». Этот нормативный правовой акт легитимизовал создание в ведомстве государственной безопасности Советской России самостоятельное подразделение внешней политической разведки. Иностранный отдел (ИНО) ВЧК стал первым за тысячелетнюю отечественную историю самостоятельным подразделением, осуществляющим внешнюю, прежде всего, политическую разведку не в интересах какого-либо отдельного министерства, комиссариата или ведомства, а в интересах всего государства.

На протяжении века идет эволюция внешней разведки от ИНО ВЧК до СВР России.

Одним из самых значимых периодов развития спецслужбы являются годы «холодной войны», когда внешняя разведка достигла наивысшего могущества в своей работе на «тайном фронте», находясь с 1950 г. вместе с контрразведкой в соподчиненном положении: Первое Главное управление МГБ СССР, затем в 1953 г. — Второе Главное Управление МВД СССР и с 1954 г. — вновь ПГУ, но уже в составе КГБ при СМ СССР (с 1977 г. — КГБ СССР).

В середине ХХ в. работа органов госбезопасности первого в мире социалистического государства, находилась в прямой зависимости от содержания и направленности геополитической стратегии СССР и его союзников по социалистическому лагерю. Внешняя разведка, как одна из составных частей деятельности органов госбезопасности в наиболее концентрированном виде обеспечивала достижение тактических и стратегических целей и решение задач общей политики правящей коммунистической партии Советского Союза. Причины и обстоятельства, которые обусловили организацию, функционирование и направленность деятельности советской внешней разведки, были в своей основе подчинены логике глобального противостояния двух социально-экономических систем в условиях обострявшейся «холодной войны».

Этот основополагающий аспект имеет важное значение при изучении деятельности разведывательных органов СССР на различных исторических этапах их развития.

Коренным вопросом международной политики 1950-е — 1960-е гг. был вопрос о структуре послевоенного мирового порядка, с иной геополитической расстановкой сил по сравнению с довоенным временем.

После окончания Второй мировой войны произошло значительное укрепление авторитета и влияния Советского Союза на международной арене. Советская страна, внесшая решающий вклад в разгром фашистской Германии, вышла из войны могучим военным государством. Многочисленные и современные на тот период вооруженные силы державы-победительницы, не позволяли игнорировать мнение Советского Союза по любой международной проблеме и делали такие попытки не только бесперспективными, но и опасными.

Вследствие внутренних изменений, а также целенаправленной деятельности советского руководства, в Европе и в Азии возникли народно-демократические, а затем прокоммунистические режимы, вставшие на путь строительства сталинской модели социализма (11 государств с населением около 1 млрд. человек).

Двухсторонние и многосторонние договоры между СССР и этими странами о всесторонней взаимопомощи привели к созданию так называемой «мировой социалистической системы», ставшей на долгие десятилетия одним из главных политических полюсов в международной политике. Флагманом этой системы был Советский Союз.

Усиление международных позиций СССР и его союзников, совпало с началом распада мировой колониальной системы. Идеология коммунизма становилась все более притягательной для миллионов людей. Широкий размах по всему миру принял процесс установления дипломатических отношений с Советским Союзом.

Одновременно наблюдалось усиление прокоммунистических сил в политических режимах стран Запада.

Укрепление позиций Советского Союза на международной арене, а также рост его авторитета и влияния на развитие мировых процессов затрагивали геополитические интересы не только европейских стран — Великобритании, Франции, но и США как страны занявшей после разгрома Германии и Японии господствующее положение в мире.

Важной составляющей конфронтационного развития послевоенной истории стал ядерный фактор.

Уже в годы войны стало ясно, что мировая цивилизация стоит на пороге новой эры своего развития. Разработка и промышленное производство новых сплавов и материалов, создание реактивного двигателя, внедрение конвейерного производства, активная работа ученых в сфере ядерной реакции и пр. свидетельствовали о том, что человечество вплотную подошло к научной и технологической революции. Прорывом в ее развитии было испытание США ядерной бомбы в Неваде в 1945 г. В том же году трагедия японских городов Хиросимы и Нагасаки возвестили всему миру о монополии США на ядерное оружие.

Политику атомного шантажа с военной прямолинейностью обосновал в своих выступлениях бывший шеф американских спецслужб Г. Гувер: «Пока мы, и только мы, имеем атомную бомбу, мы можем всему миру диктовать нашу политику»[547].

Уже на следующий день после официального завершения Второй мировой войны в меморандуме Объединенного разведывательного комитета США предлагалось определить 20 стратегических целей на территории СССР и его союзников для превентивной атомной бомбардировки. Аналогичное решение чуть позднее принял Объединенный комитет начальников штабов армии США.

Идейным манифестом, обосновавшим необходимость нового «крестового» похода против СССР и его союзников стала речь У. Черчилля в городе Фултоне (США) 5 марта 1946 г. У.Черчилль в присутствии и с одобрения американского президента Г. Трумэна выдвинул программу достижения англо-американского, «атлантического» мирового господства путем силового «сдерживания» и «отбрасывания» коммунизма в планетарном масштабе, оказания широкой экономической и военной помощи антикоммунистическим силам в различных странах.

Идея антифашистской солидарности и сотрудничества на международной арене, окрепшая в годы Второй мировой войны, была окончательно отброшена и заменена стратегией «холодной войны» между двумя антагонистическими системами.

Доминирующая в годы войны концепция сотрудничества западных государств с Советским Союзом в составе антигитлеровской коалиции постепенно трансформировалась в концепцию глобальной конфронтации с СССР и его новыми союзниками из Восточной Европы и Азии.

США, используя свою экономическую, военную и финансовую мощь, а также общность интересов антикоммунистической и антисоветской политики, смогли объединить под своим руководством ведущие западноевропейские страны. Ослабленные Второй мировой войной эти государства были не в состоянии не только самостоятельно противостоять СССР, но и тем более образовать мощную коалицию без помощи Соединенных Штатов.

Разработанный после окончания войны для этих целей в Вашингтоне «план Маршалла» был призван стабилизировать и сплотить западные государства, сделать их зависимыми от США и вовлечь в военный союз, направленный против СССР. Основным требованием этого документа был отказ от поддержки коммунистических идей и контактов с социалистическим лагерем.

В ответ на согласие 17 государств принять американскую помощь в восстановлении и развитии экономики по плану Маршалла, СССР и его союзники образовали в 1949 г. Совет экономической взаимопомощи (СЭВ).

Таким образом, в конце 1940-х гг. оформились организационные структуры экономических группировок, противостоящих друг другу государств.

По мнению американских правящих кругов и военных чиновников, не исключалась возможность столкновения СССР и США в периферийной зоне соперничества, вследствие этого ускорилось формирование различных военных блоков на всей планете. Так называемая блоковая политика стала одним из проявлений «холодной войны».

После заключения договора об образовании Организации Североатлантического договора (НАТО) 4 апреля 1949 г. окончательно сформировались геополитические границы противостояния противоположных общественно-политических систем, во главе которых стояли две сверхдержавы — СССР и США.

В ответ на возникновение военных блоков западных стран, идеологическим обоснованием создания которых были утверждения о «советской угрозе» и необходимости защитить ценности «свободного мира», СССР и его союзники (Болгария, Венгрия, ГДР, Польша, Румыния, Чехословакия, Албания) создали в мае 1955 г. в Варшаве военно-политический союз социалистических стран — Организацию Варшавского Договора, ставший основой системы коллективной обороны социалистического лагеря.

Основой формирования общеполитической, а также подчиненных ей военной, экономической, разведывательной и других стратегий США стала доктрина национальной безопасности, содержание которой определялось главным образом субъективными факторами и характеризовалось угрожающей СССР тенденцией к разрастанию интересов Соединенных Штатов Америки в географическом и идеологических отношениях.

В послевоенный период США строили свою политику на основе теории «биполярности», согласно которой значение имела только борьба между могущественными государствами — СССР и США, а прежним великим державам Европы отводилась роль второстепенных стран. С учетом политических, военно-стратегических и экономических факторов в целях организации и проведения политической и военной борьбы в глобальных масштабах Соединенные Штаты условно разделили территорию планеты на политические и военно-стратегические районы, в которых они имели экономические и политические интересы (глобальные политические стратегии).

Обострившиеся после окончания Второй мировой войны противоречия между СССР и США дали основание Вашингтону внести коррективы в американскую внешнюю политику, которая рассматривала противоборство с коммунистической идеологией и её основным носителем — СССР не как мирное соревнование, а как силовую, принудительную «трансформацию» Советского Союза в некоммунистическое государство.

Наряду с долговременной доктриной национальной безопасности (которая являлась основой для формирования более детальных доктрин и концепций) применительно к конкретному историческому периоду противоборства США с Советским Союзом, существовала разработанная в первые послевоенные годы «доктрина сдерживания». Именно она определила два основных направления проведения внешней политики в отношении СССР — война и подрывная работа. Специальный помощник президента Г. Трумэна К. Клифорд 24 сентября 1946 г. в своем докладе подчеркивал: «… К генеральной цели — уничтожению или фатальному ослаблению Советского Союза — ведут два пути: война или (на подступах к ней, а при определенных условиях вместо нее) подрывная работа. Вашингтон должен быть готов проводить оба курса. Какой возобладает, покажет завтрашний день, точнее, соотношение сил между СССР и США. Мирного сосуществования, не говоря уже о сотрудничестве, между капитализмом и социализмом быть не может…»[548].

Под реализацией этой доктрины подразумевались необходимость военно-политического противостояния двух сверхдержав и борьба с коммунистическими партиями внутри своих стран. Курс США на «сдерживание» коммунизма означал агрессивность во внешней политике по всем направлениям, поэтому процессы, происходившие в мире, оценивались американскими политиками, прежде всего, с точки зрения их места в глобальной антикоммунистической стратегии США. Наряду с изучением СССР как главного потенциального противника предусматривалась и подготовка к возможной с ним войне. Так например председатель объединенной группы начальников штабов США генерал О.Брэдли в 1952 г. заявил: «В ближайшей перспективе русские — наш единственный возможный противник»[549].

Особое внимание при этом отводилось изучению «болевых точек» противоположной стороны, анализу существующих противоречий и проблем, с помощью которых можно было бы добиться преимуществ, находясь еще на стадии «холодной войны».

Западные страны в 1950-е гг. пытались достичь определенных целей, которые позволили бы изменить расклад политический сил в мире в их пользу, они стремились:

— создать всевозможные предпосылки для глубокого экономического кризиса внутри социалистической системы в целом и в отдельных странах этого блока в частности; противодействовать и дискредитировать идеи коммунистических преобразований в странах, находящихся в политической и экономической зависимости от Советского Союза; углубить в социалистических странах внутриполитические противоречия и трудности, подорвать их обороноспособность путем широкого использования мер экономической блокады;

— изолировать страны Восточной Европы от СССР и инспирировать там внутриполитические кризисы: для решения этой задачи предпринимались пропагандистские усилия в целях создания у мировой общественности негативного мнения о коммунизме, поддерживалась и активизировалась деятельность прозападных и антикоммунистических политических сил, оставшихся в социалистических странах Восточной Европы с довоенных времен (религиозные, помещичьи партии, правые социал-демократические партии и другие), в направлении недопущения дальнейшего сближения народно-демократических государств с СССР и их переориентации на Запад;

— демонтировать социалистический строй в странах Восточной Европы, оторвать от Советского Союза его западные районы (Прибалтика, Западная Украина) путем поддержки открытых выступлений противников советской власти и угроз применения вооруженной силы как гарантии «освобождения» и средства нейтрализации возможных мер противодействия со стороны СССР;

— изолировать Советский Союз и социалистический лагерь в целом от рабочих, революционных и национально-освободительных движений в мире;

— обеспечить военное превосходство США и Запада над СССР и социалистическим лагерем в целом; создать ряд новых военно-стратегических преимуществ, которые бы расценивались как важнейший фактор «политики с позиций силы» и фактическое подкрепление угрозы развязывания мировой ядерной войны (образование новых агрессивных союзов и блоков, многочисленные военные базы по периметрам границ СССР и его союзников).

Таким образом, в конце 1940-х — первой половине 1950-х гг. завершился процесс организационного оформления противостоящих военно-политических и экономических группировок, олицетворявших собой блоковую тактику международных отношений. С учетом этого, вполне понятно выглядела позиция советского политического руководства, рассматривавшего укрепление единства социалистического содружества как приоритетное направление внешней политики СССР во второй половине XX ст. Именно поэтому, любая попытка освободиться из-под политического и идеологического диктата КПСС и СССР рассматривалась как потенциальная угроза безопасности советскому государству и беспощадно подавлялась всеми возможными методами, вплоть до применения военной силы.

В рассматриваемый период подобного рода кризисные явления социалистический лагерь переживал неоднократно. События в ГДР в 1953 г., в Венгрии в 1956 г., «Пражская весна» в 1968 г., периодическое обострение советско-китайских отношений, апогей которого приходится на конец 1960-х гг., равно как и ухудшение взаимоотношений с Албанией, Румынией и Югославией, свидетельствовали об ослаблении международных позиций Советского Союза, наносили ypoн международному авторитету СССР, стали прологом к разрушению биполярного мира и, в конечном итоге, к поражению СССР в «холодной войне».

Таким образом, вскоре после возникновения социалистической системы и установления так называемого «железного занавеса» в Европе политики Запада наметили «лобовую атаку» против социализма. Эта стратегия предусматривала решительное ослабление противоположной системы и реставрацию (целиком или в отдельных странах) старых порядков государственного устройства в мире, характерного для начала ХХ ст. Это предполагало, в свою очередь, использование наиболее острых, насильственных средств и методов борьбы с лагерем социализма. Все большее значение той и другой стороной придавалось разведывательным службам, призванным сыграть одну из главных ролей в подрывных акциях против друг друга. «Холодная война» — это прежде всего тайное противоборство двух общественно-политических систем, война специальных служб соответствующих блоков.

Увеличение удельного веса деятельности разведок потенциальных противников в послевоенный период не носило самодовлеющего или произвольного характера. Разведывательная деятельность как специфическая форма конспиративного противоборства изменялась постольку, поскольку это вызывалось потребностями того или иного государства и определялось условиями политической борьбы между Востоком и Западом.

В условиях жесткого противостояния, возникшего сразу же после окончания Второй мировой войны, наблюдалась довольно отчетливая тенденция превращения органов разведки в основного поставщика стратегической информации, необходимой для принятия государственных решений и выработки правительственного курса.

Поиск оптимальной структуры внешней разведки органов государственной безопасности СССР затянулся почти на десять лет — со второй половины 1940-х гг. — до середины 1950-х гг. Несмотря на частые изменения, перестановки и кадровые чистки наблюдалось постоянное увеличение объема добытой разведывательной информации о странах Запада во всех стратегических областях жизнедеятельности этих государств (политической, военной, экономической и др.). Однако качество разведданных о тайных планах потенциальных противников не всегда удовлетворяло руководство СССР, особенно это касалось сталинского периода истории.

Для рассматриваемого периода характерно достаточно активное использование руководителями партии возможностей органов государственной безопасности в обеспечении советской внешней политики. По мнению партийных лидеров, «в условиях полной и окончательной победы социализма и развернутого строительства коммунизма» в СССР изжила себя такая функция органов государственной безопасности, как подавление классовых противников внутри страны. Согласно их заявлениям, эксплуататорские классы оставались только вовне, и большая часть усилий в работе органов государственной безопасности должна переноситься в сферу международных отношений. И в этом случае силы и средства внешней разведки были просто незаменимы, а её руководители всегда находились в зоне повышенного внимания ЦК партии.

Агрессивный курс США и их партнеров по НАТО в первые послевоенные годы постоянно набирал обороты и все больше вызывал обеспокоенность у руководителей СССР. Документы, которые смогла добыть советская разведка однозначно свидетельствовали об усилении разведывательно-подрывной деятельности стран Запада против Советского Союза и намерении политиков перевести «холодную войну» в её новую плоскость открытого вооруженного противостояния. Этот тезис подтверждают свидетельства представителей американского дипломатического корпуса, которые проводили внешнеполитический курс своей страны. По воспоминаниям посла США в СССР (1951–1952 гг.) Дж. Кеннана, он был поражен тем, что перед отъездом в Москву в качестве нового посла президент Г. Трумэн не только не дал ему никаких инструкций относительно отношений с СССР, но и вообще уклонился от разговора по существу, обронив лишь фразу, что разделяет оценку Дж. Кеннана относительно нежелания русских «иметь другую великую войну». Столь же странное впечатление об отсутствии у американской администрации четкой линии на советском направлении вынес Дж. Кеннан и от бессодержательной беседы с государственным секретарем Д. Ачесоном и его помощниками. Беседы с сотрудниками других ведомств еще больше поразили Дж. Кеннана настойчиво звучавшей темой о всемогуществе атомного оружия, его особой эффективности в качестве фактора, определяющего развитие мировой обстановки. Дж. Кеннана, активного противника гонки ядерных вооружений, эта «проатомная атмосфера», царившая в администрации, серьезно обеспокоила. В результате этих разочаровывающих встреч Дж. Кеннан пришел к выводу, что его посылают в Москву с «игровой миссией» — скрывать, что у Вашингтона нет конструктивной программы в американо-советских отношениях[550]. По прибытии в советскую столицу Дж. Кеннан вручил верительные грамоты председателю Президиума Верховного Совета СССР Н.М. Швернику и при этом он ни словом не обмолвился о желании нанести визит И.В. Сталину. Не имея никакого, даже устного послания от собственного президента, не получив инструкций, руководитель посольства США предпочел пассивный вариант в своей дипломатической деятельности, осознавая фактическую бесперспективность улучшения отношений с Советским Союзом. Каким образом проницательный И.В. Сталин отнесся к необычному поведению нового посла — можно только догадываться, но то, что это его насторожило и дало дополнительный материал для растущей подозрительности в отношении США, можно с уверенностью предположить.

По своей инициативе Дж. Кеннан посылал в Вашингтон соображения относительно наиболее целесообразной линии поведения в отношении Советского Союза, в частности, предупреждал, что в Москве имеются серьезные опасения по поводу строительства американских военных баз вокруг СССР, что следует исходить из того, что советское терпение в этой связи имеет свои границы. Дж. Кеннан напрасно пытался воздействовать на внешнеполитический курс Вашингтона, советовать администрации Г. Трумэна искать компромиссы с Москвой по этим вопросам. Ситуация, по его признанию, постепенно выходила из-под контроля. Отсутствие какой-либо четкой и внятной позиции закономерно привело к усилению напряженности в межгосударственных отношениях. Осенью 1952 г. Министерство иностранных дел СССР вручило поверенному в делах США ноту, в которой Дж. Кеннан объявлялся персоной нон грата. Советское правительство настояло на немедленном отзыве Дж. Кеннана с поста посла в Советском Союзе[551].

Логическим следствием ставки на силовую политику в отношениях между СССР и США стала беспрецедентная гонка вооружений, которая развернулась в условиях господства стереотипов мышления по принципу «вызов-ответ-вызов».

В ходе ее проведения тратились огромные материальные и денежные средства, интересам дооворужения были подчинены наука, передовые отрасли народного хозяйства, деятельность наиболее квалифицированных инженерных и технических кадров. Оборотной стороной этих процессов были «остаточный» принцип финансирования социальной сферы жизни общества, замораживание низкого уровня доходов населения, замедление темпов развития экономики. Гонка вооружений грозила выйти из-под контроля политиков, приводила человечество на грань самоуничтожения.

Военное, экономическое и политическое противостояние дополнялось в годы «холодной войны» широкомасштабной идеологической конфронтацией и психологической войной. В ход шли самые разнообразные методы обработки и влияния на умы населения, использовались все имеющиеся тогда средства воздействия на людей — радио, телевидение, пресса, научные контакты, культурный обмен и пр. Использовались любые уязвимые точки противника, национальные и религиозные предрассудки, человеческие слабости.

Официальная пропаганда, как с той, так и с другой стороны, старательно формировала «образ врага» в сознании населения своих стран.

Антисоветская истерия, шельмование коммунистов в западных странах как агентов Москвы (т. н. маккартизм), обусловливание экономической помощи исключением коммунистов из правительств, использование методов идеологической диверсии — всё это стало неотъемлемой чертой общественно-политической жизни послевоенной Европы и Северной Америки ХХ в.

В свою очередь советская пропаганда не уставала разоблачать лицемерие и коварство «загнивающего Запада», стремилась подчеркивать лишь негативные стороны капиталистической действительности.

И та, и другая сторона взяла на идеологическое вооружение идею мессианства. Если США и их союзники были одержимы идеей мирового экспорта «демократии по-американски», то советские руководители (И.В. Сталин, Н.С. Хрущев, Л.И. Брежнев) неоднократно подчеркивали в своих высказываниях историческую роль СССР и его союзников в деле созидания нового мира, свободного от «пороков империализма». Широкомасштабная идеологическая война, развернувшаяся в первые послевоенные годы, ясно показала, что острые идеологические противоречия между СССР и странами Запада, отошедшие на второй план в годы совместной борьбы с фашизмом, вовсе не устранены. Итоги Второй мировой войны не только не ликвидировали, но и усилили имперские притязания ведущих капиталистических держав, равно как и веру коммунистических лидеров в неминуемую гибель капитализма и победу коммунизма.

Таким образом, резюмируя анализ международной обстановки во второй половине 1950-х — 1960-х гг., следует подчеркнуть, что она порождала целый ряд внешних угроз безопасности СССР. Главной из них следует признать «военную угрозу».

В результате политики «холодной войны» мир постоянно балансировал на грани начала третьей мировой войны. Любой локальный вооруженный конфликт мог превратиться в мировой в условиях жесткого противостояния двух военно-политических и экономических блоков, во главе с двумя сверхдержавами: США и СССР. Региональные конфликты 1950-х — 1960-х гг., когда за спиной воюющих сторон стояли лидеры двух систем, делали мир на земном шаре чрезвычайно хрупким и нестабильным.

Особую опасность военной угрозе придавали надежды западных политиков на монопольное владение ядерной бомбой. Испытание ядерного (1949 г.) и водородного (1953 г.) оружия в СССР стало сдерживающим фактором для военных в Пентагоне и Белом доме, но вовсе не ликвидировало опасность новой мировой войны.

Стереотипы и шаблоны традиционного политического мышления, суть которого сводилась к необходимости адекватного ответа на вызов противника, втянуло человечества в гонку вооружений, вопреки его коренным интересам.

На пути взаимного недоверия и подозрений началось изматывание ресурсов многих государств, в том числе и СССР, в угоду создания новых систем вооружений, прежде всего, ядерных. Глобальным результатом этой бесперспективной политики стала все нарастающая угроза ядерного самоуничтожения человечества.

Неотъемлемой составной частью эпохи «холодной войны» была широкомасштабная идеологическая борьба и психологическая война.

Выступая на совещании владельцев и редакторов американских газет и журналов, президент США Д. Кеннеди 20 апреля 1961 г. заявил: «Мы должны понять, что идеологическая борьба без фанфар идет каждый день, в тысячах деревень и городов, — день и ночь — во всех уголках мира. Слишком долго мы сосредоточивали свои усилия на традиционных военных средствах — на армиях, готовых пересекать границы; на ракетах, готовых к полетам. Теперь должно быть ясно, что сейчас этого уже недостаточно, что наша безопасность может быть потеряна часть за частью, страна за страной без единого выстрела ракеты или пересечения границы. Мы намерены извлечь уроки из наших ошибок. Мы намерены значительно увеличить наши усилия в идеологической борьбе, которая во многих отношениях более трудная, чем война»[552].

Ставка западных идеологов и политиков на подрыв советского строя изнутри, на моральное, психологическое ослабление, а затем и разложение была очевидной целью западной пропаганды.

Учитывая глобальные масштабы процессов в идеологической сфере, использование противниками всех имеющихся в их распоряжении самых разнообразных пропагандистских методов и средств, следует признать существование политических и идейных угроз советскому обществу, политическому строю СССР.

Эпоха «холодной войны» в середине ХХ в. не была однородной. Внутри её хронологических рамок 1950-х — 1960-х гг. можно выделить своеобразные периоды некоторой разрядки напряженности в отношениях, а затем наступавшие периоды её эскалации, когда угрозы безопасности Советскому Союзу, порожденные «холодной войной», то ослабевали, то усиливались.

Так, например, достаточно сильно различались по своему содержанию контуры сталинской внешней политики по сравнению с теми, что начал обозначать Л.П. Берия, а затем продолжил и Н.С. Хрущев. В частности, это касалось отношений с соцстранами и конкретно — с Югославией. Если И.В. Сталин пытался устранить И.Б. Тито с политической арены, как врага СССР[553], то Л.П. Берия предпринял попытку восстановить дружеские отношения, а Н.С. Хрущев воплотил в жизнь его идею. В данном случае изменения внутриполитической ситуации, связанные со смертью И.В. Сталина повлияли и на корректировку в определении основного противника Советского Союза на международной арене. Из делопроизводственного оборота внешней разведки постепенно исчезла установка на активную деятельность внешней разведки против «клики Тито» и осталась только основополагающая установка борьбы против США и Великобритании, как против главных противников СССР.

Несмотря на жесткое противостояние «социализма и империализма», наблюдавшееся в первое послевоенное десятилетие международная ситуация в конце 1950-х — начале 1960-х гг. стала характеризоваться относительной либерализацией. Большое значение для этого имели решения XX съезда КПСС (1956 г.). Провозглашенные съездом внешнеполитические инициативы о возможности предотвращения в современную эпоху новой мировой войны, о необходимости проведения политики мирного сосуществования государств с различным социально-экономическим строем, о разнообразии форм и методов социалистического строительства в различных странах способствовали оздоровлению международной обстановки. Расширение международных контактов СССР (договоры с Австрией, ФРГ, Японией, рядом развивающихся стран) первый за всю историю отношений визит Хрущева в США (1959 г.), подписание договора о запрещенности испытаний ядерного оружия в трех сферах (1963 г.) прямое тому доказательство.

Термин «холодная война», прочно вошедший в политический лексикон в 1947 г., характеризовал целую эпоху международных отношений второй половины ХХ в. и означал состояние политической, экономической, военной и идеологической конфронтации между государствами с различным социально-экономическим строем.

Постоянным состоянием этого всеобъемлющего противостояния стало балансирование на грани «горячей войны», ведение локальных войн и конфликтов, становившихся полигонами демонстрации военной мощи США и СССР. Война между Северной и Южной Кореями в начале 1950-х гг., агрессия США против Вьетнама в 1960-е гг., агрессия западных держав и Израиля на Ближнем Востоке, печально знаменитый Берлинский кризис 1961 г., разделивший бетонной стеной две части немецкой столицы, жесткое противоборство двух сверхдержав в 1960-х гг. на фоне межнациональных и этнических конфликтов в ряде африканских и латиноамериканских государств представляли собой реальную опасность перерастания в новую мировую войну.

Однако, самый серьезный по своей потенциальной опасности был Карибский кризис 1962 г., когда мир оказался в полушаге от ядерной войны в результате ракетного противостояния СССР и США (размещение американских ядерных ракет в Турции, а советских — на Кубе). Лишь благодаря прямым переговорам руководителей СССР и США при непосредственном участии в них и посредничестве советских разведчиков удалось избежать глобальной катастрофы.

К середине 1960-х гг. стала усиливаться тенденция к «потеплению» международных отношений, когда целый ряд факторов привели к постепенной разрядке международной напряженности:

◄ очевидность бесперспективности силового давления с той и другой стороны;

◄ достижение военно-стратегического паритета между СССР и США, Варшавским Договором и НАТО;

◄ усиление взаимосвязи и взаимозависимости народов и государств в интеграционных процессах;

◄ адекватность мышления и политическая воля руководителей целого ряда государств. Олицетворением политической разрядки стали решения Хельсинского совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (1975 г.).

Однако эйфория по поводу окончания политики конфронтации вскоре улетучилась. Политическую разрядку не удалось подтвердить разрядкой военной, гонка вооружений продолжилась и во второй половине 1970-х — начале 1980-х гг. усилились взаимные обвинения в советско-американских отношениях, которые усугубились вводом советских войск в Афганистан (1979 г.), что в свою очередь усилило недоверие к СССР со стороны западных стран. Политика «холодной войны» оказалась достаточно опасной и продолжительной, ее последствия международное сообщество ощущает до сих пор.

Причины и обстоятельства, которые обусловили организацию, функционирование и направленность деятельности внешней разведки в середине ХХ в. были в своей основе подчинены логике глобального противостояния двух социально-экономических систем в условиях обострявшейся «холодной войны». Противоборство стран социалистического лагеря с капиталистическим миром явилось не только и не столько следствием идеологической несовместимости двух систем, сколько противоречием геополитических интересов СССР и США. Анализируя политику США и их союзников по блоку НАТО за последние полвека, можно утверждать, что Соединенные Штаты активно боролись не столько с коммунизмом, сколько с существованием мощного советского государства, расположенного на громадной территории в Европе и Азии, государства, способного не только противостоять Западу, но и оказывать значительное влияние на состояние дел во всем послевоенном мире.

Тезисы о советской военной угрозе для государств-участников Северо-Атлантического союза, равно как и угрозе для социалистических стран со стороны Запада, стали основными аргументами политики противостояния двух военных блоков. Политика взаимных претензий, а иногда и ультиматумов порождала такие угрозы и международные кризисы.

О.Б. Мозохин, В.Н. Сафонов

«Оборотень» из ГРУ

С установлением дипломатических отношений советского государства со странами Западной Европы, появлением в советских посольствах разведывательных резидентур проблема перебежчиков достигла своего апогея. На сторону противника в поисках политического убежища устремилась советская элита — дипломаты и сотрудники спецслужб, то есть те, кто обладал самыми важными государственными секретами.

Но главная угроза для советского государства исходила все-таки не от их, очевидных изменников, а от так называемых «кротов», секретных агентов — сотрудников советских спецслужб, ученых закрытых лабораторий, чиновников МИД и иных именитых ведомств, привлеченных к тайному сотрудничеству разведками западных стран. «Кроты» поставляли врагам советского государства сведения, имевшие государственное и военное значение, снабжали своих хозяев документами и информацией особой важности.

Несмотря на то, что уже были публикации по этой теме, мы вновь решили проиллюстрировать применение системы контрразведывательных мер в отношении американского агента А.Н. Филатова, разоблаченного 2-м Главным управлением совместно с 3-м и 7-м Управлениями, оперативно-техническими подразделениями и следственным отделом КГБ при СМ СССР (далее — КГБ)…

25 января 1977 г. оператор службы «Р» Второго главного управления (ВГУ) КГБ при СМ СССР на одном из объектов принял по линии связи зашифрованную радиограмму франкфуртского радиоцентра ЦРУ, состоявшую из множества чисел. Это был первый зафиксированный сигнал о том, что в СССР начал действовать неизвестный американский агент. С этого времени оперативные работники, осуществлявшие радиоконтрразведывательную работу на территории СССР, стали регулярно принимать односторонние передачи франкфуртского радиоцентра американской разведки, передачи которого велись на центральные области европейкой части СССР.

В это же самое время в ходе работы по резидентуре ЦРУ в Москве контрразведчики стали отмечать, что американцы готовились к проведению каких-то операций, которые не вписывались в известные в то время дела и оперативные игры. Было высказано предположение, что совпадение новой радиолинии с активностью резидентуры ЦРУ было связано с подготовкой американцев к какой-то операции. В связи с этим, начальник 2-го Главка генерал-лейтенант Г.Ф. Григоренко потребовал принять меры по усилению работы по этому сигналу на всех других направлениях.

Принятые оперативниками меры по повышению бдительности и усилению работы сделали свое дело. 9 февраля работники цеха № 2 Международного почтамта обратили внимание на письмо, адресованное в США, в котором просматривались какие-то еле заметные штрихи. На основании ст. 396 Почтовых правил Министерства связи СССР данное почтовое отправление за границу решено было не отправлять, а передать на решение органов КГБ. Письмо это было направлено в 1-й отдел управления «А» ВГУ, сотрудники которого непосредственно были заняты поиском неизвестного агента. Посовещавшись, начальник указанного отдела направил письмо руководству оперативно-технического управления (ОТУ) КГБ, чтобы получить по нему заключение специалиста.

При обработке поверхности письма специальными методами был выявлен тайнописный текст, состоявший из 353 пятизначных групп. Анализируя содержание открытого и тайнописного текстов, пришли к выводу о том, что в данном случае органы КГБ вышли на действовавшего в СССР американского агента из числа советских граждан. Предполагалось, что оно было заготовлено заранее в разведцентре противника и через тайник или другие нелегальные каналы, а может и лично за границей было передано агенту.

С целью обнаружения и пресечения преступной деятельности неизвестного агента руководством ВГУ и ОТУ была создана оперативно-розыскная группа.

Начальник ВГУ генерал-лейтенант Г.Ф. Григоренко и начальник ОТУ генерал-лейтенант М.К. Ермаков подготовили записку руководству КГБ, в которой подробно рассказали о перехвате агентурного письма с тайнописным шифрованным текстом и принимаемых агентурно-оперативных и розыскных мероприятиях по делу шпиона. 14 февраля 1977 г. с указанной запиской ознакомился председатель Комитета госбезопасности Ю.В. Андропов.

Затем был подготовлен план агентурно-оперативных мероприятий по розыску агента американских спецслужб, создана оперативно-розыскная группа. Сотрудники группы, выполняя требования плана, начали просмотр дел с окраской «шпионаж» за последние 5 лет. Было выделено 100 человек, которые в период пребывания за границей нарушали кормы поведения советских граждан за рубежом. Из этого числа было выделено и взято в проверку 50 человек.

Г.Ф. Григоренко

Одновременно с этим, совместно с 5-м отделом управления «А» ВГУ проводился анализ материалов о фактах устремлений противника к объектам оборонного значения и утечки к противнику секретной информации.

22 марта 1977 г. в ходе обработки исходящей за границу корреспонденции, поступившей со второго почтового маршрута Москвы, на основании обобщенных признаков агентурных писем, был отобран документ, следовавший в США, в котором был опять обнаружен тайнописный текст, состоявший из 194 пятизначных цифровых групп. Проведенный анализ показал, что почерк исполнителя открытого, а также тайнописного цифрового текста имел полное сходство с исполнителем выявленного 9 февраля 1977 г. агентурного письма.

Второе исследуемое письмо с согласия Ю.В. Андропова было отправлено по адресу.

Совокупный анализ всех добытых данных свидетельствовал, что разыскиваемым американским агентом, мог быть человек, который недавно возвратился из-за границы, проживал в Москве, работал в одном из учреждений, сотрудники которого выезжали в долгосрочные загранкомандировки. С учетов этих данных, наряду с осуществлением других мероприятий, был организован розыск агента на объектах, по линии которых он мог выезжать за рубеж.

Согласно плану, активно осуществлялись и розыскные мероприятия по почерку. Для этого опытные розыскники-почеркисты вели просмотр дел в районных отделах ГАИ на владельцев личных автомашин, поскольку в них имелся достаточный для поиска цифровой материал. В 32 отделениях ГАИ Москвы и в межрайонном регистрационно-экзаменационном отделении № 1 сотрудниками было просмотрено 750 тыс. документов на 260 тыс. владельцев автомашин.

Анализируя вышеназванные документы, в ГАИ Красногвардейского района Москвы была, выявлена документация на владельца машины «Волга» ГАЗ–24 А.Н. Филатова, отдельные элементы почерка которого имели некоторое сходство с разыскиваемым. Материалы на него были переданы в 1-й отдел Управления «А» для организации дополнительной проверки.

Одновременно с этим были получены для анализа 6500 проверочных дел на военнослужащих, выезжавших в разное время по различным делам за границу. Были выделены 4 дела, в том числе и на Филатова, сотрудника ГРУ Генштаба ВС СССР, отдельные элементы почерков которых совпадали с разыскиваемым. Поскольку просмотр дел и отбор образцов почерков велся по выведенной специалистами формуле, то для окончательного вывода требовалось экспертное сличение идентичности их почерков с подлинными материалами, находившимися в деле оперативного розыска. По заключению специалистов криминалистической лаборатории вероятным исполнителем шпионских писем, является сотрудник ГРУ Генштаба майор А.Н. Филатов, 1940 г. рождения, дважды находившийся в долгосрочных командировках в качестве переводчика военных атташатов при посольствах СССР в Лаосе и Алжире.

Начальник 2-го Главка предлагал взять Филатова в активную оперативную разработку, создав для этого специальную оперативную группу из сотрудников 2-го Главного управления и 3-го управления КГБ.

1 июня 1977 г. Ю.В. Андропов утвердил план агентурно-оперативных мероприятий по делу оперативной разработки. Согласно этому плану, разработка Филатова велась комплексно, в разработке шпиона активно использовались, наряду с агентурой и доверенными лицами, оперативно-технические средства и наружное наблюдение.

А.Н. Филатов

5 августа 1977 г. в 21 час был зафиксирован прием Филатовым на имевшийся у него приемник радиопередачи радиоцентра американской разведки. Принятый им цифровой текст был им затем расшифрован с помощью шифрблокнота, хранившегося у него в тайнике на кухне.

Таким образом, было установлено, что Филатов вел активную шпионскую деятельность и регулярно поддерживал двухстороннюю связь с разведцентром США, используя шифрованную переписку, тайники, почтовый и радиоканалы.

Анализ собранных в процессе оперативной разработки материалов позволял оперативникам сделать предположение, что он был завербован американской разведкой в 1974 г. в Алжире и после возвращения в Советский Союз передал ей информацию о ГРУ. Таким образом шпионская деятельность Филатова в пользу США была доказана и не вызывала никаких сомнений.

Филатов был задержан. Сразу, в присутствии понятых, был произведен его личный обыск. Затем его доставили в Лефортовский следственный изолятор.

Перед началом допроса в соответствии со ст. 123 УПК РСФСР Филатову было объявлено, что он арестован за измену Родине. Прослушав затем постановление о применении к нему меры пресечения в виде заключения под стражу, Филатов взволнованно заявил, что постановление ему понятно, однако свой арест считает недоразумением. Однако затем, оценив свое положение, принял решение рассказать всю правду.

19 августа 1977 г. при обыске у Филатова на квартире, в специально оборудованном тайнике, были обнаружены подробные инструкции о способах связи с разведцентром США, шифровальные блокноты, тайнописная копировальная бумага, а также специальная радио- и фотоаппаратура.

Согласно показаниям Филатова от 17 августа 1977 г., сотрудники резидентуры ЦРУ в Москве 2 сентября 1977 г. должны были через находившийся на Костомаровской набережной тайник передать ему шпионские материалы. Сигналом к началу тайниковой операции, подтверждавшем готовность Филатова изъять шпионскую закладку, должен был послужить его звонок по телефону с 13 часов 30 минут до 14 часов 31 августа. Услышав ответ, он, по его утверждению, должен был только сказать: добавочный триста три восемь, а затем через секунду после этого, не произнося больше никаких слов, повесить трубку.

Далее агенту в день проведения операции, около 23 часов, предлагалось, держась направления к Садовому кольцу, пройтись от моста по правой стороне Костомаровской набережной вдоль реки Яузы. Пройдя Костомаровский и Наставнический переулки, агент должен был увидеть зеленый забор, тянувшийся примерно на 15 м. Вот здесь, где в самом начале этого забора, дорога на Костомаровской набережной делала крутой поворот, его и будет ждать выброшенный из машины контейнер, закамуфлированный под пустотелый обрезок кабеля, обмотанный в темную, промасленную тряпку.

Сотрудники оперативной группы посовещавшись, решили захватить американских разведчиков с поличным и разработали план оперативных мероприятий по их захвату.

По мнению оперативников, выброс контейнера из машины, по всей видимости, должен произойти там, где набережная делала крутой поворот, тем самым машина американцев могла на время исчезнуть из поля зрения возможного наружного наблюдения и сидевшим в ней легче всего было выбросить контейнер. Здесь за забором решили выставить два тщательно замаскированных поста наружного наблюдения, основной задачей которых являлась фиксация выброса контейнера. Чуть дальше, возле автозаправочной станции на Костомаровской набережной, находившейся в 55 м от зеленого забора, высотой примерно 2 м, должны были располагаться другие посты служб КГБ.

В 13 часов 40 минут Филатов набрал нужный номер и произнес условленную фразу.

2 сентября легковая автомашина с государственным номерным знаком Д–04–616 отъехала от здания американского посольства около 19 часов. За рулем находился молодой мужчина, рядом с ним сидела женщина. Машина больше трех часов ездила по Москве, американцы не раз проводили проверочные действия по установлению за ними наружного наблюдения. Они посетили несколько продовольственных магазинов, где также занимались выявлением «наружки». В 22 часа 45 минут автомашина выехала на пустынную Костомаровскую набережную и направились в сторону Садового кольца. Тишина и спокойствие, на дороге никого нет. Но это так казалось только ехавшим в машине американцам. В действительности, за их машиной следили десятки глаз.

Машина американцев ехала совсем медленно. Вот на крутом повороте набережной мужчина совсем притормозил и в этот момент из открытого окна машины женщина выбросила к забору какой-то темный предмет. Это заметили все участники операции и находившиеся с ними понятые. Машина прибавила скорость и тут перед американцами, не доезжая АЗС, неожиданно появился гаишник, который светящимся жезлом приказывал им остановиться. Американец затормозил. Появились люди, окружив машину, потребовали, чтобы американцы вышли из нее. Выйдя без особой охоты из машины, среднего роста мужчина в белой футболке представился американским дипломатом В. Крокеттом.

Размахивая руками, американский дипломат начал твердить о нарушениях международного права и будущих неприятных последствиях для людей, остановивших непонятно почему машину дипломата США. Крокетт продолжал твердить о нарушениях международного права даже тогда, когда у него была обнаружена и изъята шпионская радиоаппаратура, укрытая на теле в специальном поясе. Но вот, как только он увидел в руках одного из оперативников завернутый в кусок промасленной тряпки темного цвета предмет в виде цилиндра длиной примерно 18,5 см и диаметром 3,5 см, который был прикреплен прозрачной синтетической лентой к черному полиэтиленовому пакету, наполненному утяжелителем, радетель за международные права замолк и, понурив голову, поддерживаемый под руки двумя контрразведчиками, направился к машине «Волга». Его жена Бекки, платье и руки которой были перепачканы машинным маслом от выброшенного ею контейнера, никак не хотела выходить из машины, она визжала, царапалась. Крокетт прикрикнул на нее, и она успокоилась.

Для установления личности Крокетт и его жена были доставлены в приемную КГБ, куда через МИД незамедлительно был приглашен представитель посольства США консул Гросс, который всего полтора месяца тому назад, вот так же ночью, выручал в этой же приемной вице-консула посольства США М. Петерсон, задержанную оперативниками КГБ на Краснолужском мосту в Лужниках в момент закладки контейнера в тайник.

Консул Гросс подтвердил, что В. Крокетт являлся секретарем-архивистом посольства США в Москве, а Б. Крокетт — его женой. Затем в присутствии супругов Крокетт, консула Гросса и сотрудника протокольного отдела МИД СССР В.В. Иванова был вскрыт выброшенный из машины Крокетта контейнер, в котором оказались: инструкции разведцентра для агента и условия конспиративной связи с ним; шифрблокноты и средства тайнописи; пять заранее подготовленных писем на подставные адреса в США для пересылки тайнописной информации; разведывательные задания; советские деньги в сумме триста рублей.

По факту задержания Крокетта в присутствии консула Гросса были составлены соответствующие протоколы.

Как свидетельствовали эти шпионские материалы, Филатову предписывалось собирать и сообщать американской разведке информацию о деятельности ГРУ Генштаба. В них давалась положительная оценка всей предыдущей его работе и сообщалось, что в США на его личный счет внесено около тринадцати тысяч долларов.

Таким образом, захват с поличным Крокетта, наряду с упоминаемым задержанием при аналогичных обстоятельствах американской разведчицы Петерсон, свидетельствовали о наращивании спецслужбами США разведывательной работы против Советского Союза.

3 сентября 1977 г. председатель КГБ Ю.В. Андропов и министр иностранных дел А.А. Громыко направили в ЦК КПСС докладную записку о захвате с поличным при проведении шпионской акции сотрудника посольства США Крокетта. В ней в интересах разоблачения и компрометации подрывной деятельности американской разведки предлагалось поручить МИД заявить послу США в Москве решительный протест по поводу недозволенных действий американского дипломата, объявив его «персоной нон-грата». В тот же день ЦК КПСС согласился с этими предложениями. 4 сентября 1977 г. послу США в Москве был заявлен решительный протест по поводу недозволенных действий американского дипломата Крокетта. Через несколько дней за действия несовместимые со статусом дипломата, он был выдворен из СССР.

Супруги Крокетт

К маю 1978 г, следствие по делу Филатова было закончено. В ходе его удалось выяснить, каким способом он был завербован, что он передал американцам.

Работая в ГРУ, Филатов был направлен в первую заграничную командировку в качестве переводчика военного атташе при посольстве СССР в Лаос. В своей второй командировке находился в Алжире, официальная его должность называлась «шофер-переводчик военного атташата при посольстве СССР».

В начале февраля 1974 г., он по заданию военного атташе был направлен в книжный магазин за покупкой литературы по вопросам этнографии, быта, обычаев алжирцев. Обойдя ряд магазинов, он не нашел необходимой литературы и возвращался домой. На одной из улиц около него остановилась легковая машина. Приоткрылась дверца и он увидел миловидную незнакомку 23–24 лет, которая на французском языке предложила подвезти его до местожительства. Сев в машину, они разговорились. Он сообщил ей, что является сотрудником посольства СССР, бродил по городу в поисках этнографической литературы, касающейся Алжира, но ничего не нашел. Женщина заявила, что дома у нее имеется довольно много книг по этой тематике и пригласила к себе, сообщив ему, что зовут ее Нади.

Жила Нади в отдельной трехкомнатной квартире. Она показала ему много книг по этнографии Алжира. По ее сообщению, книги эти принадлежали ее мужу-журналисту, который в данное время находится в Европе. Он выбрал две книги. Нади разрешила их взять с собой с последующим возвратом. Поблагодарив незнакомку за книги, он сказал ей, что очень торопиться. Приготовив кофе, они быстро его выпили, и он ушел.

Дня через три, вечером, Филатов отправился в магазин за продуктами, который располагался в километре от его местожительства. Возвращаясь из магазина с покупками в руках, он встретил Нади за рулем машины. Они мило поприветствовали друг друга, и она радостным голосом сказала, что нашла очень интересную книгу по этнографии Алжира и готова на время отдать ее, но нужно заехать за ней домой.

В квартире Нади дала ему объемную книгу на французском языке, он занялся ее просмотром, а она пошла готовить кофе. Поставив на стол кофе и бутылку коньяка, Нади включила музыку. Весело болтая, они выпили, потом еще и еще. Вскоре вдвоем оказались в постели. От Нади он ушел через час с книгой в руке и предчувствием какой-то свершившейся большой беды.

Через несколько дней Филатов после работы возвращался из советского посольства домой. На одной из улиц остановилась машина и сидевший за рулем мужчина лет 45 предложил подвезти его. Филатов сел в машину, сообщил, что является сотрудником советского посольства. Мужчина представился ему Э. Кейпом, 1-м секретарем специальной американской миссии-службы зашиты интересов США при посольстве Швейцарии в Алжире.

Недалеко от дома Филатова Кейн остановил машину, вытащив из кармана конверт и предложил посмотреть Филатову его содержимое. Филатов увидел около десятка фотографий, запечатлевших его интимную встречу с Нади. Кейн заявил, что хочет его выручить и предложил изредка встречаться с ним для обмена мнениями о событиях в Алжире. Филатов понял, что Кейн вербует его. Он высказал опасение, что последствия подобных встреч могут стать для него нежелательными и опасными. Кейн настаивал, что встречи их будут редкими и предложил ему подумать, назначив день следующей встречи.

Позже, Филатов посещал Кейна на вилле Святая Катерина и на конспиративной квартире. За время сотрудничества с американской разведкой он передал Кейну ценную информацию о ГРУ Генштаба и вооруженных силах Алжира.

Затем Филатов был передан на связь другому сотруднику ЦРУ. Перед своим отъездом на Родину, на конспиративной квартире он получил задание о сборе в СССР информации разведывательного характера, а также подробные указания о способах поддержания конспиративной связи с разведкой США, прошел спецподготовку, необходимую для работы с шифрами, средствами тайнописи, миниатюрной фотоаппаратурой и организацией приема запланированных для него кодированных радиограмм.

Немного позже, от того же сотрудника ЦРУ Филатов получил шпионское снаряжение: две инструкции по сбору и условиям передачи разведке США интересующих ее сведений, в том числе о способах дальнейшей связи, средства для тайнописи, письма прикрытия для нанесения тайнописи и пересылки шифрованной информации по почтовому каналу, миниатюрный фотоаппарат, закамуфлированный под газовую зажигалку, стереофонические головные телефоны-наушники, специальный прибор-приставку к приемнику для точной настройки радиоприемников на заданные частоты. Вместе с шпионским снаряжением Филатову вручили советские деньги в сумме 40 тыс. рублей и 24 золотые монеты царской чеканки, достоинством 5 руб. каждая. Ранее Филатов получил от американцев вознаграждения за шпионскую работу в размере 10 тыс. алжирских динаров. Перед самым отъездом в СССР американцы выдали ему еще 5000 руб. Тогда же ему сообщили, что на его имя в одном из иностранных банков ежемесячно будет зачисляться 800 долларов США.

В СССР Филатов продолжил свою связь с американской разведкой.

10–14 июля 1978 г. Военная коллегия Верховного суда СССР в закрытом судебном заседании в Москве рассмотрела уголовное дело по обвинению А.Н. Филатова и приговорила его к исключительной мере наказания — расстрелу.

После осуждения к смертной казни Филатова его жена, Тамара Спиридоновна, преподавательница одной из московских школ, была допущена к нему в Лефортовский изолятор. На этой встрече он подробно рассказал ей, что работал на американцев и был их агентом на протяжении довольно длительного времени. Он плакал, умолял простить его, просил ничего не говорить детям, что он осужден как изменник Родины. Сообщил ей, что из тюрьмы написал письмо президенту США Дж. Картеру, в котором указывал, что работал на них и хочет, чтобы тот спас ему жизнь. Это письмо-обращение он вручил руководству изолятора и просил отправить его в США, но боится, что оно по каким-либо причинам, в Белый дом не дойдет. В связи с этим просил жену написать Картеру или какому-нибудь высокопоставленному чиновнику из администрации президента США и попросить их вмешаться в его защиту.

После разговора с мужем, Тамара Спиридоновна встретилась с иностранными корреспондентами и рассказала им об этом письме. 2 сентября 1978 г. газета «Балтимор сан» со ссылкой на агентство «Ассошиэйтед пресс», а 3 сентября того же года газеты «Вашингтон пост» и «Вашингтон стар» с ссылками на то же агентство поместили статьи о встрече жены Филатова с западными корреспондентами в Москве.

После этих публикаций последовала некая реакция американцев на это событие. Судьбу Филатова неким образом связали с обменом советских и американских разведчиков, готовившейся в это время.

На встрече советника по национальной безопасности в администрации Картера З.К. Бжезинского с послом СССР в США А.Ф. Добрыниным шел разговор об этом обмене, как проявлении доброй воли с обеих сторон. Бжезинский заявил, что это событие было бы сильно омрачено, если затем стало бы известно, что приговор в отношении Филатова приведен в исполнение. В этой связи, подчеркнул советник, американская сторона решила подождать с реализацией согласованного уже в принципе общего обмена до того момента, пока советская сторона, в соответствии со своим законодательством, примет решение в отношении Филатова. Если смертный приговор ему будет заменен, то американская сторона будет готова сразу же приступить к осуществлению обмена. Если приговор будет подтвержден и приведен в исполнение, то создается новая ситуация, которую придется дополнительно рассматривать. В заключении американец сказал советскому послу, что «делу по обмену» он отдал много времени и сил, поэтому ему хотелось бы решить его положительно, несмотря на сопротивление министра юстиции и влиятельных помощников президента США по внутренним делам.

Обмен был важен и для советской стороны, поэтому КГБ было принято решение ходатайствовать перед Президиумом Верховного Совета СССР о помиловании А.Н. Филатова.

В своем письме Андропов писал, что в ходе следствия и судебного разбирательства Филатов чистосердечно признался и раскаялся в совершенном преступлении. В своих показаниях раскрыл методы подрывной деятельности американской разведки против СССР, что позволило захватить с поличным и пресечь преступную деятельность американского разведчика Крокетта. Учитывая оперативную целесообразность дальнейшего использования Филатова в отдельных мероприятиях органов госбезопасности, он считал возможным рассмотреть вопрос о замене назначенной ему судом исключительной меры наказания — 15 годами лишения свободы в ИТК особого режима с последующей ссылкой на 5 лет.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 3 июля 1979 г. Филатов был помилован, ему заменили смертную казнь 15 годами лишения свободы с последующей ссылкой сроком на 5 лет.

4 ноября 1982 г. выходящая в Токио на английском языке газета «Джапан Таймс» под заголовком: «Картер: Советы спасли жизнь американского шпиона» поместила статью из газеты «Вашингтон пост». В ней, в частности, приводилась выдержка из дневника бывшего президента США Дж. Картера о том, что «Советский Союз согласился не применять смертную казнь к одному из наших шпионов, который был приговорен к смерти». Далее Картер рассказал, что эта секретная попытка американцев спасти жизнь своему шпиону являлась частью больших переговоров, в которых США добились также права выезда из СССР для «пяти ведущих советских борцов за права человека» в ответ на освобождение двух советских чиновников ООН, осужденных в США за шпионаж.

Позже, отбыв наказание, Филатов обращался с просьбой в посольство США в Москве за возмещением морального ущерба и выплате валюты, которая якобы находилась на его счете в американском банке. Американцы долго тянули с ответом, но в конце концов сообщили, что по их законам право на компенсацию положено только гражданам США. Таким образом американцы отплатили Филатову за его шпионскую деятельность.

О.Б. Мозохин, В.Н. Сафонов

Инициативник из НИИ

Советские спецслужбы в 1980-е гг. сорвали многие подрывные акции американских спецорганов, выявили и обезвредили их разведчиков и агентов, действовавших на территории СССР, часть из которых имела доступ к важным секретам, прошла соответствующую подготовку и была снабжена самым современным шпионским снаряжением.

Примером такого профессионально грамотного ведения разработки, умелого использования при этом оперативных сил и средств является дело по разоблачению агента ЦРУ А.Г. Толкачева, которое велось сотрудниками 6-го Управления КГБ СССР.

В российских средствах массовой информации, учитывая большой интерес общественных кругов к этому делу, был осуществлен ряд публикаций, в основном, как утверждали их авторы, документального характера[554], однако они страдают неточностями, нередко описываемые события не соответствуют действительности. В связи с этим, хотелось бы вновь вернуться к этой теме.

В начале мая 1985 г. начальник 6-го управления генерал-лейтенант Ф.А. Щербак получил пакет, в котором находилась препроводительная записка начальника ПГУ КГБ СССР генерал-полковника В.А. Крючкова, адресованное Ф.А. Щербаку, в которой было всего два предложения. В ней руководитель советской политической разведки писал, что направляет справку для оперативной проработки. По миновании надобности просит возвратить ее в ПГУ.

Федор Александрович раскрыл лист бумаги, сложенный на двое, и быстро его прочитал. Он надолго задумался, затем еще несколько раз внимательно прочитал, тяжело вздохнул и подумал, что праздник для него и его ближайшего окружения на неопределенное время откладывается.

Ф.А. Щербак приказал дежурному вызвать к нему начальника 1-го отдела полковника Н.А. Шама, которого высоко ценил как прекрасного оперативника, аналитически мыслящего человека, большого конспиратора, отдававшегося полностью чекистской работе.

Федор Александрович протянул полковнику секретную ориентировку ПГУ, в которой говорилось, что оперативным путем добыта информация об установлении и поддержании с 1979 г. резидентурой ЦРУ в Москве агентурных отношений с советским гражданином, специалистом в области разработки бортовых радиолокационных систем для боевых самолетов. Далее указывалось, что этому человеку около 58 лет, проживал он в 3–4 кварталах от американского посольства в ведомственном доме для ученых и инженеров Министерства авиационной промышленности. Вместе с ним в учреждении работала его жена, 50 лет, полная женщина весом около 100 кг., специалист по антеннам. У них имелся 18-летний сын. В ориентировке был приведен словесный портрет этого американского агента с такими признаками: лицо продолговатое, седеющие волосы, рост около 165 см., имел респектабельный внешний вид. И еще подчеркивалось, что однажды от американских разведчиков он получал лекарства от гипертонии, которой страдает его жена. Этот агент, возможно, владеет немецким, т. к. ему, по его просьбе была передана книга Гитлера «Майн Кампф» на немецком языке. В конце ориентировки сообщалось, что одно из помещений квартиры агента оборудовано под мастерскую, где имелся тайник для хранения быстродействующего радиопередатчика.

В этот день Щербак с Шамом засиделся допоздна. Обсуждая малейшие детали по установлению личности источника американцев, они пришли к единому мнению, что необходимо разработать рабочий план по выявлению этого шпиона, а после установления его личности разработку вести совместно с ПГУ и ВГУ.

К обеду 8 мая 1985 г. Н.А. Шам был у своего шефа. Он явился к нему уже с планом розыскных мероприятий по делу «Радара», в основу которого вошли обсуждавшиеся с Щербаком детали по установлению личности шпиона. Федор Александрович согласился с планом и утвердил его.

Согласно плана, в первую очередь необходимо было определить научные центры, предприятия и учреждения, имеющие отношение к разработке и производству радиолокационных систем для боевых самолетов. Затем на выявленных объектах, с целью установления нужного лица, по полученным из ПГУ признакам, необходимо было провести просмотр личных дел как инженерно-технических, так и научных работников, работающих или работавших по указанной проблематике или имевших отношение к таким работам в 1979–1985 гг. Наряду с этим необходимо было осуществить поиск ведомственного дома Минавиапрома в радиусе 3–4 кварталов от посольства США с последующим сужением круга лиц, попадающих под признаки разыскиваемого.

Оперативным работникам 6-го Управления давалось задание: установить супругов, работавших на одном предприятии: муж, 1926–1928 г. рождения, жена, 1934–1936 г. рождения, по работе связанные с разработкой самолетных радиолокационных систем, у которых имелся сын, 1965–1968 г. рождения.

Поисковая работа контрразведчиками была организована таким образом.

В имевшейся на каждом проверяемом предприятии картотеке допуска анализировались все карточки учета, в которых указывались краткие биографические сведения допущенных к работе сотрудников, а также их ближайших родственников. Установив по карточкам учета супружеские пары необходимого возраста и работающих на одном предприятии, оперативные работники затем переходили к анализу их личных дел, делая упор на уточнения состава их семьи.

Из числа работающих на выявленных предприятиях граждан по признакам разыскиваемого лица было установлено около двух тысяч человек. В ходе поиска были выявлены 4 супружеские пары, которые ближе всех попадали под имевшиеся признаки.

В результате тщательного анализа их личных дел контрразведчики сошлись во мнении, что наиболее близкими к исходной информации являются данные в отношении сотрудников НИИ радиостроения НПО «Фазатрон» Министерства радиопромышленности СССР: муж — Толкачев Адольф Георгиевич, 1927 г. рождения, уроженец гор. Актюбинска; жена — Кузьмина Наталья Ивановна, 1935 г. рождения, уроженка гор. Москвы; сын — Толкачев Олег Адольфович, 1965 г. рождения, уроженец гор. Москвы, проживающих по адресу: Москва, площадь Восстания, д. 1, кв. 57.

В тоже время другая группа оперативников изучила документацию дирекции эксплуатации высотного здания на площади Восстания, а также жилищно-эксплуатационных контор и ведомственных домоуправлений Краснопресненского района и центральной части Киевского района Москвы. При этом, с учетом имевшейся информации особое внимание обращалось на дома, в которых проживали работники авиационной промышленности. В этом случае, также в поле зрения оперативников попала семья А.Г. Толкачева, проживавшая по адресу: площадь Восстания, д. 1, кв. 57.

13 мая 1985 г. начальник 6-го Управления КГБ СССР генерал-лейтенант Ф.А. Щербак собрал оперативное совещание с руководителями розыска американского агента. Сошлись во мнении, что на основе предварительно собранных данных и в сравнении их с имеющийся оперативной информацией можно сделать предположение, что разыскиваемым американским агентом возможно является А.Г. Толкачев.

По материалам личного дела Толкачев характеризовался исключительно положительно. В НИИ радиостроения, в котором он отработал более 30 лет, показал себя квалифицированным специалистом, способным решать самые сложные вопросы. Всю поручаемую ему работу выполнял аккуратно и в заданные сроки. Был допущен к работам с совершенно секретными документами, материалам особой важности по 1-й форме. Являлся изобретателем, имел ряд авторских свидетельств на изобретения, награждался почетными грамотами и дипломами.

В биографии Толкачева был один негативный момент. В сентябре 1983 г. его задержали работники милиции в районе метро «Краснопресненская» в нетрезвом виде. Общее собрание лаборатории, где он работал, строго предупредило его за появление пьяным в общественном месте. Толкачев заверил своих коллег о недопустимости впредь подобных случаев.

На совещании Ф.А. Щербак потребовал, чтобы предварительная оперативная проверка Толкачева продолжалась, а после сбора дополнительных данных на него, совместно с ВГУ КГБ СССР предлагалось разработать углубленный план дальнейших оперативных действий. Так как некоторые признаки не совпадали с данными оперативной ориентировки, необходимо было продолжить мероприятия по выявлению других лиц, попадающих под описание агента американцев.

14 мая 1985 г. Ф.А. Щербак подробно доложил председателю КГБ В.М. Чебрикову ход оперативного розыска. Виктор Михайлович остался доволен действиями оперативных работников и дал свое согласие на проведение ряда оперативно-технических мероприятий.

По указанию Щербака 15 мая 1985 г. заводиться дело оперативной проверки на Толкачева, с окраской «Измена Родине в форме шпионажа». Был составлен план агентурно-оперативных мероприятий по делу оперативной проверки, который 17 мая утвердили начальник ВГУ генерал-лейтенант И.А. Маркелов и начальник 6-го управления генерал-лейтенант Ф.А. Щербак. В плане, в целях идентификации Толкачева с разыскиваемым американским агентом, предполагалось выяснить к каким конкретным вопросам разработки и создания самолетных радиолокационных систем он имел отношение, а также на какие секретные объекты выезжал в служебные командировки и какой информацией, полученной во время этих выездов, владел.

Для выявления и документирования возможных фактов шпионской деятельности Толкачева необходимо было установить имеет ли он гараж, дачу, которые могли быть использованы им для хранения шпионских материалов, аппаратуры, других предметов. Особое внимание обращалось на обнаружение возможных тайников радиопередатчика и других предметов шпионской экипировки, а также ампул с ядом. При осмотре квартиры необходимо было выяснить наличие радиоаппаратуры иностранного производства, на которую могли приниматься односторонние передачи разведцентра, а также печатных изданий с инструкциями, заданиями шпионов и т. д.

Предлагалось установить непрерывное наблюдение с закрытых постов за входом и выходом подозреваемого из дома и с работы, направлениями его движения. Необходимо было изучить образ его жизни, распорядок дня, фиксировать длительные отлучки с работы и из дома, что могло быть использовано им для личных встреч с американскими разведчиками.

Оперативные работники продолжали тщательно собирать информацию на Толкачева. Вскоре они уже знали, что он в школе, в Московском военно-механическом техникуме и Харьковском политехническом институте изучал немецкий язык, который сдавал в 1973 г. на кандидатский минимум. Однако этим языком свободно не владел и читать мог по-немецки только со словарем и то с большим трудом. Из Госавтоинспекции пришли сведения, что у Толкачева имеется легковая автомашина «Жигули» — ВАЗ–2101, № 79–24 МО, зарегистрированная в июле 1980 г. Было установлено, что в 80 км. от Москвы, по Рогачевскому шоссе, в деревне Доронино Дмитровского района Московской области имелась дача, купленная им в 1983 г. за 5000 рублей. Дача его представляла собой деревянный дом из 4-х комнат с пристройкой 2-х комнат, террасой и крытым двором.

Анализируя собранные материалы перед контрразведчиками вырисовывался образ высококвалифицированного специалиста в области теоретической разработки и практической отладки радиолокационных приборов специального назначения для военной техники, который благодаря своему трудолюбию, целеустремленности и технической грамотности всегда успешно, на достаточно высоком профессиональном уровне решал поставленные перед ним задачи.

Таким образом, это был человек без странностей и отклонений от норм поведения. Все знавшие Толкачева в НИИ радиостроения сослуживцы считали его рассудительным, целеустремленным и спокойным человеком.

Однако контрразведчики использовали не только характеризующие документы отложившихся в его личных делах. Они «капнули» через доверенных лиц из окружения жены Толкачева, которые много лет работали с ней и хорошо знали обстановку в их семье. И образ его потускнел, стал выглядеть в ином виде.

А.Г. Толкачев

Оказывается, ее муж являлся алкоголиком, страдал периодическими запоями. Доходило дело до того, что она не раз поднимала вопрос о разводе с ним. Нужно отметить, что жена принимала много усилий, чтобы вылечить его от алкоголизма, тратила немалые деньги на лекарства. После лечения Толкачев не пил порой по несколько лет, а потом вновь срывался и впадал в запои. Как выяснилось, пить он начал еще во время учебы в Харьковском политехническом институте, в котором учился в основном на «отлично». 13 ноября 1953 г. за грубое нарушение правил внутреннего распорядка в общежитии — появление в нетрезвом виде и избиение дежурного вахтера — Толкачев был отчислен из института. 27 ноября 1953 г. его восстановили в студентах, объявив строгий выговор с предупреждением.

В это время в ходе осмотра квартиры Толкачева контрразведчиками был обнаружен большой комплекс материалов, анализ которых показал, что в них изложены закрытые сведения о состоянии разработок в НИИ радиостроения бортовых радиолокационных систем для некоторых видов советских авиационных комплексов. В совокупности все выявленные документы и обнаруженная радиоэлектронная аппаратура позволяли сделать вывод о шпионском характере материалов и возможной причастности его автора к агентуре спецслужб противника.

Было принято решение о негласном задержание шпиона 9 июня при возвращении его домой с дачи и последующем проведении допроса в Следственном отделе КГБ СССР.

Группа захвата, состоявшая из сотрудников спецподразделения КГБ — Группы «А», располагалась в автомобиле РАФ, рядом с машиной ГАИ. На этом участке контрразведчики решили остановить «Жигули» объекта под предлогом проверки водительских документов. При этом группа захвата была предупреждена, что у Толкачева при себе может быть камуфляж с сильнодействующим ядом, поэтому сразу после задержания он должен быть переодет в заранее подготовленную одежду.

Задержание А.Г. Толкачева

Группа захвата, получив сообщение от разведчиков, которые вели наблюдение за объектом, о начале его движения, заняли исходную позицию. Водители автомашин РАФ и ВАЗ находились в непосредственной близости от сотрудника ГАИ, якобы проверяющего у них документы. Была остановлена для проверки водительских документов и машина Толкачева. В момент их предъявления он был схвачен группой захвата и буквально внесен в микроавтобус, где моментально переодет в другую одежду.

Вечером того же дня Толкачева допрашивал председатель КГБ СССР В.М. Чебриков. На вопрос Чебрикова о преступной связи с американской разведкой тот ответил, что будет все рассказывать, ничего не утаивая.

Используя сведения, полученные на допросах Толкачева, а также материалы, обнаруженные в его квартире во время ее осмотра, контрразведчики 6-го Управления и 2-го Главного управления КГБ СССР провели с американской резидентурой в Москве тонкую оперативную комбинацию. Резидентуре ЦРУ был дан условный сигнал, свидетельствовавший о готовности Толкачева провести личную встречу.

В этих целях 13 июня 1985 г. в 11.55 к дому Толкачева была подогнана его личная автомашина и поставлена на стоянку напротив окон его квартиры, где он обычно оставлял ее, приезжая домой в обеденный перерыв. В соответствии с инструкцией по связи, в 12 часов 09 минут была открыта и в 12 часов 28 минут закрыта форточка окна в комнате Толкачева.

По сообщению начальника 1-го отдела ВГУ Р.С. Красильникова, в период с 12 часов 20 минут до 13 часов 00 минут были зафиксированы выезды из американского посольства в город заместителя резидента посольства США и двух разведчиков с проездом по площади Восстания, Б. Грузинской улицы и улицы Красина. На указанном участке города американские разведчики имели возможность зафиксировать условный сигнал от своего агента и готовности выхода на личную встречу.

Личная встреча с агентом была поручена разведчику П. Стомбауху, работавшему под глубоким прикрытием и не вызывавшему, по мнению американской резидентуры, подозрений к себе. Стомбаух отъехал от американского посольства 13 июня 1985 г. в 18 часов 13 минут. За рулем машины находилась его жена. Больше часа ездили они по Москве, проверяя нет ли за ними слежки. Затем Стомбаух почти два часа передвигался пешком, а также с использованием различных видов городского транспорта, часто заходил во дворы и подъезды жилых домов, заскакивал в электропоезда, это позволяло эффективно выявлять наружное наблюдение и отсекать наблюдение, ведущееся на автомашинах. Потом он долго изучал обстановку в районе проведения операции. Вечером Стомбаух прибыл на место встречи с агентом к телефонным будкам около дома № 8 на ул. Пивченкова и в 21 час 40 минут был молниеносно схвачен, не успев избавиться от двух полиэтиленовых пакетов.

Р.С. Красильников

Задержанный был доставлен в приемную КГБ, где он заявил, что является 2-м секретарем посольства США в Москве П. Стомбаухом.

В приемную КГБ были приглашены сотрудник МИД СССР С.К. Давыдов и для установления личности американца — работник консульского отдела посольства М. Барнс, которая удостоверила личность Стомбауха. У него в полиэтиленовых сумках были обнаружены и изъяты материалы, предназначавшиеся для проведения шпионской деятельности против советского государства. Среди них инструктивное письмо американской разведки своему агенту, 5 миниатюрных фотоаппаратов специальной конструкции для съемки документов, оперативный план проведения следующей конспиративной встречи, портативный диктофон для фиксации разведывательного опроса агента, а также деньги в сумме 100 тыс. рублей для агента.

По постановлению ЦК КПСС в целях разоблачения разведывательно-подрывной деятельности американских спецслужб на территории Советского Союза, МИД СССР заявил посольству США в Москве решительный протест по поводу шпионских действий американского дипломата Стомбауха, который был объявлен персоной нон грата. 15 июня 1985 г. об этом с согласия ЦК КПСС опубликовано краткое сообщение в советской печати, а также распространено по каналам ТАСС и Гостелерадио, в том числе и на заграницу.

15 июня 1985 г. о выдворении из СССР сотрудника политической группы посольства США в Москве П. Стомбауха, который по роду своей деятельности занимался советскими прибалтийскими республиками, сообщили американские средства массовой информации. Радио и информационные агентства подробно процитировали сообщение ТАСС о задержании этого дипломата в ходе проведения шпионской акции 13 июня в Москве.

Как сообщало Агентство печати, на вопрос ее корреспондента в Москве официальный представитель американского посольства якобы ответил, что он ничего не знает о выдворении П. Стомбауха и заявил, что посольству нечего сказать по этому вопросу. Сам Стомбаух, в разговоре по телефону с представителем агентства отказался комментировать предъявленные ему обвинения, а также сообщить, подвергался ли он задержанию, о котором упоминалось в сообщении ТАСС. Дать о себе какую-либо информацию он также отказался.

Во время первого допроса Толкачев многое поведал председателю КГБ СССР В.М. Чебрикову о своей предательской деятельности, в том числе рассказал и о том, как связался с американской разведкой.

В «сталинской высотке», что на площади Восстания, Толкачев проживал с 1955 г., неподалеку от нее располагалось американское посольство. Не раз, приняв стакан, другой, бродил вокруг этого огромного, желтоватого здания, всматриваясь в затемненные окна, и думал… думал. Ему хотелось быстро разбогатеть. Однажды, это было в середине 1977 г., принял решение связаться с кем-нибудь из посольства США и таким образом установить контакт с ЦРУ. Он решил передать американской разведке за соответствующее вознаграждение секреты, которыми обладал по роду своей работы. Ведущий конструктор Толкачев был очень большим секретоносителем. И он решил рискнуть. План свой он утвердил в еще хмельной голове и решительно направился домой.

В январе 1978 г. Толкачев сумел запихнуть записку под стеклоочиститель американской машины. В записке он сообщал, что обладает важной военной информацией и желает встретиться с официальным сотрудником ЦРУ. Однако, американцы, по-видимому, решили, что это очередная ловушка КГБ и на контакт не пошли.

Вскоре Толкачев предпринял вторую попытку связаться с американской разведкой. Чтобы заинтересовать ее, он описал технические данные одной из советских радарных систем. Несколько недель он проторчал в районе посольства США в Большом Девятинском переулке в поисках возможности передачи письма какому-нибудь его сотруднику. Увидев машину с американским номером, он незаметно положил письмо на колени мужчине, когда тот уже сидел за рулем. В этот раз он писал, что если американцы согласны на встречу с ним, то они должны поставить машину с их дипломатическим номером около магазина «Консервы» в Спасопесковском переулке. Такая машина в установленном месте стояла, но на встречу с ним никто не пришел. Американцы не поверили ему, но скорее всего они проверяли его.

В третьей записке Толкачев писал, что «дважды пытался встретиться с сотрудником посольства США, но вы, по-видимому, боитесь провокаций». Для установления большего доверия к себе он сообщил в письме, что работает в НИИ, который занимается разработкой радиолокационных станций для самолетов-перехватчиков. В данное время занят разработкой РЛС «Сапфир–23», которая готовится для установки на истребителе МиГ–23. Третью записку Толкачев передал в середине мая 1978 г. американке, садившейся автомашину. Но и на этот раз никто на встречу к нему не пришел.

В июне 1978 г. он передал той же самой женщине четвертую записку в которой указал свою фамилию и описал параметры РЛС «Сапфир–23 Д». Одновременно указал, что встреч он больше назначать не будет, а ждет телефонного звонка через два дня в обеденный перерыв с 12 часов до 12 часов 30 минут.

В это время между резидентом ЦРУ в Москве Г. Хэтэуэйем и директором ЦРУ С. Тернером велась по средствам шифртелеграмм большая переписка. Руководитель ЦРУ стоял на том, что все эти подброшенные письма есть не что иное, как грубая провокация КГБ. Резидент возражал и настаивал на телефонном звонке автору записок. В конце концов директор ЦРУ разрешил своей резидентуре пойти на контакт с таинственным незнакомцем.

Откликнулось ЦРУ на предложения Толкачева только в сентябре 1978 г. Поздним вечером ему на квартиру позвонил американский разведчик и на отличном русском языке сообщил о заложенном для него в старой замасленной рукавице контейнера за будкой телефона-автомата у магазина «Башмачок», расположенного в доме № 25 по Трехгорному переулку.

Толкачев сразу вышел из дома, быстро нашел телефонную будку, просунул за нее руку, ощупью нашел рукавицу, взял ее и ушел. По пути, вытащив целлофановый прозрачный пакет с материалами, выбросил рукавицу.

На следующий день в обеденный перерыв, придя домой, достал пакет с антресоли и ознакомился с содержимым. В пакете свернутые в трубку находились: 20 листов с цифровыми группами (коды), 2 конверта с адресами на получателя и написанными письмами на английском языке, 2 листа тайнописной копирки, инструкция в виде небольшой книжечки с мелким шрифтом на русском языке, небольшой лист бумаги с вопросами и 500 рублей.

Так Толкачевым была установлена связь с американской разведкой в Москве. Работа с ним велась сотрудниками ЦРУ, находившимися в Москве под прикрытием посольства США, а также специально приезжавшими в советскую столицу их разведчиками. Он был включен в агентурную сеть ЦРУ, в которой состоял почти 8 лет.

В сентябре 1978 г. Толкачев направил в США на подставные адреса ЦРУ 2 письма с тайнописным зашифрованным сообщением о разработках в НИИ радиостроения радиолокационных станций для самолетов-перехватчиков и радиолокационных головок самонаведения для ракет класса «воздух-воздух», а также данные о характеристике самолетных РЛС «Сапфир–23 Д» и ее серийном производстве. Отправив эти письма, он стал ждать ответных действий американской разведки.

И вот 9 января 1979 г. в 21 час 30 минут раздался телефонный звонок и мужской голос поинтересовался у Толкачева не может ли он через 15–20 минут встретиться с ним на том же месте у магазина «Башмачок», где в сентябре 1978 г. он получал материалы. Толкачев давно ждал этого звонка, поэтому ответил утвердительно. Мужчина попросил, чтобы он в левой руке держал белого цвета книгу, а сам он одет в темное пальто с коричневым меховым воротником и меховую шапку.

Через 15 минут Толкачев с книгой в белой обложке в левой руке подходил к знакомому телефонному автомату, около которого стоял мужчина лет 53–55, выше среднего роста, плотного телосложения в темном зимнем пальто, с пушистым воротником коричневого цвета и меховой шапке. Они поздоровались и, разговаривая, как два хорошо знакомых, пошли по улице Заморенова. Дошли до сквера в районе Краснопресненской заставы, погуляли по нему и расстались. Вся первая личная конспиративная встреча Толкачева с американским разведчиком длилась минут 20, но за это время он успел рассказать ему свою биографию, о семье, работе и месте жительстве.

Сотрудник ЦРУ сообщил ему, что принес некоторые материалы и инструкции, которые Толкачев должен внимательно изучить и в дальнейшем следовать им. После этого он вытащил из карманов пальто конверт с инструкциями, пакет с минифотоаппаратами и коробку с деньгами. Все это Толкачев рассовал по своим карманам.

Сотрудник американской разведки предупредил Толкачева, что в числе других инструкций ему переданы описания тайников, по средствам которых будет осуществляться между ними связь. При этом американец предупредил его, что и он свои материалы будет направлять им с помощью тайников. Разведчик ЦРУ советовал ему внимательно изучить описание тайников, маршруты движения к ним, условные сигналы, предваряющие закладку в тайник материалов, как со стороны Толкачева, так и со стороны американцев. Услышав о таком способе связи с американцами, Толкачев сразу ответил своему собеседнику, что он и слышать не хочет о тайниках. У него еще по художественной литературе и каким-то советским официальным публикациям сложилось мнение о тайниках, как о ненадежном способе связи.

Толкачев твердо заявил американцу, что согласен только на личные встречи. Разведчик попытался уговорить его, что тайниковая связь — это надежный, простой и безопасный способ связи. Толкачев стоял на своем — только личные встречи. В конце концов американец заявил, что они «утрясут» этот вопрос и на следующий встрече он сообщит ему результат, но посоветовал все-таки изучить внимательно инструкции и описания тайников.

На этой первой личной встрече с представителем ЦРУ Толкачев заявил, что знает важность и большую ценность информации, которой он располагает, поэтому готов передать ее только за соответствующее материальное вознаграждение.

В марте 1979 г. Толкачев встретился с этим же представителем ЦРУ все у того же телефона-автомата. На этой встрече американец сообщил ему, что в соответствии с его пожеланием связь с ним будет осуществляться по средствам личных встреч. Места для таких встреч ими уже подобраны, их описание находится в переданных ему на этой встрече инструкциях и других материалах.

Решила американская разведка и вопрос о материальных вознаграждениях Толкачеву. В декабре 1979 г. очередной представитель ЦРУ сообщил ему на встрече, что в разведцентре США высоко оценивают поступившую от него информацию и поэтому на его имя в одном из банков США открыт счет, на который ежегодно будут перечисляться крупные суммы в долларах США, а проценты от этих вкладов в советской валюте — передаваться ему в Москве на явках. Всего за время сотрудничества с ЦРУ Толкачев на личных конспиративных встречах получил от американцев около 800 тыс. рублей и на его счете в банке находилось 1990729 долларов США (или почти 6 миллионов рублей).

10 и 11 июня 1985 г. во время обысков на квартире и на даче Толкачева в специально оборудованных тайниках были обнаружены доказательства его шпионской деятельности и инструкции ЦРУ по связи и задания по сбору интересующей американскую разведку информации миниатюрные фотоаппараты специальной конструкции с экспонированными пленками, приготовленные для передачи американцам, другие материалы и снаряжения, а также деньги в сумме свыше 450 тыс. рублей. У него так же была изъята полученная в 1982 г. от американской разведки ампула с ядом мгновенного действия, укрытая в корпусе авторучки.

Как уже указывалось, советских денег Толкачев получил от ЦРУ около 800 тыс. рублей, а изъяли у него чуть больше 450 тыс. рублей. Куда же девал он остальные?

В апреле 1982 г. в отделении № 1 НИИ радиостроения, где Толкачев работал ведущим конструктором, режимным аппаратом стали составлять списки сотрудников, допущенных к материалам по системе государственного опознавания самолетов (система «свой-чужой») с включением сведений о домашних адресах и номерах телефонов. Это страшно перепугало Толкачева, так как в начале апреля он передал американцам совершенно секретные сведения по данной системе, включая сведения о режимах работы и параметрах соответствующей бортовой аппаратуры советских самолетов: истребителей-перехватчиков. Опасаясь возможности разоблачения, он рванул на машине на дачу, где в печке сжег все уликовые материалы, полученные от американцев, в том числе инструкции, фотоаппарат «Пентакс» и большое количество советских денег.

Толкачев был одним из самых высокооплачиваемых предателей XX века. Но то, что он получил от американских спецорганов можно назвать мизерной суммой по сравнению с той, какую должны были истратить американцы на соответствующие исследования в области электронной военной техники. Прибыль, полученная ими от совместного предприятия «ЦРУ — Толкачев», равнялась десяткам миллиардов долларов.

Собранные сведения в указанный период Толкачев передал пяти сотрудникам ЦРУ на 19 личных конспиративных встречах на заранее обусловленных местах в Москве. Всего он передал 54 научно-исследовательских материала и документа общим объемом 8094 листа и ряд письменных сообщений.

По заключению экспертов Генштаба Вооруженных сил СССР, Министерства обороны, Министерства радиопрома и Министерства авиапрома, переданная Толкачевым американской разведке информация, содержала особой важности сведения об основных направлениях развития вооружений и военной технике по Военно-Воздушным Силам СССР, о направлении и целевом назначении планируемых и проводимых в интересах ВВС научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, основных тактико-технических характеристик образцов авиационного вооружения, в том числе системы отражения налета стратегических крылатых ракет, технике радиоэлектронного подавления и принятой в СССР государственной системе опознавания самолетов.

Передачей этих сведений специальным службам США государственным интересам СССР, в том числе обороноспособности страны, был нанесен существенный вред.

В документах, подготовленных Толкачевым для передачи американской разведке, содержались дополнительные важные сведения по радиолокационным системам управления, вооружениям самолетов МиГ–29, МиГ–31, Су–27, приводилось содержание программы научно-исследовательских и проектно-конструкторских работ по обеспечению создания радиоэлектронных комплексов перспективных истребителей в 1990-х гг., раскрывался план-график работ и кооперация организаций и предприятий, участвовавших в них. Указанные сведения являлись особо важными и составляли государственную тайну, в случае их передачи ЦРУ обороноспособности СССР был бы нанесен существенный ущерб.

Виновным себя в шпионаже в пользу США Толкачев признался полностью и дал подробные показания о своей преступной деятельности. Его вина была подтверждена вещественными доказательствами.

16–23 июня 1986 г. уголовное дело на А.Г. Толкачева было рассмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР. Материалы следствия нашли полное подтверждение в суде. С учетом тяжести совершенного преступления и нанесенного ущерба, он был осужден к исключительной мере наказания — расстрелу. 12 сентября 1986 г. Президиум Верховного Совета СССР отклонил его ходатайство о помиловании. 24 сентября 1986 г. приговор приведен в исполнение.

15 октября 1986 г. ЦК КПСС по предложению КГБ СССР постановил:

«В связи с развернутой в настоящее время на Западе кампанией шпиономании против Советского Союза в целях разоблачения подрывной деятельности спецслужб США опубликовать в советской печати, а также распространить по каналам ТАСС и Гостелерадио краткое сообщение об исполнения приговора в отношении Толкачева». 23 октября 1986 г. такое сообщение было опубликовано в центральных советских газетах, а также оно было распространено по каналам ТАСС и Гостелерадио, в том числе и за заграницу.

О.М. Хлобустов

Роль разведки и контрразведки в Карибском кризисе

1 января 1959 г. радио Гаваны сообщило о вступлении в город повстанческой армии Ф. Кастро. Кубинская революция победила. 10 января 1959 г. Советский Союз официально признал революционное правительство Республики Куба и восстановил с ней дипломатические отношения, прерванные в 1953 г. вследствие военного переворота в Гаване.

4 февраля 1960 г. в Гаване был подписан договор об экономическом сотрудничестве Советского Союза и Республики Куба, а в июле по итогам визита в Москву министра обороны Кубы Р. Кастро было подписано совместное коммюнике. В нем содержались долгосрочные обязательства СССР в отношении Кубы, в том числе по военно-техническому сотрудничеству в области обороны.

На Кубу начались поставки военной техники времен Великой Отечественной войны. Также была направлена группа советских военных специалистов численностью около 300 человек для обслуживания техники и обучения кубинских военнослужащих. Чуть позднее сюда были поставлены самолеты и зенитные ракеты.

Администрация Д. Эйзенхауэра крайне враждебно встретила реформы, проводившиеся революционным правительством Кубы. Однако быстро убедившись в прочности нового правительства, поддержке его политики населением, США с июля 1960 г. начали введение экономических санкций против Кубы, к которым настоятельно привлекала союзников по НАТО, Японию и латиноамериканские государства. 10 октября 1960 г. США ввели эмбарго на поставки на Кубу любых товаров, за исключением продуктов питания и медикаментов.

После победы на президентских выборах в ноябре 1960 г., Дж. Кеннеди был проинформирован директором ЦРУ А. Даллесом о планировавшейся на весну следующего года интервенции на Кубу подготовленных ЦРУ кубинских эмигрантов. Кеннеди не возражал, и подготовка вторжения, впоследствии получившего наименование «Операция «Плутон», была продолжена.

Следует заметить, что эти военные приготовления США не прошли мимо внимания советской и молодой кубинской разведки, которые начали налаживать на этой основе сотрудничество во взаимных интересах.

Прибывший в Вашингтон в августе 1960 г. на должность советника посольства СССР в качестве резидента КГБ А.С. Феклисов вспоминал: «Одной из главных задач, поставленных Центром нашей резидентуре в 1960 г., стало получение достоверной информации, раскрывающей тайные агрессивные планы Вашингтона в отношении Кубы»[555].

И эта задача была решена: разведчикам в столице США удалось наладить оперативное получение ценной разведывательной информации, которая позволяла руководству СССР иметь полное представление о замыслах и планах действий администрации США.

4 апреля 1961 г. Совет национальной безопасности США под председательством Дж. Кеннеди принял окончательное решение о вторжении на Кубу. Группа вторжения («Бригада 2506»), численность которой была увеличена вдвое по настоянию президента, должна была продержаться 72 часа, после чего должны были высадиться главные силы — американские войска при поддержке ВМС и авиации.

Утром 15 апреля 1961 г. 8 бомбардировщиков В–26 с опознавательными знаками ВВС Республики Кубы нанесли бомбовые удары по трем аэродромам на Острове Свободы. Однако, полученные заблаговременно правительством Кубы разведсведения о подготовке этой провокации, позволили рассредоточить и замаскировать все 24 боевых самолета, вследствие чего ВВС Кубы потеряли только две машины. Бомбардировочная группа «неустановленной принадлежности», в свою очередь, потеряла в этом рейде один бомбардировщик, а второй, поврежденный в ходе налета, все же смог совершить посадку на американской авиабазе Ки-Уэст. Всего же с 15 по 19 апреля силы ПВО Кубы сбили 12 бомбардировщиков, причем некоторые из них управлялись американскими экипажами. Однако этот акт прямой агрессии привел к прямо противоположному результату: 16 апреля, выступая на похоронах жертв авианалета на аэропорт Гаваны, Ф. Кастро впервые заявил о социалистическом характере кубинской революции.

Через сутки, около полуночи 17 апреля 1961 г., с пяти десантных судов без опознавательных знаков на юго-западное побережье Кубы в заливе Свиней началась высадка антикастровских интервенционистских формирований общей численность около полутора тысяч человек. Несмотря на авиационную поддержку вторжения, к 17 часам 19 апреля армия Кубы пленила около 1 200 «контрас».

Это был крупнейший за все предыдущие 15 лет существования ЦРУ, полный и ошеломляющий провал его «тайной операции». Тем не менее, Дж. Кеннеди был вынужден взять на себя ответственность за вторжение на Кубу и публично заявить об этом.

В июне 1961 г. резидент ГРУ в Вашингтоне информировал центр, что провал апрельского вторжения на Кубу вызвал среди генералов и офицеров Пентагона большое недовольство организаторами этой авантюры, подорвавшей авторитет Соединенных Штатов[556].

9 мая 1961 г. в кабинете министра юстиции США Р. Кеннеди состоялась его встреча с советским дипломатом, атташе по вопросам культуры и редактором издававшегося посольством журнала Агентства печати «Новости» «Soviet Life Today» Г. Н. Большаковым. Особую пикантность этой встрече придавало то обстоятельство, что полковник Г.Н. Большаков был сотрудником резидентуры ГРУ в Вашингтоне (оперативный псевдоним «Марк»).

А оперативное задание руководства ГРУ предписывало Г.Н. Большакову заниматься добыванием «достоверной военно-политической и военно-экономической информации и данных о подготовке США к внезапному нападению на СССР и страны социалистического лагеря». Большакову предлагалось возобновить отношения с рядом ведущих западных журналистов, а также «заводить широкий круг новых знакомств, путем всестороннего изучения которых выбирать перспективных лиц»[557].

Инициатива в продолжавшейся более полутора часов беседе исходила от Р. Кеннеди, который следующим образом разъяснил мотивы этой встречи. Президент обеспокоен тем, что советское правительство недооценивает способности и возможности США, что увеличивает опасности непонимания Москвой политики новой администрации. По мнению Большакова, таким образом президент США хотел показать, что его администрация готова отойти от курса политики Эйзенхауэра, если это стремление найдет понимание в Кремле.

Р. Кеннеди пояснил, что президент по-прежнему желает встречи с председателем Совета министров СССР Н.С. Хрущевым (предварительно согласованный визит в Москву Д. Эйзенхауэра в июне 1960 г. был отменен после срыва 16 мая саммита США, Великобритании, Франции и СССР в Париже), и считает, что эта встреча должна не только носить характер общего обмена мнениями, но и предусматривать достижение соглашения по конкретным проблемам, например, о запрещении ядерных испытаний.

В тоже время, Большаков подчеркнул, что Р. Кеннеди уклонился от обсуждения вопроса о Кубе, заявив, что «это проблема мертвая». Однако Георгий Никитович понимал, что «кубинский вопрос» будет в немалой степени интересовать Хрущева, как это и произошло в действительности.

Чтобы у Большакова не возникло недопонимание смысла состоявшейся беседы, Кеннеди доверительно повторил, что Белый дом ищет нетрадиционные подходы к взаимоотношениям с Кремлем и просил проконсультироваться по этому поводу с «друзьями» в Москве. В завершении беседы американский министр предложил советскому дипломату-журналисту встретиться еще раз в неформальной обстановке после прояснения позиций сторон по затронутым вопросам.

Отметим, что в книге «13 дней. Свидетельство о кубинском кризисе» Р. Кеннеди демонстрирует читателям (а адресовалась она, понятно, в первую очередь американским гражданам), образчик имперского мышления: США «уже были могущественной державой. У нас была возможность, и мы ею пользовались, навязывать наши желания силой, если считали необходимым, когда дело касалось наших интересов…»[558].

В ночь на 10 мая в Москву была отправлена срочная шифртелеграмма, излагавшая содержание беседы с Кеннеди. В конце этой телеграммы собственное мнение выразил резидент ГРУ в Вашингтоне: «Непонятна настойчивость и цель намерений Р. Кеннеди в установлении контактов с нашим посольством. Как известно, посол Меньшиков дважды встречался с Р. Кеннеди в здании посольства уже после избрания Дж. Кеннеди президентом. Посол Меньшиков в настоящее время находится в отпуске уже несколько дней»[559].

В Москве же шифртелеграмма «Марка» пошла своим рутинным путем: начальник управления ГРУ по Западному полушарию генерал-майор В.С. Соколов наложил на ней резолюцию: «Непонятно, почему «Марк» был выбран Р. Кеннеди для такой беседы. Напрашивается вывод, что «Марк» сам напросился. «Марк» действовал в нарушение указаний резидента. Кто ему позволил это делать? Разобраться и доложить».

Постараемся ответить на вопрос: почему? Весьма вероятно, Кеннеди, которому, по должности, было подчинено Федеральное бюро расследований США, знал об имеющихся у него подозрениях о принадлежности Большакова к советским спецслужбам. И, таким образом, его обращение будет прямым образом доставлено непосредственному адресату. Если же Большаков не связан со спецслужбами, то он не применёт возможностью довести полученную информацию до зятя Хрущева А.И. Аджубея. Таким образом, Большаков представлялся братьям Кеннеди идеальной кандидатурой для выполнения подготовленной для него миссии.

Начальник ГРУ генерал армии И.А. Серов доложил столь необычное послание начальнику Генерального штаба Маршалу Советского Союза М.В. Захарову, тот — министру обороны, а Маршал Советского Союза Р.Я. Малиновский — Н.С. Хрущеву. И сообщение «Марка» из Вашингтона вызвало большой интерес Первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР. По предложению Хрущева возможность установления конфиденциального канала связи Хрущев — Большаков — Белый дом, рассматривалась на заседании Президиума ЦК КПСС 16 мая 1961 г.

Президиум ЦК рекомедовал Г.Н. Большакову передать Р. Кеннеди, что «его московским «друзьям» непонятно, что имел в виду Кеннеди, когда в предыдущей беседе назвал кубинскую проблему «мертвой». Если собеседник таким образом желал сообщить, что правительство США отказалось на будущее от агрессивных действий и вмешательства во внутренние дела Кубы, то, безусловно, такое решение только приветствовалось бы Советским Союзом».

Так же Большакову предписывалось строго придерживаться указаний, и «если Р. Кеннеди поставит другие вопросы, не предусмотренные данными указаниями, то ему следует, не давая ответа по существу, зарезервировать за собой право «обдумать вопросы» и обсудить их с Р. Кеннеди позднее. Если по каким-либо соображениям Р. Кеннеди будет уклоняться от встречи с т. Большаковым, не следует проявлять навязчивость в организации такой встречи»[560].

Решающая встреча «Марка» с Кеннеди-младшим произошла 21 мая в загородном доме министра юстиции. В ходе продолжавшейся более двух часов беседы, Роберт уточнил, что его брат-президент знает об их встрече и одобряет такой канал связи. В то же время он просил, чтобы, при необходимости Георгий Никитович звонил ему только из телефона-автомата и называл себя только двум сотрудникам — помощнику Кеннеди и его секретарю. Однако Кеннеди, как и при дальнейших контактах, уклонился от ответов на вопросы о политике США в отношении Кубы.

Ситуация была столь неординарна, что один из руководителей Большакова в Москве оставил на его сообщении об итогах этой встречи с Р. Кеннеди для сведения И.А. Серова следующую резолюцию: «Это беспрецедентный случай, когда член правительства США встречается с нашим работником, да еще конспиративно».

Всего Георгий Никитович встречался с братьями Кеннеди более сорока раз, в том числе и в сугубо неофициальной обстановке, не считая телефонных разговоров между ними.

Р. Кеннеди вспоминал, что встречался с Большаковым регулярно в среднем один раз в две недели. Иногда эти встречи происходили по инициативе министра юстиции, иногда по просьбе Большакова: «Он был представителем Хрущева… В любое время, когда у него или у Хрущева появлялось сообщение для президента или у президента появлялось сообщение для Хрущева, мы действовали через Георгия Большакова… Я встречался с ним по самым различным поводам»[561].

В контактах Большакова с братьями Кеннеди можно выделить три этапа. Первый из них связан с подготовкой первой встречи Н.С. Хрущева с новым президентом США Дж. Кеннеди. Она состоялась 4 июня 1961 г. в Вене и была посвящена как так называемому берлинскому вопросу, так и перспективам мирного сосуществования двух социально-экономических систем, возглавлявшихся СССР и США. Только за 14 дней, с 21 мая по 2 июня, Большаков встречался или говорил по телефону с Кеннеди пять раз, а однажды по просьбе последнего, даже срочно приехал к нему в министерство юстиции. Все просьбы американского президента относительно встречи своевременно передавались в Москву.

И хотя в ходе переговоров он назвал провалившуюся попытку высадки на Кубу 17–19 апреля ошибкой, однако, как показали последующие события, Дж. Кеннеди не «проделал работу над ошибками», наоборот, в 1961–1962 г. США предприняли ряд мер экономического и военного характера против правительства Ф. Кастро.

Второй этап интенсивных контактов Большакова с Кеннеди пришелся на период обострения так называемого «берлинского вопроса», связанного с нежеланием США, Великобритании и Франции пересмотреть оккупационный статус Западного Берлина. Ввиду того, что Западный Берлин фактически являлся плацдармом для проведения разведывательно-подрывной деятельности против Восточного Берлина, столицы Германской Демократической Республики, правительство ГДР приняло решение о введении пограничного пропуска между оккупационными зонами разделенного города. И в ночь на 13 августа 1961 г. для обеспечения пропускного режима между оккупационными зонами Берлина в городе была возведена стена, символизирующая линию государственной границы ГДР, с несколькими контрольно-пропускными пунктами для перехода границы (особый пропускной режим между Восточным и Западным Берлином был отменен только 9 ноября 1989 г.).

26 октября к контрольно-пропускному пункту Чарли под прикрытием американских военнослужащих и танков прибыли мощные бульдозеры, с намерением снести КПП и часть стены. И только прибытие советской танковой роты остановило готовившуюся провокацию. Вооруженное противостояние продолжалось более двух суток, но, неожиданно для берлинцев и многочисленных иностранных корреспондентов, утром 28 октября советские танки неожиданно развернулись и покинули Фридрихштрассе. Следом ретировались и американские военнослужащие.

Такое мирное разрешение кризиса стало возможным вследствие того, что 26 и 27 октября 1961 г. в Вашингтоне Большаков дважды встречался с Р. Кеннеди, передавая для президента США письменные и устные послания Н.С. Хрущева. Эти договоренности стали основой для деэскалации затянувшегося конфликта.

Однако советской разведке стало известно, о чем было доложено Н.С. Хрущеву, что еще 4 ноября 1961 г. президент Кеннеди санкционирует начало подготовки новой тайной операции по свержению правительства Кастро на Кубе, впоследствии получившей кодовое обозначение «Мангуст». Следует отметить, что О. Стоун и П. Кузик в книге «Нерассказанная история США», подчеркивали, что за три года Дж. Кеннеди было санкционировано проведение 163 тайных операций ЦРУ, в то время, как за восемь лет правления Д. Эйзенхауэра, их было всего 170[562].

30 ноября Кеннеди подписал директиву о проведения операции «Мангуст», которую должно было организовать ЦРУ при помощи министерства обороны и Государственного департамента. Общее курирование подготовкой операции президент возложил на своего брата Роберта. Операция включала в себя акции пропаганды, психологической войны и диверсий против Кубы, а целью ее являлось образование марионеточного «нового правительства, с которым США смогут жить в мире».

В этой связи подчеркнем, что на протяжении всего периода контактов с Большаковым, кроме первого раза, 9 мая 1961 г. и встречи 5 октября 1962 г., Р. Кеннеди не только сам не поднимал вопроса о Кубе, названного им «мертвой проблемой», но и тщательно избегал его обсуждения. Таким образом, братья Кеннеди сами пытались использовать контакт с Большаковым как канал дезинформирования Кремля, что им, однако, не удалось.

По замыслу ЦРУ, операция «Мангуст» должна была успешно завершиться в октябре — ноябре 1962 г. Непосредственно ее план «Мангуст» предусматривал:

— на первом этапе: август — сентябрь 1962 г. — подготовку и инспирирование антикастровского «повстанческого» движения на Кубе;

— на втором этапе: октябрь 1962 г. — организацию «народного восстания» при поддержке американских спецслужб и возможной высадке американского десанта на остров.

Подчеркнем, что о подготовке операции «Мангуст» в США стало известно только в 1975 г., в ходе расследования деятельности ЦРУ комиссией сенатора Черча.

Тем не менее, уже в феврале 1962 г. советская разведка получила информацию о содержании плана операции «Мангуст», и о конкретных мерах по его реализации. Аналогичной информацией располагала и разведывательная служба Республики Куба.

21 февраля 1962 г. первый заместитель председателя КГБ при СМ СССР П. И. Ивашутин направил в ЦК КПСС, министрам иностранных дел А.А. Громыко и обороны Р.Я. Малиновскому спецсообщение, в котором, в частности, говорилось: «Военные специалисты США разработали план операции против Кубы, который, по тем же данным, поддерживает президент Кеннеди. Согласно этому плану, основной удар по Кубе предполагается нанести с американской военной базы Гуантанамо при поддержке кораблей военно-морского флота, находящихся в Карибском море. Действия наземных сил будут поддерживаться военно-воздушными силами… Осуществление указанного плана возложено на военного министра Макнамару. Конкретная дата начала операции еще не намечена, хотя речь идет о ближайших месяцах»[563].

Важную роль в принятии советским руководством решения о создании военной базы на Кубе играли также соображения стратегического характера, а именно: стремление ликвидировать отставание в ракетно-ядерных силах.

Именно в такой обстановке Совет обороны СССР 18 мая 1962 г. принял решение об оказании военной помощи Кубе и развертывании на ее территории Группы советских войск (ГСВК).

К 24 мая Генеральный штаб подготовил план создания Группы советских войск на Кубе, который получил кодовое наименование «Стратегическое мероприятие «Анадырь»». Главной задачей ГСВК было определено «обеспечение совместной обороны Республики Куба и Союза ССР», и недопущение высадки противника на территорию острова ни с моря, ни с воздуха[564].

И с 10 июня в СССР началась непосредственная реализация плана «Стратегического мероприятия «Анадырь». Подчеркнем то чрезвычайно важное обстоятельство, что это решение Советского правительства, абсолютно оправданное и с политической, и с военной точки зрения, не противоречило общепризнанным принципам и нормам международного права, а также существовавшей в то время практике межгосударственных отношений.

Отметим, что в министерстве обороны о «Стратегическом мероприятии «Анадырь» знали только 54 маршала, генерала и офицера. В полном объеме информацией о ходе реализации плана операции владели Н.С. Хрущев, Р.Я. Малиновский, М.В. Захаров, секретарь Совета обороны СССР генерал армии С.П. Иванов. Степень секретности операции «Анадырь» была столь высока, что, по признанию бывшего в то время председателем КГБ при СМ СССР В.Е. Семичастного, он «не был в нее посвящен и узнал об этом позже, причем не официальным путем, а через каналы военной контрразведки». Даже начальник ГРУ генерал армии И.А. Серов не входил в число лиц, посвященных в план «стратегического мероприятия «Анадырь»[565].

Обеспечение секретности и скрытности проведения переброски войск на Кубу, организацию деятельности военных контрразведчиков (они прибыли на Кубу уже 14 июля), а также доклады Совету министров и в Президиуму ЦК КПСС об обстановке в мире в связи с вероятностью возникновения вооруженного конфликта, в КГБ курировал первый зампред КГБ П.И. Ивашутин.

Абсолютно скрытно для вероятного противника, первый эшелон советских войск прибыл на Кубу уже 26 июля и приступил к оборудованию стартовых позиций баллистических ракет Р–12 и Р–14, взлетно-посадочных полос для истребительной и бомбардировочной авиации, позиций ПВО, складов и военных городков.

И, несмотря на наличие у ЦРУ разведывательной сети на Кубе, вдоль маршрутов длинных морских коммуникаций, вовлечение в подготовку транспортных караванов (всего было задействовано свыше 130 только советских судов), десятков тысяч советских военнослужащих и гражданских специалистов, американская разведка просмотрела переброску на Кубу многотысячного воинского контингента и новых классов вооружений.

4 сентября 1962 г. Дж. Кеннеди выступил с специальным заявлением, в котором заявил: «Факты свидетельствуют, что Хрущев строит на Кубе оборонительные объекты и ничего более. Он заверил, что администрация держит этот вопрос под контролем и будет продолжать знакомить общественность с новой информацией немедленно по мере ее поступления и после тщательной проверки»[566].

Необходимо добавить, что в то время США усиленно пропагандировали тезис о том, что современные технические средства, в частности, авиаразведка (космическая разведка появится чуть позднее), позволяют решать разведывательные задачи в полном объеме, не прибегая к использованию агентов. В этот сомнительный тезис, к сожалению, поверили и некоторые высокопоставленные советские должностные лица.

Следует особо подчеркнуть, что американские историки и вслед за ними и их российские эпигоны, совершенно сознательно разрывают хронологическую последовательность и логику развития событий тех дней, чтобы вывести США из-под критики за провоцирование Карибского кризиса, и возложить одностороннюю ответственность за его возникновение исключительно на Советский Союз. Тем не менее, лишь в октябре 1962 г., уже располагая информацией о наличии советских войск на Кубе, президент Кеннеди отказался санкционировать начало завершающего этапа операции «Мангуста». Подчеркнем в этой связи, что 1 марта 1993 г. газета «Бостон глоб» опубликовала секретный доклад, подготовленный адмиралом Р. Деннисоном в 1963 г. и всецело посвященный событиям кубинского кризиса. В докладе указывалось, что разработка планов авианалета и вторжения на Кубу или сочетания того и другого, была закончена, и войскам был отдан приказ о готовности номер один к началу осуществления операций между 8 и 12 октября[567]. Обратим внимание на эти указанные в сообщении даты, которые раскрывают цинизм современной американской историографии Карибского кризиса.

В связи с подготовкой высадки на Кубу, по просьбе министра обороны Р. Макнамары, Дж. Кеннеди разрешил возобновить полеты самолетов-разведчиков U–2. До 5 сентября полёты выполнялись ЦРУ, однако с 14 октября их начали осуществлять ВВС США (всего с 4 октября по 8 ноября средствами ПВО Кубы были зафиксированы 124 разведывательных полета авиации США, некоторые из которых совершались на сверхмалой высоте 100–300 метров). И первый же из возобновленных разведывательных полетов принес неожиданное открытие, поразившее сначала аналитиков ЦРУ, а затем — Пентагон и президента США. На полученных аэроснимках аналитики ЦРУ уверено идентифицировали ракеты средней дальности Р–12. Фотографии пусковых установок и советских ракет, а также результаты их дешифровки и выводы аналитиков ЦРУ, были 16 октября доложены Дж. Кеннеди.

18 октября в Белом доме состоялось первое заседание кризисного штаба в составе вице-президента США Л. Джонсона, госсекретаря Д. Раска, министров обороны Р. Макнамары и юстиции Р. Кеннеди, директора ЦРУ Дж. Маккоуна. В дальнейшем он получил наименование Исполнительного комитета Совета национальной безопасности. Его целью являлось принятие политических решений на основании поступивших разведывательных данных о наличии советских ракет, способных поражать цели на территории США.

Когда представители ЦРУ, вспоминал Р. Кеннеди, «разъяснили нам значение сделанных с самолета U–2 снимков, нам стало ясно, что все советские заверения были ложью… Хрущев нас обманул, но мы и сами себя одурачили. Ни один из членов правительства ни разу не указал президенту Кеннеди на то, что военная помощь, оказываемая русскими Кубе, может включать и ракеты. Президент неоднократно обращался к разведывательному управлению, запрашивая точную оценку положения, вытекающего для Соединенных Штатов из наращивания на Кубе военного потенциала. В 1962-м году президенту было представлено четыре рапорта о положении на Кубе и в районе Карибского моря. В каждом из них, как и в прогнозе событий в национальном масштабе, разведывателные органы выражали мнение, что русские наступательным оружием Кубу снабжать не станут. Последний рапорт перед собранием 16-го октября был датирован 19-м сентября. В нем президенту сообщалось, что, после всестороннего обсуждения и исследования вопроса, американская разведка пришла к заключению, что Советский Союз отнюдь не намерен превращать Кубу в стратегическую базу. В этом рапорте указывалось на то, что и в прошлом русские ничего подобного не предпринимали в союзнических странах, а в данном случае они конечно знают, что риск репрессивных мер со стороны Соединенных Штатов слишком велик.

Позднее, анализируя события в прошлом, мы удостоверились в том, что кое-какие донесения с Кубы, поступившие в сентябре, уже содержали указания на наличие ракет…»[568].

В ходе заседания был поставлен вопрос о возможности нанесения авиационного удара по обнаруженным стартовым ракетным позициям. На прямой вопрос президента министр обороны Макнамара ответил, что он не может гарантировать стопроцентного уничтожения целей. И при этом он предположил, что на Кубе могут находиться и другие ракеты, дислокацию которых американская разведка еще не выявила. (В 1962 г. для ЦРУ и Пентагона так и осталось секретом, что к этому моменту на Кубу уже были доставлены 94 из 164 планировавшихся ядерных зарядов, в том числе для оперативно-тактических ракетных комплексов «Луна-М», о чем Р. Макнамаре станет известно только в 1992 г. на конференции, посвященной истории Карибского кризиса в Гаване).

В начале октября 2012 г. на сайте Архива национальной безопасности США (исследовательского подразделения крупнейшего университета им. Дж. Вашингтона), была размещена очередная серия рассекреченных документов Пентагона, Государственного департамента, ЦРУ и Объединенного комитета начальников штабов (ОКНШ), касающихся Карибского кризиса. Главным апологетом авиаудара по Кубе выступал председатель ОКНШ генерал М. Тейлор[569].

Комментируя эту публикацию (а многие американские документы по-прежнему оставались не рассекречеными и через 50 лет после описываемых событий), старший аналитик архива Национальной безопасности У. Бёрр подчеркивал, что эти документы подтверждают: на Кеннеди оказывалось колоссальное давление со стороны военных, некоторые из которых «вели себя неуважительно по отношению к президенту США и позволяли себе высказывать возмутительные вещи».

Опубликованные в 2012 г. документы Пентагона раскрывают подробности «планов дезинформационных операций с целью создать у Москвы и Гаваны ложное впечатление о готовности США нанести удар по Кубе в любую минуту с тем, чтобы держать противника в постоянном напряжении и заставлять его тратить драгоценные ресурсы»[570].

21 октября о сложившейся ситуации вокруг Кубы Кеннеди проинформировал британского посла и решил проинформировать командование НАТО.

За час до обращения к нации с объявлением об установлении морской блокады Кубы посол СССР А.Ф. Добрынин был вызван в Государственный департамент, где, вместе с текстом официальной ноты, ему был вручено и личное послание Дж. Кеннеди Н.С. Хрущеву.

22 октября президент Кеннеди обратился к нации. Но данное послание в равной мере было адресовано и главам других государств, и в первую очередь — советскому руководству. В тот же вечер в Москву ушла следующая шифртелеграмма резидента КГБ в Вашингтоне «Фомина» — Феклисова:

«Правительство США после двухдневного обсуждения приняло решение о введении военно-морской блокады Кубы. В своем выступлении Кеннеди сослался на якобы создаваемые Советским Союзом ракетные базы на территории Кубы, на поставку им ракет и бомбардировщиков, способных нести ядерные заряды. В связи с этим президент США изложил программу своего правительства:

1. На все перевозки военного оборудования на Кубу устанавливается строгий карантин.

2. Усиление контроля за положением на Кубе и укреплением вооруженных сил.

3. Любая атака со стороны Кубы будет рассматриваться как атака со стороны СССР и вызовет соответствующие ответные действия со стороны США.

4. Эвакуация с базы Гуантанамо семей американских солдат и посылка туда подкреплений.

5. С целью обсуждения вопроса о советской угрозе странам Западного полушария немедленно провести консультации в ОАГ.

6. Потребовать срочного созыва заседания Совета Безопасности, на котором американцы намерены потребовать ликвидации вооружений наступательного типа под контролем ООН. Председатель Совета Безопасности (представитель СССР) намерен созвать заседание Совета Безопасности 23 октября.

7. Президент намерен обратиться с посланием к Н.С. Хрущеву с просьбой прекратить поставку оружия наступательного типа на Кубу и улучшить отношения между СССР и США.

Первая реакция дипломатов ООН на заявление Кеннеди сводится к тому, что США показывают себя в качестве инициатора обострения международной обстановки. При этом США преследуют цель не допустить развития кубинской революции и парализовать накануне выборов обвинения противников Кеннеди в нерешительности. Дипломаты стран-участниц НАТО недовольны односторонним решением правительства США без предварительных консультаций. Делегаты арабских стран считают, что заявление Кеннеди даст им возможность усилить борьбу с Израилем, которому американцы обязались поставить ракетное вооружение и, возможно, заявить об установленной военной блокады Израиля.

В связи с обострением обстановки в США резидентура провела следующие меры: все сотрудники проинструктированы о соблюдении конспирации в работе с агентурой и доверительными связями; оперативный состав направлен на получение секретной информации о политике США в отношении Кубы; приняты меры к усилению охраны здания представительства и повышению бдительности советской колонии»[571].

23 октября Советское правительство выступило с официальным заявлением, в котором подчеркивалось: «… Империалистические круги США пытаются диктовать Кубе, какую политику она должна проводить, какие порядки следует устанавливать у себя дома, какое оружие она должна иметь для своей обороны. Но кто дал право Соединенным Штатам брать на себя роль вершителя судеб других стран и народов?… Правительство США присваивает себе право требовать, чтобы государства отчитывались перед ним, как они организуют свою оборону, докладывал, что везут на своих судах в открытом море. Советское правительство решительно отвергает подобные притязания. Наглые действия американского империализма могут привести к катастрофическим последствиям для всего человечества, чего не желает ни один народ, в том числе и народ США… Советское правительство сделает все от него зависящее, чтобы сорвать агрессивные замыслы империалистических кругов США, отстоять и упрочить мир на земле».

С 23 по 28 октября в двух столицах шли не только энергичные поиски оптимальных политических решений, но и интенсивный обмен официальными и личными посланиями между Кеннеди и Хрущевым, причем обеими сторонами продолжал использовать и конфиденциальный канал «прямой связи».

23 октября в Москву было отправлено следующее сообщение А.С. Феклисова: «По словам Винера — сотрудника американской миссии (при ООН — О.Х.), — выступление Кеннеди рассчитано на то, чтобы доказать простому американцу, что правительство Кеннеди может успешно противостоять советскому нажиму и тем самым повысить престиж президента и его партии в глазах избирателей. В то же время американцы рассчитывают с помощью шантажа и нажима добиться поддержки своей политики со стороны стран Латинской Америки в случае применения силы в борьбе с Кубой. В этой связи в прессе, радио и по телевидению США, а также в кулуарах ООН ведется небывалая по своим масштабам антисоветская пропаганда, цель которой — доказать наличие угрозы со стороны СССР и Кубы для США и всех стран Латинской Америки. В то же время, делается попытка показать, что принимаемые американцами меры направлены на обеспечение безопасности прежде всего стран Латинской Америки… На 24 октября с.г. назначена премьера антисоветского фильма «Мы похороним вас», цель которого доказать американцу агрессивность советской политики, направленной на установление мирового господства».

По результатам встречи Большакова с представителем Р. Кеннеди в Центр было отправлено срочное донесение, в котором обращалось внимание на три обстоятельства:

— в США уверены, что на Кубе имеются советские ракеты среднего радиуса действия;

— администрация Кеннеди готова пойти на компромиссное урегулирование противоречий;

— президент США предлагает привлечь к урегулированию кризиса наблюдателей ООН и просит на это время приостановить продвижение новых советских судов с оружием к берегам Кубы[572].

24 октября резидент КГБ Феклисов направил в Москву следующую шифртелеграмму, с которой были ознакомлены председатель Совета министров и первый секретарь ЦК КПСС Н.С. Хрущев, министры обороны Р.Я. Малиновский и иностранных дел А.А. Громыко, некоторые другие члены высшего руководства страны:

«23 октября представитель Пентагона А. Сильвестр сообщил иностранному дипломату, что в операции по блокаде Кубы участвует 80 % кораблей второго флота США, в том числе авианосцы, крейсера, эсминцы и подводные лодки, объединенные в специальную группу под условным названием «Ударное подразделение 136». Пентагон отдал приказ командованию группы пропускать советские суда на Кубу с техническими специалистами, при отсутствии запрещенных грузов…».

Для советского военного и политического руководства безусловную ценность представляла и американская оценка ситуации, изложенная союзникам по НАТО, полученная от резидента в одной из европейских стран: «На заседании Совета НАТО 22 октября с.г. бывший государственный секретарь США Ачесон в своем выступлении остановился главным образом на том, что в течение самых последних недель или, может быть в течение последних нескольких дней, американцы установили, что размещаемое Советским Союзом на Кубе оружие носит наступательный характер… Эти ракеты могут поразить объекты, расположенные почти на всей территории США, в зоне Панамского канала и на части Канады. Размещение этих ракет на Кубе может привести к резкому изменению соотношения сил. Отныне эти ракеты представляют прямую угрозу США. Некоторые из стартовых площадок уже готовы, строительство других продолжается… Затем Ачесон сообщил о мерах, принятых правительством США. Американский флот через 24 часа будет останавливать и проверять каждое судно, которое, по его мнению, везет оружие на Кубу.

Ачесон добавил, что Запад вступает в фазу дипломатической и военной напряженности. Он не исключает, что советские суда более или менее добровольно дадут потопить себя американским флотом. Возможно, также будет использовано оружие, размещенное на Кубе. Было бы удивительно, если бы СССР не предпринял ответных мер в Берлине. Американские войска во всем мире, кроме зоны НАТО, приведены в боевую готовность»[573].

После очередного заседания Исполкома 26 октября 1962 г., на котором президент США отдал приказ приступить к разработке операции по высадке американских войск на Кубу, он попросил брата встретиться с советским послом и Г.Н. Большаковым. Обоим из них Р. Кеннеди сообщил, что кризис обостряется, и что на президента США оказывается сильное давление за немедленное начало военной операции против Кубы. После посещения посольства, Кеннеди позвонил Большакову и подъехал к его дому. Министр и советский дипломат говорили прямо в машине. Роберт повторил, сказанное ранее послу, и добавил, что его брат не хочет столкновения. Однако президент, начавший морскую блокаду Кубы, «стал пленником собственных действий», и, помимо его воли, может случиться непоправимое… Р. Кеннеди подчеркнул, что президенту «невозможно будет сдержать военных в ближайшие сутки, если не поступит позитивного сигнала из Москвы».

Разумеется, слова Кеннеди были незамедлительно переданы в Москву. Встреча с ним 26 октября стала последней в «конфиденциальной миссии» Г.Н. Большакова. Впоследствии они встречались еще несколько раз, но уже не касались вопросов «большой политики».

По инициативе Дж. Кеннеди, 26 октября к конфиденциальным переговорам с Кремлем был привлечен резидент КГБ СССР в Вашингтоне А. С. Феклисов. 22 октября советника посольства СССР «Фомина» — Феклисова попросил о встрече известный политический обозреватель телеканала Эй-би-си Дж. Скали. После ряда зондажных бесед, 26 октября Скали, как он выразился, «по поручению высшей власти», передал «Фомину» американские предложения по урегулированию конфликта. Поясняя, по просьбе Александра Семеновича, кого он имеет в виду под «высшей властью», Скали торжественно отчеканил: президента Соединенных Штатов Америки Джона Фитцжеральда Кеннеди. При этом Скали подчеркнул, что президент США «не хочет войти в историю как второй Тодзио» и добивается разрешения кризиса мирным путем».

Американские предложения были приняты в Москве, и на следующий день, 27 октября, Н.С. Хрущев официально признал факт наличия советских ракет на Кубе и согласился на их эвакуацию под международным контролем, однако — на особых условиях, которые имели конфиденциальный характер и не были включены в официальный документ об урегулировании конфликта. Это касалось обязательств США по демонтажу американских ракет в Турции и отказе от их развертывания в Италии и Японии.

Необходимо подчеркнуть, что первые лица администрации Кеннеди стремились сохранить в тайне американские инициативы по деэскалации кризиса, переданные Москве через Скали и подтвержденные Р. Кеннеди. Необходимость соблюдения «конфиденциальность» взаимных обязательств и договоренностей в то время, хорошо понимали в Москве: она была необходима президенту Кеннеди для «сохранения лица» в период предстоящей избирательной кампании.

В устном послании президенту Кеннеди Хрущев 30 октября 1962 г. прозорливо подчеркивал: «К общему нашему удовлетворению, мы перешагнули, может быть, даже через самолюбие. Видимо, найдутся такие бумагомаратели, которые будут выискивать блох в нашей договоренности, копаться, кто кому больше уступил. А я бы сказал — мы оба уступили разуму и нашли разумное решение, которое дало возможность обеспечить мир для всех, в том числе и тех, которые будут пытаться что-то выискивать»[574].

На Западе, особенно в США, события осени 1962 г. окружены множеством мифов. Их общий смысл сводится к тому, что «хорошая» держава обязательно должна выиграть и выйти победителем. А суть этого исторического сюжета интерпретируется как стремление «агрессивного и нахального» Хрущева давить на интеллигентного и мягкого Кеннеди, для чего и была предпринята попытка создания военной базы на Кубе. Но Дж. Кеннеди преобразился и «показал Советам железный кулак». А Хрущев испугался и приказал убрать ракеты с Кубы. Как мы, однако, показали выше, факты свидетельствуют прямо об обратном.

Отсюда — и многочисленные натяжки, искажения и прямое их замалчивание фактов. Естественно, эти мифы не могут не влиять и на российских граждан. О принятии такой капитулянтской позиции свидетельствует следующее суждение одного из авторов, писавшего о Карибском кризисе: «Советское правительство предложило вывести с Кубы наше оружие в обмен на невмешательство [США] в дела Кубы и сохранение суверенитета этой страны»[575].

В нашей стране события Карибского кризиса тоже имеют преимущественно негативную оценку, как мнимые «проигрыш и унижение СССР», причиной чего стал, якобы, «авантюризм и волюнтаризм» Н.С. Хрущева, о чем на октябрьском (1964 г.) Пленуме ЦК КПСС прямо заявил его недавний выдвиженец А.Н. Шелепин. Некоторые отечественные источники, вслед за иностранными, говорят об «односторонней вине СССР» в возникновении этого международного конфликта.

Каковы же, по нашему мнению, общие итоги и уроки Карибского кризиса? Главный итог Карибского кризиса для всего мира состоял в том, что руководящие круги США внезапно осознали, что в мире появилась вторая сверхдержава — Советский Союз. И что отныне Вашингтону предстоит планировать, готовить и осуществлять свои внешнеполитические акции именно с учетом данного факта, с учетом позиций СССР по важнейшим международным вопросам.

Принятое на себя администрацией США обязательство не вторгаться на Кубу соблюдалось даже после гибели президента Дж. Кеннеди в ноябре 1963 г. в Далласе. Как известно, режим иных санкций, введенных США против Кубы, просуществовал 62 года — только 17 декабря 2014 г. президент Б. Обама объявил об их отмене и восстановлении дипломатических отношений с Гаваной.

К непосредственным итогам Карибского кризиса также с полным правом можно отнести и установление прямой «горячей линии» телефонной связи между руководителями двух мировых держав, между Белым домом и Кремлем, о чем была достигнута договоренность в ходе переговоров в Женеве 20 июня 1963 г.

Еще одним важным итогом и результатом Карибского кризиса стало заключение в последующие годы международных Договоров о запрете ядерных испытаний в трех средах (1963 г.), о нераспространении ядерного оружия (1964 г.), начало переговоров по сокращению запасов оружия массового поражения.

Непосредственным результатом этого кризиса для СССР стало обнаружение в Атлантическом океане американской разведывательной системы SOSUS (Sound Surveillance System, системы донных микрофонов), предназначенной обнаруживать и отслеживать перемещение подводных целей, о чем американцы до сих пор предпочитают не вспоминать в открытой печати.

А все это в совокупности требовало пересмотра всей внешнеполитической доктрины США. Официально новая внешнеполитическая доктрина США была провозглашена новым президентом США Л. Джонсоном 23 мая 1964 г. Ее целью было объявлено «ослабление международной напряженности и устранение опасностей, связанных с «холодной войной» между государствами, придерживающимися различных идеологий».

О.М. Хлобустов

Генерал Серов и «Тайные дневники первого председателя КГБ»

«Мы по праву гордимся славными страницами истории ваших ведомств, — подчеркнул Президент Российской Федерации В.В. Путин на встрече с руководителями спецслужб России 20 декабря 2020 г. — Наша общая задача — противостоять любым попыткам переписать историю, в том числе замолчать или исказить роль отечественных спецслужб в разгроме нацизма, в целом в обеспечении национальной безопасности, национальных интересов нашей страны»[576].

Попытки искажения истории, ложные мифы встречаются и в мемуарах бывших сотрудников спецслужб нашей страны. Отдельные попытки сознательного искажения исторических фактов, конкретных обстоятельств и событий, содержатся, в частности, и в мемуарах первого председателя КГБ при СМ СССР И.А. Серова, публикация которых в мае 2016 г. вызвала немало как досужих споров в обществе, так и профессиональных дискуссий среди историков[577].

В мемуарах содержатся и невольные искажения, связанные как с невозможностью для мемуариста обратиться за помощью к госрахивам, так и с особенностями избирательности человеческой памяти, на что неоднократно обращал внимание читателей публикатор мемуаров А.Е. Хинштейн[578].

В тоже время, нельзя не согласиться с мнением М.Ю. Мягкова, обоснованно отмечавшего, что «благодаря этим мемуарам мы получили новые свидетельства о нашей героической и трагической эпохе, взлетах и падениях ее действующих персонажей»[579].

Однако и подобное мнение не исключает необходимости конретно-содержательного анализа и оценки приводимых И.А. Серовым фактов. Тем более, что и А.Е. Хинштейн указывает на многочисленные хронологические и фактологические неточности мемуариста.

Воспоминания И.А. Серова, писавшиеся в 1960-е — 1970-е гг., хронологически охватывают период с января 1939 г. по 1965 г. Поскольку биография Ивана Александровича в целом хорошо известна, мы остановимся только на некоторых сюжетах, связанных с его руководством КГБ при СМ СССР в 1954–1958 гг., которые он считал самыми важными в своей профессиональной карьере[580].

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 13 марта 1954 г. был образован Комитет государственной безопасности при Совете министров СССР. В тот же день первым председателем КГБ был назначен кандидат в члены Центрального комитета КПСС генерал-полковник И. А. Серов, бывший с 22 апреля 1946 г. заместителем, а затем и первым заместителем министра внутренних дел СССР. Главную роль в этом назначении сыграла длительная личная известность Серова Хрущеву по совместной работе в 1939–1941 гг. на Украине.

Необходимо, однако, подчеркнуть, что, вопреки уверениям публикатора и комментатора мемуаров А.Е. Хинштейна, за исключением двух периодов, с 2 сентября 1939 г. по 17 апреля 1941 г. (нарком внутренних дел Украинской ССР), и с сентября 1944 г. по 9 мая 1945 г. (уполномоченный НКВД СССР по 1-му Белорусскому фронту), Серов не имел непосредственного отношения к руководству разведывательной или контрразведывательной деятельностью органов безопасности. С февраля 1941 г. он являлся, по сути, «генералом для поручений» при наркоме внутренних дел СССР, приобретя значительный опыт командно-штабной и организационной работы.

В своих мемуарах И.А. Серов неоднократно подчеркивал, что в своей работе «преследовал государственные интересы, а не личные»[581]. Однако многие утверждения мемуариста не соответствуют действительности. Вследствие личной неприязни к В.С. Абакумову, он писал, что на особые отделы фронтов «были Абакумовым назначены малограмотные особисты, как в общеобразовательном плане…, так и в военном ничего не знают… Раз они не могут организовать как следует работу по выявлению шпионов и диверсантов в частях и в тылу войск, то все это должны чем-то восполнить, чтобы «показать» видимость и работы и «свои успехи»[582].

Отметим, что во вновь образованные в составе НКВД СССР 19 июля 1941 г. органы военной контрразведки (особые отделы), направлялись кадры, прошедшие специальную подготовку, на которую направлялись преимущественно офицеры РККА, уже имевшие боевой опыт. При этом только Высшая школа НКВД СССР за годы войны подготовила для органов военной контрразведки Действующей армии 1 943 оперативных сотрудника. Курсы подготовки военных контрразведчиков (с ноября 1943 г. — Школа Главного управления контрразведки Народного комиссариата обороны «Смерш») в Новосибирске в 1941–1945 г. подготовили еще около 4 тыс. сотрудников.

Также подчеркнем, что приказом И.В. Сталина в июне 1943 г. «для подготовки и переподготовки оперативного состава органов «Смерш» были образованы еще 4 постоянные школы со сроком обучения от 6 до 9 месяцев. Первоначальный штат курсантов устанавливался в 1750 человек, но в дальнейшем он был увеличен за счет как создания новых школ, так и расширения контингентов обучаемых.

Вследствие отмеченных обстоятельств, с середины 1943 г. Главное управление контрразведки НКО «Смерш» стало основным поставщиком контрразведывательных сведений для Государственного комитета обороны, что не могло не сказаться на авторитете его руководителя В.С. Абакумова. Именно по этой причине многие офицеры «Смерш» в конце 1940-х гг. были назначены на руководящие должности в различных подразделениях Министерства государственной безопасности СССР, что роковым образом сказалось на их судьбе после ареста 12 июля 1951 г. Абакумова. Однако впереди были новые волны не вполне объективной критики и дискредитации органов безопасности 1953 и 1956 гг. Так, в результате организованной И.А. Серовым «чистки», не скомпрометированными остались лишь три начальника управлений военной контрразведки «Смерш» фронтов, принимавшие участие в Параде Победы на Красной площади Москвы 24 июня 1945 г.: Н.И. Железников, Д.И. Мельников и П.И. Ивашутин.

В мемуарах Серова нет ни малейшего упоминания о стратегии и тактике «холодной войны» против СССР, что свидетельствует как о его личной недооценке этого обстоятельства, так и о его неспособности привлечь внимание политического руководства страны к этой проблеме. Даже несмотря на явные успехи и достижения КГБ при СМ СССР в противоборстве с нею[583].

Серов также лично свидетельствует, что, будучи председателем КГБ, не интересовался докладами разведки НКВД-НКГБ об агрессивных приготовлениях Германии в 1940–1941 гг., и причинами игнорирования этой информации высшим военно-политическим руководством СССР, что являлось одним из краеугольных вопросов обеспечения безопасности страны[584]. Хотя в известных ему мемуарах Г.К. Жукова «Воспоминания и размышления», опубликованных в 1968 г., этим вопросам уделено было немалое внимание.

Мемуары Серова изобилуют многочисленными характеристиками лиц, с которыми ему приходилось работать, при этом они далеко не всегда объективны. Так, он писал: «[По оперативной] работе взял заместителем Ивашутина, бывшего следователя по особо опасным делам округа с неоконченным высшим образованием. В оперативной работе не силен, в разведке совсем не кумекает. Но выбирать было не из кого»[585].

Отметим, что назначение заместителей и первых заместителей председателя КГБ являлось исключительной прерогативой ЦК КПСС. К тому же П. И. Ивашутин, как и И.А. Серов, был призван в органы НКВД в январе 1939 г., никогда не был «следователем по особо опасным делам», находясь на руководящих должностях в военной контрразведке. Будучи с января 1956 г. первым заместителем председателя КГБ при СМ СССР, курировал многие оперативные вопросы, включая и разведывательную работу ПГУ, а нередко и исполнял обязанности председателя КГБ.

На приведенную выше характеристику, безусловно, повлияла личная неприязнь Серова к Ивашутину, который не только был представителем КГБ при СМ СССР в правительственной комиссии по расследованию предательства О.В. Пеньковского в феврале 1963 г., но и сменил Серова на посту начальника ГРУ, став не только самым многолетним (до июля 1987 г.), но и легендарным руководителем военной разведки СССР.

Воспоминания Серова также подтверждают хорошо известный историкам факт, что органы КГБ постоянно информировали о своей работе ЦК КПСС. В частности, Серов регулярно докладывал Президиуму ЦК КПСС по различным вопросам, хотя нередко получал в ответ «Не суйтесь не в свои дела!»[586].

14 февраля 1956 г. в Большом Кремлевском дворце начал свою работу ХХ съезд КПСС, ставший, в силу целого ряда причин, одной из рубежных дат в истории нашей страны в ХХ в. А 25 февраля состоялся закрытый доклад делегатам съезда «О культе личности И.В. Сталина и его последствиях». Следует сразу пояснить, что, текст доклада Н.С. Хрущева в качестве закрытого письма ЦК КПСС в начале марта был разослан во все партийные организации и зачитывался на собраниях партийно-советского актива. Таким образом, с его содержанием познакомились десятки миллионов советских граждан. Был он, в несколько сокращенном варианте, отправлен для ознакомления и руководству зарубежных коммунистических партий. И именно по этой причине вскоре стал достоянием всего мира: 4 июня 1956 г. его текст был одновременно опубликован в США Государственным департаментом и газетой «Нью-Йорк таймс», а затем начал зачитываться в передачах контролировавшихся ЦРУ радиостанций «Свобода» и «Свободная Европа».

Как вспоминал заместитель председателя КГБ при СМ СССР в 1956–1959 гг. генерал-полковник С.С. Бельченко, чекисты, имевшие пятнадцатилетний стаж службы в органах госбезопасности, были ошеломлены содержанием доклада Н.С. Хрущева не менее других наших сограждан. Они обоснованно полагали, что за этим могли последовать серьезные события в стране. Как это и произошло, в марте 1956 г. в Тбилиси, где возникли массовые беспорядки.

Естественно, что многие положения «секретного» доклада Н.С. Хрущева делегатам съезда или их интерпретации, начали активно использоваться в антисоветской и антикоммунистической пропаганде как за рубежом, так и в СССР, других социалистических странах, что привело к серьезным политическим кризисам осени 1956 г. в Польской Народной Республике и Венгерской Народной Республике.

Для борьбы с «народным восстанием» в Венгрии И.А. Серов выезжал в Будапешт лично во главе большой группы руководящих работников КГБ.

О реализации партийных установок ХХ съезда и постановления «О преодолении последствий культа личности Сталина» И.А. Серов докладывал в ЦК КПСС в июне 1957 г.: в КГБ «были приняты меры к очищению чекистских кадров от лиц, не внушающих политического доверия, нарушителей социалистической законности, от карьеристов, выполнявших вражеские установки, морально неустойчивых и малограмотных работников. Из органов госбезопасности было уволено более 18 тыс. человек как неспособных обеспечить выполнение поставленных перед органами КГБ задач. В том числе более 2 300 сотрудников за нарушение советской законности, злоупотребление служебным положением и аморальные проступки. Кроме того, за дискредитацию органов госбезопасности 40 бывших ответственных работников органов госбезопасности были лишены генеральских званий…

Из центрального аппарата Комитета госбезопасности было уволено около 2 тыс. сотрудников, из них значительное количество за нарушение советской законности и по служебному несоответствию. Из числа уволенных 48 являлись начальниками отделов и выше. Заменены почти все руководящие работники главных управлений, управлений и отделов центрального аппарата. На эти должности более 60 человек направлены ЦК КПСС с руководящей партийной и советской работы… В 1955 г. штатная численность органов была дополнительно сокращена на 7 678 единиц и 7 800 офицеров переведено на положение рабочих и служащих».

В цитировавшейся записке Серова в ЦК КПСС отмечается, что в результате предпринятых мер значительно улучшился качественный состав кадров органов госбезопасности: «В настоящее время около 80 процентов сотрудников имеют высшее и среднее образование… Внимание всего руководящего состава и партийных организаций органов госбезопасности в настоящее время направлено на воспитание сотрудников в духе беспредельной преданности Коммунистической партии и ее Центральному Комитету, на привитие оперативным работникам высокой дисциплины, самоотверженности при выполнении специальных заданий, на постоянное совершенствование их чекистского мастерства, необходимого для борьбы с врагами нашей Родины… …Органы госбезопасности за последние три года вскрыли ряд антисоветских групп, проводивших подрывную работу и поддерживавших связь с некоторыми иностранными посольствами в Москве… Враждебные действия и враждебная пропаганда разведок капиталистических государств вызвали надежду на восстановление капиталистического строя у скрытых врагов социализма, которые после венгерских событий несколько оживились и активизировали свою деятельность… ведут работу против партии, используя в этих целях неустойчивых и политически незрелых лиц из числа рабочих, интеллигенции, молодежи, призывая их к борьбе против советской власти…

Органы госбезопасности с помощью партийных, комсомольских и профсоюзных организаций бдительно следят за происками враждебных элементов и, в соответствии с законами советской власти, своевременно пресекают их преступные действия»[587].

Вспоминая о ставшем для него судьбоносным заседании Президиума ЦК КПСС 3 декабря 1958 г., где решился вопрос о его назначении начальником Главного разведывательного управления Генерального штаба СССР, И.А. Серов цитирует слова Н.С. Хрущева: «Претензий у Президиума к товарищу Серову никаких нет, работал хорошо и я об этом ему сказал. Мы ему сохраним оклад и все, чем он пользовался…»[588]. Однако, будучи человеком честолюбивым и амбициозным, И.А. Серов считал новое назначение своим понижением и был им недоволен.

Вопреки его заявлениям, что все годы службы он «преследовал государственные интересы», Серов явно стремился вернуть, как ему казалось, утраченное расположение Хрущева. В этой связи неосведомленного читателя не может не заинтересовать адресованное в ЦК КПСС предложение Серова о создании объединенной разведывательной службы за счет слияния военной и внешней разведки КГБ, равно как и удивить его отклонение без внятного объяснения причин[589].

Следует пояснить читателям, что такой опыт подобной объединенной разведслужбы в СССР уже имелся, когда в 1947–1951 гг. первоначально при Совете министров, а с 1949 г. — при Министерстве иностранных дел, существовал Комитет информации (КИ). Причем военная разведка вернулась в структуру Генерального штаба уже в 1949 г., а в ноябре 1951 г. внешняя разведка была возвращена в систему Министерства государственной безопасности, где было воссоздано Первое главное управление. Напомним при этом, что сам И.А. Серов в это время служил в МВД, и несмотря на весьма высокий пост, мог быть лишь крайне поверхностно осведомлен о деятельности КИ[590]. Так что «инновация» Серова на деле была «хорошо забытым старым», и, безусловно, таила в себе немало уже экспериментально доказанных минусов, что объясняет ее отклонение, хотя сам мемуарист винит в этом исключительно «происки недоброжелателей».

Считая себя «незаслуженно наказанным» в связи с предательством О. В. Пеньковского и его арестом КГБ 10 октября 1962 г., Серов в своих мемуарах, сам того не подозревая, демонстрирует очевидное непонимание задач и методов деятельности контрразведки. Тем не менее, Серов все же признает, что грубо отметал все обращенные к нему просьбы о содействии недавних коллег с Лубянки в связи с оперативной разработкой Пеньковского. А ведь за содействием непосредственно к нему обращались председатель КГБ В.Е. Семичастный, хорошо известные ему начальники 2-го Главного управления О.М. Грибанов и 3-го Главного управления А.М. Гуськов. И именно позиция Серова, которую трудно назвать «заботой о государственных интересах», и стала одной из главных претензий к начальнику ГРУ в связи с разоблачением Пеньковского[591].

А.Е. Хинштейн повторяет утверждения Серова о якобы необъективном и «чрезвычайно жестком» его наказании, тогда как А.Н. Шелепин или В.Е. Семичастный не получали подобных взысканий в случаях провалов. Следует, однако, отметить, что исходя из объективных обстоятельств дела, «без каких-либо последствий» для председателя КГБ при СМ СССР И.А. Серова также остались факты предательства в 1954 г. сотрудников разведки: П. Дерябина — в Австрии, Н. Хохлова — в Германии и супругов Петровых — в Австралии.

В своих мемуарах Серов также признает, что, по сути дела, не был информирован об оперативной разработке П. Попова[592], которая осуществлялась под руководством П.И. Ивашутина и О.М. Грибанова. Также следует отметить, что Серов чрезмерно уповая на формулу «арестовать и допросить», что свидетельствует как о явно невысоком уровне его оперативного мышления, конфликтовал со своими бывшими подчиненными по мерам в отношении разработки Пеньковского[593].

Для расследования обстоятельств измены последнего по завершению следствия, в феврале 1963 г. была образована правительственная комиссия, в состав которой от КГБ был назначен П.И. Ивашутин, по долгу службы прекрасно осведомленный о специфике функционирования как Министерства обороны, так и Генерального штаба и ГРУ. И именно ему предстояло 18 марта 1963 г. стать двадцать первым начальником Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил СССР, заменив на этом посту И.А. Серова.

Ввоенные разведчики были невысокого мнения о профессиональной подготовке Серова, «считая главным его достижением умение арестовывать, допрашивать и расстреливать… возглавляя ГРУ около пяти лет, кроме вреда делам и престижу военной разведки, его пребывание на этом посту не принесло ничего»[594].

В целом, подводя итоги деятельности И.А. Серова на посту председателя КГБ при СМ СССР, следует, на наш взгляд, отметить, что в эти годы происходит формирование КГБ как современной эффективной спецслужбы, способной противостоять разведывательно-подрывной деятельности США и их союзников. Но заслуга в этом принадлежит далеко не только Серову, но и сплоченному коллективу профессионалов, беззаветно преданных делу защиты Родины.

Основная же причина роста потенциала КГБ заключена, на наш взгляд, в его структуре и функциях, объединявших многие направления обеспечения безопасности страны: разведку, контрразведку, военную контрразведку, борьбу с терроризмом, диверсиями и вредительством, охрану государственных тайн и государственных границ СССР, раскрытие и расследование преступных посягательств, что создавало организационные, функциональные и управленческие предпосылки для достижения максимального аккумулирующего результата, вследствие известного синергетического эффекта.

А.М. Демидов

Участие органов государственной безопасности СССР в борьбе с эпидемиями в мирное время

На фоне пандемии коронавируса COVID–19 в средствах массовой информации обрела популярность проблема борьбы с эпидемиями в нашей стране. Особое внимание при этом уделяется советскому периоду отечественной истории. В связи с этим следует подчеркнуть, что с первых лет советской власти в борьбе с эпидемиями активно участвовали органы государственной безопасности — ВЧК-ОГПУ. Накопленный ими опыт этой деятельности оказался востребованным накануне и в годы Великой Отечественной войны и в послевоенное время. Особенность этой деятельности заключалась в том, что с момента получения разведывательной информации о попытках некоторых стран, в частности, милитаристской Японии и нацистской Германии, разработать и применить бактериологическое оружие, оперативная работа органов государственной безопасности строилась в направлении выявления, предупреждения и пресечения возможных акций бактериологической диверсии, особо опасного вида преступлений против мирных граждан. Даже малейшие признаки такого преступления требовали от органов государственной безопасности четкой, целенаправленной и энергичной работы, позволяющей в кратчайшие сроки вносить ясность в существо полученной первичной информации, предпринимая все меры по защите здоровья граждан.

Блестяще проведенной операцией органов КГБ при СМ СССР по участию в локализации и ликвидации очага одного из самых страшных заболеваний, которым является черная оспа, стала реализация масштабного комплекса оперативных мероприятий в январе 1960 г., результатом которой стало предотвращение вспышки эпидемии, реально угрожавшей Москве и Подмосковью.

Все началось 22 декабря 1959 г., когда в Москву рейсом «Аэрофлота» из Дели после двухнедельной командировки в Индию вернулся заслуженный московский художник А.А. Кокорекин. Вскоре он обратился к врачу с жалобами на боль в животе и повышение температуры до 39 градусов. Терапевт поставил диагноз — грипп. Вновь навестив больного и обнаружив, что боли в животе не прошли, температура также не спала, врач предположил — аппендицит. На следующий день Кокорекина осмотрел хирург, который сразу же опроверг этот диагноз и заподозрил сыпной тиф, обратив внимание, что у больного сыпь. 27 декабря Кокорекина осмотрел инфекционист. Температура у больного спала, но самочувствие ухудшилось, он начал кашлять кровью. Больного госпитализировали в инфекционное отделение Городской клинической больницы им. С.П. Боткина. 28 декабря Кокорекину стало хуже. Врачи отметили сильное покраснение кожи, появление отеков, у больного заподозрили тяжелую аллергическую реакцию на антибиотики. 29 декабря состоялся консилиум с участием всех врачей, от терапевта до гематолога и отоларинголога, диагноз был оставлен прежний. Но вечером неожиданно для лечащих врачей и всего консилиума больной умер. По результатам вскрытия была записана официальная причина смерти: геморрагическая алейкия.

Однако события последующих дней показали, что все диагнозы оказались ошибочными. Вскоре после смерти Кокорекина у контактировавших с ним лиц проявились симптомы аналогичной болезни: лихорадка, кашель и сыпь. Признаки заболевания обнаружились у одной из сотрудниц Боткинской больницы, регистрировавшей больного при его поступлении, а также у дежурного врача, проводившего первичный осмотр пациента. Заболел также мальчик, лежавший в палате этажом ниже палаты Кокорекина. Как позже предположили, ему инфекция передалась через расположенное над кроватью отверстие общей вентиляции. Следующим больным стал один из технических сотрудников больницы, который и вовсе только прошел мимо открытой двери в палату, где лежал художник. Заболели врач-отоларинголог и знакомая семьи Кокорекина, навещавшая его на дому до госпитализации[595]. Поначалу у них также подозревали грипп, затем ветрянку. И только 15 января 1960 г., когда биологический материал, взятый с кожи одного из больных, все же отправили на лабораторную диагностику в НИИ вакцин и сывороток им. И.И. Мечникова, установили точный диагноз — оспа. Таким образом, художник четыре дня лечился на дому, а госпитализирован был только за два дня до смерти; верный диагноз при вскрытии поставлен не был, он выяснился гораздо позже при обследовании других заразившихся[596]. То есть, прошло две с половиной недели, прежде чем определили, от чего на самом деле умер «нулевой» пациент Кокорекин. Объясняется это тем, что ко времени чрезвычайного происшествия о существовании страшнейшей болезни, выкашивавшей в средние века целые города, в послевоенном СССР порядком подзабыли даже врачи.

Ранее с черной оспой в стране упорно и успешно боролись. В далеком 1919 г., когда количество заболевших в стране оценивалось в 186 тыс., вышел декрет СНК РСФСР «Об обязательном оспопрививании». Через пять лет число случаев заболевания сократилось до 25 тыс., еще через пять лет — до 6094, а в 1936 г. путем всеобщей вакцинации населения оспа в СССР была уже полностью ликвидирована[597]. Врачи даже не предполагали, что оспа может вернуться и перестали брать эту опасность в расчет, а более чем двадцатилетнее отсутствие врачебной практики привело к ошибкам в постановках диагноза.

После установления точного диагноза стало ясно, что в Москве стартовал процесс распространения смертельно опасной инфекции, и огромное число людей находятся в опасности. Столица оказалась на пороге страшной эпидемии. Об этом немедленно сообщили высшему руководству страны, и в тот же день на оперативном совещании у Н.С. Хрущева был принят комплекс чрезвычайных мер, чтобы не допустить дальнейшего распространения черной оспы по городу[598]. Реализация этих мер проходила под жестким контролем председателя КГБ А.Н. Шелепина. Сотрудники органов госбезопасности и милиции наряду с медицинскими работниками стали главными исполнителями.

Прежде всего оперативный состав органов КГБ немедленно приступил к выяснению обстоятельства заражения Кокорекина и выявления всех, с кем контактировал художник, начиная с момента его прибытия в Индию. Как возможная версия не исключалась акция бактериологической диверсии.

В ходе расследования органами госбезопасности было установлено, что А.А. Кокорекин в декабре 1959 г. на полмесяца отправился в Индию, поскольку интересовался культурой страны. Там он не смог упустить возможность присутствовать на церемонии упокоения скончавшегося брахмана. Зарисовывая с натуры процесс сожжения усопшего, художник прикасался к вещам умершего и некоторые из них по дешевке приобрел здесь же на распродаже, привез их с собой и частично, вместе с сувенирами раздарил многочисленным знакомым. В ходе расследования выяснилось, что брахман умер от оспы. Так как инкубационный период вируса оспы в человеческом организме длится около двух недель, то Кокорекин совершенно не подозревал, что заразился опаснейшей болезнью[599]. Еще в полете у него начался легкий кашель, однако Кокорекин не придал этому значения. Этот кашель не привлек ничьего внимания ни в самолете, ни при прохождении пограничного и таможенного контроля. Кто обращает внимание на покашливание в зимнее время?

Во исполнение поставленных задач, используя накопленный десятилетиями оперативный опыт, сотрудники КГБ занялись поиском потенциально заражённых людей, т. е. выявлением всех, с кем контактировал Кокорекин как в Индии, по пути домой, так и по прибытии в столицу. Отслеживались все контакты. В итоге выявили и изолировали на карантин всех пассажиров и экипаж лайнера с авиарейса, которым летел Кокорекин, сотрудников таможни и погранслужбы на пункте пропуска прилетевших. Больной общался с родственниками и друзьями семьи, а те, в свою очередь, контактировали со своими друзьями и коллегами. Кроме того, Кокорекина наблюдало множество врачей разного профиля, которые после него общались с десятками других пациентов. Круг потенциально инфицированных расширялся в геометрической прогрессии. Например, одна из знакомых художника, работавшая преподавателем в вузе, успела пообщаться с ним после прилета, и после этого принимала экзамены и зачеты у нескольких групп своих студентов. Пришлось отправить на карантин и ее, и еще около двухсот юношей и девушек. В другом случае изолировали всех участников свадебного торжества, включая новобрачных.

По городу, оказавшемуся как на осадном положении, круглыми сутками ездили по установленным адресам бригады медиков в сопровождении сотрудников милиции и отвозили на карантин все новых и новых выявленных вероятных носителей инфекции. Через неделю реализации экстренных мер на больничном карантине оказалось 9342 человека. Для их размещения в инфекционных больницах ставились новые койки, несколько городских больниц были оборудованы под инфекционные. В больницах не хватало постельного белья, и специальным указом был вскрыт неприкосновенный государственный запас, предназначавшийся на случай войны[600].

В ходе выявления лиц, возможно заразившихся и являющихся в свою очередь опасными для здоровых людей, оказалось, что один из установленных «контактеров» к этому моменту успел по каким-то своим делам вылететь в Париж, но самолет еще не приземлился. Срочно пришлось пойти на беспрецедентную меру, когда органам КГБ все-таки удалось в последний момент развернуть авиалайнер, вернуть его в Москву, где потенциального разносчика инфекции и других пассажиров рейса, а также экипаж самолета отправили на карантинное обследование.

Выяснилось, что часть подарков и сувениров, привезенных Кокорекиным из Индии, проданы в комиссионные магазины на Шаболовке и Ленинском проспекте и через покупателей распространились по городу. Уже через сутки сотрудники спецслужбы установили новых хозяев вещей (немедленно конфискованных и сожженных), а также других покупателей, посетителей и продавцов, которые были отправлены на изоляцию в Боткинскую больницу. Отныне это медицинское учреждение работало в особом режиме: выход с территории не только пациентов, но и медперсонала был строжайше запрещен. В целом и столица государства, многомиллионная Москва, была фактически изолирована от мира. Отменили все пассажирские железнодорожные и авиационные рейсы, на пригородных автомобильных трассах расставили армейские кордоны, заворачивавшие все автомашины, кроме грузовиков, везущих в город продовольствие, материалы и оборудование, необходимое для жизнеобеспечения мегаполиса.

Чтобы остановить распространение инфекции, требовалось надежно защитить от заражения все население города. Для этого избрали единственное на тот момент правильное решение — провести поголовную вакцинацию всех жителей и гостей Москвы и Подмосковья. Нужно было в кратчайшие сроки сделать прививку миллионам человек. По распоряжению правительства в течение трех дней в Московскую городскую санитарно-эпидемиологическую станцию было доставлено самолетами около 10 миллионов доз противооспенной вакцины из Томского и Ташкентского институтов вакцин и сывороток и Краснодарской краевой санитарно-эпидемиологической станции[601]. Уральские фармацевтические предприятия в круглосуточном режиме выпускали всё новые партии вакцины. Территориальные органы госбезопасности и органы КГБ на транспорте взяли под свой контроль процесс формирования, отправки и доставки спецгрузов с вакциной в Москву, своевременно устраняя возникавшие организационные и иные проблемы.

Одновременно в столице формировали медицинские бригады, в них включили врачей, фельдшеров, медсестер и студентов медицинских институтов. Почти 27 тыс. медработников на 3391 прививочном пункте и в составе 8522 выездных прививочных бригад занимались вакцинацией населения[602]. Медики по утвержденному графику планомерно посещали все квартиры, успевая за рабочую смену сделать прививки почти 200 тыс. человек. При этом прививки делали и тяжело больным, и даже умирающим от других заболеваний пациентам. К концу января 1960 г. от черной оспы были привиты свыше 5,5 миллионов москвичей и более 4 миллионов жителей Московской области[603], и не оказалось зафиксировано ни одного отказа от вакцинации, насколько высоким было тогда доверие граждан к советской медицине. Эта профилактическая акция не имела прецедентов в мировой практике.

Как видим, прививки против оспы в столице и в Подмосковье были массовыми, однако никаких официальных объявлений на этот счёт не делалось, в подавляющем большинстве своем никто толком ничего не знал. Поэтому органам государственной безопасности приходилось в те дни решать еще одну важную задачу — предотвращение негативных слухов, возбуждающих среди населения тревогу и панику с возможными политически нездоровыми проявлениями. Следует отметить, что с этой задачей органы КГБ справились также успешно. Все экстренные и жесткие меры дали желаемый результат. Вспышку черной оспы и ее дальнейшее распространение удалось затормозить. А через месяц и вовсе ликвидировать. Всего во время данной вспышки в Москве от Кокорекина заразились 19 человек: 7 родственников, 9 медицинских работников и 3 пациента больницы. От них заразились еще 23 человека и от последних — еще трое. Всего заболели 46 человек, у 33 из них болезнь протекала в легкой форме. Тяжелая форма была выявлена у 6 человек, трое из которых скончались[604].

Таким образом, для того чтобы полностью остановить распространение эпидемии властям понадобилось 19 дней, именно столько времени прошло с момента начала устранения последствий чрезвычайной ситуации до успешного завершения всех мероприятий Министерства здравоохранения и массы других организаций. Безусловно, этому способствовали слаженные совместные действия КГБ, МВД и Министерства обороны. Как и ранее, ключевым элементом в системе силовых ведомств по-прежнему являлись органы государственной безопасности, чья реакция на угрозу была мгновенной, масштабной и чрезвычайно эффективной.

В 1977 г. в Сомали был зарегистрирован последний случай заболевания натуральной оспой. В 1978 г. Всемирная организация здравоохранения объявила о полной ликвидации этого страшного заболевания. Тем не менее, обязательные прививки от оспы сохранялись в советском здравоохранении до начала 1980-х гг. В настоящее время возбудитель заболевания официально хранится только в двух лабораториях: в России («Вектор», Новосибирск) и в США (Центр контроля и профилактики заболеваний в Атланте). Но опасность возвращения натуральной оспы все еще существует. Особенно, если принять во внимание наличие массы биологических лабораторий США по всему миру, в том числе в странах бывшего СССР. Поэтому исторический опыт работы отечественных органов государственной безопасности по предотвращению эпидемических заболеваний до сих пор имеет прикладное значение.

Противник

В.В. Кашин

Агент «Джон» на службе военной разведки Франции (1919–1920 гг.)

Отечественным и зарубежным историкам были известны агентурные донесения «Джона», предназначенные некоему майору Марино, касающиеся событий Гражданской войны в России. Первым приступил к публикации секретных рапортов русский историк в эмиграции С.П. Мельгунов. С тех пор содержательные отчеты «Джона» привлекают внимание исследователей. Так, два десятка документов спецслужб недавно опубликовал и прокомментировал историк М.И. Вебер[605].

В совершенно секретных (на момент появления) материалах содержатся уникальные свидетельства участников Гражданской войны в России из различных эшелонов власти Всероссийского «омского» правительства. Сложно переоценить историческую ценность подслушанных и оперативно задокументированных разговоров с участием адмирала А.В. Колчака, генералов М.К. Дитерихса, А.Н. Пепеляева, П.Ф. Рябикова, С.А. Домонтовича и других известных людей. Если бы не «Джон», то многие субъективные оценки событий переломного периода, озвученные лидерами и военачальниками Белого движения, служащими Омского правительства и их идейными противниками растворились бы в воздухе вместе с паром изо рта. Кроме того, в агентурных сводках источниками информации стали важные иностранные персоны. Среди них: командующий Сибирской армией Р. Гайда и чешский комендант Екатеринбурга Ф. Блага, британский консул в Екатеринбурге Т. Престон и сотрудник военной миссии разведчик Л. Стевени, руководитель Французской военной миссии в Екатеринбурге полковник Лубиньяк и военный атташе Франции майор Губо.

19 опубликованных рапортов «Джона» хранятся в Российском государственном военном архиве (РГВА) в фонде 39617 «Штаб Сибирской армии». Как попали в госархив документы «тайного агента» колчаковского периода? На войне, как на войне. Они достались Красной армии в ходе военных побед над антибольшевистскими правительствами Сибири в качестве трофеев вместе с другими штабными документами бывшей Русской армии Колчака. Констатируем, что белые штабы владели частью донесений иностранных спецслужб.

Ранее на другие пять рапортов «Джона» в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) указал научному сообществу историк Н.С. Кирмель в монографии «Спецслужбы Белого движения»[606]. Указанные документы еще ждут публикации и детального анализа, однако поясним, что все они имеют оттиски штампа «Ruský zahraniční historický archiv PRAHA. Русский заграничный исторический архив ПРАГА». Известно, что после окончания Второй мировой войны чешские власти передали правительству Советского Союза Пражский архив русских эмигрантов, который поступил в Центральный государственный архив Октябрьской революции, ныне ГАРФ.

Каким образом секретные документы из Сибири и Урала попали в Прагу, пояснил сам историк С.П. Мельгунов. В 1920-е гг. «случай доставил» в ему в руки 7 рапортов «Джона», 5 из которых он передал организованному с его участием Русскому заграничному историческому архиву, а еще 2 опубликовал в статье «Два генерала». Ему показались весьма показательными личные диалоги и непримиримые позиции генералов М.К. Дитерихса и П.Ф. Рябикова осенью 1919 г. в изложении «Джона». Это был смелый шаг, так как в 1926 г. были живы не только главные герои секретных отчетов, но и многие другие упоминаемые в публикации лица[607].

Все известные в настоящее время 26 рапортов «Джона» с грифом «весьма секретно» являются машинописными копиями, исполненными в дореформенной орфографии.

Первое сообщение было подготовлено 20 июня 1919 г. и вполне допускаем, что согласие «Джона» на негласное сотрудничество в интересах представляемого майором Марино учреждения, было получено накануне. Предполагаем, что было оформлено письменное соглашение, в котором были оговорены условия поощрения в виде регулярного оклада содержания или единовременное денежное вознаграждение за каждое сообщение.

Судя по сквозной нумерации, рапорт № 139 от 22 января 1920 г. «Джон» подготовил на станции Иркутск, и он касался ключевого момента передачи власти от Политцентра Военревкому[608]. А последнее из известных сообщений, исполненное 10 марта в Харбине, дошло до нас непронумерованной копией. В нем агент проанализировал «положение атамановщины» после встречи с начальником штаба генералом М.И. Афанасьевым при новом главнокомандующем Г.М. Семенове, предрекая преемнику «колчаковии» неминуемое поражение и бегство за границу[609].

Таким образом, за семь месяцев негласного сотрудничества в России агент подготовил полторы сотни донесений, которые еще предстоит найти в российских и зарубежных архивах в полном объеме.

Кто скрывался за псевдонимом «Джон»

Добывание конфиденциальной и секретной информации с помощью агентов давно и успешно практиковали ведущие державы Европы. В ходе Гражданской войны в России от тайного процесса не отказались ни большевики, ни их противники. Каждый из участников шпионажа в стане противника в период боевых действий рисковал не только репутацией, но и жизнью, и поэтому скрывал свое лицо за маской псевдонима.

После введения в научный оборот 26 выявленных рапортов «Джона» (15 % общего количества) исследователи истории спецслужб и военные историки хотели бы получить развернутые ответы на непростые вопросы: достоверность агентурной информации, способы ее добывания в армии и ставке Колчака, круг информаторов и значимых связей «Джона», личность агента и его куратора, а также поименовать заказчика разведданных.

Спустя век уральскому ученому М.И. Веберу удалось раскрыть «Джона». При анализе выявленных рапортов из Российского государственного военного архива он сравнил один из них с документом из коллекции Государственного архива Свердловской области. В своем первом донесении Марино (20.06.1919) агент неосторожно указал: «Я написал отношение прокурору», в котором выступил против «провокации со стороны Военного контроля» в отношении екатеринбургских чиновников Е.А. Труппа, Н.А. Варгасова и П.И. Ковалева, подрывающей авторитет военной власти. В то же время историк отыскал указанное обращение (7.05.1919) за подписью «начальника отделения Земана» и реквизитами «Екатеринбургского контрразведывательного пункта штаба Сибармии».

Поручик Э. Земан оказался достаточно известным лицом в антибольшевистский период Екатеринбурга, так как он руководил чешской контрразведкой на Среднем Урале с августа 1918 г. по июнь 1919 г. После начала Первой мировой войны 25-летний преподаватель из г. Жатец Австро-Венгерской империи был призван в армию и отправлен на Восточный фронт, а в июне 1915 г. он попал в русский плен возле польского города Рудник на реке Сан. Спустя год Земан вступил добровольцем в Чехословацкую дружину в г. Борисполе и принял православие, получив при крещении имя Василий. Подпоручик Земан продолжил службу в штабе 1-й Гуситской дивизии Чехословацкого корпуса, который после заключения Советской Россией мирного договора с Германией был готов сражаться на Западном фронте во Франции. После вооруженного мятежа чехословаков против советского правительства в мае 1918 г. и распространения антибольшевистской власти на Урале он возглавил подразделение чешской контрразведки в Екатеринбурге[610].

По сути возмущенного письменного обращения «Джона» в органы прокуратуры поясним, что сотрудники белой контрразведки заманили 15 апреля 1919 г. упомянутых чиновников выступить на конспиративной квартире в Екатеринбурге перед якобы сочувствовавшими эсерам рабочими, где приглашенных ораторов задержали. После огласки дело получило общественный резонанс, а по распоряжению командующего Сибирской армией генерала Р. Гайды арестованных членов партии социал-революционеров освободили из-под стражи[611].

Отметим, что в структуре армии Колчака действовали органы контрразведки. Власть военных в ходе боевых действий повсеместно распространялась и на гражданских лиц. Однако с начала 1919 г. работавшая с населением контрразведка стала именоваться Военным контролем. Органы контрразведки и Военконтроля в Екатеринбурге возглавлял подполковник Н.И. Белоцерковский, до этого обучавшийся в Николаевской Академии Генштаба, эвакуированной советским правительством в горную столицу Урала.

Другой документально зафиксированный инцидент свидетельствует о широких полномочиях и возможностях чешской контрразведки на Урале. В январе 1919 г. военный комендант Нижнего Тагила застигнул чехословаков, которые в его отсутствие «нахальным образом знакомились с документами», проникнув даже в спальню. Непрошенные гости были удалены из здания комендатуры, но в результате несанкционированного обыска они изъяли документы предшествующих комендантов инженера Й. Студенного, поручика К. Штички и руководителя следственной комиссии доктора Папека, состоявших на чешской службе. Однако гневную жалобу тагильского коменданта «с недопустимыми выражениями» Э. Земан, пользуясь штабными привилегиями, лично дезавуировал перед начальником штаба Сибирской армии Б.П. Богословским[612].

По отчетным документам известно о 140 поименованных чешских военнослужащих, которые были прикомандированы к Военконтролю штаба Сибирской армии в качестве силовой поддержки[613].

В связи с выводом легионеров с антибольшевистского фронта на линию Транссиба встал вопрос о прекращении деятельности чешской контрразведки. Однако Э. Земан, согласовав свои действия с перешедшим на русскую службу командующим Сибирской армией генералом Р. Гайдой, обратился 17 марта 1919 г. к начальнику военного отдела Чехословацкого национального совета в России полковнику Р. Медеку с предложением «остаться и дальше, как чешская тайная разведывательная часть при Сибирской армии» на денежном содержании белой армии. При этом он отметил исключительные заслуги возглавляемого им подразделения за минувшие восемь месяцев: «В самом Екатеринбурге мы предотвратили три восстания, арестовывая в решающий момент руководителей большевиков». Далее чешский поручик указал, что располагает данными о планируемом мятеже подпольщиков, которые припрятали «28 возов оружия, найти которые трудно из-за большого количества снега». В то же время чешская контрразведка не хотела передавать свои оперативные наработки русским коллегам, мотивируя «отсутствием годных людей, которые смогли бы продолжить работу, начатую нами»[614].

Рапорт Э. Земана был удовлетворен, его разведчасть осталось в горной столице Урала в виде «пункта» при штабе Сибирской армии вплоть до общей эвакуации в середине лета.

В условиях общего отступления армии Колчака с Волги и Урала одним из виновников провала представляли чешского генерала на русской службе Р. Гайду. Приведем часть донесения «Джона» (20.06.1919) в отношении армейской верхушки с подробностями зреющего заговора против Р. Гайды:

«…Когда штаб Гайды был еще в Перми и лишь переводился в Екатеринбург, приехали туда же генерал Лебедев, генерал Сахаров, которые ждали генерала Богословского. В отсутствие генерала Гайды состоялось удаление Калашникова из штаба, который вернулся на 2 дня раньше, чем генерал, [а также] состоялся приказ о немедленном расформировании нашей контрразведки, о чем, как передал мне штабс-капитан Летоха, Гайда узнал лишь по его приезду в Екатеринбург.

14 июня состоялся обед у начальника юнкерского училища, на котором присутствовали Дитерихс, Сахаров, Домонтович, Богословский, Попов, Белоцерковский, Щербатский, Карницкий и другие, где был решен вопрос относительно Гайды, назначения Дитерихса и, как предполагают, был сделан заговор относительно адмирала Колчака. Все это мне передавали Рязановы, на квартире у которых жил Богословский. На вокзале в вагоне Дитерихса и Сахарова в день перед приездом Гайды всю ночь происходило совещание вышеназванных лиц, причем приходили представители Егерского батальона и отряда генерала Анненкова, которых в настоящее время около 3 000 человек. Когда была получена телефонограмма, что через несколько часов прибывает генерал Гайда, Сахаров и Дитерихс приказали немедленно свой поезд направить на Западный фронт (в Челябинск. — В.К.). Они уехали за 2 часа до приезда генерала Гайды.

Р. Гайда, А.В. Колчак, Б.П. Богословский, С.А. Домонтович

Вышесказанное мне рассказал комендант ст. Екатеринбург прапорщик Маевский. Гайда, узнав, переменил план своей поездки на Западный фронт и вместо того отбыл в Омск, чтобы подать в отставку…»[615].

Реконструируем череду обстоятельств, подвигнувших Э. Земана сделать новый выбор. К лету 1919 г. чешский офицер столкнулся с недоброжелательностью русских коллег из Военного контроля. После обвала фронта его покровителя дважды вызывали в Ставку, что в результате привело к отстранению Р. Гайды от командования Сибирской армией и увольнению с русской службы. На смену либеральному руководителю, объединявшему в своем лице военную и гражданскую власть Пермской губернии на протяжении девяти месяцев, пришли его антагонисты. В отсутствии Р. Гайды была срочно расформирована чешская контрразведка, а Э. Земан отстранен от службы в Екатеринбурге. Тогда же, в июне, чешский офицер принял предложение Второго бюро Генштаба Сухопутных войск Французской Республики о негласном сотрудничестве и покровительстве. В сложившейся обстановке новым заказчиком и потребителем добываемой «Джоном» информации стала французская военная разведка, замкнутая в России на командующего войсками Антанты в Сибири генерала М. Жанена.

«Джон» эвакуировался из Екатеринбурга в эшелоне французского полковника Лубиньяка 12 июля, буквально выскользнув из-под носа наступавших большевиков. Города Тюмень, Омск, Иркутск и Харбин были зафиксированы в сообщениях агента по маршруту движения к Владивостоку. В столичном Омске поручик Земан получил назначение на должность начальника контрразведки 1-й чехословацкой дивизии, однако «Джон» продолжил выполнять тайную работу.

Весной 1920 г. поручик Земан вернулся на родину, уволился с военной службы, вновь преподавал науки, женился и воспитывал двух детей.

Марино

После прояснения фигуры бывшего гражданина Австро-Венгрии чеха «Джона»-Земана перейдем к его вербовщику. Собирая секретные и конфиденциальные сведения о Верховном правителе России и его близком окружении, офицер «Марино» мог спрятаться за псевдонимом и работать «под чужим флагом».

Некоторые исследователи посчитали, что агент состоял на службе Его Величества Георга V, так как С.П. Мельгунов упомянул, что «на донесениях имеются отметки английского высокого комиссара в Омске сэра Элиота»[616]. Это поспешный и неверный вывод, так как историк, располагая копиями с пометами, никак не связал Верховного комиссара Великобритании в Омске Ч. Элиота с близкой ему по роду службы английской разведкой. Сам ученый в широко известном труде «Трагедия адмирала Колчака», четко отождествил Марино с французскими спецслужбами: «Случай доставил мне пачку копий донесений французской контрразведки — это сводки какого-то «тайного агента Джона», представлявшиеся майору Марино в 1919 г. В «Голосе Минувшего» [1926, № I] мной уже были опубликованы образцы французских агентурных сведений по наблюдению за русскими генералами»[617].

Обращение Э. Земана к прокурору Екатеринбурга

В архивных документах 2-го бюро генштаба сухопутных войск Франции в списках личного состава Военной миссии на Северном фронте Русской армии в 1917 г. проходит капитан Марино (фр. сhef d’escadron Маrinot)[618]. После Октябрьской революции из северных портов Российской империи Марино откомандировали на восток, где в то время решалась дальнейшая судьба важнейшего члена Антанты.

С целью закрепления французского следа приведем выдержку из рапорта «Джона» (9.10.1919):

8 октября, встретившись с Лоевским и Бергом, они рассказали мне следующее: 7 октября вечером к ним в ресторан «Россия» [г. Омск] присоединился какой-то военный, который назвал себя де Бернют, в бельгийско-французско-чешской форме, представившись поручиком чешской службы. Разговор коснулся политики и Бернют в разговоре сказал, что он с утра до вечера занят политикой, но что имеются люди, ничего не понимающие, которые лишь мутят воду.

Берг и Лоевский заявили, что хорошо, что уехал граф де Мартель и Пешков, которые здесь вели вообще какую-то странную политику, окруженные Сукиным и такими подобными типами. На это Бернют ответил, что граф де Мартель очень умный человек, и именно его политика была лишь направлена в пользу России, но что во Французской миссии находится какое-то 2-е бюро, которое лишь мутит воду, и, начиная с шефа, кончая агентами, там все очень неспособные люди. Генерал Жанен это теперь лишь только понял, но скоро это все переменится, так как коммандант Марино скоро уезжает и вместе с ним разгонят всех остальных. Коммандант Марино — хороший солдат, но в политике разбираться совершенно не умеет, это не то, что мой прямой шеф, коммандант Губо, действительно настоящий политик, что и сознают в штабе генерала Жанена, почему его и назначили к Дитерихсу как атташе»[619].

Агент сигнализировал своему куратору, что переводчик Бернют в нетрезвом состоянии обсуждал «с первыми встречными», по случаю оказавшись его информаторами, прибывших из Франции с особой разведывательной миссией графа Д. де Мартеля и З.А. Пешкова (старший брат Я.М. Свердлова и крестник А.М. Горького), а также руководителя разведки в Сибири Марино, при этом нелестно отзываясь о его политическом кругозоре и «неспособных агентах». Таким образом, «Джон» показал свою полезность куратору, в том числе во внутренних разборках аппарата Французской военной миссии. Отметим, что Марино к этому времени выслужил воинский чин «коммандант» (фр. commandant), что тождественно майору. Однако, согласно оформлению донесений «Джона» от 22 января и 10 марта 1920 г., Марино числил себя полковником[620].

Действительно, очевидец последних дней А.В. Колчака в качестве Верховного правителя начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерал-майор М.И. Занкевич подтвердил высокий статус и звание офицера разведки: «По прибытию вагона адмирала в Иркутск, помощник генерала Жанена полковник Марино, находившийся тогда еще в Иркутске, обратился к японцам с предложением принять адмирала от чехов; японцы ему в этом отказали»[621].

После возвращения на родину знания страны и русского языка были вскоре востребованы, и Марино вновь привлекли к сбору сведений о Советской России. В докладе председателя ВЧК от 30 июня 1921 г. отмечалось, что генштабы Польши и Франции выделяли десятки миллионов польских марок и франков для ежемесячного финансирования антисоветских разведывательно-подрывных организаций Б.В. Савинкова. Кроме того, за особо важные сведения о Красной армии «шеф информационного отделения Французской военной миссии в Польше майор Марино выплачивал дополнительное вознаграждение»[622].

Почему Ф.Э. Дзержинский, активно интересовавшийся делами в родной ему Польше, поименовал «полковника Марино» майором?

В поспешной версии ответа лежит предположение, что чекисты достаточно хорошо знали Марино как одного из руководителей французской разведки на Востоке России, но не настолько глубоко, чтобы отследить повышение его воинского звания в канун Рождества 1920 г. Однако, согласно сохранившимся отчетам шефа военной разведки в Польше, «le commandant Marinot» действительно продолжил службу в чине майора[623]. Превращение майора в полковника и обратно объясняется сложившейся практикой. С целью повышения статуса и дополнительной мотивации во время войны допускалось временное повышение в воинском звании, которое по минованию надобности отзывалось.

Агенты, информаторы и связи «Джона»

При оценке результатов негласной работы «Джона» отметим, что сам Э. Земан имел не только штатных сотрудников, но согласно компетенции по занимаемой должности, проводил агентурную деятельность, постоянно расширяя осведомительную сеть в России. И работал достаточно успешно. Органы контрразведки Белого движения смогли проникнуть внутрь тайных организаций и разгромить большевистское подполье в Челябинске и Екатеринбурге весной 1919 г. В результате совместных с чехословаками действий более двухсот советских подпольщиков были арестованы на Среднем Урале, а часть расстреляна[624].

К важнейшим достижениям агентуриста Э. Земана относится получение информации непосредственно из штаба Сибирской армии и Ставки Верховного главнокомандования. Так, известны шесть донесений в виде подробно стенографированных бесед высокопоставленных лиц, полученных чешским контрразведчиком от своего агента № 60.

Простой анализ указанных документов приводит к очевидному выводу: ценный источник, скрывавшийся за номерным псевдонимом, входил в ближайший круг подчиненных генерала Дитерихса, так как задокументированные беседы происходили в штабном вагоне нового командующего Сибирской армией и с его участием. Причем иногда продолжительные и подробные записи прерывались по велению генерала: «Дверь была закрыта Дитерихсом и дальнейший разговор (с Колчаком) был неуловим». Или вот с таким пояснением самого «Джона»: «Далее зафиксировать разговор было невозможно, так как «я срочно был командирован к начальнику военных сообщений», — доносит мне № 60»[625].

Таким образом, контроль разговоров осуществлял не штатный стенографист, планово фиксирующий ход служебных совещаний, а облеченный доверием штабной офицер, сам участник приватных бесед, либо незримо присутствовавший рядом с карандашом и блокнотом. На основе имеющихся сведений таковым, особо приближенным к М.К. Дитерихсу из числа подчиненных, являлся штаб-офицер А.А. Тюнегов. Он происходил из семьи потомственных военных и дворян Области Войска Донского, после окончания Павловского военного училища служил в привилегированном Царскосельском полку, в составе которого участвовал в войне с Германией, удостоившись Георгиевского оружия за проявленную находчивость и храбрость. В течение 1918 г. А.А. Тюнегов являлся представителем Сибирской армии в Народной армии Комитета членов Всеросссийского Учредительного собрания в Самаре и Челябинске. Гвардейский боевой офицер, воцерковленный христианин и убежденный монархист импонировал бывшему начальнику штаба Чехословацкого корпуса М.К. Дитерихсу, с которым они тесно контактировали на линии боев на Транссибе. Генерал с начала 1919 г. возглавил комиссию по расследованию убийства царской семьи в Екатеринбурге, а через полгода возглавил военный «крестовый поход» против большевиков. Именно полковник Тюнегов занял должность штаб-офицера для особых поручений при новом командующем Сибирской армией М.К. Дитерихсе.

В свою очередь, деловые и дружеские контакты чешского поручика с русским офицером начались гораздо раньше, чем было получено согласие стенографировать шефа в интересах союзников. Чехословацкий корпус всемерно опирался в России на эсеров и депутатов Учредительного собрания, которым удалось создать в Самаре некое государственное образование и собственную Народную армию, где служил представителем А.А. Тюнегов. Как и многие другие, летом 1919 г. 29-летний русский полковник не исключал военного поражения Белого движения и искал возможность опоры на представителей иностранных держав.

«Джон» пару раз неосторожно обозначил положение и статус своего ценного источника. Сначала он указал, что «агент № 60 находится в личной охране Дитерихса», а позднее записал: «Агент № 60 вновь прикомандирован к Дитерихсу», — чем придал высокую достоверность получаемым сведениям. Действительно, приказом Верховного правителя № 158 от 14 июля М.К. Дитерихс был повышен в должности до Главнокомандующего Восточным фронтом, что повлекло после некоторой паузы переназначение штаб-офицера. Поэтому «60-й» вновь получил доступ и 31 августа задокументировал откровенный разговор в Омске между адмиралом Колчаком и генералом Дитерихсом о том, что «на фронте скверно <…> армия ненадежна, разложение продолжается под влиянием подпольной агитации»[626].

Доверие генерала к соратнику и единомышленнику было неограниченным. Об этом свидетельствует стенограмма беседы супругов Дитерихс об отрицательном отношении к «жидам» и союзникам, но в то же время благожелательное к императорской Японии и Германии, случившейся 5 августа во время чтения псалмов и семейного ужина. Содержательная стенограмма приватного разговора предполагает, что информатор непосредственно присутствовал на вечерней молитве и ужине, либо находился на расстоянии вытянутой руки, например, за тонкой перегородкой штабного вагона[627].

Кроме послужного списка офицера и других биографических совпадений А.А. Тюнегов упоминается в нескольких донесениях «Джона» в качестве непосредственно подчиненного командующего и, например, руководителя эвакуации штаба Сибирской армии из Екатеринбурга. Впрочем, это единственно верный ход, когда агент либо сам вербовщик указывали без исключения всех участников описываемых событий для обеспечения конспирации непосредственного источника информации.

Среди многочисленных информаторов, они же зачастую и служебные связи поручика Земана, на которых он ссылается в донесениях, особо выделим А. Н. Удинцева. Оказавшись после революции на малой родине, 24-летний капитан серьезно влюбился и вскоре обвенчался с гимназисткой Е.И. Шевелевой в Екатеринбурге. В конце 1918 г. боевой офицер принял командование батальоном во вновь сформированном Ирбитско-Перновском полку, а со следующего года в чине полковника возглавил личный конвой Верховного правителя России, а его жена стала секретарем-машинисткой А.В. Колчака. Дружеские отношения с такой парой, несомненно, помогали «Джону» получать актуальные сведения о важных военно-политических событиях и особенностях процесса управления в высоких эшелонах власти. О степени доверительности свидетельствует зафиксированное упоминание руководителя конвоя о сопровождении адмирала «так называемой племянницей».

В числе ценных информаторов «Джона» оказался видный сибирский большевик Д. К. Чудинов, член Иркутского военно-революционного комитета, именем которого был вынесен смертный приговор А.В. Колчаку. Поручик Э. Земан встретился и подробно опросил Д.К. Чудинова о ситуации в губернской столице и передаче Политцентром власти чрезвычайному большевистскому органу власти 22 января 1920 г. Как вообще стала возможна встреча с комиссаром?

«Джон» в агентурном сообщении пояснил: «Д.К. Чудинов, лично мне знакомый по г. Екатеринбургу как партийный работник, сидевший два дня в тюрьме в моем ведении, <…> далеко стоит от всяких насилий»[628], — и нам придется принять объяснение за основу.

Было бы несомненно важным узнать, как сам профессиональный революционер, эсер Д.К. Чудинов, член ВКП(б) с весны 1919 г., объяснял свои отношения с чешской контрразведкой в Екатеринбурге и Иркутске. Известно, что его жена К.П. Чудинова с 8-месячным сыном была арестована чехословаками в Екатеринбурге, куда была послана для подпольной работы. Несмотря на провал, большевичка смогла сохранить партийные документы и деньги организации в сохранности. За неимением улик она была освобождена через две недели заключения и покинула Урал. В своих воспоминаниях она поведала, что «начальник чешской контрразведки из Екатеринбурга» узнал ее, когда она справлялась о повторном аресте мужа в Иркутске осенью 1919 г.[629]

Заметим, что названные источники и информаторы «Джона»-Земана были ровесниками или даже моложе 30-летнего чешского поручика. Несомненно, бывший университетский преподаватель обладал решительным характером, твердыми убеждениями и человеческим обаянием, совершенно необходимыми любому контрразведчику качествами для того, чтобы убедить ценных носителей информации в совместной тайной работе…

В ходе Первой мировой войны поручик Земан и майор Марино состояли на службе в разных армиях, но оба лояльно относились к России. После большевистского переворота и стремления Советской власти к сепаратному миру Франция взяла на содержание Чехословацкий корпус, планируя перебросить личный состав на Западный фронт. Таким образом, оба офицера с начала 1918 г. стали сослуживцами в рядах французской армии, которая выступила интервентом в Сибири. Подчиняясь одним военачальникам и уставам, свободно обмениваться знаниями обстановки, а при необходимости и служебными документами, чешские офицеры регулярно и открыто делились с французами данными в отношении общего противника: частей Красной армии на фронте и большевиков в тылу. Сложившееся деловое сотрудничество коллег Земана и Марино изначально не предполагало развитие отношений по схеме «вербовка агента в стане врага». Однако разновекторные политические процессы, зреющие заговоры внутри Российского правительства и армии Колчака, противоречия между монархическими, социал-демократическими партиями, общественными слоями и группами несли серьезные угрозы крупнейшему государственному образованию в азиатской части России и интересам стран Антанты. Конечно, руководство Франции было крайне заинтересовано в своевременном получении актуальной и достоверной информации на Урале и в Сибири. Поэтому многие донесения «тайного агента» посвящены «разборкам» внутри союзников: армии Колчака, военных миссий Франции и Британии на Востоке России, а также чехословацкого войска. Согласно личной оценке генерала М.К. Дитерихса, в столичном Омске сильно развилось «союзное шпионство». Теперь из секретных отчетов «Джона» мы знаем, что он был близок к истине.

Но в том-то и заключается форма деятельности органов разведки и контрразведки — глубоко и надежно прятать свои источники, способы и каналы получения конфиденциальной и секретной информации. Именно защита «тайных агентов» обеспечивает глубину проникновения в чужие тайны. Об этом как раз и свидетельствуют подробные отчеты «Джона» в отношении генералитета и Омского правительства.

В 1990-е гг. Правительство России передало (репатриировало) захваченные в оккупированной Германии трофейные архивы французского происхождения, в частности дела 2-го бюро генштаба. Полагаем, что по прошествии века подлинники рапортов «Джона» могут быть доступны для исследования «эпистолярного» наследия французской разведки в России, в том числе на предмет аутентичности опубликованным копиям. Полное собрание донесений «тайного агента» может дополнительно пролить свет на многие белые пятна истории, в том числе на деятельность европейских государств и видных участников Белого движения.

С.В. Тужилин, В.В. Машко

Опыт использования военно-политическим руководством стран Оси русских диаспор за рубежом

Усиление миграционных процессов в мире, проходящее на фоне обострения геополитической борьбы между крупнейшими государствами, способствует росту значения фактора диаспоры в их внешней политике. В этой связи важной задачей научного анализа является изучение практики использования диаспор в качестве рычага политического влияния на государство их происхождения, как инструмент формирования альтернативы ее политическому режиму.

В отечественной истории самые масштабные попытки использования зарубежными государствами русских граждан, проживавших за рубежом, происходили накануне и в ходе Второй мировой войны, и были связаны, с деятельностью государств Оси, прежде всего Германии и Японии, активно использовавших русскую эмиграцию в политических и военных целях. Ввиду этого представляется важным рассмотреть основные направления использования странами гитлеровской коалиции русской эмиграции в 1939–1945 гг.

В конце 1930-х гг. на территории Германии проживало около 50 тыс. русских, значительная часть которых придерживалась прогерманской политической ориентации и выступала за радикальную борьбу с большевизмом. При этом следует отметить, что существенную роль в формировании идеологии Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП) в 1919 — начале1920-х гг. играли русские эмигранты, в т. ч. русские немцы. Последние образовали очень прочное промежуточное звено между правым флангом русской диаспоры и нацистами.

Одновременно с приходом нацистов к власти в Германии в 1933 г. на ее территории была создана русская пронацистская организация — Российское освободительное национальное движение (РОНД) во главе с А.П. Светозаровым (Г.П. Пельхау). Данная организация функционировала на территории Германии до 1939 г., когда была закрыта немцами из-за сотрудничества РОНД с младороссами и Всероссийской фашистской организацией во главе с А.А. Вонсяцким[630].

Следует отметить, что немецкие власти всячески контролировали деятельность русской эмиграции, в т. ч. путем создания подконтрольных им организаций. Так, в мае 1936 г. было создано Бюро для русских беженцев в Германии во главе с В.В. Бискупским, в задачу которого входил учет и контроль за проживавшими на территории Германии русскими эмигрантами.

В 1939 г. в целях осуществления контроля за молодежью из числа русской диаспоры была создана Организация русской молодежи в Германии во главе С.В. Таборицким, который являясь также заместителем руководителя Бюро для русских беженцев в Германии, в тесном контакте с гестапо занимался политическим наблюдением за русскими эмигрантами[631].

Известие о начале войны между Германией и СССР раскололо русскую белоэмигранскую среду, при этом значительная часть русской эмиграции в Германии, рассчитывавшая на «освобождение» России от большевизма с помощью немецких войск, поддержала нападение на Советский Союз.

26 июня 1941 г. глава Императорского дома и претендент на российский престол Владимир Кириллович обратился к русским эмигрантам с воззванием, в котором призвал их принять участие в «крестовом походе против коммунизма-большевизма» и «способствовать по мере сил и возможностей» борьбе с СССР[632]. Однако власти нацистской Германии запретили распространение этого несогласованного с ними политического документа.

С инициативой участия белоэмигрантов в войне против СССР выступило Объединение русских воинских союзов (бывший германский отдел Русского общевоинского союза) во главе с А.А. фон Лампе, сотрудничавшим накануне и в годы Второй мировой войны c полицией безопасности рейха. Но и его инициативы не нашли поддержки у главнокомандующего сухопутными войсками Германии генерал-фельдмаршала фон В. Браухича, считавшего, что организация, возглавляемая В. фон Лампе, не может быть использована в интересах германской армии. В связи с этим, фон Лампе предоставил каждому члену возглавляемого им Объединения русских воинских союзов право в дальнейшем осуществлять «свое стремление послужить делу освобождения Родины путем использования каждым в индивидуальном порядке предоставляющихся для сего возможностей»[633].

Следует отметить, что во властных структурах нацистской Германии не было единства в отношении необходимости использования белоэмигрантов в борьбе с СССР. Высшее политическое руководство вплоть до ноября 1944 г., когда оно дало согласие на создание Комитета освобождения народов России, скептически относилось к возможности использования русской эмиграции. Однако все указания гитлеровского руководства о недопущении эмигрантов к борьбе на Восточном фронте игнорировались инстанциями на местах. Органы абвера, армейские структуры и СД активно использовали белоэмигрантов в своих целях[634].

Несмотря на то, что немцы боялись формировать подразделения из числа русских эмигрантов, отдельные военные формирования из их числа были созданы в первые годы войны. В их числе Русский охранный корпус во главе с Б.А. Штейфоном, через который за 4 года войны прошло более 16 тыс. чел. (из них 12 тыс. эмигрантов). При этом все просьбы Штейфона перевести возглавляемое им подразделение на Восточный фронт немцами отклонялись. Большую часть войны соединение провело на Балканах, воюя против югославских партизан.

На Восточном фронте первое «русское» формирование появилось лишь в 1942 г. под названием Русская национальная народная армия (РННА). Идею о ее создании выдвинул представитель Всероссийской фашистской организации белоэмигрант С.Н. Иванов, имевший обширные связи в вермахте и НСДАП. В связи с понесенными вермахтом к началу 1942 г. потерями, данная инициатива получила одобрение со стороны немецкого военного командования, и в марте 1942 г. командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Г. фон Клюге разрешил осуществить набор в ряды РННА из числа военнопленных Красной армии. Как предполагалось, появление на фронте русских национальных частей должно было способствовать более активному переходу красноармейцев на немецкую сторону. При этом офицерский костяк в РННА составляли белоэмигранты.

Несмотря на формирование отдельных «русских» подразделений нацистское руководство по «расовым соображениям» не хотело создавать на оккупированной территории какого-либо русского самоуправления. Белоэмигранты не привлекались для организации самоуправления на оккупированных немцами территориях, а на должности районных бургомистров и структурных подразделений районных управлений, как правило, назначались лица из местного населения[635].

Неохотно германские власти шли на формирование «русских» военных формирований, пусть даже и полностью от них зависимых. При этом несколько иное отношение наблюдалось к русским эмигрантам из числа казаков. Немецкая пропаганда относила их не к славянам, а готам. Так, осенью 1943 г. была создана военная организация «Казачий стан», главенство в которой заняли белоэмигранты. Основной боевой единицей стал 15-й казачий корпус СС. Наиболее яркими представителями данной организации стали атаманы П.П. Краснов, Т.И. Доманов, А.Г. Шкуро.

Помимо непосредственного участия в боевых действиях против частей Красной армии еще одним важным направлением использования белоэмигрантов стало их привлечение к деятельности разведывательно-диверсионных школ, действовавших на Восточном фронте. Именно там их опыт, а также знание русского языка оказались особенно востребованы.

С первых же месяцев войны немцами осуществлялась заброска разведчиков и диверсантов из числа белоэмигрантов на советскую территорию с заданиями по выявлению мест сосредоточения и передвижения подразделений Красной армии, расположения ее штабов, баз и складов, осуществлению диверсий (уничтожение средств связи, складов и т. п.), а также (в самые первые месяцы войны) по ведению пораженческой агитации и распространению провокационных слухов.

При этом недостаточное знание белоэмигрантами советских реалий и особенностей жизни советского человека, а также стилевые обороты речи, характерные для русских эмигрантов, зачастую становились причинами их расшифровки в ходе выполнения заданий на советской территории. Ввиду этого с осени 1941 г. немцы стали практиковать переброску в тыл Красной армии смешанных разведывательно-диверсионных групп, состоявших из белоэмигрантов и лиц, завербованных из числа пленных красноармейцев. Подобная практика позволяла минимизировать возможность перехода агентов из числа пленных красноармейцев на сторону противника и одновременно уменьшала риск провала данных групп.

Следует также отметить, что хорошее знание русского и немецкого языков способствовало активному использованию белоэмигрантов в качестве переводчиков. Вербовку эмигрантов для работы в интересах спецслужб и армии Германии осуществляли, в частности, ведомство генерала В.В. Бискупского, и созданное по его образу Управление делами русских эмигрантов во Франции[636].

В июле 1941 г. был создан учебный разведывательный батальон при штабе группы армий «Север» во главе с белоэмигрантом Б.А. Хольмстон-Смысловским, действовавшим под псевдонимом «фон Регенау». До конца 1941 г. немцами на разных участках Восточного фронта были сформированы 12 подобных батальонов, которые находились в подчинении штаба «Валли», осуществлявшего общее руководство разведывательной и контрразведывательной работой против СССР. Ему же подчинялись все фронтовые структуры Абвера, в т. ч. полк специального назначения «Бранденбург–800», в рядах которого также служило немало русских эмигрантов[637].

В марте 1942 г. Хольмстон-Смысловский возглавил зондерштаб «Р», созданный для борьбы с партизанами и советскими разведчиками-парашютистами, а также для ведения пропаганды среди населения, проживающего на временно оккупированной территории СССР.

Зондерштаб «Р» располагался в Варшаве под вывеской «Восточная строительная фирма Гильген», а его основные резидентуры в России находились в Пскове, Минске, Киеве и Симферополе. Зондерштабу «Р» были подчинены также 12 учебно-разведывательных батальонов, составлявших особую дивизию «Р», назначением которой являлась борьба с партизанами, разведывательно-диверсионные рейды в советский тыл. Общая численность этого соединения определялась в 10 тыс. чел.[638]

Свою деятельность зондерштаб «Р» осуществлял через пять, а позднее четыре межобластные резидентуры, имевшие наименование «разведывательно-резидентские области». Через сеть информаторов из числа местных жителей резидентуры вели работу по выявлению дислокации партизанских отрядов, их численности, средств связи, районов действий, а также баз снабжения и вооружения. С целью разложения и склонения партизан к переходу на сторону Германии резидентуры внедряли агентов в состав партизанских отрядов. Так, например, резидентура, возглавляемая бывшим полковником армии УНР П. Дьяченко, проводила контрразведывательную работу против партизанских отрядов С.А. Ковпака и А.Ф. Федорова.

Помимо агентурного проникновения в партизанские отряды подразделение Хольмстона-Смысловского занималось созданием собственных лжепартизанских формирований, примером чему может служить отряд Роздымахи, оперировавший в Брянской области после ее освобождения. В Рипкинском районе Черниговщины аналогичное подразделение было создано летом 1943 г. стараниями Дьяченко, результатом чего стала ликвидация советского партизанского отряда и убийство его руководителей[639].

Помимо разведывательной и контрразведывательной деятельности зондерштаб «Р» занимался антисоветской пропагандой на оккупированной территории путем распространения агитационной литературы и организации собраний и бесед, а также вербовал военнопленных в ряды Русской освободительной армии (РОА). При этом следует отметить, что у самого Хольмстона-Смысловского сложились достаточно прохладные отношения с генералом А.А. Власовым. До последних дней войны Хольмстон-Смысловский считал власовскую идеологию социалистической и не поддерживал его призывов к борьбе с Великобританией и США.

Таким образом, власти Германии активно использовали возможности русских эмигрантов в разведывательной и иной подрывной деятельности германских спецслужб против СССР, формировали из них в пропагандистских целях немногочисленные военные формирования, использовали русских эмигрантов в качестве переводчиков, задействовали белоэмигрантов в информационно-пропагандистской деятельности и др.

Во многом схожие направления использования русских эмигрантов наблюдались и на оккупированных Японией территориях Северо-Востока Китая в годы Второй мировой войны.

Марионеточное государство Маньчжоу-го, возникшее 1 марта 1932 г. в непосредственной близости от дальневосточной границы СССР, на протяжении всего существования держало в напряжении советские органы госбезопасности. Несмотря на то, что через два года оно было провозглашено «Маньчжурской империей» (Маньчжоу-Го), полным хозяином здесь оставалась японская Квантунская группировка войск (КГВ). По замыслу ее военного командования, оккупированная территории должна была стать плацдармом для реализации плана установления (захвата территорий соседних стран) нового порядка в Восточной Азии.

Присутствие части антисоветски настроенной русской эмиграции расценивалось КГВ и подконтрольным ей разведывательным структурам как фактор, способный облегчить мобилизацию сил на случай войны с СССР. В начале 1940 гг. в пределах Маньчжурии проживало примерно 60 тыс. русских граждан. К концу 1944 г. — середине 1945 г. их насчитывалось до 75 тыс. чел., в подавляющем большинстве русских, по разным причинам прибывших на чужбину после 1917–1922 гг.

Для установления контроля за политически разрозненным эмигрантским населением 28 декабря 1934 г. при деятельном участии главной японской военной миссии (ЯВМ) в г. Харбине было создано Бюро по делам Российских эмигрантов в Маньчжурской империи (БРЭМ)[640]. Формально Бюро имело статус административного органа при правительстве Маньчжоу-Го, фактически, как и всё в «империи», подчинялось КГВ и ее основному разведывательному органу — главной ЯВМ в г. Харбине. Лишь многим позднее, в ноябре 1943 г., в виду нежелания Токио раздражать Советский Союз после того, как ход войны на советско-германском фронте изменился коренным образом не в пользу Германии, неудач Японии на Тихом океане и, что немаловажно, наличия агентурных данных о присутствии в рядах Бюро агентов советских органов госбезопасности, БРЭМ перевели в разряд «вспомогательного аппарата» при правительстве Маньчжоу-Го[641].

Регистрация в Бюро являлась обязательной для всех эмигрантов, если они не перешли в подданство Маньчжоу-Го. Непризнание БРЭМ в качестве национального русского эмигрантского центра расценивалось официальными властями как неуважение к государственному порядку Маньчжоу-Го и грозило депортацией за его пределы. Первоначально в составе аппарата Бюро работали переселенческий, культурно-просветительный, благотворительный и железнодорожный отделы. К 1945 г. структура усложнилась, стала более разветвленной: возросло количество отделов, изменились их названия, появились подотделы, на местах открылись отделения и представительства.

Заметное место в подрывной работе японских спецслужб против СССР принадлежало эмигрантским организациям. В 1945 г. на допросе в Москве бывший начальник Информационно-разведывательного управления (ИРУ) КГВ генерал-майор Ш. Акикуса показывал: «…Основной базой разведывательной работы против Советского Союза, проводившейся харбинской ЯВМ, являлась русская эмиграция и, в частности, ненавидящие Советский Союз члены Российского фашистского союза, Союза казаков на Дальнем Востоке. Эти организации постоянно поставляли харбинской ЯВМ кадры агентуры»[642].

Самым тесным образом был связан с японскими специальными службами еще со времени иностранной военной интервенции на советский Дальний Восток атаман Г.М. Семёнов. В научных трудах и архивных документах можно почерпнуть много примеров взаимодействия харбинской резидентуры японской военной разведки с лидерами белой эмиграции в Китае и, в частности, с Семёновым по разведывательно-подрывной деятельности (от международных отношений до поставок вооружения и финансовой помощи), опыт которой органы спецслужбы Японии, включая ЯВМ, широко использовали впоследствии, в 30–40-е гг. ХХ в.[643] В 1945 г. уже находясь в НКВД СССР атаман заявлял, что «…как и все, возглавители бюро [БРЭМ] на местах подчинялись местным начальникам японских военных миссий и выполняли все их задания, включительно до контрразведывательных, вербовочных… военной подготовки молодежи… а также информации масс эмиграции о текущих событиях»[644].

Политический режим Маньчжоу-Го имел выраженный фашистский тип. Роль государственной партии, объединявшей многонациональный народ «империи», выполняло общество Кио-Ва-Кай, называвшееся «неофашистской организацией». Главной его задачей являлось обеспечение народу «империи» духовного фундамента для борьбы за процветание Восточной Азии: «Вместо отдельных народов, отдельных организаций будет единая мощная организация с едиными мыслями и идеями»[645]. Русских эмигрантов предполагалось объединить для борьбы с Коминтерном и достижения «заветной цели, имя которой Великая Россия»[646].

Среди антисоветских организаций особую лояльность к японцам проявляли местные фашисты. Не случайно на должность начальника 2-го (культурно-воспитательного) отдела БРЭМ назначили вождя Русской фашистской партии К.В. Родзаевского. В докладной записке начальника Управления НКГБ СССР по Хабаровскому краю С.А. Гоглидзе отмечалось, что на 29 декабря 1944 г.: «…Из всех белоэмигрантских политических организаций сохранил себя и идеологически, и организационно один лишь “Российский фашистский союз”, претендующий на роль единственного политического объединения белоэмигрантов и в этом отношении пользующийся полной поддержкой ЯВМ»[647].

Именно «Первый фашистский отряд спасения родины», созданный в 1936 г. из числа примкнувших к ВФП русских эмигрантов, представлял угрозу безопасности и территориальной целостности советского Дальнего Востока. Он готовился для ведения крупномасштабной антисоветской борьбы российского фашизма с существующим в СССР строем[648]. Введя в заблуждение сотрудников Управления НКВД СССР по Дальневосточному краю, японская военная разведка 23 августа сумела вывести к границе и перебросить эмигрантов на советскую территорию в верховье р. Амур (район устья р. Амазар). Под предводительством командира отряда М.П. Маслакова 10 из 29 русских фашистов имели особые задания, исходящие непосредственно от главной ЯВМ в г. Харбине: убийство В.К. Блюхера, Т.Д. Дерибаса, Я.Б. Гамарника и других видных военных и политических деятелей региона, сбор сведений и проведение терактов на ряде оборонных объектов, создание на территории советского Прибайкалья и Дальнего Востока надежной сети опорных пунктов активного ведения разведывательно-диверсионной деятельности накануне и в ходе планировавшейся (т. н. план «Оцу») японским руководством в конце 1936 г. войны против СССР[649]. Хорошо поставленная работа советских пограничников, чекистов и местного населения не позволила фашистам выполнить задание. Наиболее отличившегося при захвате диверсантов командира отделения К.Т. Меньшинина удостоили ордена Красного Знамени[650].

Вооруженные формирования русских эмигрантов, подготовленные на средства и в интересах японских спецслужб, предпринимали попытки проникнуть на территорию Советского Союза и в дальнейшем. Некоторые из них, в частности члены Дальневосточного центра Братства русской правды (БРП), настойчиво стремились создать нелегальные подрывные структуры в Приморье. Сотрудникам ИНО Приморского областного управления НКВД и Особого отдела ТОФ в 30-е гг. ХХ в. в рамках оперативной разработки «Организаторы» удалось слегендировать наличие подпольной организации Братства в г. Владивостоке и других населенных пунктах (в которые, якобы, входили бывшие белые офицеры и представители антисоветски настроенной интеллигенции), внедрить в ее руководящие органы в Харбине и Шанхае своих людей и тем самым перенять инициативу в тайном противостоянии на себя[651].

Кроме того, отряды из русских эмигрантов задействовались в провокационных акциях Японии, направленных на отторжение части советских островов в долинах рек Амур и Уссури[652]. Члены т. н. отряда «Асано» в составе японских войск принимали участие в вооруженных конфликтах у оз. Хасан и р. Халхин-Гол против советской группировки войск. Так, например, в период боев на р. Халхин-Гол японская военная разведка засылала в расположение РККА агентов и диверсантов, вербуя их из числа проживавших в Маньчжурии русских эмигрантов и военнопленных[653]. Содержавшиеся японской военной разведкой русские подразделения в полном составе в боевых действиях не участвовали, но отдельные военнослужащие со вспомогательными функциями радистов, переводчиков, пропагандистов направлялись на передовую. Как рассказал на допросе 18 октября 1945 г. К.В. Родзаевский: «…в 1939 г. некоторая часть отряда [Асано] была командирована под Халхин-Гол, для участия в боях против Красной армии. Из числа командированных мне известен член “РФС” Витвицкий Юрий Евгеньевич, в задачу которого входил выпуск антисоветских листовок, призывавших красноармейцев переходить на сторону японцев»[654].

Спустя 70 лет эту информацию существенно дополнило исторические исследование, согласно которому в августе 1939 г. по приказу Военного министерства Маньчжоу-Го в состав информационного отряда министерства, действительно, был включен фельдфебель Ю.Е. Витвицкий, ставший единственным русским в штате. Отряд располагал радиостанцией, фотолабораторией, ротатором, печатными машинками, имел в распоряжении подробные карты района боев. В обязанности сотрудников входило составление пропагандистских листовок и изучение различных материалов, изъятых у пленных и убитых (как правило, источников личного происхождения — записных книжек, писем и т. п.)[655].

22 августа отряд прибыл в район приграничного населенного пункта Халун-Аршан, но ввиду скорого прекращения боевых действий практически ничего не сделал. Ю.Е. Витвицкий за две недели пребывания на линии фронта изготовил несколько листовок, в которых содержалась критика коммунистического режима в России и призыв к военнослужащим РККА прекратить бесцельную борьбу, перейти на сторону японских войск. Текст листовок был утвержден в г. Синьцзине, но их так и не размножили, т. к. в сложившихся условиях это потеряло актуальность. Обратно в свою часть фельдфебель вернулся в конце сентября[656].

Начало Великой Отечественной войны не только потрясло все русское зарубежье, но и раскололо на Дальнем Востоке на две условные части. В историографии истории российской эмиграции в Китае их традиционно характеризуют как «оборонческая» (за победу СССР в войне с Германией) и «пораженческая» (антисоветская). Нападение Германии на СССР вызвало в эмигрантской среде подъем патриотических настроений, и к 1944 г. «оборонцы» составляли подавляющее большинство. Незначительное число эмигрантов приветствовало нападение фашистской Германии на СССР. Остальные же не только желали победы советского народа над фашизмом, но и стремились внести в нее посильный вклад. Вместе с тем крайне правые эмигранты, активно боровшиеся с советской властью и враждебно настроенные к СССР руководители прояпонских эмигрантских организаций (БРЭМ, его филиалы и пр.), приветствовали начало войны и желали скорейшего выступления Японии на Дальнем Востоке.

C 21 июня 1941 г. ИРУ КГВ и его отделения на местах в срочном порядке приступили к усиленной подготовке агентурного аппарата для предстоящей заброски в тыл советских войск. При отделениях в гг. Харбин, Муданьцзян, Цзямусы, Сахалян, Трехречье, Хайлар и пр. стали укрупняться существовавшие ранее разведывательно-диверсионные отряды, в общем насчитывавшие к ноябрю 1941 г. около 1500 чел. Они формировались из русских эмигрантов, китайцев, монголов, корейцев, японцев, представителей различных народностей советского Дальнего Востока[657]. Впоследствии бывший командующий КГВ генерал-армии О. Ямада в собственноручных показаниях от 8–9 апреля 1946 г. сообщал, что подобные «отряды диверсантов состояли при каждой военной миссии в Маньчжурии»[658]. Кроме того, штабом КГВ были созданы еще четыре новых диверсионных отряда общей численностью до 500 чел.[659] Через систему таких отрядов прошли диверсионно-террористическую подготовку свыше 4 тыс. русских эмигрантов, их использование в борьбе против СССР планировалось в форме военнослужащих РККА.

Помимо этого, в соответствии с планом и указаниями командования КГВ по подготовке к войне с СССР периферийные отделения по указанию ИРУ КГВ в 1943 г. в местах возможного продвижения частей Красной армии на территории Маньчжурии и Внутренней Монголии создали разведывательно-диверсионный группы. Однако к 1945 г., когда исход Второй мировой войны для Японии стал очевиден, ее руководство было вынуждено изменить отношение к ряду антисоветских разведывательно-диверсионных формирований, в частности, к «Русским воинским отрядам Маньчжурской императорской армии» (бывшие, но по старинке ошибочно именуемые отряды «Асано», отряд № 900 «Облако» и др.). На практике это выразилось в постепенной ликвидации, а если точнее переформировании, военизированных подразделений русских эмигрантов. Так, 1 июля 1945 г. приказом военного министра Маньчжоу-Го расформировывался «Русский японский отряд Асано». На сдачу оружия его личному составу отводилось три месяца. К 9 августа остатки отрядов «Асано» находились в стадии расформирования: некоторые их участники приняли бой с частями РККА, другие же на патриотическом подъеме, наоборот, помогали разоружать японские караулы, охранять железнодорожные мосты, обеспечивая непрерывную переброску советских войск из Харбина в Порт-Артур и пр.[660]

Углубленное представление об участии русских эмигрантов в разведывательной и иной подрывной деятельности японских спецслужб против СССР дает изучение архивных документов. Так, в процессе следствия в 1945 г. установлено, что отделение ИРУ в г. Сахаляне являлось самостоятельным политическим органом, подчинявшимся штабу отдельной 4-й армии, призывалось к упрочению положения японцев в Маньчжурии и к подготовке оккупированной территории в качестве плацдарма для нападения на СССР. Отделение проводило работу в трех основных направлениях: 1) организация и ведение активной (в т. ч. агентурной) разведывательной работы против Советского Союза; 2) изучение морально-политического положения населения Маньчжурии; 3) организация проведения антисоветской пропаганды среди населения Маньчжурии и, в первую очередь, среди русских эмигрантов. Для осуществления разведывательной работы отделение ИРУ в г. Сахаляне имело свыше 50 штатных платных агентов-разведчиков из числа русских эмигрантов и китайцев, которые перебрасывались на советскую территорию для сбора информации. Кроме того, в числе приоритетных для сахалянского отделения находилась контрразведывательная работа в провинциях Сахалян и Бейань, к ведению которой также подключались представители русской эмигрантской диаспоры[661].

Агентурный аппарат, как маньчжурского, так и русского секторов, под руководством официальных сотрудников отделения проходил специальную подготовку к выполнению заданий на территории СССР. На конспиративных квартирах миссии, называвшихся «дачами» (в г. Сахаляне, например, их было две), создавались краткосрочные курсы, на которых агенты изучали топографию, военное дело, способы перехода границы и маскировки, порядок охраны Государственной границы СССР, а в зимний период выезжали в лагеря для физической тренировки. По результатам обучения большинство из них свободно ориентировалось на местности, могло фотографировать, пользоваться компасом, преодолевать водные препятствия и пр.

Поиск и подбор кандидатов на вербовку проводились руководителями русского и маньчжурского секторов разведотдела ИРУ. Основное требование при привлечении к секретному сотрудничеству заключалось в политической благонадежности кандидата. Во время вербовки нередко применялись тактические приемы с использованием шантажа, обмана, угроз. В отдельных случаях агенты на территорию СССР перебрасывались принудительно. По поводу особенностей подбора кадров начальник сахалянского отделения полковник Т. Кондо показал: «…Комплектование разведывательного аппарата миссии происходило путем вербовки агентов из числа русских эмигрантов и китайцев, причем непосредственно перед вербовкой этих лиц изучали и при наличии у них необходимых качеств разведчика вербовали в состав агентуры военной миссии. Основное требование, которое мы предъявляли всем будущим агентам, — это лояльное отношение к Японии, безоговорочное выполнение приказов начальников. Кроме того, будущий агент миссии должен быть физически крепким, выносливым, грамотным, решительным, способным выйти из любого затруднительного положения»[662]. В связи с тем, что характер работы агентов-разведчиков был связан с частыми выездами, «мы принимали меры к тому, чтобы агентуру вербовать из числа одиноких лиц — холостяков, которые не были бы связаны с семьей», — уточнял военнопленный.

Полковник Т. Кондо также показал, что «военные миссии провинций для проведения воспитательной работы среди российских эмигрантов имели специальные отделы пропаганды, которые через печать, радио, кино и другие формы агитации проводили пропагандистскую работу среди русских эмигрантов, призывая их к преданности правительству Японии, Маньчжоу-Го и всемерной поддержке политики этих стран»[663]. Работа этих отделов направлялась на привлечение русских эмигрантов на сторону Японии, их использование в качестве военной силы в случае войны между СССР и Японией и упрочение положения японцев в этой оккупированной части Китая, обобщал начальник отделения ИРУ в г. Сахаляне.

В системе работы отдела агитации и пропаганды особое внимание уделялось политическому градусу воспитания населения Маньчжурии и, прежде всего, русской эмиграции. Стоит отметить, что неприязнь к советскому строю и большевикам отдельные, наиболее одиозные лидеры русской эмиграции в Маньчжурии, воспитывали даже у детей[664]. Сотрудники отдела посредством докладов, журналов, газет и пр. распространяли в среде русских эмигрантов заведомо ложные сведения о СССР, на случай военных действий заготавливали контрреволюционные листовки с целью их распространения на сопредельной территории. Большое внимание уделялось анализу материалов советской прессы[665].

Проводя подготовку к войне против СССР, отдел совместно с ГБРЭМ принимал активное участие в создании указанных выше «русских воинских отрядов», в которых эмигрантскую молодежь в т. ч. принудительно готовили к вооруженной борьбе против Советского Союза и разведывательно-диверсионной деятельности в тылу войск РККА. Опираясь на русские эмигрантские организации, японские спецслужбы периодически устраивали на приграничной территории антисоветские пропагандистские акции. В частности, этим занимался 1-й (культурно-просветительный) отдел ГБРЭМ[666].

Арестованный начальник БРЭМ в г. Сахаляне бывший полковник белой армии М.Е. Остроухов указывал, что идейное и политическое руководство филиалом бюро осуществлялось непосредственно начальником местного отделения ИРУ. Часть денежных средств, получаемых от отделения, расходовалось для идейного и военного воспитания русской молодежи, т. к. «в предстоящей борьбе главным образом против Советского Союза из среды этой молодежи готовились кадры разведчиков ЯВМ»[667], — подчеркивал М.Е. Остроухов. Впоследствии, как правило, они получали практические задания на сопредельной территории. Так, незадолго до начала Маньчжурской стратегической наступательной операции, в конце июля 1945 г., в СССР перебросили небольшой разведывательно-диверсионный отряд сахалянского отделения ИРУ. Однако, оказавшись на «своей» территории, русские граждане предпочли перейти на сторону советской власти.

Как свидетельствует анализ и обобщение исторических источников уровень мотивации у агентов японской военной разведки в конце Второй мировой войны оставался не высоким. 19 августа на ст. Ханьдаохэцзы преднамеренно сдалась в плен диверсионная группа численностью около 100 чел. под командованием русского эмигранта ротмистра Н.А. Ядыкина, которой руководило отделение ИРУ в г. Муданьцзяне[668]. И такие поступки не носили единичный характер.

Между тем, отдельные подразделения японской военной разведки и в августе 1945 г. осуществляли попытки вести подрывную деятельность против СССР даже в условиях стремительного наступления войск РККА и РККФ. С началом боевого соприкосновения с советскими войсками командование противника организовало несколько партизанских диверсионных отрядов из числа эмигрантов т. н. «русских военных отрядов» и полицейских лесной полиции. Только силами отделения ИРУ в г. Цзямусы, например, таковых было создано семь. Показаниями арестованных эмигрантов и сотрудников отделения в районе п. Чабачи были установлены три села, в которых проживало около тысячи человек (выселенных в свое время из Харбина и других маньчжурских городов русских эмигрантов). Среди них имелись военизированные формирования казаков, возглавляемые станичными атаманами. С приходом частей РККА отделение ИРУ усилило белоказаков заброской в п. Чабачи нескольких наборов курсов разведчиков из числа русской молодежи. Позднее, в числе арестованных были установлены 14 агентов цзямусинского отделения. В период 1940–1945 гг. они прошли обучение в специальной школе японской военной разведки и готовились для переброски в тыл РККА с разведывательно-диверсионными заданиями на случай войны Японии с СССР.

Русские эмигранты привлекались японской стороной к работе и по линии радиоразведки. По данным начальника Управления НКВД СССР по Хабаровскому краю старшего майора госбезопасности П.Т. Куприна от 25 октября 1940 г. ЯВМ в г. Цзямусы и ее отделение в г. Фугдине вели подслушивание советских радиостанций в виду чего не исключалась возможность перехвата японской разведкой шифрованных радиограмм и их расшифровка. При этом для работы на приемочных радиоустановках японцы использовали русских эмигрантов.

Советские органы госбезопасности обладали информацией о том, что незадолго до начала военных действий с Японией в августе 1945 г., согласно приказа штаба КГВ, все отделения ИРУ в Маньчжурии за исключением харбинской и мукденской, были реорганизованы в батальоны специального назначения (особые охранные отряды) и подчинены командующим фронтами в местах дислокации[669]. В их основную задачу входило насаждение диверсионных отрядов и террористических групп в тылу наступающих войск РККА. Комплектовались подразделения из личного состава охранных отрядов, полиции, жандармерии, русских эмигрантов и сотрудников военной разведки. С началом Советско-японской войны батальоны разбили на отдельные группы и перебросили в горы, а также вокруг больших городов и вдоль центральных магистралей с задачей вести разведывательную и иную подрывную работу против РККА и РККФ. Так, в августе 1945 г. в районе г. Муданьцзян при ликвидации группы японцев, обстреливавших с гор проходившие по дороге советские транспорты, были захвачены начальник муданьцзянского отделения ИРУ полковник Ф. Хоради, его заместитель майор К. Кимура и документы отделения. Штаб КГВ поручил начальнику отделения сформировать из числа японцев и русских эмигрантов особый охранный батальон в составе 900 чел. для обороны назначенного пункта (района) и проведения диверсий в тылу наступающей РККА. Задание Ф. Хоради старался выполнить во что бы то ни стало, для чего личному составу батальона отделение ИРУ в г. Муданьцзяне ранее выдались винтовки, гранаты и легкие пулеметы[670].

Определенные надежды японским военным руководством возлагались и на организацию партизанских действий на освобожденной советскими войсками территории. Мелкие группы диверсантов из числа русских эмигрантов, сотрудников т. н. бактериологических отрядов, а также отдельная бригада «смертников», сформированная в составе КГВ, не без успеха проводили «специальные мероприятия»[671].

Однако в целом, к концу Второй мировой войны эмиграция перестала являться фактором военно-политической опасности для СССР. Служба в русских воинских формированиях Маньчжоу-Го оставалась принудительной, и перспектива стать инструментом реализации военно-политических замыслов Японии русскую молодежь не привлекала. Современные исследования свидетельствуют, что указанный выше «Первый фашистский отряд спасения родины» стал последней группой от ВФП, засылавшийся на советскую территорию с диверсионно-террористическими заданиями[672].

Рост симпатий эмигрантов к Советскому Союзу облегчил работу советской разведки, которая успешно действовала в ЯВМ — ИРУ, жандармерии, БРЭМ и прочих структурах Маньчжоу-Го. Так, например, в 1944 г. командиром русского воинского отряда на станции Сунгари–2 стал завербованный советской разведкой сотрудник 2-го (разведывательного) отдела ИРУ КГВ полковник Я.Я. Смирнов[673]. Спецслужбы СССР, не ограничиваясь сбором информации, активно влияли на эмигрантскую среду. Стимулировалась реэмиграция, внедрялась агентура, что впоследствии позволило провести широкомасштабные оперативные мероприятия и получить данные о структуре, дислокации, подрывной деятельности японских разведорганов и русской эмиграции. С учетом этого, а также на фоне антияпонских настроений и на волне патриотизма советская колония, в частности, в г. Харбине начала увеличиваться за счет эмигрантов, пожелавших принять советское гражданство. Попытка же японского командования использовать русские воинские отряды в период Советско-японской войны 1945 г., как свидетельствовали последующие события, потерпела неудачу.

В годы Второй мировой войны на советском Дальнем Востоке антибольшевистские организации из числа русских эмигрантов и иностранные, прежде всего, японские, спецслужбы не осуществили значительных акций непосредственного подрыва экономического потенциала. Анализ доступных архивных документов также показал, что на протяжении 1939–1945 гг. актов террористической и диверсионной деятельности на объектах оборонного значения и народного хозяйства не состоялось[674], хотя подготовка и попытки осуществления таковой предпринимались на высоком организационном уровне.

Таким образом, эффективность использования национальных диаспор для оказания выгодного Германии и Японии влияния на развитие ситуации в ходе Второй мировой войны зависела от разных факторов. К их числу следует отнести:

— величины диаспоры. Чем больше ее численность, тем шире возможности ее использования для оказания военно-политического влияния на ситуацию;

— степень лояльности диаспоры к принимающему государству, желание идти навстречу его требованиям. В частности, в Германии русская эмиграция лояльно отнеслась к приходу нацистов к власти и нападению на СССР, в то время как в оккупированной Маньчжурии, наоборот, в целом наблюдалось невысокая степень поддержки русской диаспорой Японии, несмотря на то, что большинство граждан, оказавшихся в эмиграции, единодушно оценивали большевистский переворот как национальную трагедию России;

— степень готовности диаспоры оказывать политическое влияние на страну исхода. Так, нападение Германии на СССР вызвало разнообразную реакцию среди эмигрантов. Просоветские элементы призывали к сплочению рядов под знаменем И.В. Сталина. Некоторым пришлось разрываться между ненавистью к большевикам и своим патриотизмом, из-за которого они не могли не сочувствовать своей Родине. Но были и такие, кто видел в А. Гитлере своего освободителя;

— наличие подконтрольных специальным службам стран Оси военизированных организаций в среде русского зарубежья. Они явились, с одной стороны, показателем продолжавшейся гражданской войны в российском обществе и рассматривались антибольшевистскими силами как основа национальной освободительной армии. С другой стороны, формирующиеся под германским и японским руководством, нацеленные на выполнение планов стран Оси, которые зачастую не совпадали с устремлениями политических кругов эмиграции, русские военизированные организации не могли стать национальными воинскими подразделениями;

— возможность совместного использования различных групп антисоветски настроенных граждан (эмигрантов, военнопленных, перебежчиков, невозвращенцев и т. д.) для борьбы против СССР;

— наличие единства мнений и подходов к возможности использования диаспоры в собственных военно-политических целях. Так, у политического и военного руководства Германии не было консенсуса в отношении целесообразности и степени использования русских эмигрантов в борьбе с СССР, а их политика в отношении белоэмигрантов определялась, прежде всего, положением дел германской армии на Восточном фронте. Тоже, после 1943 г., можно сказать и в отношении военно-политических кругов Японии.

А.И. Логинов

«Игра вдолгую»: белая эмиграция и западные спецслужбы в борьбе против Советской России на Северо-Западе и в Финляндии

Важной стороной деятельности спецслужб многих стран является работа под прикрытием. Как известно, хорошая разведка та, о которой ничего не известно и та, которая может дать самые разнообразные результаты. Многоэтажная конспирация превращает практическую разведку в область, постоянно сопряженную с тайной.

Признаться, автор не ожидал, что расследование деятельности представителей белой эмиграции против СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., позволит пролить свет на ранее дискуссионную тему создания финского варианта игры в городки — кюккя. Но история современной игры кюккя имеет самое прямое отношение к деятельности финских спецслужб и представителей русской белой эмиграции, ставших сотрудниками финской разведки. Удивительно, но в деятельности разведок иностранных государств нашлось место и древнейшей славянской игре в городки, более известной в начале ХХ в. как рюхи.

В центре внимания настоящей статьи не только привлечение внимания к проблеме коллаборационизма и противостояния спецслужб России и зарубежных стран на северо-западе нашей страны. Практическую пользу имеет обогащение «копилки» приемов работы под прикрытием и применение синтезированного метода исследования в оценке деятельности спецслужб.

Также автор настаивает на тезисе о единстве и преемственности методов противостояния специальных служб различных стран против советской и современной России, заложенных в 1910-х — 1920-х гг. и корректировавшихся в годы Второй мировой войны и в послевоенные годы.

Финляндия как оазис для белой эмиграции и западных спецслужб

Взаимоотношения России и Финляндии сегодня основаны на добрососедстве и взаимном сотрудничестве. Но были в истории наших государств моменты жестокого противостояния. Непримиримым было противоборство российской (советской) и финской спецслужб. В силу исторических причин, с 1918 г. Финляндия стала своеобразным оазисом для активных представителей белой эмиграции и деятельности западных спецслужб.

Многие страницы тайной войны позволяют заново оценить финские авторы М. Косонен, Х. Руотсолайнен, Ю. Рислакки, К.-Ф. Геста и М. Порвали, российские авторы Э.П. Лайденен и С.Г. Веригин[675], а также целого ряда других авторов, специализирующихся на истории противостояния Финляндии и СССР в годы Второй мировой войны[676].

Важное в хронологическом плане для понимания тайной войны на Северо-Западе в целом и на территории Карелии, в частности, имеют свидетельства воспоминания ветерана карельских органов госбезопасности В.В. Голубева, занимавшего в годы Великой Отечественной войны должность начальника 2-го отделения 4-го отдела НКВД Карело-Финской АССР[677]. Но в целом история противостояния на Северо-Западе современной России продолжает хранить ещё много тайн. Их открытию и новому прочтению исторических событий способствует введение в научный оборот новых данных из военного архива Финляндии.

Одним из важнейших центров белой эмиграции стала Финляндия. При этом, отличие «северо-западной» белой эмиграции имеет важные особенности. Важность Санкт-Петербурга как столицы Российской империи обусловила активную деятельность западных спецслужб в этом регионе страны, которая была резко усилена с начала 1890-х гг. Всё это привело к тому, что в столице царской России сложились резидентуры стран Запада, резко усилившие свои позиции в период Первой мировой войны и в канун Октябрьской революции. Близость к столице, высокая насыщенность Санкт-Петербурга и его окрестностей войсками и представителями военной и политической элиты, непосредственная близость враждебного к молодой Советской России бывшего Великого княжества Финляндского[678] — эти и другие факторы обусловили то, что Финляндия стала не только местом эмиграции, но и местом активной борьбы наиболее последовательных противников советской власти. Благо, спецслужбы различных стран этому активно способствовали.

Декларация о независимости Финляндии 6 декабря 1917 г. дала старт новому этапу в истории страны. Естественно, что разведка и контрразведка независимой Финляндии лишь ненамного младше, чем её независимость. В суверенной Финляндии в 1918–1919 гг. специальные службы создавались активистами различных организаций, в числе которых необходимо отметить «Бюро информации» (разведывательный отдел Генштаба), «Этапное бюро», «Новое лесное бюро», имевших свои особенности.

При этом резидентура германской разведки в Швеции и на территории Великого княжества Финляндского активно действовала уже в годы мировой войны. Но само сотрудничество с Берлином специально не афишировалось. Уже с весны 1915 г. известен интерес германской разведки, проявленный через деятельность «Бюро информации» в направлениях Хельсинки, Выборга и Сортавалы, Оулу и Лапландия. Целями деятельности являлись не только сбор информации о русских войсках, но и диверсии. Роль немецкой разведки в финском егерском движении, составившем ядро национальной армии, не подвергается сомнению — до 90 % финского генералитета перед Зимней войной составляли бывшие и действующие егеря.

Весной 1918 г. был создан «Отдел безопасности освобожденных территорий», занимавшийся политическим сыском и борьбой с красными финнами. Несколько позже он был трансформирован в «Отдел разведки по уголовным делам против государства». Летом того же года в Финляндии было создано «Этапное бюро», поставляющее добровольцев в лагеря специальной подготовки. «Новое лесное бюро» под видом коммерческой организации занималось организацией законспирированных каналов связи и изготовлением документов.

Были организованы институт военных атташе и засекреченная радиолаборатория, занимавшаяся радиоразведкой. В 1927 г. её функционал под командованием Р. Халламаа был расширен. Пункты радиоразведки были расположены вдоль всей советско-финляндской границы, среди которых выборгский был наиболее крупным.

В 1919 г. был создан Иностранный отдел, имевший три направления: СССР, Скандинавия и все крупные государства Европы. Сразу после реорганизации Генштаба Финляндии в 1920 г. разведкой занимались: 4-е (иностранное) отделение, 5-е (названное для конспирации статистическим, оно же — разведывательное) отделение и 6-е (контрразведывательное) отделение. Отдельно существовали техническая секция и фотоцентр. В 1922 г. иностранное и статистическое отделения были объединены во 2-е управление генерального штаба Оборонительных сил Финляндии — Управление военной разведки с численностью около 170 человек. Также в 1919 г. была организована и финская тайная полиция — Департамент внутренних дел и расследований.

Помимо вышеназванных структур, после 1922 г. специальную деятельность в отношении Советской России осуществляли военная разведка и Центральная сыскная полиция, после 1938 г. реорганизованная в государственную полицию — орган контрразведки и политического сыска.

Естественно, основные силы финской разведки были сосредоточены против бывшей метрополии. Не удивительно, что в финской разведке служили выходцы из России. С участием представителей бывших царских спецслужб и спецслужб западных стран проводилась фильтрация и отбор наиболее компетентных и способных лиц для дальнейшей работы — в том числе с длительной перспективой, «вдолгую». Проводились традиционные мероприятия, которые в результате привели к созданию разветвленной сети агентуры в различных структурах независимой Финляндии и России. Этот процесс облегчало перемещение большого числа людей через границу, к тому же владевших и финским, и русским языками. Агентурная разведка спецслужб активно использовала в работе не только этнических русских, но и ингерманландцев, и карельских беженцев. В целом белоэмигрантские сообщества на территории Финляндии занимали важное и заметное место в общественной жизни страны.

Активно добывали разведывательную информацию в отношении СССР многочисленные националистические организации, например, «Карельское академическое общество», «Союз карельских беженцев», «Восточно-Карельский комитет защиты граждан Карелии», «Ингерманландский комитет», «Ингерманландский Союз», «Союз беломорских карел», «Карельский комитет», другие русские эмигрантские организации в Финляндии.

Советско-финляндские отношения в 1920-е — 1930-е гг. были отмечены духом недоверия и враждебности. Советское руководство опасалось бывшей российской территории, памятуя о походах финнов на молодую Советскую республику в 1919–1922 гг. Тогда устремления нашего северо-западного соседа распространялись на территорию Кольского полуострова, Петрозаводск, Ребольскую и Поросозерскую волости (Карелия). В самых высоких кругах финляндского руководства обсуждалась идея создания Великой Финляндии путем присоединения Восточной Карелии.

В это время финны разрабатывали планы нападения на СССР. С учетом предстоящей работы с родственными народами, в Восточной Карелии и Ингерманландии (Ленинградская область) осуществлялся подбор сотрудников разведки. Преимущество отдавалось лицам, знающим условия жизни в указанных районах, родившимся и проживавшим там, владеющим русским языком. Для выполнения поставленных задач финские спецслужбы привлекали к сотрудничеству бывших подданных Российской империи, бежавших в Финляндию после 1917 г. Основной упор делался на лиц карельской национальности, финнов-ингерманландцев и эмигрантов, которые участвовали в военных действиях против красных или бежали из СССР позже. Военные разведчики предпочитали вербовать граждан Финляндии, проживавших в Советском Союзе. На момент выполнения первого задания финской разведки все агенты достигли совершеннолетия. Преобладали лица в возрасте 23–40 лет.

Основными направлениями разведки были:

1. Ленинград и область: разведдеятельность координировалась из Выборга и Терийоки.

2. В Карелии было три главных направления разведки:

— Петрозаводское направление, координировалось из Сортавалы;

— Поросозерско-Ребольское направление, координировалось из Йоэнсуу;

— Кемско-Беломорское направление, координировалось из Каяани.

3. Мурманская область, руководство осуществлялось из Рованиеми.

У финской контрразведки были агенты на самом высоком уровне финской компартии — и в подполье в Финляндии, и в СССР. В начале 1920-х гг. в военной школе красных командиров обучалось, по крайней мере, три источника финской разведки, а в 1931–1932 гг. на Ленинских курсах обучался один осведомитель тайной полиции.

Ещё осенью 1925 г. ОГПУ был задержан английский шпион С. Рейли. Было установлено, что, начиная с 1923 г. финские и английские разведки предпринимали активные шаги по внедрению в созданную ГПУ на территории СССР организацию-ловушку «Трест». В 1927 г. в Москве и КАССР арестовали нескольких террористов. В ходе следствия выяснилось, что финны и англичане подготовили в районе Хельсинки и направили в СССР для совершения различных терактов 6 специальных групп из русских эмигрантов. Всего в 1920–1930 гг. только по данным архива Выборгского отдела Центральной сыскной полиции ГПУ — НКВД было выявило и арестовало 15 агентов финских спецслужб. Естественно, что это была лишь незначительная часть от общего числа агентов[679].

Русский общевоинский союз (РОВС) при этом никогда не создавал официального представительства в Финляндии, а функционировал тайно под руководством генерала С.Ц. Добровольского и капитана Ф. Шульгина. Деятельность осуществлялась под контролем Финляндской государственной полиции ЕK-VALPO, осведомителями которой были П. Соколов и К. Пушкарев. С 1936 г. РОВС открыл по программе, разработанной генерал-лейтенантом Н.Н. Головиным, тайные офицерские курсы в Париже. Финских «кадетов» РОВС П. Быстреевского, В. и Н. Бастамовых, Н. Стратова и А. Будянского произвели в офицеры 19 декабря 1936 г., а в 1938 г. — еще семерых[680].

К 1939 г. военная разведка Финляндии разделила северо-западную территорию СССР от Ленинградской до Мурманской областей на 32 зоны своих разведывательных устремлений. По мнению исследователей Э. Лайденена и С.И. Веригина, финские спецслужбы имели в СССР около 400 агентов. Только в период с 10 июня по 17 ноября 1939 г. один разведпункт в Рованиеми направил в СССР 18 разведгрупп[681].

Таким образом, накануне «Зимней войны», к 1939 г., финская сторона располагала достаточно точными данными о дислокации частей РККА в Ленинградской, Мурманской областях и Карелии, наличии аэродромов и находившихся там самолетов, о строительстве казарм и складов, боевых судах Балтийского и Северного флотов, а также о системе шоссейных и железных дорог. Сами спецслужбы приобрели структурированный вид и обладали широкой агентурной сетью.

Оценив опыт вербовки советских военнопленных в РНА, председатель РОВС генерал-лейтенант А.П. Архангельский написал 2 апреля 1940 г. генералу В.К. Витковскому, что опыт Бажанова указывает на то, что «при наличии благоприятных условий возможно создать боевые подразделения из советских граждан, отрицательно настроенных к Сталину»[682]. Это направление получило поддержку руководства финской и немецкой разведок.

Весной 1940 г. в Финляндии остались от 50 до 100 военнопленных, являвшихся добровольцами РНА. На переговорах от советских властей скрыли количество и имена не пожелавших вернуться. Во всяком случае, 20 военнопленных вступили в мае 1940 г. в тайное подразделение под руководством П. Соколова, получившее название «Подразделение Соколова», задачей его был анализ пропагандистской деятельности времен «Зимней войны» и разработка программы по усовершенствованию финской пропаганды. Известными военнопленными «Подразделения Соколова» были младший лейтенант М. Антипин, лейтенант О. Билянский (псевдоним Александр Калашников), И. Громоздов, К. Камарицев, П. Милш, Я. Попов, политрук А. Семихин, старший лейтенант А. Щвецов, Н. Яковлев (псевдоним Николай Стафеев) и многие другие[683].

18 июня 1941 г. в Финляндии был образован информационный отдел генштаба (руководитель капитан К. Лехмус) и спецотделение по сбору информации № 3, которое отвечало за «пропаганду, направленную против врага», т. е. за изготовление листовок и других пропагандистских материалов. Функционировавшее совместно с Информационным отделом Государственное ведомство сбора информации (VTL, руководитель капитан Х. Рээнпяя) отвечало за контроль и управление параллельной (гражданской) информационной деятельности. Добровольцев подразделения Соколова сначала прикрепили к VTL в качестве «специалистов по антисоветской пропаганде», а позднее перевели в спецотделение по сбору информации № 3, где служило много русских. Финляндское Yleisradio приступило к созданию русскоязычных выпусков новостей, дикторами были А. Семихин, А. Калашников (Билянский), М. Антипов (Марк Антипин) и Н. Стафеев (Яковлев). С 15 июля 1941 г. начала издаваться «Газета военнопленных», которая выходила раз в неделю тиражом в 25 тыс. экземпляров (впоследствии — газета «Северное слово»). С июля 1943 г. газета выходила два раза в неделю, последний номер вышел 26 сентября 1944 г.[684].

Успехи финских спецслужб стоили жизни многим тысячам советских граждан не только в период Зимней войны. Так, финский журналист Ю. Рислакки считает, что активная разведывательная деятельность финнов послужила также поводом для проведения НКВД массовых репрессий в отношении финского населения, проживающего в СССР[685].

Следует отметить и подчеркнуть, что архив военной разведки Финляндии довоенного периода считается уничтоженным.

Английская сеть на берегах Финского залива

Весной 1917 г. руководителем английской разведывательной сети в России становится британский военно-морской атташе Ф. Кроми. В эти революционные месяцы английская разведка отнюдь не была пассивным созерцателем событий[686]. После убийства руководителя Петроградской ЧК М.С. Урицкого, покушения на В.И. Ленина и получения сведений о готовящемся «заговоре послов», 30 августа 1918 г. ВЧК приняло решение арестовать британских дипломатов и разведчиков. На следующий день чекисты ворвались в здание британского посольства в Петрограде. Ф. Кроми оказал им вооружённое сопротивление и был убит в перестрелке[687].

Английское правительство не скрывало своей работы против молодой советской республики, передав летом 1919 г. белой Северо-Западной армии танк типа Mark V «Капитан Кроми», принявший участие в октябрьских боях под Петроградом.

Осенью 1918 г., после гибели Кроми, английскую резидентуру в Петрограде возглавил будущий кавалер английского рыцарства П. Дюкс — известнейший специалист по России, офицер британской внешней разведки МИ–6. До сих пор Дюкс является единственным человеком, посвящение в рыцари которого полностью основано на его достижениях в шпионаже.

Будучи молодым человеком, Дюкс получил место учителя английского языка в Риге. Позже он переехал в Петербург, где ещё во времена монархии начал карьеру тайного агента британской разведки. Разрабатывал сложные схемы по организации побегов противников советской власти из советских тюрем и переправке их в Финляндию. Известен как «человек с сотней лиц». Дюкс внедрился в структуры ВКП(б), Коминтерн, ВЧК. Главной его опорой стали три нелегальных антибольшевистских группы — «Великая единая Россия», «Национальный центр» и группа бывшего коллежского асессора И. Кюрца.

30 августа 1919 г., ввиду угрозы разоблачения, сбежал в Финляндию. В Великобритании Дюкса встретили как героя — в 1920 г. король Георг V посвятил его в рыцари; при этом он назвал Дюкса «величайшим из воинов». Крушение Российской империи стало стратегической победой Великобритании. Сам агент описал свои похождения в книге «Красные сумерки и рассвет»[688].

В 1918 году Дюкс завербовал П. П. Соколова, ставшего знаковой фигурой в борьбе на Северо-Западе России. Вербовка этого агента на многие десятилетия повлияла на успешную деятельность спецслужб Финляндии и Германии против СССР в этом регионе.

Соколов окончил престижную петербургскую гимназию имени Александра I, юридический факультет. Увлекался спортом, стал в 1909–1917 гг. известным футболистом одних из первых в стране футбольных команд (санкт-петербургские «Удельная» и «Унитас»), игроком сборной России, участвовавшей в Олимпийских играх 1912 г. в Стокгольме. Перед пробитием штрафных и угловых ударов Соколов имел привычку сплевывать на поле, за что и получил у болельщиков прозвище «Петя-сплюнь». Обладающий прекрасными физическими данными Соколов был очень жестким защитником и известным в спортивных кругах Санкт-Петербурга спортсменом — он также занимался борьбой и боксом. Один из ранних агентурных псевдонимов Соколова — «Голкипер».

Футбольная команда П. Соколова (второй слева в верхнем ряду в Териоки. Третий справа в верхнем ряду — Б. Карпов

В разгар Первой мировой войны Соколов окончил 3-ю Петергофскую школу прапорщиков. В звании старшего портупей-юнкера был оставлен при этой школе. Позже был произведен в прапорщики. По данным финской сыскной полиции (ВАЛПО), в 1917 г. служил в русской военной контрразведке в районе Торнио (север Ботнического залива). Не приняв советскую власть, стал её ярым противником. В 1918 г. он сблизился с членами подпольной белогвардейской организации, имевшей контакты с английской разведкой. После этого перебрался в Хельсинки, где резидент британской разведслужбы Mi 1C, ставшей известной чуть позже как SIS, капитан Э. Бойс предложил Соколову продолжить тайную курьерскую деятельность.

Физически крепкий, бесстрашный, образованный, красивый, с железными нервами и хорошо поставленным голосом — Дюкс сразу обратил на футболиста-олимпионика особое внимание. По всей видимости, в скором времени между ними сложились доверительные отношения: «Петя-сплюнь» доставлял в оккупированный англичанами Архангельск сведения об обстановке в революционном Петрограде, проводил встречи в Стокгольме и Гельсингфорсе (Хельсинки) с резидентом британской разведки капитаном Э. Бойсом. В знак особого доверия Соколов стал связным между разведпунктом в финском городке Териоки и резидентом в Петрограде. Именно он спас последнего от ареста, после чего был повышен до начальника территориального разведывательного пункта. В начале 1920-х гг. он становится ближайшим помощником у сотрудника резидентуры английской разведки в Финляндии Н. Бунакова.

В 1923 г. П. П. Соколов создал свою футбольную команду «Териоки» из русской эмигрантской молодежи, сочетая хобби с работой под прикрытием. «Голкипер» оказался хорошим психологом — юноши доверяли ему. Потом из этих юношей тренер вербовал новую команду — для нелегальной работы в СССР. Кроме молодежи, к нему примкнули одноклубники по футбольному клубу «Унитас».

В 1920-е — 1930-е гг. Соколов вместе с сотрудником финской разведки капитаном Т. Салокорпи готовил и направлял агентуру в СССР. В 1936 г. он стал гражданином Финляндии.

В декабре 1924 г. на стол к начальнику Контрразведывательного отдела (КРО) ОГПУ А.Х. Артузову легло очередное донесение из Гельсингфорса об иностранном агенте «Голкипере». «По наружному виду ему около 35 лет. Служил офицером в старой армии. В период 1919–1922 годов служил в английской разведке и ходил курьером в СССР. В 1922 году купил дачу в пяти километрах от Териоки, где сейчас и проживает, женившись на дочери териокского купца Носова. В данное время делает вид, что политикой не интересуется, а занимается крестьянским хозяйством, ходит в рваном костюме и даже не отказывается от поденной работы…», — сообщал источник ОГПУ[689].

После разоблачения посланных в нашу страну финских шпионов, ОГПУ и власти СССР потребовали выдворения Соколова с Карельского перешейка. Финляндия выполнила ультиматум. П.П. Соколов перебрался в Хельсинки, где стал жить на улице Спортивной, напротив стадиона. В Финляндии состоял в Русском общевоинском союзе, Братстве русской правды, Союзе младороссов. С 1931 г. возглавлял белогвардейскую организацию «Иван Сусанин», редактировал эмигрантскую газету «Русское слово». В 1930-е многократно нелегально переходил границу со специальными заданиями.

В конце 1939 г. Соколов в звании капитана допрашивал советских военнопленных и служил в отделе пропаганды главного штаба финской армии. Редактировал газету для военнопленных «Северное слово». Уверенный бас П.П. Соколова, диктора финской радиовещательной компании «Лахти», раздавался по всей линии советско-финского фронта во время «Зимней войны».

С началом Великой Отечественной войны П. П. Соколов, не прекращая работы в финском главном штабе и на радио, стал сотрудником немецкой военной разведки — абвера, представительство которого в Финляндии действовало под прикрытием скромной вывески «Бюро Целлариуса». Он был включен в состав зондеркоманды «Ленинград», перед которой поставили задачу войти в город вместе с частями немецких войск и вывезти архивы областного комитета ВКП(б) и Управления НКВД.

Напомним, что первые германо-финские контакты были установлены накануне Первой мировой войны. Одновременно началось и сотрудничество финнов с немцами в сфере разведки. Несмотря на относительную стабильность линии фронта в 1941–1944 г., на Северо-Западе развернулась невидимая война советской контрразведки с германской военной разведкой, абвером, и управлением военной разведки оборонительных сил Финляндии. Для обеспечения боевых действий штабу группы армий «Север» были непосредственно приданы три подразделения германской военной разведки и контрразведки: «Абверкоманда 104» (разведывательная), «Абверкоманда 204» (диверсионная) и «Абверкоманда 304» (контрразведывательная). Активны были и территориальные подразделения абвера в лице «Абверштеллен» (Аст) и «Абвернебенштеллен» (Анст). В частности, в подчинение штаба группы армий «Север» входила «Аст Остланд» в Риге и «Анст Ревал» в Таллине[690]. Кроме того, по данным историка О.М. Хлобустова, за 1941–1944 гг. органами советской контрразведки было выявлено 14 специализированных диверсионно-разведывательных отрядов финской военной разведки[691].

В годы войны «господин Кольберг», «господин Симолин», «Соловьянов», «капитан Эриксон», «господин Соколовский» принял самое активное участие в создании разведывательно-диверсионных школ, занимался вербовкой агентов в интересах абвера. Часто приезжал в фашистскую Германию, где во время одной из поездок ему организовали встречу с изменником, бывшим советским генералом, А.А. Власовым. Найдя общий язык и получив рекомендации от немцев, Власов назначил Соколова руководителем Северного отделения Русской освободительной армии (РОА).

Неудивительно, что Соколов постоянно находился в поле зрения органов госбезопасности — директивой ГУКР «Смерш» и НКГБ СССР он был объявлен во всесоюзный розыск как особо опасный государственный преступник, подлежащий при обнаружении немедленному аресту. Оперативная группа офицеров контрразведки, работавшая в составе Союзной контрольной комиссии в Финляндии, во главе с помощником начальника ГУКР «Смерш» генерал-майором С.Ф. Кожевниковым давно пыталась выйти на его след.

В характеристике органов «Смерш» на «Соколовского» отмечалось: «Как антисоветский деятель Соколов пользовался большим авторитетом в высших финских кругах… Честолюбивый, властный, жестокий, двуличный человек, способный на любые деяния ради своих интересов… Хороший актер в жизни. Умеет представлять из себя добродушного, веселого, компанейского человека. Хитрый, опасный и сильный враг… Организовывал эмигрантскую молодежь в спортивные, театральные и хоровые кружки, при этом сам имел хорошо поставленный голос… Тщательно конспирирует свою личную жизнь и семейное положение… Спиртные напитки употребляет умеренно, женщинами не увлекается… Всегда имеет при себе пару браунингов, хороший большой нож и морскую свайку…»[692].

После выхода Финляндии из войны в сентябре 1944 г., Соколов оставил семью, в которой росли три дочери. По заранее подготовленному маршруту он ушел в соседнюю нейтральную Швецию и обосновался в тихом городке Энчёпинге, в 70 км от Стокгольма. Там он женился на шведке Ю. Салин, став П. Салином — в браке у них родилось двое сыновей.

Через несколько послевоенных лет адрес Салина/Соколова стал известен советским контрразведчикам. Но Швеция не выдавала перебежчиков, а портить отношения в напряженные 1950-е гг. Советский Союз не стал. До конца жизни бывший шпион не выезжал за пределы своего последнего убежища. В 1950-е гг. работал в спортивном клубе массажистом. Умер в 1971 г. в возрасте 80 лет от опухоли мозга в Стокгольме, похоронен под шведским именем[693].

Но вернемся в начало 1940-х. На оккупированной фашистами территории Карелии Соколов принял деятельное участие в организации Петрозаводской разведывательно-диверсионную школы — наиболее крупной в годы войны. Неслучайно, что вскоре генерал А.А. Власов назначил П.П. Соколова руководителем Северного отделения РОА — служил он немецко-фашистским хозяевам честно.

Официально руководили школой финн Р. Раски и Ю. Палко (Ю. Поляков). В составе Петрозаводской спецшколы финской разведки было не менее 10 преподавателей, являвшихся выходцами из России, покинувшими страну после событий 1917 г. Всех их объединяло неприятие советской власти. В их число входили, помимо П.П. Соколова, Б. Карппела, В. Мармо, И. С. Вахрос (Вахромеев). Эти люди составляли ядро преподавательского состава.

Особо опасный военный преступник П.П. Соколов, послевоенное фото

Ряд преподавателей был оставлен в разведшколе после обучения в ней. В их число входили: Н.С. Абудихин, Г.М. Овсянников, В.И. Александров[694].

Книга финского исследователя М. Порвалли «Тайный разведчик», вышедшая в Финляндии в 2012 г., произвела не только эффект разорвавшейся бомбы, но и позволяет нам оценить характер деятельности спецслужб Финляндии и других стран на территории советской Карелии, да и всей северо-западной части СССР[695].

В роли «тайного разведчика» и главного героя книги выступает И. С. Вахрос (Вахромеев), уроженец Петрограда. Лишь самое близкое окружение Вахроса знало о его деятельности во время Второй мировой войны и в послевоенные годы. Для широкой общественности в послевоенный период И. Вахрос был известным ученым, лингвистом и литературоведом, занимал должность профессора русского языка и литературы в Хельсинкском университете с 1967 по 1980 г. Он был одним из составителей «Большого финско-русского словаря»[696], основателем международного «Общества Достоевского». Вероятно, научно-педагогическую деятельность Вахроса-Вахромеева надо также оценивать как работу под прикрытием — он часто бывал в командировках и на конференциях в городах СССР и Российской Федерации, в частности в Ленинграде/Санкт-Петербурге и Петрозаводске. А в разведке, как говорится, бывших не бывает.

Примером подготовки кадров в финской разведшколе в Петрозаводске и их дальнейшей послевоенной судьбы может служить агент Боляхов, он же Сердюков и Веселов. П.И. Боляхов родился в 1911 г. в с. Богородское Московской области. До начала Великой Отечественной войны жил в г. Горьком, где работал в областной конторе «Союззаготскот». Отец его в 1930-х гг. возглавлял секту «Богатство епископа Михаила». Сын Пётр помогал ему в различных антисоветских делах, при этом жил, как говорили тогда, «в блуде» — пьянствовал, прелюбодействовал, за что и был отлучён общиной от причастия.

Нападение фашистской Германии на СССР Боляхов встретил с радостью — в октябре 1941 г. в районе Ладожского озера добровольно сдался в плен врагу. На допросах в контрразведке сообщил, что подвергался при Советской власти репрессиям, а также выдал известных ему коммунистов и комсомольцев из числа военнопленных, сообщил все известные данные об оборонительных укреплениях на участке фронта. Боляхов был направлен в «Лесной лагерь» № 23 для советских военнопленных на ст. Кямеря, где находился на привилегированном положении, став православным священником. Он выступал с проповедями, в которых предрекал «поражение большевистской России» и приветствовал «новый порядок» оккупантов. Одновременно выявлял среди военнопленных недовольных и сообщал о них. Из лагеря финны направили Боляхова в Петрозаводскую разведшколу, где он стал Сердюковым.

По окончанию курса обучения его оставили преподавателем «спецдисциплин» при школе. Он стал заместителем по учебной части, со временем получил звание капитана. Одним из направлений его деятельности стало участие в формировании «Северного рога Русской освободительной армии» генерала Власова из числа предателей и изменников Родины.

После разгрома финских войск он был задержан и направлен в советский тыл для дознания и установления личности. Однако ему удалось бежать из эшелона. Боляхов перебрался через Финляндию в Швецию. Там нашлись люди, знавшие его по школе финской разведки — в Швеции он получил вид на жительство, а к 1974 г. паспорт гражданина Швеции на имя П. И. Веселова[697]. При этом он продолжил «работу», но уже на новых хозяев. Веселов объявил там себя специалистом богословия и советского права, выступал с антисоветскими речами, писал и публиковал статьи.

Логическим было его вступление в НТС и в Стокгольмское «Бюро спецпроектов» радиостанции «Свобода», которая действовала под вывеской «Международной литературной ассоциации», финансировавшейся ЦРУ. По заданию «Бюро спецпроектов» Веселов сочинял и направлял письма определённого содержания советским гражданам и учреждениям СССР. Вместе со своими коллегами участвовал в провокациях против советских граждан, находившихся за рубежом, пытаясь вербовать их. Давал интервью американским конгрессменам о «правах человека» в СССР[698]. Разоблачение деятельности Боляхова/Сердюкова/Веселова в советской печати привело к тому, что статья была опубликована АПН в г. Стокгольме в своём бюллетене и перепечатана рядом шведских газет, вызвав серьёзный резонанс в формально нейтральной скандинавской стране.

Борис Карпов

В Финляндии Б. Карпелла (он же Карпов, «Музика», «Пата», «Пекканен») — личность легендарная и выдающаяся. При этом о его жизни известно не так много и, при всех его заслугах, он «не удостоился» ссылки в финской Википедии. При этом есть данные, что Карпелла представлялся к высшей военной награде Финляндии.

Б. Карпов родился в 1910 г. в Санкт-Петербурге. Его отцом был достаточно крупный и успешный купец из д. Сопоха Кондопожского района. Родители Бори не приняли Октябрьской революции и оказались на территории суверенной Финляндии, проживая в г. Суоярви.

Подростком увлекавшийся спортом Борис оказался в составе футбольной команды П.П. Соколова в Териоки и постепенно был подтянут старшим на 21 год товарищем к выполнению специальных заданий и был завербован финскими спецслужбами. Так у него появились псевдонимы «Музика», «Пата» и новая фамилия на финский лад — Карпелла (в переводе на русский — карп). Работа в тайной структуре против советской власти, которая выбросила его семью из страны, стала для юноши возможностью для самореализации — Советско-финляндскую войну 1939 г. Б. Карпов встретил опытным офицером финской разведки, а в 1940 г. был уже капитаном.

В 1941 г. вместе с Соколовым Карпелла вошёл в число основателей петрозаводской разведывательной школы. И вплоть до августа 1943 г. был одним из основных ее преподавателей. Наряду со шпионской подготовкой в школе готовили радистов, которые включались в состав разведывательно-диверсионных групп. Финская разведка готовила такие группы в соответствии с маршрутным заданием и осуществляла их переброску в советский тыл преимущественно с самолётов с высадкой на парашютах или с гидропланов на воду. Один из эпизодов этой деятельности послужил основой для сценария фильма «А зори здесь тихие» Б.В. Васильева.

Деятельность Карпова была хорошо известна советским органам госбезопасности уже в годы войны. Более того, как следует из воспоминаний начальника 2-го отделения 4-го отдела НКГБ по Карело-Финской АССР В.В. Голубева, наша контрразведка даже считала «Бариса Корпелу» руководителем Петрозаводской диверсионной школы на первом этапе, считая, что позже его сменил майор Петерсон[699]. Известность Карпова советским спецслужбам предопределила характер его последующей послевоенной деятельности со стороны территории Финляндии.

Сведения о разведывательных школах противника, особенно сведения о составе их слушателей, имели большое практическое значение. Они давали возможность советским органам госбезопасности быстрее выявить и разоблачить вражескую агентуру, своевременно пресекать их подрывную деятельность. При этом зоной главного внимания финской разведки являлся г. Беломорск, где находились фронтовые учреждения, эвакуированные республиканские партийные и советские органы. Здесь объектом усиленного внимания стала пропускная способность и организация передвижения воинских гостей по Северной железной дороге, по железнодорожной обходной ветке Беломорск-Обозерская и по действовавшему советскому участку Кировской железнодорожной магистрали. Диверсионно-разведывательные группы также засылались в район единственной прифронтовой дороги Беломорск — Сумпосад — Лапино — Пудож. Органами госбезопасности здесь было задержано и разоблачено много выпускников и преподавателей Петрозаводской диверсионной школы, в т. ч. Н.С. Абудихин, А.В. Владиславлев, Косоер, Никольский, Амосов и многие другие[700].

Имея богатый послужной список, Б. Карпелла по характеру своей работы взаимодействовал с отделом «1-Ц» 18-й немецкой армии, проводивший разведывательную и контрразведывательную деятельность в тылу Красной армии и в немецких войсках, и имевшим подотделе «Динстштелле Теодор» и «Динстштелле Петер»[701].

Б. Карпелла (второй справа) перед отправкой диверсионной группы за линию фронта, 1943 г.

Уроженец Санкт-Петербурга Б. Карпов (Пекка Карппела), 1971 г.

После победы советских войск в Сталинградской битве, в Петрозаводской разведывательной школе начинает меняться настроение среди преподавательского состава и курсантов. В августе — сентябре 1943 г. финское руководство школы и командование разведывательного полка власовской армии, совместно с финской военной контрразведкой провели операцию «по чистке рядов», арестовав ряд ведущих преподавателей разведшколы, сомневавшихся в победе: Шульгина, Громова, Полежаева, Чеканова, Цветкова, Черемухина, а также преподавателя бокса. По свидетельствам очевидцев, все заговорщики были обвинены в проведении антифинской пропаганды[702]. Нет сомнений, что в проведении этой операции участвовал и капитан Карпелла.

Безусловно, Б. Карпелла был образованным и всесторонне развитым человеком. Это обстоятельство определило его работу в штабе разведки, а также профиль его послевоенной деятельности, тесно связанный с идеологической и пропагандистской работой.

Засекреченные Стаховичи и их немецкий след в Финляндии

Особое внимание нам хотелось бы привлечь к личности последнего генерал-губернатора Финляндии М. А. Стаховича. Это тот самый Стахович, который удостоился Высочайшего выговора от Николая II за его выступление о свободе совести в 1902 г. В годы Первой русской революции он стал одним из лидеров октябристов, депутатом I Государственной Думы. С 1907 г. являлся членом Государственного Совета от Орловской губернии.

Известно письмо от 5 апреля 1917 г. генерал-губернатора М.А. Стаховича к министру иностранных дел Временного правительства П.И. Милюкову по вопросу использования частными лицами и обществами в Финляндии герба Швейцарской Федерации[703]. Это делалось в интересах повышения безопасности определённой группы людей в условиях нараставших революционных событий. 17 сентября 1917 г. Стахович подал прошение об отставке с поста генерал-губернатора Финляндии, после чего был назначен Временным правительством послом в Испанию, откуда в Россию не вернулся.

Уже в эмиграции у бывшего генерал-губернатора родился старший сын Алексей, а чуть позже близнецы — младший сын Михаил и дочь Надя. Оба сына стали офицерами вермахта и с оружием в руках сражались против СССР в годы Великой Отечественной войны. Противостояние советской власти братья продолжили и после войны. Безусловно, занятие высоких государственных постов и руководство Великим княжеством Финляндским в последний год его существования обязывало быть М.А. Стаховича крайне информированным человеком, постоянно взаимодействовавшим со спецслужбами не только Российской империи. Знакомство с К.Г. Маннергеймом и несомненное наличие определённых связей во многом повлияло на то, что доброволец вермахта М. М. Стахович был направлен именно в Финляндию, где имел встречу с главнокомандующим Маннергеймом и на протяжении трёх лет воевал против советских частей в составе абвера.

Рассмотрение вопроса активной деятельности потомков русских фамилий является чрезвычайно актуальной как в свете изучения проблемы коллаборационизма[704], так и в свете современной интерпретации исторической памяти, когда деятельность представителей этих фамилий, с оружием в руках воевавших против своей исторической Родины и её народа, преподносится с пиететом в современной России, рекомендуясь молодому поколению в примеры для подражания.

В этой связи необходимо упомянуть ещё один сановный и известный дворянский род Российской империи — Васильчиковых. Конкретно речь об И. С. Васильчикове и его дочерях — Марии и Татьяне. Связи И.С. Васильчикова с английской и немецкой разведкой впервые озвучил известный российский историк спецслужб А.Р. Дюков.

Весной 1919 г. семья Васильчикова эмигрировала из советской России и проживала в Германии, Франции, Швейцарии и Литве (с 1932), где до революции находилось имение Васильчиковых, а сам Илларион Сергеевич начинал службу.

С января 1940 г. литовские гражданки сестры Васильчиковы служили в Берлине — сначала в бюро радиовещания, затем в информационном отделе МИД, общаясь преимущественно с представителями немецкой аристократии. Среди друзей Марии были непосредственные участники заговора 20 июля 1944 г. К. фон Штауффенберг, Г. фон Бисмарк, А. фон Тротт (была его секретарём) и другие. Конец войны, как и братьев Стаховичей, застал её в Западной Австрии. В 1946 г. Мария вышла замуж за американского офицера-разведчика Г. Харндена, жила с ним в Париже и в каталонском Кадакесе. После смерти мужа в 1971 г. Мария переехала в Лондон. Многие обстоятельства ее жизни говорят о том, что она была двойным агентом английских и немецких спецслужб.

Не менее уникальна судьба её старшей сестры Татьяны Илларионовны. Во время службы в Берлине она познакомилась с гитлеровским дипломатом князем и принцем П. фон Меттернихом-Виннебургом и в сентябре 1941 г. вышла за него замуж. «Женщина с пятью паспортами»[705] и ни одним свидетельством о рождении была награждена в ФРГ офицерским и кавалерским крестами «За заслуги перед Федеративной Республикой Германией», что свидетельствует об её особых заслугах. В 1978 г. княгиня Меттерних вступила в орден Святого Лазаря, представляя его интересы на территории Германии. После 1991 г. и до конца жизни часто бывала в России, активно занималась благотворительностью в Санкт-Петербурге.

Также как и Васильчиковы, отдельной шпионской книги-бестселлера заслуживают и Стаховичи. В публичных интервью М.М. Стаховича, воевавшего в годы войны в Финляндии, много нестыковок и недомолвок. Информация его как бы правдива, но есть нюансы.

Михаил добровольцем поступил на службу в вермахт после аншлюса Германии — к этому времени он стал совершеннолетним. Известный спортсмен, имевший уникальные достижения в стрельбе (многократный чемпион Германии), теннисе (до войны входил в состав сборной Германии), лыжах, велоспорте, он был направлен в Альпийский горный дивизион, где прошёл подготовку и как радист. Обучался он работе и на знаменитой шифровальной машине абвера «Энигма», что доверяли далеко не каждому. Об уникальных антропологических данных свидетельствует то, что у него был 46-й размер обуви.

Службу в абвере на территории Финляндии он проходил на Мурманском направлении. Напомним, что «Бюро Целлариуса» вело работу по трем направлениям (разведка, контрразведка и диверсии против СССР) и имело два филиала: в штабе Главной ставки финской армии в г. Миккели под условным наименованием «Берта» (возглавлял майор Г. Паулюс) и в г. Рованиеми при штабе германской Лапландской армии, действовавшей на севере Финляндии[706].

Там, в городе Рованьеми, что на самой границе полярного круга, состоялась встреча М.М. Стаховича с военным руководителем Финляндии К.Г. Маннергеймом. «Я обрадовался, ведь Маннергейм был другом нашей семьи, часто бывал в зальцбургском доме Пашкова и знал нас с братом еще детьми. Ранее, когда моя мама, узнав, что меня направляют в Финляндию, написала записку с именем Маннергейма и положила мне в карман. И однажды мы встретились с Маннергеймом. Я его, конечно, не помнил, да и он видел меня маленьким. Мы с ним горячо обнялись и, беседуя, Маннергейм сказал мне, что мой дед по матери — Владимир Безобразов был лучшим его другом», — вспоминал Михаил[707].

Как свидетельствовал сам Стахович, он «прослушивал» Мурманскую железную дорогу. Его часть находилась неподалеку от деревни Алакуртти (ныне — село Кандалакшинского района Мурманской области). В отличии от курсантов Петрозаводской разведшколы, его боевыми партнерами были немцы.

Так, в феврале 1942 г. абвером началась разработка новой совместной операции финской и немецкой разведок под названием «Keмаl». Финская разведка передала начальнику отдела «Абвер–2» генералу Э. фон Лахузену чертежи Беломорско-Балтийского канала, который пытались уничтожить накануне наступления 13 мая того же года. С учетом неудачи этого наступления, абвер переориентировался на другой стратегический объект и начал разрабатывать совместно с финской военной разведкой операцию на Мурманской железной дороге. Созданная ударная диверсионная группа состояла из финнов, служивших в войсках СС, немцев, австрийцев и агентов из числа советских военнопленных. При этом сотрудники Рованиемского разведотделения финской разведки провели обучение и подготовку немцев и их агентуры на базе Рованиемской разведывательной школы. Операцию начали летом 1942 г. в финском городе Кеми (Kemi), продвигаясь к Мурманской железной дороге водным путем на лодках. Группа разделилась на три подгруппы и только одной из них (фельдфебеля СС К. Паананена) удалось взорвать участок Мурманской железной дороги. Позже воздушная разведка подтвердила то, что дорога взорвана в нескольких местах, 12 железнодорожных составов сошло с рельсов[708]. Только с сентября по ноябрь 1942 г. разведгруппы противника, действовавшие в этом районе, передали в «Бюро Целлариуса» около 200 радиограмм[709]. Подобных операций разведка абвера при Лапландской армии провела множество.

По свидетельствам самого Стаховича, он был ранен четыре раза. Характер боевых действий подразделения австрийского спортсмена-эмигранта и анализ гибели советских спецгрупп НКВД на этом направлении говорит о том, что будущий возвращенец в своё родовое имение в Пальне Липецкой области в 2000-е гг., был не просто радистом, но и участником спецгрупп абвера, уничтожавших советские разведывательно-диверсионные группы и принимавших участие в диверсиях.

В своих воспоминаниях он не скрывает, что регулярно общался с советскими военнопленными, с которыми он дружил и даже «обучал грамоте». Но это согласуется с деятельностью офицера-вербовщика и переводчика — вербовка советских военнопленных и включение их в вооруженную борьбу против СССР было одним из стратегических направлений работы немецкой и финской разведок на Карельском и Северном фронте.

Командование 20-й немецкой горной армии на севере Финляндии длительное время не имело на Карельском и Северном фронте своих разведшкол. Оно пользовались информацией, получаемой от финской разведки. Это не в полной мере устраивало немецкое командование. Именно поэтому «Абвер-группа 214», действовавшая при 20-й немецкой армии, организовала в феврале 1943 г. свою разведывательно-диверсионную школу. Она находилась в 9 км от г. Рованиеми, в 200–300 м в стороне от дороги, идущей на Лапуа и имела номер полевой почты 08701[710]. Думается, в архиве семьи Стаховичей должны быть письма с номером этой полевой почты.

24 сентября 1944 г., через четыре дня после подписания соглашения о перемирии между Финляндией и Советским Союзом, документы, техническое оборудование, а также личный состав финской радиоразведки с семьями на четырех пароходах были перевезены из Финляндии в Швецию. Всего в Швецию было направлено около 700–800 человек, а также 350 грузовых контейнеров[711]. В их числе, вероятно, был и Михаил Стахович — после выхода Финляндии из войны с СССР, его отправили учиться в Лейпциг.

По всей видимости, ведшая сепаратные переговоры с западными союзниками СССР, разведка Германии понимала, что надо готовиться к работе в особых условиях. О специфике особой подготовки на специальных курсах проговаривается и сам Стахович — каждый курсант должен был подготовить для обсуждения какую-нибудь общественно-политическую лекцию. Потомок дворян взялся доказать, что Украина и Россия — один народ. Он подготовил на эту тему двухчасовую лекцию. После лекции офицеры из экзаменационной комиссии напомнили Стаховичу, что его доказательства не соответствуют официальной идеологии Германии, однако, дальше этого дело не пошло[712].

После окончания курсов в апреле 1945 г. Михаил оказался в спецгруппе старшего брата Алексея, также прошедшего к этому специальную переквалификацию и вошедшего в особый резерв Гитлера. После войны он женился на внучке последнего губернатора Моравии, представительнице знатного венгерского дворянского рода Шерейни — Муне, с которой прожил шесть десятков лет.

Из послевоенной Европы жизненные пути привели Стаховича в США. По его словам, в 1950-е гг. его пригласили на тренерскую работу по теннису. В стране — лидере НАТО — он прожил 20 лет. Вызывающим много вопросов является покушение на него в Детройте неизвестного человека, выстрелившего ему в живот… О тайной послевоенной жизни Стаховича — особый разговор.

Ценную информацию нам предоставляет биографическая справка потомка дворянина-эмигранта А. М. Стаховича, старшего брата. Воспоминания приведёны С.Г. Зириным, редактором-составителем книги воспоминаний генерала Б.С. Пермикина[713].

Краткие воспоминания были записаны на немецком языке 28 декабря 2008 г. капитаном вермахта А. Стаховичем благодаря инициативе историка А.С. Громова из Баварии. К воспоминаниям были приложены 14 фотографий от апреля — июня 1945 г., любезно предоставленные из личного архива автора воспоминаний. Как указано в предисловии к книге, «по независящим от редактора-составителя причинам», эти воспоминания не вошли в книгу мемуаров генерала Пермикина. Биографическая справка была опубликована в блоге ЖЖ «Белое дело» благодаря немецкому историку А.С. Громову и протодиакону Георгию Кобро.

А. М. Стахович родился в Стокгольме 10 октября 1918 г. в семье русского дипломата, бывшего генерал-губернатора Финляндии М. А. Стаховича и его супруги О. В. Безобразовой. Из Швеции семья переехала в Рим, где родились еще двое детей. В конце 1921 г. семья перебралась в австрийский Зальцбург. Окончил местную школу, был членом скаутской организации. В 1938 г. проходит срочную военную службу в частях связи. После аншлюса Австрии к Третьему Рейху был направлен в офицерское училище. Участвовал в войне против Франции в 1940 г. С началом советско-германской войны находился на Восточном фронте, где прошёл всю войну. Служил в разведотделе 16-й танковой дивизии генерала фон Шверина, дивизии СС «Мертвая голова». Закончил войну в чине капитана, кавалер Железного Креста 1-го и 2-го класса, ряда других наград вермахта.

Согласно официальной биографии, эпизоды которой приведены выше, по окончании войны продолжил образование, став инженером телекоммуникаций. Принимал деятельное участие в скаутском движении. Это не помешало ему стать полковником запаса австрийской армии и полковником Сибирского казачьего войска. В настоящее время проживает в Германии.

В своих воспоминаниях А.М. Стахович указывает, что в апреле 1945 г. он был в г. Халле на реке Заале, «завершая своё образование на офицера штаба, был, не изъявив на то желания, зачислен в так называемый «резерв Фюрера по Высшему армейскому командованию». Он был переведён в г. Зальцбург. Одновременно с ним в Зальцбург прибыл и его младший брат Михаил, «служивший лейтенантом на финском фронте»[714].

Старший Стахович отметил, что «радостных родителей мне пришлось немного огорчить, так как я всё ещё находился при исполнении служебных обязанностей и не мог, и не хотел оставаться «просто так» дома». Он отправился и отрекомендовался у командующего немецкими войсками в г. Зальцбурге генералу Ю. Рингеле, который впоследствии сдался американским войскам. Далее А.М. Стахович указывает, что: «Последний поручил мне составить из добровольцев разведывательное подразделение, оставив мне полную свободу действий в выборе людей и оборудования. Своего брата Михаила я назначил своим адьютантом»[715].

Таким образом, боевой капитан вермахта Стахович, также как и его младший брат Михаил, закончил весной 1945 г. специальное обучение, после чего был зачислен в особый «резерв фюрера». Он продолжал исполнять свои служебные обязанности. При этом, ему было поручено составить особое разведывательное подразделение, в котором его младший брат Михаил стал его главным помощником. Подобный характер задания не оставляет никаких сомнений в том, что братья Стаховичи имели особое доверие у немецкого командования и имели особую военную квалификацию, связанную с разведкой.

Частью задания отряда на первом этапе был контроль продвижения американских войск на территорию рейха. Встречая на своём пути пункты раздачи снабжения, группа «на совершенно законных основаниях» загружает «как можно больше продовольствия». По пути следования на связь с командиром выходят связные (в местечке Верфен «17-летний парнишка на мотоцикле, завербованный в «рабочие отряды»). Группа Стаховича выжидает, благо имеет вблизи этого места склады продовольствия и оборудования «альпийской линии обороны». У командира отряда имеется крупная сумма рейхсмарок в наличных деньгах.

Как следует из дальнейших воспоминаний, спецподразделение Стаховича было составлено из опытных военных, преимущественно офицеров («В моём отряде у меня имелся отличный радист лейтенант Мюллер, которого я знал ещё по своему прежнему полку, воевавшему в России. Мюллер сообщал нам постоянно последние новости, прослушанные им. От него мы узнали там и о наступившей капитуляции Германии»), было укомплектовано средствами радиосвязи, современной техникой (сам командир подразделения передвигался на «небольшом вездеходе»)[716].

Особый подбор в группу виден из следующего свидетельства: «Я выстроил свой отряд, проинформировал их об окончании войны и заявил им, что мне и некоторым из них отнюдь не хочется сдаваться в плен, и что мы намереваемся спрятаться и отсидеться в горах, ожидая дальнейших событий. Мне было очень трогательно, что все захотели меня сопровождать!»[717]. При этом, при известии о капитуляции гитлеровской Германии, Стахович делит свой отряд по признаку местожительства на «землячества», даёт каждой группе по машине со снаряжением и запасу топлива, рекомендуя им пробиваться любыми путями к себе в родные места. То есть, при обусловленном сигнале («капитуляция Германии»), «подразделение Стаховича» переходит на нелегальное положение.

Отряд имеет особые полномочия — даже остановившие команду эсесовцы, контролировавшие горные дороги, пришли в растерянность от их появления, «не зная, что делать». В итоге группа Стаховича берет под охрану один склон горы, а эсесовцы — другой. Важно подчеркнуть, что группа Стаховича не только имеет особые полномочия, но и поддерживается (прикрывается) со стороны: «Как-то утром мы услышали в долине гул моторов и увидели, что эсэсовцы бежали, «слямзив» при этом две наши машины, оставленные нами внизу. Мы по рации дали знать нашим друзьям в долине и попросили их задержать этих людей, что им и удалось. Тогда мы спустились вниз и вновь там забрали наши машины»[718].

На указание того, что в составе группы А.М. Стаховича были офицеры из спецподразделений, воевавших в Карелии, указывают обстоятельства бегства из группы Стаховича двух офицеров: «Скоро два лейтенанта, северяне, вероятно, боявшиеся гор, тайно нас покинули, прихватив от нас продовольствие»[719].

Узнав о приказе «союзников», согласно которому все военнослужащие вермахта обязываются явиться в лагеря (в противном случае они будут уничтожаться) Стахович-старший получает справку о том, что он «с остатками батальона» передвигается для сдачи в плен. При этом с этим лагерем для военнопленных группой поддерживается «беспроволочная связь».

Пролить свет на миссию «подразделения Стаховича» позволяют его действия в отношении легенды белого движения генерала Б. С. Пермикина. Создатель знаменитого Талабского батальона и полка, герой белых в боях на Северо-Западе, он с августа 1920 г. воюет во главе 3-й Русской армии с большевиками и ведет работу в Польше с военнопленными Красной армии, вербуя их в свои добровольческие части. После заключения мирного договора Польши и Советской России, Пермикин остаётся в Польше и активно сотрудничает с польской разведкой. Во время Великой Отечественной войны он также находится на территории Польши, являясь старшим преподавателем тактики 1-й офицерской школы Вооруженных сил народов России (ВСНР) и находясь в высшем резерве командования РОА. В конце боевых действий оказывается в составе Зальцбургской группы Вооруженных сил Комитета освобождения народов России генерал-майора А.В. Туркула, где встречается с А.М. Стаховичем.

Их встреча не тривиальна — загадочный капитан освобождает из под охраны (явно не советской) одного из наиболее радикальных и известных белогвардейских генералов, после чего вывозит его в сторону горных перевалов Луэгг и Верфен, проявив смекалку против немецкого полевого жандарма. По всей видимости, освобождение Пермикина и его спасение от возможной передачи советским частям было одной из локальных первичных задач Стаховича. Вероятно, авторитетного генерала пытались склонить к продолжению борьбы на новом этапе противостояния. Генерал Пермикин, уже без униформы, «поскольку всюду уже рыскали советские поисковые патрули, искавшие «добычи», передается в немецкий военный госпиталь, где превращается в «стрелка Иванова». Но эта легенда явно не работает — из лазарета гауптману Стаховичу сообщили о необходимости скорейшим образом забрать его, «поскольку никто не верил, что он действительно являлся «простым стрелком по фамилии Иванов»[720].

Вывозя Пермикина, «мой брат Миша тоже проехал разок на мотоцикле с поддельной справкой в Зальцбург и там подготовил наш приезд в лесочке под Херрнау, где имелся небольшой замок, принадлежавший нашему приятелю графу Клари-Альюринген. Там мы намеревались сменить наши военные формы на гражданскую одежду. Номер вышел, и мы действительно доехали до Зальцбурга и до Херрнау, всё прошло на «ура». Генерала мы, конечно, взяли с собой»[721].

Уже в безопасности, капитан Стахович, через непродолжительное время, встретился с Пермикиным в лагере Парш. В последний раз он видел генерала в том же лагере, в 1949 или в 1950 г. Как вспоминает Стахович: «Он меня встретил любезно, однако сделал замечание, показавшееся мне странным: «Мы, вероятно, находились в различных лагерях». Мне же кажется, что это высказывание неверно. Что в дальнейшем происходило с генералом Пермикиным и его супругой мне неизвестно. О нём я, помимо его до сих пор для меня непонятных слов «мы стояли бы на разных сторонах», не могу сказать ничего плохого…»[722].

Судя по тому, что гауптман Стахович особенно остановился в своих воспоминаниях — спустя 60 лет после описываемых событий — на реакции Пермикина. Он был явно уязвлен указанием на «разные стороны» со стороны боевого генерала. В этой связи очевидна попытка Стаховича привлечь Пермикина к сотрудничеству с уже новыми противниками послевоенного СССР. К чести белого генерала, он на это не согласился.

«А гетманом следовало быть тебе…»

По родовой легенде Стаховичей, их российская династия началась с польского шляхтича Федора Стаховича. Его сын проиграл выборы гетмана самому Мазепе. Петр I, узнав об исходе выборов, якобы сказал после этого сотнику А. Стаховичу: «А гетманом следовало быть тебе…». Эта легенда имеет символическое звучание, основываясь на реальных исторических событиях, которые необходимо в полной мере переосмыслить — это важно для современной России.

Представляется, что общественно-политическая активность многих белоэмигрантов и их потомков, так или иначе связанных с деятельностью спецслужб, продолжается и в наши дни. В частности, это узел событий предвоенных, военных и послевоенных лет на северо-западе советской и в современной России, и в суверенной Финляндии. Наиболее молодые, проверенные и способные агенты германской и финской разведки из числа белоэмигрантов уже в первые послевоенные месяцы были переориентированы на новый фронт борьбы против сталинской советской России.

Несмотря на разность судеб, фамилий и стечений обстоятельств в жизни людей, не принявших советскую власть и с оружием в руках, посвятивших жизнь борьбе против неё, многих из них объединяет Финляндия и события, связанные с историей нашего сегодня дружественного соседа в 1920-е — 1940-е гг. Именно поэтому деятельность всех вышеназванных агентов германских и финских спецслужб в годы Великой Отечественной войны надо рассматривать в комплексе. Не всё тайное станет явным, но многие новые обстоятельства и факты будут постоянно и непременно становиться достоянием гласности. Расследование антисоветской деятельности потомков дворянских родов и белоэмигрантов, выяснение новых обстоятельств их участия в тайной войне на территории Прибалтики и Финляндии необходимо продолжать.

Необходимо помнить, что тайная война продолжается. Привлечение новых фактов и источников, научная дискуссия, а также комплексный анализ различных аспектов общественной активности людей, связанных с противостоянием спецслужб различных стран, безусловно, обогатит их историю. Автор хотел бы пригласить к диалогу по этому вопросу финских историков и специалистов из других стран.

Методология. Историография. Источниковедение

В.В. Блинова, А.П. Шатилов

НКВД СССР в период Великой Отечественной войны в контексте историографии (по материалам Южноуральского региона)

В последнее время в отечественной историографии окончательно утвердилась определенная традиция периодизации истории Великой Отечественной войны, в том числе деятельности органов НКВД СССР. Обычно речь идет о двух периодах[723]. Первый, продолжавшийся с 1941 г. до рубежа 1980–1990-х гг., — советский период исторических исследований. В нем условно можно выделить этапы «культа личности», «оттепели» и «застоя».

Следует отметить, что все труды, относящиеся к первому периоду, строились на единой методологической основе. В них преобладала официальная концепция войны, что обеспечивало приоритет историко-партийной тематики, а также рассмотрение проблем истории в рамках исторического материализма[724].

Второй период (с рубежа 1980–1990-х гг. до наших дней) может быть определен как постсоветский. В эти годы в России в корне изменилась политическая и социально-экономическая ситуация, исчез идеологический контроль со стороны КПСС, который оказывал влияние на развитие исторической науки. Методологический плюрализм, пришедший на смену единой марксистско-ленинской методологии, позволил рассматривать многие вопросы истории под различными углами зрения.

На первом этапе советского периода историки находились под влиянием известной работы И.В. Сталина «О Великой Отечественной войне Советского Союза» (1942), которую трудно оценить с историографических позиций, так как она, по спорному утверждению Б. А. Томана[725], содержит немало изначально неверных положений, длительное время тиражировавшихся в исторических трудах.

Публикации военных лет нельзя назвать чисто историческими — они имели научно-прикладную и пропагандистскую направленность и выполняли в основном задачи агитационного характера, ограничивались констатацией фактов. Однако некоторые аспекты деятельности органов НКВД в годы Великой Отечественной войны нашли в них определенное отражение. Появились исследования, показывающие мужество, самоотверженность и героизм сотрудников НКВД. Содержание таких книг проникнуто ярко выраженным чувством патриотизма[726]. Многие работы военного времени выходили в виде памяток, докладов, брошюр[727]. Подобным изданиям свойственны схематизм, обилие цитат, отсутствие обобщающих данных, слабая источниковая база. Однако ценность их несомненна, поскольку по истечении времени они все больше превращаются в своеобразный источник, являющийся носителем не только фактов, но и некой психологической атмосферы военного периода. Целесообразно напомнить, что в военные годы появились работы, посвященные изучению работы партийно-государственных органов СССР в направлении социальной защиты детей[728].

В первое послевоенное десятилетие внимание исследователей сосредоточилось на изучении боевого и трудового подвига советского народа. Деятельность органов НКВД в исторической науке практически не затрагивалась. Исключение составляют учебники по праву, где в отдельных главах рассказывалось о применении права в условиях войны, когда ужесточилось наказание за некоторые виды преступлений (воинские, распространение пораженческих слухов, антисоветская агитация, хищение социалистической собственности и т. д.)[729].

После XX съезда КПСС началась активная разработка многих проблем отечественной истории, в том числе и органов внутренних дел. Это произошло во многом благодаря тому, что именно в указанный период ученые получили определенный доступ к партийным и государственным архивам, что дало возможность приступить к специальному изучению деятельности органов НКВД. Так, в 1957 г. вышел сборник «Труды Высшей школы МВД СССР», в котором были обобщены исследования историков о работе органов правопорядка в годы советской власти, в том числе в период Великой Отечественной войны. Материалы издания отличаются наличием достаточно широкой источниковой базы, а также постановкой вопроса о роли органов внутренних дел в системе государственной власти в военные годы. В период «хрущевской оттепели» усилилось внимание историков к ранее «закрытым» темам. Были сделаны новые выводы и обобщения.

Начиная с конца 1950-х гг. в отечественной науке активно разрабатывались проблемы хищения социалистической собственности и спекуляции. Авторы давали понятия этих явлений, определяли их формы и виды, анализировали законодательную базу[730]. В отдельных главах работ давался анализ экономической преступности в чрезвычайных условиях войны.

Весомый вклад в изучение деятельности органов правопорядка в годы Великой Отечественной войны внесли издания М. И. Еропкина, С. В. Биленко, Н. В. Максименко[731]. В указанных научных работах достаточно много внимания уделено подвигу сотрудников органов внутренних дел в тылу и на фронте. В монографии М. И. Еропкина освещен путь, пройденный советской милицией с 1917 по 1967 гг. В работах содержится обобщенный материал, который отражает главные направления, особенности, формы и методы деятельности органов внутренних дел, в том числе и на отдельных региональных примерах. Одна из глав посвящена работе органов правопорядка в военный и послевоенный периоды. Особое внимание автор уделил деятельности милиции в блокадном Ленинграде и в дни Московской битвы. Следует отметить, что в названных исследованиях обоснованность проводимого в стране курса и деятельность органов внутренних дел не критиковались и не оспаривались.

В конце 1960-х гг. вышли в свет книги, посвященные истребительным батальонам[732], которые находились в ведении НКВД СССР и обеспечивали охрану важнейших государственных объектов: предприятий промышленности, транспорта и других отраслей народного хозяйства. Авторы сделали акцент на роли партийных организаций в деятельности истребительных батальонов.

Причины роста преступности раскрыты в работах известного деятеля милиции и криминологии, с 1969 по 1979 гг. начальника Главного управления уголовного розыска МВД СССР генерал-лейтенанта И. И. Карпеца[733].

Более интенсивное изучение органов внутренних дел историками и юристами проходило в 1970–1980-е гг. В этот период появились обобщающие труды, посвященные истории советской милиции[734]. Наметилась тенденция комплексного анализа работы правоохранительных органов, в том числе и военных лет. В указанных исследованиях в отдельных главах рассмотрена деятельность органов правопорядка в период Великой Отечественной войны. Основное внимание уделено реорганизации органов внутренних дел в годы войны, а также подвигу милиционеров в тылу и на фронте. Достаточно широко раскрыты такие проблемы, как борьба с экономическими преступлениями (спекуляция, хищение социалистической собственности), ликвидация детской беспризорности, безнадзорности. Стиль изложения материала несет характерный отпечаток исторического периода, абсолютизируются положительные стороны работы органов НКВД.

На данном этапе происходила разработка темы и в региональном масштабе. В 1977 г. в Оренбурге была опубликована первая обобщающая работа, раскрывающая деятельность оренбургской милиции с момента образования в 1918 г. Военно-революционного комитета, в том числе в годы Великой Отечественной войны[735]. В исследовании в основном описаны боевые подвиги сотрудников милиции и борьба органов внутренних дел Чкаловской области с хищениями социалистической собственности. В то же время ряд других аспектов работы органов правопорядка не получили освещения.

Историографический анализ первого периода позволяет сделать вывод, что советский этап характеризуется выделением преимущественно позитивных черт в работе органов НКВД. Этот период связан с накоплением знаний по теме, а также с появлением трудов общесоюзного и регионального значения. Главным образом поднимались вопросы, освещавшие подвиг сотрудников органов НКВД в тылу и на фронте, борьбу с экономической преступностью, детской беспризорностью, безнадзорностью, реорганизацию органов НКВД в условиях войны. Комплексного исследования деятельности органов НКВД в военные годы, в том числе и на Южном Урале, не проводилось. Жесткие идеологические рамки, закрытость многих архивных фондов не позволили ученым воссоздать полную и объективную картину работы органов НКВД.

При этом секретные архивные документы, содержащие богатый фактологический материал по теме, по понятным причинам не могли стать общедоступными источниками изучения истории органов правопорядка и госбезопасности. Только ограниченный круг исследователей мог извлекать из них информацию для подготовки, как правило, различных внутриведомственных юбилейных материалов с грифами ограничения доступа.

Второй период в изучении деятельности органов внутренних дел СССР в период Великой Отечественной войны связан с кардинальными переменами, произошедшими в стране на рубеже 1980–1990-х гг. Во-первых, стали доступнее ранее закрытые архивные фонды. Во-вторых, оформились новые подходы к исследованию истории войны. В связи с этим активизировался процесс изучения деятельности НКВД СССР. Появились труды обобщающего характера, в которых совершались первые шаги по комплексному рассмотрению и осмыслению многолетнего опыта работы органов внутренних дел России[736].

Боевая деятельность воинов-чекистов на территории Украины, где в годы Великой Отечественной войны действовала широкая сеть фашистской агентуры, достаточно обстоятельно освещена в книге Г. А. Куманева и А. С. Чайковского[737].

Однако главной темой в отечественной и зарубежной историографии в конце 1980-х гг. стали массовые репрессии в Советском Союзе. Историки и публицисты стали исследовать историю МВД — НКВД в политических портретах ее руководителей, и в первую очередь Л. П. Берия[738]. Главным инициатором разработки данной темы выступила сама Коммунистическая партия. В рамках политики «гласности» и в угоду стремительно меняющейся политической конъюнктуре были обнародованы до того находившиеся на секретном хранении архивные документы. Благодаря работам Н. Ф. Бугая, В. Н. Земскова, А. И. Вольхина, О Сон Хвана, Сим Хон Ёнга стали известны многочисленные факты, например, о деятельности ГУЛАГа и о депортации народов[739].

Серьезные изменения в изучении деятельности органов правопорядка произошли в середине 1990-х гг. в связи с частичным рассекречиванием архивов НКВД — МВД. Увидели свет публикации, которые затрагивали различные аспекты работы органов НКВД в годы Великой Отечественной войны. Среди них выделяются исследования Ф. К. Ахмадеева, Н. А. Катаева, А. Г. Хабибуллина, Н. Г. Янгола, А. С. Смыкалина и других[740], в которых проанализирован процесс становления и развития органов внутренних дел и исправительно-трудовых учреждений страны. Публикация Н. Г. Янгола освещает работу органов внутренних дел Ленинграда в годы Великой Отечественной войны. Основное внимание уделено борьбе с особо опасными преступлениями.

Актуальные проблемы, касающиеся органов правопорядка советского периода и постсоветской России, получили широкое отражение в трудах А. Я. Малыгина, Р. С. Мулукаева, В. В. Макеева и др.[741] В них рассмотрен ряд аспектов деятельности органов НКВД в годы Великой Отечественной войны, в том числе вопросы борьбы с хищениями социалистической собственности, ликвидации бандитизма. Однако такие вопросы, как борьба с распространением пораженческих слухов, с диверсионными актами и воинскими преступлениями совсем не затрагиваются.

В 1990-е гг. были защищены диссертации, посвященные деятельности органов НКВД в различных регионах СССР. Значительное количество этих исследований отражает работу ленинградской милиции в военные и послевоенные годы[742]. В них рассмотрена борьба с детской беспризорностью, безнадзорностью и преступностью несовершеннолетних, ликвидация бандитизма, экономической преступности и другие темы.

Деятельность органов внутренних дел других областей страны в годы войны раскрыта в диссертациях С. А. Овчинникова, Ю. Б. Порфирьева, В. Е. Мартианова, Л. Н. Бодерко и др.[743] В указанных работах авторы затронули новые проблемы: участие милиции в общественно-политической жизни страны, борьба с воинскими преступлениями, бандитизмом; роль органов НКВД в политических репрессиях, взаимодействие органов госбезопасности со структурами местных органов власти и населением и др. Особый интерес у исследователей вызывает тема, посвященная деятельности органов внутренних дел по пресечению детской беспризорности, безнадзорности и преступности несовершеннолетних. Актуальность этой темы обусловлена распространением подобных негативных социальных явлений в современной России[744].

Информационному обеспечению городских комитетов обороны местными органами НКВД — НКГБ посвящены работы В. М. Сойма[745]. Автор изучил следующие вопросы: эвакуация населения и предприятий из прифронтовых районов, организация производства военной продукции на новом месте, борьба с бандитизмом и подрывной деятельностью противника в советском тылу, помощь беспризорным и безнадзорным детям. Исследователь подчеркнул, что опыт работы областных управлений НКВД — НКГБ по информационному обеспечению городских комитетов обороны в целях борьбы с диверсионными группами и бандформированиями может успешно использоваться в настоящее время в условиях борьбы с терроризмом.

В 2002 г. в России отмечалось 200-летие образования МВД, которое было создано 8 (20) сентября 1802 г. на основании Манифеста Александра I «Об учреждении министерств». В связи с этим событием был опубликован ряд исследований. Среди них выделяются книги В. В. Макеева[746], где автор в хронологической последовательности показал деятельность органов правопорядка, начиная с формирования Министерства внутренних дел в XIX в. до современности. Важное место автор предоставил их работе в 1941–1945 гг.

Значительный интерес представляет монография Р. Б. Германа, посвященная деятельности милиции в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период[747]. Автор проанализировал изменения законодательной базы, процессы реформирования органов внутренних дел в период войны и послевоенное время, осветил положительные и негативные стороны их работы. Большое внимание уделено органам правопорядка Ростова-на-Дону.

Энциклопедия «МВД России»[748], впервые изданная в 2002 г., включает около 1000 статей, содержащих информацию о структурных подразделениях органов МВД и об истории их становления, о формировании и функционировании уголовно-исполнительной системы, об этапах развития отечественной противопожарной службы. Приведены списки сотрудников, удостоенных званий Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда. Особое место предоставлено биографическим статьям.

Существенным вкладом в разработку рассматриваемой темы стало издание обобщающих трудов и энциклопедии по истории правоохранительных органов в начале XXI в.[749] В них впервые деятельность МВД показана на протяжении 200 лет его существования, содержится ценный фактологический материал. Показаны структура и реорганизация органов внутренних дел, в том числе в период Великой Отечественной войны, работа по обеспечению правопорядка в стране, участие сотрудников органов НКВД в боевых действиях на фронтах войны и другие вопросы. Однако эти обобщающие труды нередко во многом дублируют друг друга.

В числе крупных научных трудов по изучаемой теме — докторская диссертация А. И. Вольхина[750]. Автор исследовал организационную структуру и кадровый состав органов госбезопасности Урала и Западной Сибири, роль органов НКВД — НКГБ в защите и укреплении экономического потенциала Урало-Сибирского региона, борьбу чекистов с разведывательной и иной подрывной деятельностью спецслужб нацистской Германии и милитаристской Японии против СССР, диверсиями и саботажем на объектах промышленности и сельского хозяйства, антисоветской агитацией и пропагандой, террористическими актами и бандитизмом.

В 2002 г. была издана работа, посвященная милиции Челябинской области[751], в которой рассмотрены этапы ее становления и история деятельности. Одна из глав публикации посвящена популяризации подвигов милиционеров в годы Великой Отечественной войны, как в тылу, так и на фронте. В Оренбургской области в 2002 г. была опубликована монография[752], переизданная уже в 2005 г., где в отдельной главе (автор Р. Р. Хисамутдинова) обозначены основные направления деятельности органов НКВД Чкаловской области в военный период, в том числе борьба с дезертирством, бандитизмом, спекуляцией, хищениями социалистической собственности[753].

Большой интерес вызывает исследование О. В. Вепрева и В.В. Лютова, в котором рассмотрена работа органов госбезопасности Челябинской области, начиная с политического сыска XIX в.[754]. В числе прочих вопросов освещаются подвиги чекистов в период Великой Отечественной войны. Авторы проанализировали кадровый состав УНКВД по Челябинской области, который претерпел значительные изменения в связи с мобилизацией чекистов в РККА, образованием Курганской области, реэвакуацией части сотрудников в освобожденные районы в 1943–1944 гг.

В ряде работ, посвященных деятельности прокуратуры, рассмотрена ее совместная работа с органами внутренних дел по пресечению преступности, в том числе в военные годы. В книге С. Ю. Салминой[755] уделяется внимание заботе органов прокурорского надзора о людях, эвакуированных на Урал, борьбе с хищениями социалистической собственности, актами людоедства. В публикацию включены воспоминания ветеранов прокуратуры Челябинской области.

Значительный интерес представляет коллективная работа башкирских ученых о борьбе прокуратуры БАССР с преступностью. Однако тема о функционировании прокуратуры в годы Великой Отечественной войны в издании лишь заявлена, но не освещена[756]. Деятельность прокуратуры Чкаловской области в военный период в очерковой форме рассмотрена А. В. Фёдоровой в третьей главе издания, посвященного становлению и развитию прокуратуры Оренбуржья с 1775 г.[757] В нее включены воспоминания сотрудников прокуратуры, представлены приказы прокурора Чкаловской области периода Великой Отечественной войны.

В поле зрения историков также попадают вопросы профессиональной подготовки личного состава милиции. Эта тема нашла свое отражение в коллективной работе «Страницы истории Челябинской школы милиции»[758]. В ней проанализированы основные этапы становления системы профессиональной подготовки кадров для милиции Челябинской области, охарактеризована ее материальная база, дана оценка уровню подготовки слушателей школы. Проанализированы методы проведения воспитательной работы, основанные на сокращении наказаний за дисциплинарные проступки и совершенствовании воспитательных мер. В публикацию включены биографии руководителей школы с момента ее создания и до конца XX в.

Определенный вклад в изучение проблем детской беспризорности, безнадзорности и преступности несовершеннолетних внесла монография Э. Б. Мельниковой, которая освещает данную тему, начиная с царского времени и заканчивая современностью[759]. Однако автор не уделил пристального внимания этой сфере деятельности органов НКВД в военные годы.

В настоящее время в непростых социально-экономических условиях проблема детской беспризорности, безнадзорности и преступности несовершеннолетних разрабатывается не только историками, но и социологами, философами, психологами[760]. По этой теме публикуются и отдельные статьи[761].

Изучением правовой охраны детства еще с советских времен занимается А. М. Нечаева[762], автор ряда работ по семейному праву[763]. В своих публикациях она доказывает, что безнадзорность, беспризорность и преступность несовершеннолетних — явления сопутствующие.

В работах Е. А. Леонтьевой[764], Н. В. Хомяковой[765] проанализирована государственная социальная политика, общественная деятельность по ликвидации беспризорности, безнадзорности и преступности несовершеннолетних, показано развитие системы опекунства, усыновления и патроната. Исследователям удалось охарактеризовать систему охраны материнства и детства в целом периода войны и послевоенного времени.

Заслуживают внимание ряд статей Н. П. Палецких[766], в которых показана важная роль партийных, комсомольских и других общественных организаций в пресечении беспризорности, безнадзорности и детской преступности. Акцент сделан на работе детских домов в военный период.

В диссертации С. В. Романович[767] отражена проблема детской беспризорности, безнадзорности на Южном Урале в годы Великой Отечественной войны и пути ее решения. Автор эпизодически обратился к вопросу деятельности детских приемников-распределителей (ДПР), воспитательно-трудовых колоний (ВТК), детских комнат милиции. В исследование включены неполные статистические данные о количестве задержанных беспризорных и безнадзорных детей в военные годы в трех областях Южного Урала (Челябинской, Чкаловской и Курганской).

Следует отметить, что большинство исследователей положительно оценили работу сотрудников правоохранительных органов по пресечению беспризорности, безнадзорности и преступности несовершеннолетних[768]. Однако соискатель ученой степени кандидата исторических наук Е. Ю. Шуткова в своей диссертации сделала сомнительный вывод о том, что политика Советского государства в отношении детей и подростков носила антигуманный карательный характер[769].

Очевидно, что автор исходил из своего личного изначально предвзятого критического отношения ко всему советскому периоду отечественной истории. Е. Ю. Шуткова, фактически оставив за скобками принцип историзма, сформулировала положения и выводы своей диссертации, опираясь на далекое от науки поверхностное представление о том, что «репрессии в отношении детей, подростков, молодежи являются следствием тоталитарной, диктаторской сути правящего режима, который на протяжении нескольких десятилетий вел политику массового поиска и ликвидации своих идеологических противников». Стоит отметить, что «исследование» было поддержано фондом Генриха Белля (Германия), фондом Джона Д. и Кэтрин К. Маккартуров (США) и др. Е.Ю. Шуткова закономерно пришла к выводам, не обладающим каким-либо объективным научным содержанием.

Во многих других работах анализируются различные виды общественной помощи детям и детским учреждениям в чрезвычайных условиях войны и послевоенный период, в том числе со стороны общественных и комсомольских организаций, предприятий, колхозов. Авторы подчеркивают исключительную значимость общественной заботы о детях-сиротах в форме патроната, опеки, усыновления[770].

В совместной монографии В. В. Блиновой и Р. Р. Хисамутдиновой[771] рассмотрена деятельность органов внутренних дел Южного Урала (Челябинская, Чкаловская, Курганская области и Башкирская АССР). Авторы опираются на внушительный по объему и значимости эмпирический архивный материал, введенный большей частью впервые в научный оборот. В работе проанализированы следующие направления деятельности органов НКВД: борьба с воинскими преступлениями, бандитизмом, диверсионными актами, антисоветской агитацией и пропагандой, хищениями социалистической собственности, спекуляцией, детской беспризорностью, безнадзорностью и преступностью несовершеннолетних. В монографии в виде развернутых таблиц и диаграмм представлен значительный статистический материал по указанной проблематике.

Деятельность правоохранительных органов по борьбе с воинскими преступлениями раскрывается в ряде научных работ. В статье С. П. Шатилова[772] отмечается, что дезертирство и уклонение от воинской обязанности в годы Великой Отечественной войны носили массовый характер и являлись неотъемлемой стороной жизни общества. С данной точкой зрения трудно согласиться, так как в годы войны процентное соотношение дезертиров и уклоняющихся от мобилизации было незначительным в сравнении с количеством мобилизованных.

Вопросы экономической преступности нашли отражение в работах В. Н. Мамяченкова, который рассмотрел тематику о спекуляции в советский период. Автор подчеркнул, что спекуляция как экономическое явление перманентно присутствовала в советской экономике на всем протяжении ее истории, а Великая Отечественная война способствовала значительному усилению спекулятивных тенденций и ожиданий общества[773].

Проблемы экономической преступности в СССР в первые послевоенные годы были затронуты в работах С. В. Богданова и В. Н. Орлова[774]. В них проанализированы причины, которые способствовали увеличению количества фактов хищений государственной собственности и спекуляции в послевоенные годы. Исследования содержат статистический материал, характеризующий репрессивную политику государства в отношении расхитителей государственного имущества и спекулянтов.

Определенный интерес представляет научная статья Ю. П. Злобина[775], который исследовал процесс изучения истории формирования и деятельности системы правоохранительных органов Оренбургской области в современной историографии. Автор проанализировал историко-краеведческую литературу по теме, определил в ней достижения и актуальные аспекты.

Ю. П. Злобин пришел к выводу, что указанная историография является многоплановой, но не все вопросы получили всестороннее освещение в региональной исторической науке. Например, история становления и деятельности органов политической полиции на территории Оренбургской губернии в монархический период российской истории; становление и эволюция судебных органов, а также прокуратуры в Оренбуржье в XVIII–XX вв. и др. требуют более детального изучения.

Некоторый интерес представляет книга о ветеранских организациях Башкортостана, где в отдельной главе повествуется о ветеранской организации чекистов — участников войны, приведены их воспоминания[776].

К юбилейным датам Победы Советского Союза над нацистской Германией в Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Оренбурге и других городах проходят международные, всероссийские, региональные и областные конференции. Внимание исследователей сосредоточено на деятельности органов внутренних дел не только в военный, но и в послевоенный период[777]. На конференциях обсуждаются вопросы борьбы с уголовной преступностью, детской беспризорностью и безнадзорностью, причины роста правонарушений в исторической ретроспективе.

Таким образом, анализ опубликованной литературы показал, что историками на сегодняшний день достигнуты существенные результаты в изучении деятельности органов правопорядка и госбезопасности в годы Великой Отечественной войны. Благодаря частичному рассекречиванию архивных фондов расширилась источниковая база, определены новые подходы к исследованию деятельности органов НКВД. Увеличился круг изучаемых вопросов и проблем. Созданы заслуживающие внимания труды, тема начинает рассматриваться на региональном уровне.

В то же время не все аспекты указанной сложной и многоплановой темы раскрыты одинаково глубоко, особенно на региональном уровне. Если ликвидация детской беспризорности, безнадзорности и преступности несовершеннолетних, хищений социалистической собственности получила освещение в региональной историографии, то по вопросам борьбы органов НКВД с воинскими преступлениями, бандитизмом, диверсиями, антисоветской агитацией на данный момент опубликованы лишь отдельные небольшие статьи. Такое положение дел можно объяснить тем, что до последнего времени большой массив документов оставался недоступным широкому кругу исследователей[778].

Очевидно, что перспективной исследовательской задачей на сегодняшний день является создание обобщающего фундаментального труда, в котором с использованием новейших достижений историографии, широкого комплекса исторических источников с применением методологического инструментария исторической науки была бы всесторонне изучена деятельность всех подразделений НКВД в целом в годы Великой Отечественной войны: и органов госбезопасности, и органов охраны общественного порядка.

А.В. Мерзанова

Апологетическое и объективно-реалистическое направления в отечественной историографии деятельности органов государственной безопасности по защите общественно-политического строя СССР

Представление о 5-м Управлении КГБ при Совете Министров СССР (с 5 июля 1978 г. — КГБ СССР, далее — КГБ), созданном для защиты общественно-политического строя СССР (1967–1989 гг.), и Управлении по защите советского конституционного строя (1989–1991 гг.) характеризуется наибольшим количеством мифов, среди которых «ресталинизация», «репрессии», «карательная психиатрия», «повсеместная цензура», «подавление прав и свобод» и «незаконные притеснения диссидентов».

В данной статье нами будут рассмотрены исследования, сыгравшие значительную роль в формировании отечественной историографии органов государственной безопасности в 2000–2009 гг. Их условно можно разделить на апологетическое и объективно-реалистическое направления.

Апологетическое направление

В 2000 г. опубликована коллективная монография А.А. Богданова, И.Я. Леонова, А.А. Муратова «На защите безопасности Отечества. Контрразведка Петроградско-Ленинградского военного округа в годы войн и мира (1918–1998 гг.)». Авторами сделан акцент на активную поддержку правозащитного движения в СССР в 1970–1980 гг. иностранными спецслужбами. При этом отмечено, что среди участников данного движения были как сторонники демократических перемен в обществе, выступавшие против отдельных негативных проявлений советской действительности, так и борцы с советским строем. Исследователями отмечено, что органами КГБ применялись как репрессивные, так и профилактические меры, позволявшие предупреждать противоправные действия[779].

В коллективной монографии «Верой и правдой. ФСБ. Страницы истории» авторами отмечено, что после создания в 1967 г. 5-го Управления и 5-х отделов в территориальных органах в данные подразделения были направлены лучшие партийные и комсомольские руководители, имевшие опыт идеологической работы, а также опытные юристы, что способствовало своевременному предотвращению антиконституционных проявлений в Ярославской области, в том числе, благодаря профилактической работе[780].

А. Невара и С. Кокорин высоко оценили деятельность 5-го Управления КГБ. Авторами отмечено, что именно его сотрудники лучше других владели сведениями о процессах, происходивших в обществе, и настроении людей. Однако несмотря на то, что указанные сведения направлялись в партийные органы, должной реакции с их стороны не наблюдалось. По мнению исследователей, негативная реакция общества в связи с деятельностью 5-го Управления была вызвана выявлением в ходе его деятельности недостатков в работе руководителей и иных лиц, на которых была возложена воспитательная задача в отношении молодёжи[781].

Объективно-реалистическое направление

В 2004 г. в рамках коллективной монографии «Государственная безопасность России: история и современность» опубликована работа В.И. Лазарева, в которой, в частности, отмечается, что осуществляемый 5-м Управлением КГБ политический сыск являлся весьма сложным направлением деятельности, включавшим как разработку зарубежных антисоветских центров и организаций, так и подавление внутренней оппозиции существовавшему режиму, пресечение любых попыток критики внешней и внутренней политики СССР. Автор подчеркивает, что преследование инакомыслящих и других критически настроенных советских граждан помогло лишь на некоторое время сохранить в стране однопартийную систему, но в долгосрочной перспективе ударило по самим органам КГБ и стало одной из причин их критики в обществе в период перестройки[782].

Авторской непоследовательностью отличается статья И.В. Панченко «Исторический опыт борьбы органов госбезопасности с терроризмом во второй половине XX века». Так, на основании анализа дела «Взрывники» в отношении членов нелегальной националистической организации «Дашнакцутюн» С.С. Затикяна, А.В. Степаняна и З.М. Багдасаряна и опубликованного в «Известиях» выступления академика А.Д. Сахарова, протестовавшего против незаконного, по его мнению, ареста экстремистов, исследователь сделал вывод, что никто, прежде всего руководство СССР, не желал понять необходимость профилактической работы органов КГБ. При этом, ссылаясь на указ Президиума Верховного Совета СССР от 25 декабря 1972 г. «О применении органами государственной безопасности предостережения в качестве меры профилактического воздействия», автор пришёл к противоположному выводу о том, что вопросам профилактики уделялось должное внимание[783].

В диссертации В. В. Шустина «КГБ СССР в борьбе с протестными проявлениями внутри советского общества в конец 1950–1980-е гг. (по материалам Мордовии)» показано, как в 1967–1982 гг. КГБ не только применял репрессивные санкции, но и способствовал разрешению формировавшихся проблем и противоречий. Автором сделан вывод о распространённости среди офицеров КГБ, в том числе в Мордовской АССР, критических настроений в отношении руководства и политического курса государства в начале 1980-х гг.[784]

В 2006 г. опубликована статья О.М. Хлобустова «Феномен Андропова», где отмечены обстоятельства создания 5-го Управления КГБ и дана высокая оценка Ю.В. Андропова как цельного человека, преданного и верного своим идеалам[785].

О.М. Хлобустов в статье «Некоторые вопросы историографии КГБ СССР (конец 80-х гг. — 2006 г.)» пишет, что для работ историков «ревизионистского» направления характерны гипертрофирование репрессивной роли органов КГБ и акцентирование внимания на «карательной психиатрии». У автора вызывают вопросы работы Л.М. Млечина (который охарактеризован как недобросовестный автор), С.Н. Пиманова, И.А. Минутко, посвящённые биографии Ю.В. Андропова[786].

В статье «Олимпиада–80: гриф секретности снят» О.М. Хлобустовым дана лаконичная характеристика организационных мер, осуществлённых КГБ для обеспечения безопасности Олимпийский игр в Москве в 1980 г.[787]

В 2009 г. опубликована монография А. Севера «10 мифов о КГБ»[788], среди которых автором развенчан миф, сложившийся в американской прессе о Ю.В. Андропове после его избрания Генеральным секретарём ЦК КПСС в 1982 г., как о великолепном танцоре танго, в совершенстве владеющим английским языком, а также стороннике диссидентов, которых он приглашал к себе домой на бокал виски или коньяка с целью расширения своего кругозора[789].

Таким образом, исследования, составляющие объективно-реалистическое направление отечественной историографии, характеризует наиболее взвешенный (по сравнению с апологетическим направлениеи) подход к изучению деятельности советских органов государственной безопасности в сфере защиты общественно-политического строя. Авторами выделены как достижения, так и недостатки в деятельности 5-го Управления и Управления «З» КГБ СССР. Комплексный подход, как правило, положенный в основу данных работ, позволяет читателю сформировать объективное представление о деятельности советского подразделения «идеологической контрразведки».

Биографии. Воспоминания. Сообщения. Интервью

Е.А. Телегуев

Три тетради диверсанта «Неуловимых»

Тетрадь № 1.

На ж.д. Полоцк-Невель нашей группой было за короткий период времени в июне и июле 1942 г. взорвано 3 моста. Одна из этих операций была проведена 22 июня 1942 г. в годовщину начала войны, по-моему, это день первой операции.

После этого, как командиром передо мной была поставлена задача взорвать один из мостов на участке правее ст. Дретунь на ж. д. Невель — Полоцк, мы вместе обсудили состав группы, которая должна была идти на задание. Я не помню всех участников этой операции, но постоянными людьми во время операции на этой дороге были братья Петр и Виктор Корсак. Оба они были молоды, жизнерадостны, они родились и постоянно жили в деревне примерно в 1,5 км от линии ж. дороги, а на прямую — и того ближе, поэтому они хорошо знали местность в этом районе и оказались очень нужными людьми. В этой же деревне проживал их отец, через которого мы надеялись получить сведения об обстановке и системе охраны на жел. дороге. Всего в группе было 6 человек. Изучив по карте маршрут движения, командир наметил также по карте 3 моста, которые находились сравнительно недалеко друг от друга, один из которых следовало взорвать. Какой именно — надлежало определить мне на месте, в зависимости от обстановки и охраны жел. дороги. Карты с собой мне не дали, так как карта была только у командира. Инструктаж был подробный, поскольку я до этого еще не участвовал ни в одной крупной жел. дорожной диверсии. Я был самым молодым из числа москвичей в нашем отряде. К вечеру мы подготовили взрывчатку — 16 кг., которую разделили на два заряда. Зажигательную трубку с бикфордовым шнуром подготовил наш сапер Палеха. Мы переночевали и утром вышли из лагеря. Шли по лесным тропинкам, чтобы не встречать людей. Все мы были вооружены винтовками, я имел винтовку с оптическим прицелом. Петр Корсак вел хорошо, и мы, никого не встретив, к вечеру добрались до деревни, где жил его отец, это примерно в 15 км от лагеря. До темноты подождали на опушке леса, наблюдая за деревней, а когда стемнело по огороду Петр отправился в дом отца. Вскоре он вышел и сообщил, что в деревне немцев нет, после чего мы зашли в дом, оставив одного часового.

Отец Петра, очень симпатичный, хороший человек, рассказывал нам, что в километре от деревни, в здании бывшей школы стоит гарнизон немцев примерно 40–50 человек. Немцы ночью в их деревню ходят редко, но днем бывают почти каждый день. Жел. дорогу охраняют тщательно, имеются засады, но места засад он не знал. По жел. дор. пути ночью ходят патрули. Хозяйка дала нам по куску хлеба, печеного картофеля без соли и кислого молока, мы с удовольствием поели, т. к. с утра ничего не ели, а хлеба вообще давно уже не видели. Беседовали и ужинали, не зажигая света. Виктор Корсак согласился истопить для нас баню, пока мы беседовали и ужинали баня была готова. Все мы давно не мылись в настоящей бане (я лично с момента перехода линии фронта) и маленькая, тесная баня с топкой «по-черному» показалась нам верхом блаженства, хотя мы мылись без мыла. Мыла не было ни у нас, ни у хозяев. Мылись по 3 человека сразу — остальные охраняли. Удовольствие — огромное. Кончили, когда уже рассвело. Ушли в лес, отдохнули и к обеду лесом подошли к линии жел. дороги. Расположились так, чтобы можно было наблюдать за жел. дорогой и изучать охрану моста. Поезда ходили не часто. По полотну и по тропинке возле полотна проходили ремонтные рабочие, полицейские и группы немцев. К вечеру их стало меньше. Мы рассчитывали увидеть засаду, если она будет выставлена возле того моста, за которым мы наблюдали. Мы видели одну группу немцев — 4 человека, которые в темноте прошли по полотну, но не остановились возле этого моста и скрылись в темноте. На фоне неба их силуэты были видны нам на расстоянии метров 50. Очевидно они шли на засаду, но не у этого моста. Вскоре по полотну прошла пара патрулей, которые примерно через полчаса прошли в обратную сторону. Мы считали, что это самый удобный момент для того, чтобы нам выходить на полотно. Подготовив заряды, мы втроем поднялись на откос, осмотрелись, вышли на мост и стали укреплять заряды. Остальные наблюдали по сторонам, чтобы мы, занятые подготовкой взрыва, не были застигнуты врасплох. На укрепление зарядов у нас ушло минуты 3, потом, при последующих операциях, мы научились делать это быстрее. Когда все было готово я подал сигнал, чтобы все покинули полотно, после чего поджег шнур и бегом кинулся от моста к тому месту, где были ребята. Теперь уже опасаться было нечего, так как никто, даже заметив заряд, не мог бы предотвратить взрыва. Заряд был укреплен на железой балке, на которой лежала рельса и была опасность поражения осколками при взрыве. Мост был длиною метров 7–8. Шнур был примерно 20 см. и это позволило мне добраться до канавы, в которой лежали ребята — метрах в 50 от моста, лег, через несколько секунд раздался взрыв. Над головой что-то просвистело. По сторонам послышалась стрельба — это немцы успокаивали сами себя. Мы быстро уходили от железной дороги в гущу леса.

Днем мы наблюдали за деревней, где жил отец Корсаков, в деревню днем немцы не проходили, видно им было не до этого. В сумерках мы опять зашли к Корсакам. Несмотря на то, что население боялось репрессий отец Корсака был доволен наше удачей и горд тем, тем что в этом участвовали его сыновья. Поужинали, и когда уходили он заметил, что сапоги мои совсем развалились. Он предложил мне лапти, говоря, что для лета эта самая лучшая обувь, особенно для партизана. Я переобулся, оставил ему остатки своих сапог и попросил сплести две пары лаптей чуть-чуть поменьше размером. Он обещал это сделать. Позже, каждый раз направляясь на задание в этот район, я получал две пары новых лаптей и таким образом имел даже «резерв» обуви.

Вторая операция была проведена примерно через две недели и почти ничем не отличалась от той, которую я сейчас описал. Такими взрывами ж. дор. выводилась из строя на 3–4 суток.

Через некоторое время (по-моему, в конце июля 1942 г.) я получил задание взорвать еще один мост на этой же дороге. Состав группы был в основном тот же, но в отряде появилось больше толу и была возможность увеличить заряд, чтобы произвести больше разрушений.

Встретившись с отцом Корсака, мы узнали, что обстановка изменилась, охрана значительно усилилась. К этому немцев вынудили предыдущие взрывы. Вдоль полотна железной дороги вырубался кустарник, для того, чтобы лучше просматривались подходы к линии железной дороги.

Обсудив положение, мы решили, не отдыхая выйти к рассвету к полотну железной дороги, чтобы иметь больше времени наблюдать за охраной. Мост, который мы намеревались взорвать на этот раз был примерно в 400 метрах от последнего места взрыва. По словам Петра Корсака, лес там не приближался к полотну близко, но был мелкий кустарник, который тянулся почти до полотна.

К рассвету мы были метрах в 100 от моста и начали осторожно наблюдать. Утро было пасмурное и светало медленно. Вскоре по направлению к гарнизону по тропинке, которая шла вдоль полотна, прошли два немца. Очевидно, возвращавшийся из обхода патруль. Начал моросить дождь. Земля, трава, кусты, все было мокрое. Через завесу дождя мы увидели, как на мосту появилось четыре немца, откуда они взялись никто не заметил, но они не пришли сюда по полотну, иначе бы мы их видели, так как уже совсем рассвело. Они направились так же в сторону гарнизона. Очевидно, они сидели в засаде у моста. Идя сюда, мы не имели готового плана, как мы будем подрывать мост, но теперь этот план возник сам собой. Я согласовал его с товарищами — они поддержали. Мы решили попытаться взорвать этот мост немедленно, пользуясь тем, что с рассветом охрана снялась, а рабочий день еще не начался и поэтому движение по полотну и тропинке пока нет. К тому же шел дождь, и он ограничивал видимость. Однако, на полотно было выходить опасно, так как где-нибудь рядом могла остаться засада и мы решили укрепить заряд снизу — с земли. Мы распределили силы и обязанности, я проверил зажигательную трубку и спички — не отсырели ли они на дожде и двинулись вперед. Трое остались возле тропинки чтобы не допустить внезапного нападения и прикрыть наш отход если по тропинке пойдут немцы, а я и еще двое, каждый с 8-ю килограммовым зарядом тола преодолели колючую проволоку, которой был обнесен мост и подошли осторожно к мосту, опасаясь, не минирован ли подход. Опасения были обоснованы, так как разговоры об этом были, причем немцы сами говорили об этом населению. Под мостом протекал ручеек, но мы были мокрые до нитки и он нам не мог доставить никаких помех. Мы не рассчитывали, что мост выше нашего роста и укрепив заряды посредине моста мы не могли — не доставали, поэтому были вынуждены довольствоваться местом примерно в 2-х метрах от края и то это было для нас нелегко. Этот мост был длиною метров 10–12. Вскоре укрепили заряды и все было готово к взрыву. От нашего прикрытия никаких сигналов не было, следовательно, все было спокойно. Я отправил помогавших мне ребят к нашему заслону и когда они выбрались за колючую проволоку укрепил зажигательную трубку и стал зажигать фитиль. Это удалось не сразу, очевидно порох сверху немного отсырел. Но вот шнур задымился, и я побежал от моста. Я бежал прямо по ручью, ступал на выступавшие из него камни. Я был в мокрых лаптях, камни мокрые от дождя я поскользнулся, упал, но быстро встал и продолжал уходить. Немного заметался у колючей проволоки, но наконец вырвался и побежал за товарищами. Как и было условлено, они, увидев, что шнур горит отбежали метров 70 и залегли. Я же, зная, что скоро сзади раздастся взрыв и будут осколки не смог правильно определить сколько времени я потерял, пробираясь через проволоку и увидев, что ребята впереди залегли, увидел перед собой маленький окопчик и упал туда. Я знал, что взрыв будет страшный и что я очень близко от моста, но теперь поднимаешься уже нельзя. Я ждал взрыва каждый миг, но его не было. В такой момент очень трудно внести правильный счет времени. Секунды тянулись очень долго. Я даже подумал, что может быть я что-нибудь сделал не так как нужно. Казалось, что прошло не 20 секунд, на которые был рассчитан шнур, а значительно больше. Но вот взрыв. Молодая сосенка — метра в 3, которая стояла на краю окопчика, упала то ли от волны, то ли срезанная осколком. Я вскочил и догнал товарищей. Мы углубились в лес и были в безопасности. Я почувствовал, что стал плохо слышать. Так было дней 5. Постепенно слух восстанавливался, но все же так и остался несколько притупленным. Вскоре кончился дождь и установилась хорошая погода. Когда восходило солнце мы были уже возле деревни. Посидели на опушке, в деревню не пошли. Петя Корсак с белорусским колоритом сказал фразу, которая отражала его настроение и которая всем понравилась и позже всегда связывалась с его именем. Она стала «популярной» в лагере. Он сказал: «Хорошо петуны и птушки пияют». Что должно было значить: хорошо петухи поют и птицы щебечут.

Когда мы вернулись в лагерь, то узнали, что этот наш взрыв был слышан в лагере. Нам было это приятно. Докладывал об операции командиру и комиссару. Кто-то из них сказал в шутку, что меня можно назначить комендантом Невельской дороги, поскольку движение по ней в конечном счете зависит от действий нашей группы.

Летом 1942 г., примерно в … месяце, я получил задание совершить диверсию на жел. дороге Полоцк-Молодечено. Район этот был еще не изучен нами и поэтому задание не конкретизировалось, не указывалось ни время, ни пункт, где нужно пустить поезд под откос. То, что командование, как правило, не ставило перед нами ультимативных приказов: идти только по намеченному маршруту, минировать жел. дорогу в определенное время и в указанном пункте — во многом способствовало успехам в нашей работе и сохранению наших сил. Я получил взрывчатку, карту района ст. Ветрино и пошел в отряд Мышко, где должен был подобрать людей себе в группу. Из штабного отряда я шел один. В отряде Мышко я взял 4 человек, подбирая людей, которые хотя бы как-нибудь знали этот район. В отряде не нашлось человека, который мог бы быть проводником. Большую помощь мне оказал Федоров Николай, который только что вернулся из района ст. Ветрино, пустив там под откос немецкий эшелон. Он рассказал о маршруте и о людях, к которым он обращался за помощью. Нам было идти легче, имея карту и какие сведения, как возможности переправы через реки Дриссу и Зап. Двину, которые были у нас на пути.

Мы вышли из лагеря днем и ночью этого же дня перешли через ж. д. Полоцк-Бигосово в районе платформы Бонеславской. Река Дрисса протекает рядом с жел. дорогой и переправившись через нее мы решили в местечке Волынцы, где имелась большая лодка. В Волнцах были полицейские и поэтому мы двигались осторожно. Место у переправы особенно тщательно разведали, так как оно было очень удобно для засады. Лодка (большая, человек на 15) оказалась на другой стороне. Двое из нас разделись и с винтовками перебрались на ту сторону, там они в одних трусиках осмотрели берег и не обнаружив ничего подозрительного отцепили лодку вместе с цепью, замком и скобой, которыми она была прикреплена к врытому в землю столбу. Переправившись через Дриссу мы поспешили удалиться от м. Волынцы, чтобы затемно добраться до леса. Путь нам лежал невдалеке от местечка Луначарское, где был полицейский гарнизон примерно 25 человек. Рядом с Луначарским была деревня в которой мыпо рекомендации Федорова встретились с молодым парнем — советским патриотом Григорием, лет 20–22-х, который был полицейским Луначарского гарнизона. Встретился я с ним с глазу на глаз, он мне рассказал очень много интересного о диверсиях немцев и полиции в этом районе. Григорий рассказал, что среди полицейского гарнизона он имеет напарника, на которого вполне можно положиться. Позднее Федоров использовал этих патриотов и когда они оба были на постах, он с группой, через них вошел в расположение гарнизона и полностью его разгромил (перестреляли сонных) не потеряв ни одного человека.

Зап. Двину мы пересекали напротив деревни Рубаново. Мы знали, что в ней есть лодки, но эта деревня была не на той стороне реки, на которую мы вышли. Чтобы не нарваться на засаду, мы несколько часов наблюдали за деревней и не заметив ничего подозрительного стали кричать, чтобы нам подали лодку. Вскоре молодой парень, лет 16, переплыл на большой лодке через реку, мы его расспросили об обстановке и переправились вместе с ним через Зап. Двину. Это было под вечер. Поговорили с населением, крестьяне очень охотно рассказывали нам все что знали о немцах, но ничего конкретного не говорили о партизанах, заявляя, что слышали о них, но не видели. Мне это очень понравилось, так как я знал, что недолго тому назад через эту деревню проходил со своей группой Федоров, а наша группа здесь впервые и поэтому к нам относились настороженно, не рассказывая о многом. В деревне нас накормили, дали даже продуктов с собой. Мы не решились ночевать в деревне и как только стемнело вышли из деревни и отошли метров за 300 и забрались в сенной сарай, где хорошо отдохнули после трудного перехода. Дальше двигались, намечая маршрут на карте. Примерно в 2 км от ж. дороги на участке станции Ветрино — …., ближе к Ветрино мы встретили молодого рабочего, которого мы тщательно расспросили. Оказалось, что он работает ремонтным рабочим на ст. Ветрино и хорошо знает участок пути, который нас интересует. Он рассказал нам систему охраны пути, которая обеспечивалась только патрулями и была гораздо слабее, чем на дорогах вблизи партизанских баз. В то время, когда мы его встретили, он шел домой с работы. Мы попросили его проводить нас до жел. дороги, на что он согласился. Мы подождали в лесу пока стемнело и направились к жел. дороге. По пути наш проводник рассказал нам о том, что поезда по этой дороге ходят быстро и довольно часто. Мы следовали за проводником, останавливаясь и проверяя маршрут по карте. Вскоре из мелкого кустарника мы вышли прямо к линии, что нас даже удивило, так как мы привыкли к тому, что на расстоянии 100 м вдоль пути кусты вырубаются по приказу немцев. Здесь кустарник подходил вплотную к насыпи. Мы по испытанному методу решили дожидаться патрулей, так как после того, как они пройдут мы за и спиной должны до их возвращения сделать свое дело. На этот раз мы готовились минировать железную дорогу и поэтому по карте выбрали участок с большим откосом. У нас было с собой все необходимое для того, чтобы не только поставить мину, но и замаскировать её так, чтобы она не была обнаружена. Мы должны работать в этом случае, очень аккуратно, а это требует большего времени и хорошей выдержки. Вечером прошел небольшой дождь, и земля была сырая. Мы учли, что при минировании нам не удастся сохранить верхний мокрый слой песка и сухой песок будет выдавать место минирования.

Тетрадь № 2.

Поэтому еще на пути к железной дороге мы набрали две или три фляги воды и сделали себе маленький веник из зеленых веток. Но вот и пара патрулей. Мы их слышали издали, так как они идут громко, и непринужденно болтая на незнакомом нам языке. Их беспечность свидетельствует о том, что здесь партизаны еще себя не проявляли. На других железных дорогах — Невельской, Бигосовской — патрули ходили совсем не так. За спиной патрулей мы втроем вышли на путь, потратив минуты 3 на то, чтобы выбраться на шпалы, не оставив следов на полосе между откосом и шпалами, которая содержалась в образцовом порядке, на ней были отчетливо видны следы грабель. Любой след на этой полосе испортил бы нам все дело. Нам удалось найти камень посредине этой полосы, встав на который, мы следующий шаг уже делали на шпалу, нигде не оставляя видимого следа. Однако, на случай обнаружения места, где мы взошли на путь, чтобы труднее было обнаружить мину мы отошли по шпалам метров 40 сторону и выбрав место минирования, принялись за дело. Расстелили плащ-палатку и на нее клали землю, которую мы между шпалами под рельсом, куда намеревались поставить мину. Это был песок с гравием, и мы копали руками вдвоем. Заряд у нас был большой, около 10 кг. И поэтому мы решили ставить его не под крайний рельс, а под внутренний рельс пути, по которому поезда идут на фронт, в надежде вывести из строя обе колеи и закупорить дорогу совсем. Установив в готовую яму заряд тола, я поставил на него мину, которая должна была сработать под давлением прогибающегося рельса, при прохождении поезда, и отрегулировал ее так, чтобы стержень, через который должен передаться этот нажим, коснулся нижней плоскости рельса. Затем отпустил его примерно на миллиметр, чтобы мина не сработала при прохождении какой-либо дрезины. Начали засыпать заряд тем же грунтом, который ранее выбирали. Засыпав весь заряд, перед тем, как приступить к маскировке, вынул предохранитель из мины. Теперь нужно работать особенно деликатно, торопиться нельзя. Осторожными движениями руки выравниваю поверхность земли над зарядом. Сухой песок светлым пятном выделяется на сырой поверхности. Его смочил дождь. Мы достали наши фляги с водой и льем воду на веник, который держим над минированным местом и потряхиваем им, точь-в-точь как это делает хозяйка, готовясь подметать пол. Брызги падают равномерно и скоро уже не видно этого светлого пятна.

Свернув в плащ-палатке остатки грунта и забрав все свои приспособления, я устраняю последние следы нашего пребывания, и мы осторожно покидаем это место и возвращаемся прежним путем — 40 метров по шпалам, на камень и под откос. Охранявшие нас товарищи говорят, что мы были на пути минут 10 (это долго), но работали очень тихо. Вокруг все спокойно. Мы покидаем это место и направляемся лесом к деревне, где живет наш проводник. Отойдя метров 150, освобождаем плащ-палатку от земли и бросаем веник, он нам пока не нужен. Проводник вынес нам хлеба, яиц, молока. Мы вместе с ним в кустах, за деревней подкрепились и в разговоре закрепили свое знакомство с этим молодым, смелым парнем. Он охотно дал согласие помогать нам и в будущем. Наша беседа затянулась, солнышко уже начало пригревать, кое-кто спал, а мы с интересов слушали рассказ о настроениях советских людей, оказавшихся на оккупированной территории, о поведении немцев, о охране железной дороги и так далее. Вдруг мы услышали шум поезда, который шел в сторону фронта. В утренней тишине этот шум, то был отчетливо слышен, то пропадал. Вот он уже доносился с того места, где мы ставили мину. Мы в волнении ожидали взрыва, но его не было. Много мыслей о причинах неудачи промелькнуло в памяти. Вдруг раздался взрыв. Волнение и томительное ожидание сменяется радостным настроением, заметил, что всегда, волнуясь, ожидаешь взрыва раньше, чем он в действительности последует. Мы распрощались с нашим проводником, ему уже пора было идти на работу, и он должен был участвовать в восстановлении пути. Мы просили его хорошенько установить результаты диверсии. Позже мы узнали, что диверсия была удачной, был разбит вражеский эшелон, причем половина его упала под откос, а часть разбилась на путях, принеся особенно много хлопот немцам, так как на то, чтобы разобрать остатки разбитых вагонов и отремонтировать пути им понадобилось 5 суток (не точно). Это была значительная помощь фронту.

Е.А. Телегуев

После этого я несколько раз направлялся командованием в этот район для диверсий на этой железной дороге и продвижения в Западную Белоруссию, для изучения обстановки диверсий.

Изучив обстановку, мы уже знали, в каких деревнях можно появляться днем, не опасаясь доноса немцам, пользовались лошадьми, чтобы быстрее добираться до нужного пункта. Когда в первый раз мы пошли в леса и глубоко, чтобы пустить под откос поезд на железной дороге Фруя-Воропаево, то недалеко от бывшей польской границы войдя в деревню расспросили крестьянина, есть ли в деревне немцы. Он нам ответил, что сейчас нет, и вообще вечерами бывают редко (дело было вечером), полицейские бывают чаще. Мы пошли дальше и возле одного дома увидели на крыльце хорошо вычищенные не крестьянского покроя сапоги большого размера. Спросили у крестьянина, кому они принадлежат, чтобы предложить хозяину обмен, так как один из наших партизан (по прозвищу «Сынок») носил 45 размер и нигде не мог найти подходящие сапоги, хотя носил в мешке крой на сапоги. Крестьянин нам ответил, что это сапоги управляющего имением — голландца. Когда стали уточнять, он сказал, что два голландца присланы немцами, как управляющие имением, что они имеют винтовки и гранаты. Один из голландцев, со слов крестьянина, уехал в местечко, где стоял немецкий гарнизон, а другой дома. Он указал нам как пройти в его комнату. Когда мы втроем вошли в комнату, он сидел к нам спиной за письменным столом, на спинке стула висел его ремень с пистолетом. Он ни делал никаких попыток к сопротивлению мы взяли пистолет и стали с ним договариваться об остальном. Я и Николаев Саша (из отряда Мышко) знали несколько десятков слов по-немецки и кое-как мы договорились. Он отдал нам две винтовки, патроны, четыре немецких гранаты, мы взяли у него электрический фонарик. Крестьяне отзывались о нем неплохо. Поскольку это было организованное небольшое молочно-товарное хозяйство, то мы попросили голландца дать нам пару хороших лошадей с телегой, и продуктов. Он быстро и «охотно» все это сделал, уложив нам на телегу хлеба, масла, меду. К темноте мы двинулись в путь. Проехав около 15 км по безлесистой местности, мы зашли на хутор к одному поляку. Впереди была река, и нам нужно было знать, не охраняется ли мост. За рекой был лес. Поляк оказался работником одного пана, жил плохо. Отнесся к нам очень хорошо. Он сказал, что через речку есть только один мост, но он охраняется полицейскими. Обсудив положение, мы попросили его сохранить наших лошадей до нашего возвращения, так чтобы их никто не видел. Он задумался, но потом согласился. Мы ему намекнули, что в случае предательства ему не поздоровится. Нам пришлось воспользоваться лошадьми раньше, чем мы предполагали. Буквально на второй день в короткой стычке были ранены двое из нашей группы, насчитывавшей 5 человек: Валентик — в бок, так что не мог передвигаться без помощи, второй — легко в плечо. Кроме того, мы узнали, что по дороге Фруя — Воропаево временно не ходят поезда. Мы должны были возвращаться. Так, через двое суток мы с большими трудностями добрались до дома поляка, где оставили лошадей. Подходили очень осторожно, тщательно наблюдая и прислушиваясь. Все было тихо. Он нас не предал. С его слов полиция узнала о появлении партизан и активизировала свою деятельность в этом районе. Но они искали нас, конечно, в лесу. За остаток ночи мы, будучи все время в боевой готовности, быстро проехали безлесистый участок и утром уже были в наших «обжитых» местах. Валентика немножко подлечили и вскоре отправили в лагерь отряда. Примерно через месяц он снова ходил со мной на операции.

Во время одного такого похода в район м. Лужки, при возвращении мы встретили группу Курцевича. Вместе нас было человек 12. Направляясь в отряд, мы намеревались днем переправиться через Западную Двину в деревню Рубаново, с тем, чтобы ночью перейти железную дорогу Полоцк-Бигосово. Мы вошли в деревню без опасений, так как бывали в ней часто и никогда немцев не встречали. Все жители деревни уже знали меня. У первых же домов нам рассказали, что минуты две-три назад человек 10 немцев были в деревне, забрали зерно у некоторых крестьян, пару лошадей и двинулись к себе в гарнизон. Жители просили догнать немцев и отбить награбленное. Один из ребят, лет 17, взялся проводить нас такой дорогой, что мы сможем выйти наперерез немцам. Мы оставили лишние вещи и налегке на двух подводах, которые уже запрягли крестьяне, устремились наперерез. У кустов мы лошадей оставили и бежали примерно километр, после чего оказались метрах в 150 от дороги. Мы не только не успели сделать засады, но даже не успели подождать отставших во время бега, так как немцы оказались прямо напротив нас, и наше промедление позволило бы им удалиться от нас. Мы с хода открыли огонь по ним и они, растерявшись от неожиданного нападения и не зная наших сил, отстреливаясь, стали отходить. Характерно поведение паренька, который нам указывал маршрут обхода. Он был в белой холщовой демаскирующей рубашке, у него не было винтовки, и я ему дал только гранату и он, воодушевляя остальных, был первым в преследовании немцев. Буквально через минуту мы уже были на большаке и поворачивали отбитых лошадей. Через четверть часа мы как победители входили в Рубаново. Возвратили крестьянам все, что у них было отобрано немцами, нарядили Сашу Николаева в мундир немецкого офицера (коменданта гарнизона) и переправились через Западную Двину. С тех пор я сменил свою снайперскую винтовку на новый трофейный автомат.

В конце ноября 1942 г. (или начало декабря) я предпринял попытку усилить под откос поезд на железной дороге Полоцк-Бигосово. Людей в группу брал из отряда Мышко, помню, что среди них был Валентик, который уже совершенно поправился к этому времени. Было известно, что немцы значительно усилили охрану железной дороги, особенно в тех местах, где она проходит через лесные массивы. На железной дороге появились новые пулеметные точки, выставлялись засады. Через наиболее опасный участок (район платформы Бониславской) поезда проходили на малой скорости. Обсудив положение, мы решили провести диверсию примерно в 3 км. Правее станции Свольна, один из бойцов бывал в этом районе и вызвался быть проводником. Но как выяснилось, уже на второй день пути он выдавал себя за знатока этого района только для того, чтобы его взяли в группу. Дорог он там не знал, и нам пришлось приближаться к железной дороге «ощупью», получая сведения от случайных людей. Примерно в 2 км от железной дороги мы днем встретили паренька лет 16, который хорошо знал этот район и рассказал нам об этом участке железной дороги. Хотя на этом участке партизаны не переходили через железную дорогу и не взрывали ее, немцы охраняли ее бдительно. Во время беседы с пареньком стал вырисовываться план, где и как можно подорвать поезд. Остановились на месте, где мелкий кустарник подходит к железной дороге метров на 300, а затем отдельные островки кустов приближаются к железной дороге метров на150. Дальше — совершенно ровная поляна до снегозащитной полосы из ельника. Проводник привел нас метров за 300 от железной дороги, была очень светлая лунная ночь, шел небольшой снег, первый снег в эту зиму. Проводник рассказал нам, что метрах в 100 от края снегозащитной полосы вправо имеется переезд через железную дорогу и там пулеметная точка. Метров 300 влево от пулеметной точки стоит небольшая немецкая казарма. Мы поблагодарили проводника и отпустили его домой. Так как земля была уже промерзшая, то подкапывать заряд под рельс было нельзя. У нас был с собой шнур длиной метров в 60–70. Мы подобрались к пути метров на 70 и залегли прислушиваясь. Лежали около часа. Вдруг со стороны Полоцка послышался шум поезда. Он был еще далеко, но он приближался к нам. Я оставил Валентика на этом краю шнура, а втроем мы осторожно приближались к темной полосе снегозащитных насаждений, примерно метрах в 25 от края насаждений. Елки высотой в 2,5–3 метра росли очень густо, и мы не сразу нашли в них место, через которое без шума можно было пробраться к полотну железной дороги. Мы вошли под густую крону этих елочек, держа наготове наш заряд. Я держал МУВ и капсуль-детонатор, второй товарищ нес заряд, третий тянул шнур. Осмотревшись, мы увидели, что примерно в 2–3 м от места нашего укрытия начинается откос высотой метра 4. Видимость хорошая и на чистом месте хорошо видно метров на 40. Снег уже покрыл землю и продолжал падать. Справа от нас послышалось покашливание и приглушенный разговор — это на пулеметной точке. Вот послышался свисток паровоза уже не так далеко, поезд вышел со станции Свольна и уже слышно, как он набирает скорость. На то, чтобы поставить наш заряд нам нужно всего 2–3 минуты, у нас все рассчитано и заранее подготовлено, поэтому мы еще выжидали. Выставить заряд раньше — рискованно, так как он не вкапывается в землю, а кладется на поверхность и совершенно не маскируется, поэтому легко может быть обнаружен патрулями и обезврежен. Более того, по направлению шнура они могут определить место нахождения группы и уничтожить ее. Поэтому мы не спешили. Но вот громыхание поезда слышно отчетливо, я пошел на полотно, за мною остальные. И когда я уже поднялся на откос, и до рельса осталось два шага, шедший сзади товарищ тронул меня за плечо и указал налево. По полотну прямо к нам шла группа немцев. Мы осторожно, без шума, отошли обратно в ельник. Так как мы были ниже их, то они нас не заметили. Они шли метров 5 один от другого, совершенно тихо и осторожно. Мы были в тени елочек, и они не могли нас видеть, они же были на фоне неба, и мы их видели отчетливо. Их было 6 человек. Вот первые уже поравнялись с нами и прошли, если все будет хорошо, то мы еще можем успеть поставить заряд прямо за спиной патрулей. Но вот прямо против нас остановилась собака, которую мы раньше не заметили. Она уткнулась носом в наши следы на снегу и отрывисто тявкнула. Все патрули остановились, двое подошли к собаке. След, оставленный на снегу, который только с наступлением темноты начал падать, очевидно не вызывал у них ни каких сомнений, так как один из них что-то скомандовал и все залегли на путях как раз напротив нас, только один, который командовал, остался стоять возле собаки. Защелкали затворы. Немец подозвал собаку указал след и стал посылать ее вперед. Собака осторожно сделала несколько шагов к нам, остановилась, постояла несколько секунд, тявкнула и бросилась наверх. Положение наше было неважное. Узкий проход в ельнике, в котором мы укрывались, не позволяя нам расположиться иначе, как в затылок один другому, таким образом только я один имел возможность вести огонь. Кроме того, на нас направлено оружие шести патрулей, которые сейчас не видят нас, хотя лежат в 8 метрах от нас, но если мы станем отходить, то на поле, которое сзади нас, мы будем у них, как на ладони. Кроме того, если начнется стрельба, то пулеметная очка, которая находится от нас в 120–130 метрах осветит поле ракетой и мы будем хорошей мишенью для них. Кроме того, перестрелка может остановить эшелон, в котором тоже могут оказаться немцы. И, несмотря на это отходить было нужно, но не сейчас, так как стоит только шевельнуться и собака, и немец, стоящий в 5–6 метрах от нас не спускают с нас глаз и обязательно заметят нас. Мысль работает исключительно четко. Мне, кажется, что я совсем не волновался. Нужно было тянуть время, так как поезд грохотал совсем уже близко, может быть еще минута, и он заставит уйти с пути патрулей (я полагал, что они скорее отойдут на другой путь, чем спустятся к нам под откос). Но упрямый немец не уходит. Он сделал несколько шагов, разглядывая следы, остановился, вновь позвал собаку и посылает вперед. Она нехотя идет и останавливается в двух метрах от меня. Кто, может быть, для нас лучше виден: собака или этот смелый немец, который не хочет даже обойти кусты, а идет прямо по следам. Я решаю начать с собаки, а потом перевести очередь на немца. Автомат висит у меня у пояса, так что я без лишних движений могу дать очередь. Собака так близко, что слышно даже ее дыхание. Это огромный дог, черной масти, с маленьким обрубком хвоста. Я направляю на него автомат, не поднимая его к плечу, и начинаю спускать крючок. Нажал до конца — выстрелов нет. Оказывается, не снял с предохранителя. Осторожно снимаю с предохранителя, но собака, очевидно, услышала. Она быстро отскочила в сторону и взобралась на откос. Немец стоит метрах в 4-х от меня. Карабин у него на изготовке. Он смотрит прямо на меня, приседает, чтобы лучше разглядеть, но не видит нас. Я его вижу очень хорошо, но не стреляю. А поезд грохочет все ближе и ближе. Вдруг немец делает резкое движение, вынимает гранату. Дальше ждать нельзя. Поезд рядом. Нажимаю курок, очередь и вскрик падающего лица. Мы вскакиваем и убегаем. По нам открывают огонь все патрули, пули взрывают мертвую землю, часть из них (разрывные) лопаются в кутах, не долетая до нас. Огонь не прицельный, так как мы еще за кустами. Но вот поезд поравнялся с нами и огонь прекратился. Мы бежим по полю, не теряя из виду друг друга. Когда промчался поезд, взвилась ракета, и заработал немецкий пулемет, но мы уже спустились в овражек и быстро удалялись от железной дороги. Наша операция не удалась, но она нас многому научила, мы стали взрослее и опытнее.

Тетрадь № 3

Особенно трудны операции зимой, когда уже выпадает глубокий снег и каждый подход партизан к железной дороге (не по дороге), можно проследить по их следам. Увеличивается при этом и опасность преследования. Но мы зимой тоже подрывали поезда на молодеченской и бигосовской дорогах, хотя и с большими трудностями. К зиме 1942–1943 гг. мы имели достаточно белых маскхалатов, чтобы одеть в них группы, уходящие на выполнение заданий.

Примерно в феврале 1943 г. наша группа вышла по заданию командования на железную дорогу Полоцк-Блиосово, чтобы пустить под откос поезд. После обсуждения плана мы решили попытаться провести операцию левее Бониславского моста, ближе к станции Боровуха. Мы выбирали открытые места, зная, что немцы более плотную охрану ставят у лесных массивов. Мы остановились в одной деревне, примерно в 4 км от железной дороги. Немцы в ней появлялись редко, стояла она открыто в сторону железной дороги, и появление немцев днем мы могли своевременно заметить. Оттуда мы вышли ночью на железную дорогу. Ни в какие другие деревни не заходили, шли сначала по санной дороге, а потом по целине. Подошли к железной дороге на чистом месте. Только отдельные кустики помогали нам маскироваться. Мы были в маскхалатах. Легли на снег и стали ждать поезда, наблюдая за железной дорогой. Поезда ходили редко, один — два в ночь, а то и не одного, а патрули ходили часто. Мы уже приспособились делать свое дело быстрее чем раньше, используя МУВ на перелом (без шнура). Нам нужно было только выйти на путь, поставить заряд и укрепить детонатор и МУВ с палочкой, высотой 60 см, которую должен свалить паровоз, для того чтобы произошел взрыв. Это всего 2–3 минуты работы на путях. Но даже при этом усовершенствовании мы не могли ничего сделать в первую ночь, так как прошел только один поезд, и патрули в это время были близко. К рассвету мы ушли в деревню, где днем отдыхали. Наши маскхалаты и одежда были мокрые, и мы их сушили на печке. В следующую ночь — тоже самое. Мы пролежали на снегу всю ночь, но поезда не пошли. На пятый день безуспешных попыток мы решили сменить место, так как продолжать ходить в этом же месте было рискованно. Мы стали ходить и дежурить ночью метров на 300 левее. Многие из нас простудились, это было опасно, так как кашель мог выдать немцам наше присутствие. Мы знали когда, в каком направлении и сколько патрулей пойдут по пути. Так мы провели лежа на снегу еще 2 ночи и все безуспешно. И только на восьмую ночь мы дождались удобного момента. Патрули прошли мимо нас, и к нам приближался поезд. Мы вскочили, и все бросились на путь. Подбежав к откосу, мы с разбегу взобрались до половины, но он оказался, совершенно неожиданно для нас, обледеневшим после оттепелей и мороза, и мы как с ледяной горки скатывались обратно. Мы карабкались на откос и скатывались с него, а поезд уже громыхал рядом, освещав тусклым светом фонарей путь впереди себя. Поняв безнадежность наших попыток, мы залегли внизу, пропускали поезд и раздосадованные неудачей ушли от железной дороги. Поскольку наш подход мог быть замечен, мы решили на то место больше не ходить и на следующую ночь ушли примерно на километр левее, ближе к Полоцку. Там мы вышли полем к железной дороге, но метрах в 400 от линии был кусочек леса, Пройдя через него мы вышли прямо напротив трубки в железной дороге, где был самый высокий откос. Это было как раз то место, к которому мы хотели выйти, разрабатывая маршрут по карте. Мы залегли метрах в 60 от железной дороги и пролежали всю ночь. Поездов не было, но мы установили, что патрули справа и слева встречаются между собой как раз у этого места, где мы находились. Перед рассветом мы ушли, но предварительно установили, что грунт откоса вытом месте раньше укреплялся плетеными прутьями и колышки торчат из-под снега. Мы были научены горьким опытом и теперь придавали значение таким мелочам, на которые раньше не обращали бы внимания. На следующую ночь мы опять пришли на это место и залегли метрах в 60 от полотна. Патрули прошли мимо нас, встретились с другой парой, побеседовали, покурили и разошлись опять. Примерно через час послышался шум поезда со стороны Полоцка, мы насторожились. Вскоре появилась пара патрулей, они дошли до обычного места, встретились там с другой парой, поговорили, закурили. А шум поезда нарастает. Мы ждем с нетерпением, когда они направятся в обратный путь. Они стоят наверху и хорошо нам видны на фоне неба. Хочется открыть по ним огонь, но мы знаем, что если даже мы их всех убьем, то поднимется стрельба, поезд будет остановлен и операция сорвется. Мы терпеливо ждем. Вот они расходятся в разные стороны. Только скрылись они в темноте, и мы сначала осторожно, а потом все быстрее подползаем к дороге. На этот раз мы забрались на откос без особых трудностей. Поезд уже близко и мы действуем быстро и решительно. На путях работаем трое, три человека охраняют наш отход внизу. За полторы две минуты мы управились и спустились к товарищам. Теперь уже нечего опасаться того, что кто-то может помешать совершения возмездия. Уже виден поезд, он идет полным ходом. Мы успеваем отбежать метров за 100 от полотна и останавливаемся посмотреть. Опять кажется, что поезд уже прошел роковое место, а взрыва нет. Но это только кажется. Яркий свет, громовой взрыв и в течение долгой одной или двух минут бесконечный грохот ломающихся вагонов и скрежет железа. Мы ускоряем отход и через лесок выходим в поле и там уже чувствуем себя в безопасности. В чистом поле, в бездорожье не будут немцы ставить засады. Утром зашли в деревню, откуда выходили и не отдыхая пошли дальше. Мы удалились в сравнительно безопасный район, где в одной деревушке жили родственники одного из наших партизан. Там мы заказали баню и отдыхали два дня. Это был заслуженный отдых: мы провели на снегу 10 ночей подряд, все были простужены, но никто не болел. Здесь мы отдохнули, поели горячих щей, по которым очень соскучились, отмылись, высушились, постриглись, побрились, кому было нужно и были готовы на новое дело. У нас в группе был Петр Капыцын, крестьянин из Сталинградской области, пожилой мужчина лет под 50, мастер на все руки. В лагере он был и поваром, и дояркой, и сапожником, и цирюльником. Он прожил жизнь и за что бы не взялся, все у него получалось хорошо и скоро. Еще раньше в лагере я ему рассказал, что разбил стекло у карманных часов. Капыцын посмотрел часы, сказал, что часы мне необходимы и сказал, что попробует помочь. Я думал, что он шутит. Через несколько дней он мне вернул часы с сильно выпуклым стеклом, говоря, что до конца воины мне этого стекла хватит, а потом можно вставить и покрасивее. Все были удивлены. Капыцын сделал это имея под руками только бутылки и напильник. Часы эти с его стеклом действительно служили мне всю войну и долго еще после войны. Он мог сделать все, за что бы не взялся. Он нас подстригал, лучше его никто не мог вытопить баню. Когда мы ставили заряд — он был со мною на путях. Он не боялся смерти, был весельчаком. В связи с его возрастом он не часто участвовал в операциях и боевых делах и поэтому особенно гордился этой операцией. Через два дня мы направились в лагерь. По пути узнали, что в результате нашего взрыва был разбит эшелон в 20 вагонов (неточно) с техническим оборудованием, вывозившимся немцами в Германию.

Весной 1943 г. я получил задание выйти для производства диверсий на железной дороге Идрица — Новосокольники. В группе были Петр Лисицын, который до этого уже не один раз ходил со мной на операции, Титов Ваня, который шел первый раз, Гоша Чавлешвили и еще двое товарищей. Так как Лисицын и Титов были оба с 1927 г. рождения, а Титов был к тому же очень маленького роста, то товарищи посмеевались надо мной, называя всю нашу группу «детским садом». Да и мне самому в это время только что исполнилось 19 лет. Состав группы не был постоянным во всех операциях, которые были проведены нами на этой дороге, но кто в каких операциях участвовал я, сейчас не помню.

На этой дороге уже до нашего прихода было произведено несколько диверсий на участке Себеж-Идрица, поэтому мы решили избрать другой участок — район станции Пустошка. Там нам удалось пустить под откос эшелон с танками и орудиями, который шел к фронту. Для этой операции было характерно то, что подходили мы к линии по чистому месту, системы охраны железной дороги не знали, связей среди местного населения не земли, намечали маршрут и место диверсии по карте. Когда вышли на полотно, чтобы минировать путь, нам показалось, что мал откос, и мы метров 100 шли по путям по направлению к Идрице, так как здесь был подъем, и откос все увеличивался. Мину поставили без происшествий, хорошо ее замаскировали и ушли с линии тем же маршрутом, а потом удалились от железной дороги вовсе. О результатах взрыва узнали позже от местных жителей. Наш расчет себя оправдал и в том, что немцы на этом участке не были бдительны (так как здесь еще не было диверсий) так и в выборе высокого откоса. Со слов местных жителей этот эшелон с техникой был исковеркан основательно. Нами было проведено еще несколько операций на этой дороге, но с меньшим ущербом для противника. Немцы были не в состоянии предотвратить минирование железной дороги, и они были вынуждены пропускать поезда только днем. Кроме ночных патрулей они стали утром обходить участки пути с целью обнаружения мин, используя для этой цели собак, и это давало определенные результаты. Через местное население нам было известно, что немцы то в одном, то в другом месте обнаруживают и снимают мины, заложенные партизанами, и днем пропускают поезда. Мы маскировали свои мины мастерски, но несмотря на это, и наша одна мина была снята. Тогда мы решили попробовать новый способ маскировки. Мы решили поставить мину на переезде. Это было рискованно по нескольким причинам.

1) На переезде вероятнее охрана (засада).

2) Чтобы подойти к железной дороге, нужно было перейти шоссейную дорогу, которая шла метрах в 100 от железной дороги и по которой иногда ночью проходили немецкие части и машины и по которой нам могли отрезать пути отхода.

3) Напротив переезда сразу за шоссейной дорогой расположено вытянутое овалом вдоль шоссе озеро, и чтобы обогнуть его мы должны метров 300 идти почти по обочине шоссе.

Эти обстоятельства создавали для нас большую опасность в случае преследования, но поскольку это место опасное и неудобное для партизан, то немцы не должны там держать засаду. Так мы рассуждали, когда выбирали по карте место минирования. Я предупредил товарищей, что если будет опасность окружения нас от шоссе, то мы будем уходить в лес на другой стороне железной дороги, хотя обстановка там для нас была совершенно неизвестной. Однако этого делать не пришлось. Мы вышли на переезд и изучив его установили, что доска мостков рядом с линией не прибита. Мы ее подняли и поставили под рельс мину, после чего положили доску на свое место. Мину можно было обнаружить только, подняв доску переезда. Наша хитрость удалась. Утром в 10 мы услышали взрыв. Через местных жителей мы вскоре узнали, что патрули, как всегда утром обошли свой участок, но ничего подозрительного не заметили, а несколько позже на переезде взорвалась ремонтная автодрезина. Это было между станциями Пустошка и Идрица.

Летом 1943 года мы получили из центра новые автоматы, боеприпасы, взрывчатку. Но боеприпасов у нас было все же не столько, чтобы впустую проводить работу вновь полученных автоматов. Мы их отчистили от смазки, подготовили к действию. Вскоре большая группа из нашего отряда вышла на задание. Имелись данные, что в воскресенье на ржаное поле, которое находилось недалеко от границы нашего партизанского района, прибудут полицейские и их семьи под охраной немцев, чтобы убрать урожай.

Наше командование решило опередить немцев. Из двух деревень собрали добровольцев из женщин, вооружили их серпами и мешками и вместе с группой партизан, также вооруженных серпами, переправили вечером на это поле. Мы охраняли поле от нападения немцев. К рассвету все колосья были срезаны и в мешках переправлены через узкий перешеек, между двумя озерами в наш «партизанский тыл». Туда же переправились все жнецы. Посредине поля находилось кладбище, которое стояло на высотке, господствующей над окружающей местностью. Кладбище было обнесено канавой глубиной примерно в полметра.

Дорога из города Полоцка, по которой должны были двигаться немцы, выходила из лесу примерно в 300 м. от кладбища и проходила рядом с кладбищем. Мне поручили возглавить группу в 10 человек и организовать засаду на кладбище. Это была возможность опробовать новые автоматы. У нас было 9 автоматов и один ручной пулемет. Мы залегли в кювете возле кладбища и ждали появления немцев. Метрах в 300 сзади и с боку от нас находилась другая наша группа, которая должна была поддержать нас минометным огнем и прикрыть этим наш отход, если немцев будет много. Единственным минометом, который был призван выполнить эти задачи, командовал Горченко, который был в армии минометчиком. Утром, когда уже взошло солнце, мы заметили, что на опушке леса, там, где выходит из него дорога, появились люди. Они постояли немного и потом двинулись вперед. За ними выходили новые и новые. Все были в немецкой форме, вооружены, шли по 2 человека в ряд, не растягиваясь. Впереди колонны метрах в 2 шел головной дозор — 4 человека. За ними офицер, без фуражки на поводу вел красивого крупного коня. Вот голова колоны уже в 100 метрах от нас, а хвоста колоны не видно, из леса выходит все новые и новые группы. Еще раньше я предупредил, что подпускать будем близко и первым открывать огонь буду я. Смотрю на товарищей. Все наготове и прицелились. Лица сосредоточены. Только Иван, повар отряда, который лежит за пулеметом волнуется больше других. Вот передние немцы метрах в 50. Отчетливо видны их лица и холодное лицо офицера. Я целюсь в него. Огонь. С такого расстояния на немцев обрушился град пуль из 9 автоматов и пулемета. Почти одновременно с нашими выстрелами на дороге стали рваться мины нашего миномета. Мы все выпустили по два диска и по канаве ушли на другую сторону кладбища и прикрываясь им стали отходить к своим, так как немцы уже оправились от неожиданности и вели ответный огонь. Их было не менее 200 человек и вступать с ними в открытый бой не было смысла. Я уходил вместе с Васильевым — молодой парень, цыган по национальности. Вдруг мы увидели, что по полю бежит та самая лошадь, которую вел поз уздцы офицер. Она была без всадника. Мы потеряли полминуты, пока Васильев подманил коня, я поддержал его автомат пока он забрался на коня и галопом помчался к нашим. Потом мы без потерь направились через перешеек между двумя озерами и ушли. Немцы нас не преследовали, они были заняты своими хлопотами. По слухам, в этот день у них было около 30 человек убитых и раненых. С нашей стороны — никаких потерь.

9 мая 2001. (Справа на лево) Е.А. Телегуев, Ю.А. Колесников, М.Н. Эйтингон, С.С. Бельченко

Всего я участвовал в совершении 19 крупных железнодорожных диверсий к западу от Полоцка и 3 диверсиях на железной дороге Себеж — Идрица.

Телегуев Евгений Алексеевич, командир разведгруппы бригады «Неуловимые». Москва, июнь 1955 год.

М.Л. Токарев

Павел Бондаренко — автор первых памятников советским разведчикам

Отмеченный в декабре 2020 г.100-летний юбилей российской внешней разведки был ознаменован несколькими памятными мероприятиями, включая создание новых памятников отечественным разведчикам. Вслед за установленными за последние годы скульптурными изображениями начальника советской разведки в годы Второй мировой войны П.М. Фитина (Москва), разведчиков «атомного проекта» Героя России В.Б. Барковского (город Красногорск Московской области) и И.А. Ахмерова (Челябинск), в штаб-квартире СВР России в 2020 г. была торжественно открыта созданная народным художником России А. Ковальчуком скульптурная композиция, посвященная сотрудникам отечественной разведки разных поколений. Также в юбилейном для разведки году началась подготовка к установке созданного А. Головачевым памятника выдающемуся разведчику-нелегалу Герою Советского Союза Г.А. Вартаняну рядом со зданием столичной школы № 2070, которая ныне носит имя Геворка Андреевича.

Вероятно, традиция творческого взаимодействия отечественных разведчиков и скульпторов зародилась еще в первые послевоенные годы благодаря 30-летнему тогда ваятелю П. И. Бондаренко, ставшему впоследствии академиком Академии художеств СССР и ректором Московского государственного художественного института имени В.И. Сурикова. Следует отметить, что работа разведки и разведчиков была известна скульптору не понаслышке. В годы Великой Отечественной войны майор П.И. Бондаренко был начальником штаба 1-й Ленинградской партизанской бригады. И лично участвовал в подготовке и проведении нескольких чекистско-партизанских операций, руководство которыми осуществляло напрямую из Москвы 4-е разведывательно-диверсионное управление НКВД-НКГБ СССР во главе с П.А. Судоплатовым.

Первый справа начальник штаба 1-й Ленинградской партизанской бригады капитан П.И. Бондаренко. Январь 1943 года.

Юность П. Бондаренко, родившегося в декабре 1917 г. в семье рабочего в крупнейшем промышленном центре Приднепровья городе Екатеринославе (с 1926 г. — Днепропетровск), складывалась типично для первого поколения советской молодежи — учеба в школе-семилетке, работа слесарем на Днепропетровском паровозостроительном заводе, активное участие в комсомоле, по путевке которого Бондаренко в 1935 г. поступил в Днепропетровское художественное училище[790].

Окончив его в 1937 г., 19-летний Павел Бондаренко твердо решил стать профессиональным скульптором, и уже с первой попытки поступил на подготовительное отделение ленинградского Институт живописи, скульптуры и архитектуры Академии художеств СССР. Его наставником там стал уже прославленный к тому времени советский монументалист М. Г. Манизер, чьи скульптурные группы до сих пор определяют неповторимый облик станции московского метро «Площадь Революции».

К сожалению, учебу Бондаренко в одном из лучших художественных вузов страны прервала Вторая мировая война. В конце 1939 г. Павел Иванович, как и многие тогдашние студенты ленинградских вузов, добровольцем ушел на войну с белофиннами, где был тяжело ранен. Летом 1941 г., едва восстановившись после ранения, лейтенант запаса Бондаренко добровольцем вступил в ряды формировавшейся тогда в Ленинграде Красногвардейской стрелковой дивизии народного ополчения (впоследствии — 13-я стрелковая дивизия). В ее рядах командир взвода П.И. Бондаренко в сентябре 1941 г. участвовал в тяжелейших боях у Пулковских высот и у города Урицк, где его дивизия потеряла до 70 % личного состава, но остановила танки немецкой группы армии «Север», так и не продвинувшейся от этого рубежа к Ленинграду.

Весь 1942 г. 13-я стрелковая дивизия продолжала держать оборону у Пулково. Однако лейтенант Бондаренко, ставший в том же 1942 г. членом ВКП(б), уже не участвовал в этих боях. Созданный в сентябре 1941 г. Ленинградский штаб партизанского движения (ЛШПД) под руководством начальника Ленинградского УНКВД П. Н. Кубаткина (в 1946 г. он несколько месяцев возглавлял советскую внешнюю разведку) и начальника разведотдела Ленинградского фронта П. П. Евстигнеева привлек Бондаренко вместе со многими другими лучшими командирами и бойцами из оборонявших Ленинград частей Красной армии для создания партизанских отрядов в тылах осаждавших город гитлеровских войск и их союзников. После нескольких месяцев служебной стажировки в самом ЛШПД капитан П.И. Бондаренко в конце 1942 г. был направлен на юг оккупированной Псковской области в составе группы командования 1-го отдельного партизанского полка. Затем на его базе была развернута 1-я Ленинградская партизанская бригада (1-я ЛПД) под командованием кадрового командира РККА майора М. В. Степанова.

С учетом того, что бригада общей численностью 2500 партизан была крупнейшим партизанским соединением, действовавшим вблизи базировавшегося в Пскове штаба гитлеровской группы армий «Север», одной из главных боевых задач 1-й ЛПД было определено ведение комплексной разведки — в т. ч. по заданиям Разведуправления Генштаба РККА и 4-го Управления НКВД-НКГБ СССР. Для ее организации при руководимом Бондаренко штабе бригады действовала оперативная группа Управления НКВД по Ленинградской области во главе с бывшим оперуполномоченным райгоротдела НКВД в Новгороде лейтенантом госбезопасности Г.И. Пяткиным (1912–1987).

Именно группе чекистов во главе с Пяткиным, который также возглавляя Особый отдел 1-й ЛПБ, летом-осенью 1943 г. удалось организовать массовый переход к партизанам более 800 ранее базировавшихся на Псковщине коллаборантов из «Русской освободительной армии» генерала Власова. Тогда же Пяткин сумел внедрить одного из бывших власовцев 20-летнего младшего лейтенанта Красной армии А. И. Лазарева во взвод охраны гитлеровской диверсионной школы разведоргана СД «Цеппелин», базировавшейся с лета 1943 г. в деревне Печки — в четырех километрах от города Изборск Псковской области[791].

Согласно справочным материалам советских спецслужб, в школе в Печках под руководством кадровых сотрудников СД О. Крауса и А. Лутера одновременно обучалось 150–200 будущих агентов, причем упор в их 3–6-месячной подготовке делался на усвоение террористических навыков — применение мин замедленного действия, сильнодействующих ядов, приемов инстинктивной стрельбы на звук и на вспышки и т. п. Выпускников школы группами по 2–5 человек забрасывали в советские тылы в районы Москвы, Ленинграда и в северо-западные области РСФСР со спецсамолетов, базировавшихся на псковском аэродроме[792].

В соответствии с планом, разработанным Г.И. Пяткиным при активном участии начштаба 1-й Ленинградской партизанской бригады П.И. Бондаренко, в ночь на 1 января 1944 г. дежуривший по охране школы Лазарев вместе с тремя переодетыми в немецкую униформу партизанами 1-й ЛПД устроил дерзкое нападение на школу, захватив всю документацию о ее агентуре, а заодно и ценнейшего «языка» — вскоре переправленного спецсамолетом в Ленинград первого заместителя начальника школы, бывшего капитана Красной армии и бывшего замначальника разведотдела 167-й стрелковой дивизии 48-летнего В. П. Гурьянова-«Дашкова». На последовавших допросах в «Большом доме» Ленинградского УНКВД на Литейном проспекте Гурьянов дал ценнейшие показания о структуре и кадрах немецких спецслужб. Как изменник Родине, он был судим и расстрелян в Ленинграде в июне 1944 г.[793]

Уникальная новогодняя операция в Печках стала сюжетной основой, посвященной здравствовавшему тогда Г.И. Пяткину и погибшему 29 января 1944 г. в бою с немцами А.И. Лазареву документальной повести знаменитого ленинградского писателя Ю. Германа «Операция «С Новым Годом!», опубликованной в 1965 г. Через пять лет сын писателя кинорежиссер А. Герман снял на «Ленфильме» по мотивам повести фильм «Проверка на дорогах», вышедший на экраны лишь в 1985 г. К сожалению, секретность советских времен не позволила указать, что организатор операции чекист Г.И. Пяткин, увековеченный отцом и сыном Германами как «Иван Локотков», был награжден за разгром разведшколы в Печах боевым орденом Отечественной войны 1-й степени. Такой же орден стал в 1965 году посмертной наградой А.И. Лазарева.

Активно участвовавший в подготовке новогодней операции в Печках начальник штаба 1-й Ленинградской партизанской бригады П.И. Бондаренко в апреле 1944 г. по представлению Ленинградского штаба партизанского движения закрытым Указом Президиума Верховного Совета СССР был удостоен ордена Красного Знамени вслед уже имевшимся у него медалями «За оборону Ленинграда» и «Партизану Великой Отечественной войны» 1-й степени.

Демобилизовавшись в декабре 1945 г. по ходатайству руководства Академии художеств СССР, П.И. Бондаренко продолжил учебу в Ленинградском институте живописи, скульптуры и архитектуры. Получив диплом в 1949 г., он вместе с супругой и однокурсницей книжным иллюстратором Т. Л. Алелековой переехал в Москву, где работал в творческих мастерских М.Г. Манизера и Н.В. Томского вместе с такими знаменитыми впоследствии скульпторами, как Л. Кербель, А. Файндыш-Крандиевский, В. Цигаль. Вместе с ними Павел Бондаренко в конце 1940-х — начале 1950-х гг. выполнил ряд монументальных изваяний, поныне украшающих высотные здания Москвы (например, фигуры «Рабочий» и «Колхозница» на фасаде главного здания МГУ, ряд декоративных изображений в жилом высотном доме на Котельнической набережной).

Тогда же с подачи своего наставника Н. Томского Павел Иванович освоил такую разновидность лепки, как создание скульптурных портретов знаменитых соотечественников. Вслед за первыми авторскими бюстами народного артиста СССР Н. Симонова (исполнитель заглавной роли царя Петра в кинофильме «Петр Первый») и оружейного конструктора Б. Шпитального Бондаренко приступил к исполнению возникшей у него еще в годы войны идеи создать цикл скульптурных портретов советских партизан-разведчиков.

Толчком к реализации этого замысла стало личное знакомство Бондаренко с прославленным чекистом и писателем Д. Н. Медведевым. В 1949 г. Медведев предложил Павлу Ивановичу создать скульптурный портрет посмертно удостоенного в 1944 г. звания Героя Советского Союза легендарного разведчика Н. И. Кузнецова, действовавшего в 1942–1944 гг. в отряде Медведева на Западной Украине под легендой «офицера вермахта Пауля Зиберта». На основе фотографий Кузнецова, хранившихся в личном архиве Медведева, Бондаренко создал первое скульптурное изображение героя, которое Д.Н. Медведев в июне 1953 г. передал в дар родному для Николая Ивановича городу Талица Свердловской области.[794] С 1954 по 1964 г. этот бронзовый бюст был установлен в сквере имени Н.И. Кузнецова в центре Талицы, а ныне выставлен в музее Кузнецова в здании бывшего Талицкого лесного техникума, где будущий герой учился в 1927–1929 гг.

Тогда же в 1949 году П.И. Бондаренко изваял с натуры бюст самого Героя Советского Союза полковника Д.Н. Медведева. Его мраморный оригинал ныне хранится в Государственной Третьяковской галерее, а гранитная копия была установлена в 1956 году на могиле скончавшегося в декабре 1954 года Медведева на Новодевичьем кладбище Москвы[795]. Затем Павел Иванович выполнил в бронзе бюсты командиров украинских партизан, соратников легендарного Сидора Артемьевича Ковпака — Героев Советского Союза генералов Петра Петровича Вершигоры и Семена Михайловича Руднева. За эти и ряд других монументальных работ в 1950 году П.И. Бондаренко была присвоена Сталинская премия первой степени.

Вслед за скульптурными портретами героев-разведчиков и партизан П.И. Бондаренко создал несколько изображений основателя и первого руководителя советских органов госбезопасности Ф.Э. Дзержинского.

С начала 1960-х гг. авторские копии этих и ряда других работ П.И. Бондаренко (памятники большевику-подпольщику Артему (Ф.А. Сергееву), народному поэту-воронежцу А.В. Кольцову, Б. Хмельницкому и др.) хранились в творческой мастерской ваятеля в райцентре Таруса Калужской области.

Именно там Павел Иванович создал проект открывшегося летом 1980 г. в канун Московской Олимпиады 40-метрового памятника Ю.А. Гагарину на Ленинском проспекте в Москве.

В Тарусе Бондаренко дружил с жившими по соседству с ним великим писателем К.Г. Паустовским, знаменитым скульптором-анималистом В. Ватагиным и дочерью поэтессы М. Цветаевой А.С. Эфрон. Памятник работы П.И. Бондаренко был установлен на могиле А.С. Эфрон, похороненной на городском кладбище Тарусы в 1975 г. Скульптор выполнил последнюю волю покойной, выбив на надгробном монументе надпись: «Ариадне Эфрон — дочери Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, погибших в 1941 году». Так впервые в нашем Отечестве еще в 1970-х гг. была увековечена в камне память о великой русской поэтессе и ее муже — русском офицере, который в 1930-х гг. был убежденным бескорыстным помощником советской разведки…

Бюст Д.Н. Медведеву

Кладбище в Тарусе стало местом последнего упокоения самого Павла Ивановича, скончавшегося в ноябре 1992 г. По его завещанию ряд авторских работ ваятеля передан в дар городской художественной галерее Тарусы, на базе которой до сих пор проводятся выставки и краеведческие чтения памяти скульптора, педагога, фронтовика-партизана и большого патриота своего Отечества П.И. Бондаренко.

С.О. Базылин

Первый начальник Академии госбезопасности

Указом Президента России № 931 от 24 августа 1992 г. на базе Высшей школы КГБ СССР была создана Академия Министерства безопасности Российской Федерации. Ее начальником стал С.В. Дьяков — генерал-лейтенант, профессор, доктор юридических наук, почетный сотрудник органов государственной безопасности. К моменту этого назначения Сергей Васильевич прошел путь от аспиранта кафедры уголовного права до заместителя начальника Высшей школы КГБ СССР по научной работе. Совершенно понятно, что в то сложное время более достойного, востребованного и компетентного кандидата на такую должность подобрать было практически невозможно.

Скульптор П.И. Бондаренко в своей мастерской. 1970-е гг..

Родился Сергей Васильевич 26 марта 1939 г. в г. Балашове Саратовской области в рабочей семье Василия Прохоровича и Анастасии Максимовны. Отец с первых дней Великой Отечественной войны ушел рядовым на фронт и в феврале 1942 г. погиб в тяжелейших боях.

Светлая память о Великой Отечественной войне всегда оставалась для Сергея Васильевича чем-то очень личным и близким. Порой складывалось впечатление, что у него было глубокое моральное чувство неоплатного долга и необъятной благодарности перед погибшими воинами и вернувшимися героями. Отношения к ветеранам, с которыми связала его жизнь, своим учителям друзьям и коллегам — М.П. Карпушину, А.А. Игнатьеву, М.П. Михайлову, А.И. Цветкову всегда оставались самыми теплыми, искренними и душевными. День Победы был для него святой, важной и почитаемой датой. Его отец, похороненный в братской могиле под Тулой, стал олицетворением солдата-победителя в той самой страшной и кровопролитной в истории человечества войне. Его мама в эти годы работала медсестрой в госпитале, развернутом в Балашовском районе, буквально спасая жизни раненных.

Первые восемь лет, вплоть до окончания войны, Сергей Васильевич прожил в селе Котоврас, что в 20 километрах от Балашова, в большой крестьянской семье своей матери. Рано познал тяжелый крестьянский труд, нужду, жизнь впроголодь. Воля, целеустремленность и жизненная сила сформировались в нем именно в те годы. В 1952 г. семья переехала в Сталинград, где Сергей с отличием окончил семилетнюю школу, а позже машиностроительный техникум. Здесь же началась его трудовая деятельность на легендарном Сталинградском тракторном заводе. Тяжелые послевоенные будни не стали препятствием для самообразования и занятий спортом. Получив первый разряд по классической борьбе, увлекся волейболом — занятием, которое со временем стало для него самого и многих его самых близких друзей куда больше, чем просто игрой. Волейбол для них и сегодня — это особое состояние души, свободное от груза повседневных проблем и текущих дел, необъяснимое мироощущение честного и доброго соперничества и многолетняя дружба уверенных в себе сильных людей, команда с емким названием «Отдушина».

С.В. Дьяков

Военную службу Сергей Васильевич начал в 1958 г. в войсках противовоздушной обороны в Севастополе. Через год, заметив тягу молодого солдата к знаниям, командование направило его учиться в Ленинградское военно-инженерное училище имени А.А. Жданова, в которое он успешно окончил в 1962 г. По его окончании лейтенант Дьяков служил на Тоцком полигоне в Оренбургских степях, где благодаря своей активной жизненной позиции, эрудиции и энергии, был избран секретарем комитета комсомола части.

В 1963 г. Сергей Васильевич по комсомольскому набору поступил в 311-ю Школу КГБ СССР в Новосибирске — знаменитые ВКВК — Высшие курсы военной контрразведки. В то время ее возглавлял фронтовик, в недалеком прошлом сотрудник «Смерш», полковник В.М. Осипов. Тот набор надолго определил круг будущих коллег и друзей Сергея Васильевича. В одном строю с ним оказались люди, впоследствии ставшие легендами советской военной контрразведки — вице-адмирал П.Ф. Дубровин, с которым он до последних дней сохранил теплую искреннюю настоящую мужскую дружбу, и генерал-майор В.С. Черемикин.

Обучаясь чекистским дисциплинам, Сергей Васильевич понимал, что для профессионального сотрудника спецслужбы необходимо серьезное, «классическое» юридическое образование. Работая на различных оперативных должностях, он поступил на юридический факультет Казанского университета им. В.И. Ульянова-Ленина. Об этой времени сам Сергей Васильевич вспоминал так: «Во время учебы на меня неизгладимое впечатление произвели лекции по уголовному праву, которые читал профессор Волков Борис Степанович. Была мысль — так лекции читать невозможно. Но мне захотелось. Его лекции стали для меня высшим проявлением ораторского мастерства и знания предмета. Может это и предопределило мою дальнейшую судьбу как преподавателя. Под его же руководством написал дипломную работу «Предварительная преступная деятельность при совершении особо опасных государственных преступлений».

В 1971 г. с должности старшего оперуполномоченного Особого отдела КГБ по РВСН Дьяков поступил в очную аспирантуру Высшей школы, где за два года была подготовлена и защищена кандидатская диссертация.

Научным руководителем у него был профессор М.П. Карпушин — выдающийся ученый, превосходный лектор, умевший держать в напряжении аудиторию, способный изложить сложные юридические вопросы простым элементарным языком, насыщенным практическими примерами. Сергей Васильевич называл его своим учителем, очень сильно повлиявшим на его научное мировоззрение и профессиональную этику. Особенно это коснулось вопросов принятия правозначимых решений, от которых могла зависеть человеческая судьба. Он говорил: «Оценивать информацию необходимо исключительно через призму норм уголовного закона и никак иначе. Расширительное толкование его положений в угоду сиюминутной «оперативной целесообразности» или когда вместо разговора по существу о юридической квалификации, о точности подходов к правовым оценкам стрелка мгновенно переводится на политический аспект не просто недопустимо, а преступно». Такое «правосознание» они оба называли узаконенным беззаконием. Эта позиция позже очень четко была обозначена в совместной монографии, вышедшей в свет в 1988 г., к тому времени уже докторов юридических наук — С.В. Дьякова, А.А. Игнатьева, М.П. Карпушина «Ответственность за государственные преступления». Он справедливо считал Михаила Петровича основоположником научного направления уголовно-правовой охраны государственной безопасности, а в 1999 г. посвятил ему свою монографию «Государственные преступления и государственная преступность».

С первых дней обучения в аспирантуре Сергею Василевичу дали возможность читать краткий курс лекций на двухгодичном потоке подготовки руководящего состава. К факультету подготовки руководящих кадров у Дьякова всегда было особое отношение. Как говорил он сам: «На этом факультете обратная связь мощнейшим образом влияет на преподавателя. Правильно уловить то, что нужно практике, сделать твои занятия, лекции необходимыми — одна из главных задач преподавательской деятельности. Этот процесс самосовершенствования идет обоюдно».

В эти годы он полностью сформировался как преподаватель. И уже никогда «не уходил из аудитории». Будучи начальником Академии, читал полный курс лекций по уголовному праву на контрразведывательном факультете. Слушая его лекции, многие из которых сопровождались и заканчивались аплодисментами, формировалось глубокое уважительное отношение к уголовному закону, происходило осмысление его значения и необходимость его неукоснительного соблюдения в практической деятельности сотрудников государственной безопасности. Он сам принимал экзамены и зачеты на сессионных и государственных экзаменах, всегда подводя итоги фразой, ставшей классикой: «Есть ли претензии по поводу завышения оценок?».

В начале 1980-х гг. в правоохранительных ВУЗах страны стало предаваться особое внимание к криминологии — науке о преступности как социальном явлении. Государственная преступность как весьма специфическая форма криминального поведения, личность государственного преступника, ее особенности причины и условия потребовали научного осмысления этого феномена. И Сергей Васильевич начал изучать эту тему на уровне докторского исследования. Результатом весьма обстоятельного теоретического осмысления этой проблемы стала защищенная в 1988 г. диссертация, в которой была показана система причин совершения измены Родине, шпионажа, террористических и диверсионных актов, а также целого ряда других государственных преступлений. Теоретическая и практическая значимость этой работы поистине удивительна. Разработанный почти сорок лет назад причинный комплекс совершения государственных преступлений, ныне именуемых преступлениями против основ конституционного строя и безопасности государства, остался актуальным и поныне. И это, несмотря на кардинальную трансформацию социально-экономической формации.

Работая над докторской диссертацией, Сергей Васильевич занимал должность начальника кафедры уголовного права на одном из факультетов Высшей школы, где было необходимо знание не только советского, но и зарубежного уголовного права. Для повышения качества обучения он, совместно с профессором, доктором юридических наук В.Н. Струнниковым, разработал методологию сравнительного уголовного права, которая в полной мере учитывала все особенности и специфику преподаваемого предмета.

Позже метод сравнительного анализа уголовного законодательства широко и продуктивно применялся членами Комиссии по безопасности Межпарламентской Ассамблеи СНГ в Санкт-Петербурге при разработке модельных законов для государств-участников Содружества Независимых Государств, куда Сергея Васильевича постоянно приглашали в качестве ведущего эксперта.

В 1987 г. Дьяков был назначен на должность заместителя начальника Высшей школы КГБ СССР по научной работе. Страна вступила в сложный и противоречивый период перестройки и ускорения научно-технического прогресса. 25 октября 1988 г. Коллегия Комитета государственной безопасности СССР специально рассмотрела вопрос о перестройке подготовки и повышения квалификации чекистских кадров. Основными направлениями оптимизации учебного процесса с учетом складывавшихся к тому времени социально-политических реалий стали усиление правового воспитания слушателей, обновление учебных фондов, правдивое освещение процессов, происходящих в обществе. Для выполнения поставленных задач совестно с подразделениями центрального аппарата Комитета под руководством Сергея Васильевича были разработаны новые квалификационные характеристики, учебные планы и программы практически по всем дисциплинам.

Особый акцент делался «на повышении общей политической и правовой культуры будущих сотрудников госбезопасности, овладение ими методологией профессиональной деятельности в условиях широкой демократизации и гласности, кардинальной экономической реформы, существенных изменений в сфере международных отношений, нового политического мышления». Кроме того, ему как руководителю, который нес персональную ответственность за выполнение решения Коллегии было необходимо сформулировать прогностический взгляд на содержание чекистского образования, который должен был соответствовать тенденциям и перспективам развития высшего образования и дать ответ на стратегический основополагающий вопрос: какого специалиста готовить? Широкого или узкого профиля, давать ему объемное общенаучное образование или отказаться от него, с тем чтобы больше внимания уделить конкретным условиям профессиональной деятельности? Применительно к подготовке кадров для органов безопасности это значит: готовить специалистов, способных успешно работать на любом участке, любой линии или только на конкретном направлении. Сколько было проведено совещаний профессорско-преподавательского состава на эту тему, которые становились настоящими «мозговыми штурмами» сегодня никто уже не скажет. Об этом времени Сергей Васильевич вспоминал: «По понедельникам в девять утра я собирал всех начальников кафедр и слушал их соображения по этому поводу. Потом принимали тактическое решение до следующего совещания». Ответ был найден, и он прост как все гениальное. Высшее образование, которое получают в Школе молодые сотрудники, с одной стороны, как научное образование должно давать широкую гуманитарную и техническую культуру, закладывать теоретический базис выбранной профессии, а с другой стороны, как образование профессионально должно формировать высококвалифицированных профессионалов, мастеров своего дела. Такой специалист способен быстро приспосабливаться к динамично развивающейся политической и оперативной обстановке и компетентно решать конкретные оперативно-служебные задачи.

Время работы Сергея Васильевича на этой должности характерно заметным укреплением связей юридических кафедр с практическими подразделениями, более конкретной стала правовая помощь ученых Школы подразделениям Комитета, более продуктивным их участие в законотворческой и нормотворческой деятельности. Практика работы ведущих ученых стала в парламентских комиссиях стала обычной. В эти годы Сергей Васильевич приложил много усилий для привлечения ведущих специалистов кафедры уголовного права к разработке новых «Основ уголовного законодательства Союза ССР». Вести эту тему было поручено профессору кафедры А.Е. Беляеву, которого он справедливо считал одним из лучших методологов в области уголовного права и законодательной техники. И не ошибся. В июне 1991 г. в проект документа был внесен целый ряд норм для будущей Общей части уголовных кодексов союзных республик, разработанных Александром Евгеньевичем. Позже, Сергей Васильевич полностью поддержал идею Беляева о необходимости в обозримом будущем разработки Специальной части уголовного кодекса. К сожалению, эти и многие другие законодательные предложения очень скоро канули в лету. Вместе со страной.

Важнейшей заслугой Сергея Васильевича по посту начальника Академии стали концепция и программа развития учебного заведения. Под его руководством были созданы основы нормативно-правовой базы для функционирования ВУЗа в условиях новых реалий. Его работоспособность, интеллект, демократизм в сочетании с требовательностью и принципиальностью во многом предопределили успешное достижение поставленных целей, которые реализуются и сегодня.

В сложный и ответственный для страны период строительства правового государства управленческий опыт и фундаментальные юридические знания Сергея Васильевича, как никогда, оказались востребованы на должности начальника Договорно-правового управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации, которое он возглавлял с 1997 по 1999 г. Он всегда весьма серьезно относился к вопросам нормотворческой деятельности и принимал в ней самое непосредственное участие. Достаточно обстоятельной критике в свое время он подверг содержание главы уголовного кодекса 1996 г. об ответственности за государственные преступления, равно как и саму структуру его Особенной части. Так, в одной из своих монографий он писал: «В новом УК Российской Федерации государственные преступления (они названы, — «Преступления против основ конституционного строя и безопасности государства») предусматриваются в главе 29, а на первое место в Особенной части переместился раздел — «Преступления против личности». Думается, что такой подход носит во многом эмоциональный характер, как антитеза в оценке предшествующего исторического периода, отдававшего приоритет государственным интересам. Плодотворным же, по нашему мнению, представляется взгляд на указанную триаду ценностей не арифметический (кто на первом месте), а функциональный, с позиций их неразрывной взаимосвязи и взаимозависимости. Ведь каждому ясно: сколько не ставь на первое место личность, ее права и свободы, реальная защищенность не будет обеспечена, если слабы и недееспособны институты государственной власти. В новом УК родовым объектом государственных преступлений названы «Основы конституционного строя и безопасность государства». Основы же конституционного строя, как говорится в самой Конституции, — это положения, в которых речь идет о защите интересов и личности, и общества, и государства. Такая широта защищаемых общественных отношений может быть адекватна, пожалуй, задачам, стоящим перед уголовным кодексом в целом, но никак одной главы». К сожалению, законодатель не посчитал необходимым учесть эти конструктивные замечания, что не самым лучшим образом до сих отражается на качестве уголовно-правовой охраны государственной безопасности России.

Профессор С. В. Дьяков воспитал целую плеяду кандидатов и докторов юридических наук, которые с гордостью называют себя его учениками и всегда вспоминают своего Учителя самыми теплыми душевными добрыми словами:

«Вы обращались с нами строго, порою так, что не дыши,

Но ведь за строгостью так много большой и преданной души.

Вы научили нас, молчащих, хотя бы сносно говорить,

Но слов не хватит настоящих, чтоб Вас за все благодарить».

Занимая самые разные посты на государственной службе, Сергей Васильевич всегда душой оставался преподавателем, верным и благодарным своей alma mater. Он сам говорил об этом: «Работа в Академии — это счастье творческого труда, возможность влиять знаниями на практику деятельности органов ФСБ и понимать, что сотрудники органов государственной безопасности служат интересам общества, пользуются доверием граждан. Высшая школа, в которой я прошел ауру доброго отношения к себе, своим задумкам сделала все, чтобы я в той мере как мог состоялся с позиций преподавателя — самой главной профессии, которая оказалась в моей жизни. Я рад, что мне доверили эту работу. В целом я считаю, что Высшая школа — Академия сделали для меня все. В этом смысле я счастливый человек».

В.Н. Середа

Военные контрразведчики в пограничных войсках в Афганистане

Афганские события 1980-х гг. окончательную оценку в новейшей истории еще не получили. Политики, пресса оценивают их по-разному, зачастую необъективно отражая сложную, запутанную фабулу конфликта. Оставим это на их совести. Профессиональные участники театра военных действий тогда не задумывались о политических оценках и добросовестно выполняли свой долг, с оружием в руках защищая интересы Отчизны. Среди них сражались и военные контрразведчики, нарабатывая живой опыт, ставший бесценным в нынешних условиях межнациональных конфликтов. Немногим до настоящего времени известно, что, наряду с 40-й армией в Афганистане, в северных его провинциях, более 9 лет находились спецподразделения пограничных войск КГБ СССР, выполнявшие задачи по охране советско-афганской границы. Вместе с ними были и военные контрразведчики Особых отделов КГБ по Краснознаменным Восточному (КВПО) и Среднеазиатскому пограничным округам (КСАПО).

В январе 1980 г. для оказания интернациональной помощи народу дружественной страны и обеспечения безопасности южных рубежей СССР на территорию Афганистана были введены специальные подразделения Пограничных войск (мотоманевренные и десантно-штурмовые группы). На первом этапе они использовались для проведения боевых рейдов с территории СССР, прочесывания местности в приграничных районах. Затем, в связи с активизацией деятельности вооруженных формирований непримиримой оппозиции на границе, в интересах ее надежного прикрытия мотомангруппы выдвинулись гарнизонами (далее — загранобъекты) в 100-километровую приграничную полосу сопредельного государства. Всего войсками бывшего Среднеазиатского и Восточного пограничных округов было выставлено более 50 загрангарнизонов. Они представляли собой хорошо оборудованные в инженерном отношении полевые опорные пункты и использовались для выполнения служебно-боевых задач по охране и обороне Государственной границы СССР, для оказания содействия органам местной народной власти в ее становлении, обеспечении действий погранвойск Демократической Республики Афганистан (ДРА), Царандоя и ополчения.

Мотоманевранные группы, как правило, в своем составе имели 2–4 пограничные заставы на БТР или БМП, минометные батареи, противотанковые, инженерно-саперные взводы, подразделения связи, тылового и медицинского обеспечения. Общая численность личного состава в таких подразделениях составляла 200–400 человек. Для обеспечения нормальной жизнедеятельности загранобъектов активно использовалась пограничная авиация. По линии деятельности органов военной контрразведки за каждой мотомангруппой, десантно-штурмовой мангруппой закреплялся оперативный сотрудник особого отдела.

Из воспоминаний полковника В.П. Кудрявцева — бывшего начальника Особого отдела по Мургабскому пограничному отряду, в последующем генерал-лейтенанта Таможенной службы:

«Весной 1980 г. было принято решение о вводе на территорию Малого (афганского) Памира отдельных подразделений Краснознаменного Восточного пограничного округа. Их основу составили мотоманевренные группы Мургабского пограничного отряда. Они в мае 1980 г. должны были пересечь Государственную границу СССР с Афганистаном и выйти в районы Базаи-Гумбад и Сархад. Эти совершенно обособленные группировки должны были прикрыть со стороны Афганистана выходы к границе СССР и горные перевалы со стороны Пакистана, исключив тем самым возможный выход с пакистанской территории боевых формирований душманов на территорию малого афганского Памира.

Перед сотрудниками особого отдела по Мургабскому пограничному отряду была поставлена задача в короткий срок подготовить оперативный состав и все имеющиеся оперативные силы и средства к действиям в боевой обстановке на территории сопредельного государства.

В это время ни у руководства отдела, ни у одного из оперативных работников такого опыта не имелось. Однако, благодаря имевшемуся плану развертывания отдела для работы при обострении обстановки на границе, эта работа была проведена и, как показали в последующем результаты работы на территории Афганистана, принятые меры были эффективными, обоснованными и целесообразными.

В связи с тем, что пограничные подразделения вводились в Афганистан под видом подразделений Советской армии, перед военными контрразведчиками стояла задача исключить утечку данных по подготовке пограничных подразделений для ввода в Афганистан. С этой целью совместно с командованием отряда был разработан и осуществлен комплекс мероприятий, в том числе по доведению до местного населения кишлака Мургаб, где дислоцировались подразделения отряда, легенды прикрытия. Была активизирована работа с оперативными источниками как в окружении, так и в подразделениях отряда по выявлению возможных попыток получения противником информации об истинных целях мероприятий, проводимых в отряде, и каналах возможной утечки такой информации.

Одновременно с этим особым отделом накануне ввода подразделений в Афганистан были проведены мероприятия с привлечением подразделений радиоконтрразведки по выявлению возможных агентурных радиоканалов связи, как в ближайшем окружении пограничного отряда, так и на маршрутах выдвижения подразделений.

После выставления группировок в Базаи-Гумбаде и Сархаде остро встал вопрос об оперативной работе в окружении объектов, так как по поступавшей из различных источников информации, душманы активно пытались получить сведения об обороне объектов и замыслах командования. Данные об устремлениях противника, возможной осведомленности и его агентурных источниках можно было получить, только приобретя источники информации среди местных жителей. На этом направлении и были, в первую очередь, сосредоточены усилия оперативного состава. Во многом помогало решать задачу и тесное взаимодействие с офицерами разведподразделения пограничного отряда.

Поступавшая информация позволяла своевременно информировать командование и принимать меры по исключению внезапного нападения на группировки.

Почти за девять лет нахождения подразделений Мургабского отряда на территории Афганистана на них не было ни одного нападения душманов, так же как и прохода бандформирований через контролируемые ими участки границы с Пакистаном.

Не мало было сделано сотрудниками отдела и по предотвращению утрат и хищения оружия и боеприпасов, предупреждению небоевых потерь среди пограничников».

Боевая деятельность спецподразделений Пограничных войск и Особых отделов КГБ СССР по КСАПО и КВПО протекала в условиях острого вооруженного противоборства силам афганской контрреволюции, непрекращающихся диверсионно-террористических и других враждебных акций противника на Государственной границе СССР и против личного состава загранобъектов. Выполняя задачи по обеспечению безопасности местного населения ДРА, приграничного населения СССР, предупреждению и пресечению вооруженных провокаций на границе и обстрела советской территории, спецподразделения погранвойск широко применяли такие виды боевых действий, как рейдирование боевых групп в зоне ответственности на особо опасных и уязвимых направлениях, выставление засад и блоков, обеспечение проводки транспортных колонн с народнохозяйственными грузами, широкомасштабные и локальные боевые и чекистско-войсковые операции силами нескольких мотомангрупп и десантно-штурмовых мангрупп по уничтожению действующих бандформирований. При этом в основу тактики действий пограничных подразделений были положены высокая мобильность, активные разведывательно-поисковые действия на широком фронте, нанесение по мятежникам упреждающих ударов, проведение агентурно-оперативных мероприятий в бандитских формированиях по их разложению и склонению к отказу от вооруженной борьбы.

Успешное выполнение войсками боевых задач в значительной степени зависело от надежного ограждения спецподразделений от разведывательно-подрывных устремлений иностранных спецслужб, зарубежных контрреволюционных центров афганской оппозиции и их бандформирований. В течение всего периода боевых действий контрразведывательная работа на загранобъектах погранвойск велась Особыми отделами по пограничным отрядам, непосредственное руководство которыми осуществляли специально созданные Особые отделы по Оперативной группе Среднеазиатского погранокруга в Душанбе и Оперативно-войсковой группе Восточного погранокруга в п. Ишкашим Горно-Бадахшанской Автономной области Таджикской ССР. Оперативные группы ГУПВ КГБ, КСАПО и КВПО планировали по единому замыслу широкомасштабные операции по очистке приграничных районов от наиболее активных бандгрупп, по уничтожению их опорных баз, мест хранения тяжелого вооружения и боеприпасов, которые использовались для обстрелов советских населенных пунктов, по захвату и уничтожению крупных караванов с оружием. Подготовка и проведение боевых операций по уничтожению мелких бандгрупп решались погранотрядами и полевыми оперативными группами погранотрядов.

Учитывая важность поставленных руководством страны и Комитетом госбезопасности перед погранвойсками задач, особые отделы при обеспечении безопасности войск на территории ДРА уделяли много внимания контрразведывательному обеспечению боевых операций. При этом усилия органов военной контрразведки в погранвойсках направлялись на: своевременное получение через оперативных источников из числа афганцев упреждающей информации о планах и намерениях иностранных спецслужб и бандформирований, готовящихся ими разведывательно-подрывных акциях против загранобъектов войск и непосредственно через государственную границу; надежную контрразведывательную защиту сведений о планируемых командованием чекистско-войсковых операциях; ограждение войск от агентурного проникновения противника; осуществление совместно с командованием и разведаппаратами войск дезинформационных мероприятий для введения противника в заблуждение и отвлечения его сил и средств на негодные объекты; пресечение в ходе операций возможного перехода отдельных военнослужащих на сторону врага, захвата мятежниками наших военнослужащих; предупреждение негативных проявлений, наносящих политический урон, снижающих боеготовность войск, а также решение других вопросов.

Большое значение в тот период времени уделялось борьбе с попытками втягивания наших пограничников в преступные действия, связанные с распространением наркотиков, а также с фактами их контрабанды через советко-афганскую границу.

Только за 1985–1986 гг. особыми отделами Среднеазиатского пограничного округа была пресечена 41 попытка втянуть пограничников заграобъектов в употребление наркотиков, а в 8 случаях у военнослужащих было изъято 200 г. нарковеществ, приобретенных у афганцев.

В апреле 1986 г. по материалам Особого отдела по КСАПО следственным сектором Особого отдела по Туркестанскому военному округу (ТуркВО) было возбуждено уголовное дело в отношении военнослужащего КСАПО «М», который по возвращению из Кабула реализовал в г. Мары Туркменской ССР приобретенные у иностранцев 1 кг 200 г терьяка и 40 г героина.

В феврале 1985 г. в результате проведенных совместных мероприятий Особого отдела по Термезскому пограничному отряду и УКГБ по Сурхан-Дарьинской области был задержан с поличным в момент изъятия 2,5 кг наркотиков из тайника, оборудованного в железнодорожном транспорте, объект заинтересованности территориальных органов КГБ из числа железнодорожников.

В 1986 г. по данным Особого отдела по КСАПО в окружении заграобъекта «Карези-Ильяс» была обезврежена агентурная группа спецслужб Ирана в составе кадрового сотрудника и двух агентов «Корпуса стражей исламской революции» (КСИР), арестованы 6 агентов бандформирований.

В 1986 г. было выявлено и пресечено 23 попытки иностранцев втянуть пограничников в употребление и распространение наркотиков.

Путем ареста была пресечена враждебная деятельность гражданина Афганистана «Х», который по заданию бандгрупп распространял наркотики среди военнослужащих загранобъекта «Калай-Куф» Хорогского пограничного отряда.

В 1986 г. была завершена реализация уголовных дел, возбужденных по материалам Особого отдела по КСПО, на группу военнослужащих КПП «Кушка», которые в 1980–1983 гг. занимались контрабандной деятельностью, нанесли интересам государства ущерб в размере 1 млн. 340 тыс. рублей.

В общей сложности по уголовным делам проходили 11 военнослужащих пограничных войск, 2 из них были приговорены к различным срокам лишения свободы.

Из справки 8-го отдела 3-го Главного управления КГБ СССР за 1983 г. о проверке состояния работы ОО КГБ по САПО по борьбе с изменой Родине.

«В процессе контрразведывательного обеспечения операций мотоманевренных групп по очистке афганского прикордонья от бандформирований Особыми отделами КГБ СССР по Керкинскому и Термезскому ПОГО выявлено и по их информации органами государственной безопасности ДРА арестовано 9 агентов контрреволюционных организаций, предпринимавших попытки к сбору информации о пограничных частях, склонению отдельных военнослужащих к переходу на сторону врага.

Особыми отделами по Пянджскому, Термезскому погранотрядам сорваны попытки противника к захвату на объектах «Имам-Сахиб» и «ТашКурган» двух офицеров погранвойск.

В декабре 1983 г. по информации Особого отдела КГБ СССР по Керкинскому погранотряду через органы госбезопасности ДРА путем задержания была пресечена деятельность гражданина ДРА «А» по склонению военнослужащего пограничного отряда, узбека по национальности, к уходу в банду.

В ноябре 1980 г. Особым отделом КГБ СССР по Московскому пограничному отряду в окружении загранобъекта «Рустак» против участия пограничного отряда вскрыт и локализован факт распространения «Исламским комитетом» листовок с призывами к борьбе против советских войск, а также угрозами террористического характера в адрес старшего офицера пограничного округа подполковника «Ю», за убийство или захват которого было установлено вознаграждение в сумме 100 000 афгани.

Через командование войск округа были приняты меры по обеспечению личной безопасности офицера.

Особым отделом по Термезскому пограничному отряду через Советнический аппарат КГБ СССР при МГБ ДРА, органами военной контрразведки ДРА в ноябре 1982 г. была пресечена деятельность агента контрреволюционной исламской организации, военнослужащего 18 пехотной дивизии ДРА «Г», проявлявшего интерес к служебной деятельности подразделений пограничных войск в г. Мазари-Шариф, тактико-техническим данным боевой техники и стремившегося обрабатывать в религиозном духе отдельных пограничников.

Актуальным вопросом являлось предотвращение диверсионных актов против личного состава загранобъектов с использованием отравляющих веществ. Так, в марте 1985 г. в месте забора воды, которой пользовался личный состав одного из подразделений мотомангруппы Термезского пограничного отряда, веществом нервнопаралитического действия был отравлен водоисточник.

В апреле 1985 г. при попытке подхода к источнику в районе расположения загранобъекта «Таш-Курган» был обнаружен подозрительный человек. В момент задержания неизвестный бросил вещевой мешок и скрылся. При осмотре мешка было обнаружено отравляющее вещество.

По материалам Особых отделов КГБ СССР по Керкинскому, Пянджскому отрядам за 6 месяцев 1985 г. было разоблачено и органами безопасности ДРА арестовано 6 агентов афганских контрреволюционных организаций, предпринимавших попытки сбора сведений о планах и замыслах командования загрангарнизонов, оказания идеологически вредного, происламского влияния на пограничников, склонения их к измене Родине в форме перехода на сторону врага. В 1984 г. по материалам Особых отделов КГБ по Хорогскому, Тахта-Базарскому и Термезскому пограничным отрядам во взаимодействии с советническими аппаратами КГБ СССР при органах безопасности ДРА было разоблачено 9 агентов афганских контрразведывательных организаций, предпринимавших попытки сбора сведений о планах и замыслах командования, внедрения своих источников в негласный аппарат разведывательных подразделений войск Среднеазиатского пограничного округа, а также намеревавшихся совершить диверсию в афганском порту Хайратон.

На тот период времени новым элементом оперативной обстановки в зоне ответственности войск Среднеазиатского погранокруга в ДРА явились настойчивые попытки распространения в окружении загранобъектов агентурой бандформирований антисоветских изданий, листовок НТС и ОУН на русском и украинском языках, стремление внедрять их непосредственно в среду пограничников, а также активизация промусульманской обработки военнослужащих — выходцев из республик Средней Азии, склонение их к измене Родине в форме перехода на сторону оврага.

Своевременный перехват враждебных устремлений агентуры бандформирований позволили Пянджскому, Хорогскому, Термезскому и Московскому пограничным отрядам пресечь промусульманскую обработку пяти военнослужащих и склонение их к уходу в банды.

Совместно с командованием войск КСАПО принимались меры к усилению оперативной и войсковой охраны вантового перехода газопровода через реку Амударья в районе поселка Келиф (Керкинский погранотряд), автожелезнодорожного моста в г. Термез и переправы в районе поселка Айвадж (Термезский погранотряд) являвшихся объектами первоочередных диверсионных устремлений спецслужб США, Китая, Пакистана и афганских контрреволюционеров.

В 1985 г. совместно с советническими аппаратами КГБ СССР в ДРА и органами безопасности ДРА было выявлено, разоблачено и обезврежено 7 агентов контрреволюционных организаций и бандформирований, занимавшихся сбором сведений о загранобъектах Пограничных войск и оказывавших враждебное воздействие на пограничников.

Оперативным путем было вскрыто и пресечено 6 попыток (1984–1985 гг.) склонения иностранцами советских военнослужащих к измене Родине в форме перехода на сторону врага.

Большое внимание уделялось контрразведывательному обеспечению мотоманевренных групп, которые временно направлялись из других пограничных округов на боевую стажировку в ДРА в зону ответственности Среднеазиатского пограничного округа.

Такие подразделения формировались на базе соответствующего пограничного отряда с привлечением личного состава из других пограничных частей округа.

В связи с этим на этапах их развертывания и боевого слаживания большое внимание уделялось изучению через имеющиеся возможности личного состава и отвод от направления на загранобъекты военнослужащих с низкими морально-политическими качествами. Кроме того, важное значение имело создание надежных оперативных позиций, их психологической подготовки, формирования практических навыков действий в экстремальных ситуациях. С каждой мотоманевренной группой, направлявшейся в ДРА, командировывался оперативный работник.

Большое внимание в работе военных контрразведчиков уделялось контрразведывательному обеспечению боевых операций, которые, как правило, проводились совместно с подразделениями МГБ, погранохраны, афганской армии и Царандоя, а также народного ополчения. Для их осуществления привлекались силы одной или нескольких мотомангрупп на боевой технике и в десантном варианте.

Оперативный работник, обслуживающий ММГ, ДШМГ, с момента подготовки к проведению боевой операции и до полного ее окончания находился в составе обслуживаемого подразделения. Опыт контрразведывательного обеспечения боевых действий показал, что на марше, при выдвижении на рубеж блокирования, десантирования подразделений оперативный работник должен быть в группе управления. Это позволяло ему постоянно контролировать ход развития боевой и оперативной обстановки. После прибытия в район проведения операции и в ходе ведения боевых действий оперативный работник, исходя из складывающейся обстановки, перемещался вдоль боевых порядков, чтобы побеседовать с личным составом. При этом неукоснительно соблюдались правила обеспечения собственной безопасности. Передвижения в разрывах боевых порядков производились только под охраной и на боевой технике или вертолете.

При наличии в обслуживаемом подразделении переводчика, выделенного командованием для обеспечения работы Особого отдела, последний перемещался вместе с оперработником и наряду с функцией обеспечения официальных и оперативных встреч с афганскими гражданами отвечал за личную безопасность сотрудника Особого отдела.

Связь со своим руководителем оперработник поддерживал по установленному графику, а при необходимости — немедленно. Для этого он имел свой индивидуальный позывной и был включен в перечень должностных лиц, имеющих право выхода на главную радиостанцию.

При захвате в ходе боевых действий пленных оперативный работник, как правило, участвовал в фильтрационной работе с ними для получения данных о противнике, его намерениях, наличии в бандах лиц и материалов, представляющих оперативный интерес для военной контрразведки.

В период проведения боевых операций и фильтрационной работы активно использовались специально подготовленные военнослужащие из лиц среднеазиатских национальностей со знанием языка, обычаев, традиций местного населения. Перед ними ставились задачи по выявлению среди задержанных участников бандформирований и их агентуры, перехвату на себя враждебных устремлений. Например, во время одной из операций с помощью одного из военнослужащих, который охранял задержанного афганского жителя, подозревавшегося в связях с главарем одной из банд, удалось его склонить к даче сведений о бандгруппе, что помогло подразделению успешно выполнить боевую задачу. В другом случае, скрыв знание языка, из разговора задержанных между собой им же были получены данные, заслуживающие внимания, которые легли в основу операции по разгрому бандгруппы и уничтожению ракетных установок, подготовленных для обстрела советской территории.

Следует отметить, что умелый подбор, кропотливая работа с этим военнослужащим, его находчивость, наблюдательность, умение входить в контакт с подозреваемыми в связях со спецслужбами лицами позволили с его помощью выявить 7 агентов бандформирований (6 из них были арестованы органами безопасности ДРА). Пресечены попытки склонения наших военнослужащих к измене Родине; вскрыто 5 вербовочных подходов к пограничникам; локализованы многочисленные факты распространения в армейской среде антисоветских и религиозных материалов. За проявленные инициативу и находчивость, умелое выполнение заданий особого отдела при проведении чекистско-войсковых операций командованием и Военным советом округа по инициативе Особого отдела он был представлен к награждению орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги». Имелось немало и иных подобных примеров в подготовке и целенаправленном использовании таких военнослужащих.

Много внимания оперативные работники уделяли ограждению личного состава от враждебных устремлений противника, предупреждению проникновения в армейскую среду материалов и изданий антисоветской, религиозной и иной негативной направленности.

В случае обнаружения у захваченных бандитов или в схронах антисоветских материалов последние полностью изымались и уничтожались на месте, о чем политорганами составлялся соответствующий акт. Запрещался вывоз на территорию СССР антисоветских изданий в качестве образцов или их передача органам народной власти ДРА. Обнаруженные документальные материалы, представляющие оперативный интерес, после их предварительного изучения и оценки передавались органам безопасности ДРА для дальнейшего использования. В частности, захваченные в ходе боевой операции «Янтарь–84» на одной из душманских баз документальные материалы были переданы органам госбезопасности провинции Балх и использованы для разоблачения нескольких агентов ЗКРЦ исламских партий, которых арестовали и судили.

Захваченное в бою трофейное оружие также передавалось представителям афганского командования или органам народной власти. По специальному разрешению отдельные образцы оружия, которые могли быть использованы в качестве доказательства поддержки капиталистическими странами, и прежде всего США и их союзниками по НАТО, Пакистаном, Саудовской Аравией, афганской контрреволюции, вывозились на территорию СССР.

При поступлении данных о чрезвычайных происшествиях в войсках, ведущих боевые действия, оперработник принимал непосредственное участие в их разбирательстве, уделяя первостепенное внимание вопросам вскрытия возможной диверсионно-террористической деятельности противника и возможной причастности к их осуществлению отдельных военнослужащих.

При всей разноплановости задач по контрразведывательному обеспечению боевых операций погранвойск в ДРА приоритетное место отводилось противодействию агентурной деятельности противника, который повсеместно использовал бандпособническую базу и созданную на ее основе агентурно-осведомительную сеть. Имеющиеся материалы, их анализ и накопленный опыт свидетельствуют, что наиболее активно противник использовал агентуру из представителей местных религиозных и родовых авторитетов, ополченцев и военнослужащих афганских вооруженных сил и Царандоя. Обладая возможностью контактировать с советскими военнослужащими, такая агентура стремилась путем выведывания, визуального наблюдения, подкупа и приобретения источников информации из военнослужащих получать достоверную информацию о сроках и районах проведения боевых операций, планах и замыслах советского командования, изменениях в тактике действий войск, вооружении и боевой технике. Первоочередными объектами вербовочных устремлений противника являлись военнослужащие среднеазиатских национальностей, владеющие местными языками, придерживающиеся основных мусульманских традиций и обычаев. Особым отделом КГБ СССР по ВПО была выявлена и пресечена враждебная деятельность 2-х таких лиц на загранобъектах в провинции Бадахшан, имевших задание от бандглаварей по сбору и передаче сведений о системе обороны и вооружении гарнизона, выводе из строя средств радиосвязи при нападении душманов на объект.

Изощренность в проведении подрывных акций против войск, участие в их подготовке и реализации представителей спецслужб стран НАТО, Ирана, Пакистана и некоторых арабских государств требовали комплексного, хорошо продуманного подхода к противодействию их деятельности, сосредоточения усилий на своевременном вскрытии и пресечении агентурных устремлений вражеских спецслужб, а при необходимости — их перехвата и использования в интересах органов военной контрразведки. Примером такого подхода может служить работа Особого отдела по Оперативной группе САПО в г. Душанбе по одному из подразделений спецоргана КСИР Ирана, осуществлявшего разведывательно-подрывную деятельность против загранобъектов погранвойск округа в районе стыка границ трех государств (СССР, Ирана, ДРА). В результате были перехвачены и надежно удерживались враждебные устремления его агентуры, через которую длительное время целенаправленно доводилась дезинформация. Проведением активных чекистских мероприятий были скомпрометированы перед КСИР Ирана ряд его кадровых сотрудников и агентов. В целом удалось сковать и нейтрализовать подрывную деятельность иранского спецоргана против загранобъектов и спецподразделений пограничных войск, создать благоприятные условия для организации дальнейшего противодействия его деятельности после вывода советских войск с территории ДРА.

Контрразведывательная работа в течение всего периода пребывания погранвойск в Республике Афганистан явилась серьезной проверкой оперативной и мобилизационной готовности руководителей и сотрудников, их способности решать задачи в острой, динамичной обстановке непосредственного соприкосновения с противником, при ведении войсками боевых действий по обеспечению безопасности границ СССР с позиций сопредельного государства. Многие руководители и оперативные работники проявили себя как мужественные сотрудники органов государственной безопасности, способные решать задачи в самых сложных условиях обстановки».

Из воспоминаний полковника запаса А.В. Вахницкого — начальника отделения ОО КГБ СССР по Оперативной группе КСАПО в г. Душанбе — начальника Особого отдела КГБ СССР по Термезскому погранотряду (1986–1989 гг.):

«В ноябре — декабре 1987 г. силами Керкинского, Тахта-Базарского и Термезского пограничных отрядов и Марыйского отдельного авиационного полка КСАПО с привлечением подразделений афганской армии была проведена многоэтапная войсковая операция по ликвидации в Фарьябской провинции Афганистана бандформирования Ермамада. На завершающем этапе операции была захвачена и полностью уничтожена считавшаяся неприступной горная база боевиков Дарбанд. Операция вошла в историю войск как одна из наиболее результативных и успешных. Однако начиналась она очень непросто.

Колонна спецподразделений округа, выдвигавшаяся в район операции, растянулась на несколько километров. Через 1–1,5 часа движения, когда приблизительно её одна треть преодолела кишлак Сарайи-Кала, из него в упор по нашим машинам был открыт огонь из гранатомётов и стрелкового оружия. Первым выстрелом из гранатомёта был поражён 3иЛ–131, гружённый миномётными минами. Выстрел прошёл насквозь кабины автомобиля, машина ушла под откос дороги и загорелась. Водитель рядовой П.Ф. Подрез погиб, сгорел практически дотла. Головная часть колонны ушла вперёд, а оставшаяся, в т. ч. и наш БТР, продолжала ещё некоторое время двигаться под обстрелом, пока не упёрлась в узкий участок дороги, где горел подбитый ЗиЛ. При этом завязался ожесточённый бой. Из кишлака с закрытых позиций прицельно били по нашим машинам, всё вооружение колонны было развёрнуто влево (справа находились голые сопки) и вело непрерывный огонь по кишлаку. Был ясный, солнечный день, но над местом боя висела пелена пыли и дыма, стоял непрерывный грохот работающих КПВТ, пушек БМП, стрелкового оружия и прибывших вертолётов поддержки 17 ОАП. С началом обстрела колонны мы с Егоровым В.Н. (зам. начальника Особого отдела КГБ по Керкинскому погранотряду) укрылись в БТР и пытались вести огонь через бойницы, но обзора явно не хватало и мы, надев каски экипажа, вновь поднялись на броню. Сразу же обнаружили троих бежавших вдоль дороги на значительном удалении от колонны вооруженных людей, которые, делая короткие остановки, вели огонь в нашем направлении. После нескольких прицельных очередей двое из них исчезли, а третий, то появляясь, то скрываясь в складках местности, продолжал вести огонь по колонне. Когда БТР неожиданно для меня остановился, то эта цель исчезла из моего поля зрения, так как дорога пошла под уклон, и между нами на пригорке оказались полуразрушенный глинобитный дувал и мазанка. В поисках исчезнувшего стрелка, я спрыгнул с брони и выскочил на возвышенность с правой стороны дувала. И тут же, совершенно неожиданно боковым зрением обнаружил в 8–10 метрах слева от себя изготавливавшегося для стрельбы по нашему БТР душмана (в это время на броне находились Сычёв, Егоров и прапорщик-связист). Он заметил меня буквально на доли секунды позже, развернул автомат в мою сторону, но мне удалось первым сделать короткую очередь. Душман упал, чалма с головы покатилась вниз, одна из пуль попала ему прямо в лоб, но оружие из рук он не выпустил. Подбежав к нему, я вырвал из его рук автомат и после быстрого осмотра развалин тут же вернулся к БТРу.

В это время старший колонны майор Сычёв буквально разрывался на части в трёх радиосетях одновременно: управлял боем колонны докладывал обстановку руководителю операции полковнику А.Н. Мартовицкому, находившемуся на комендатуре Тахта-Базарского ПОГО (Хумлы), а также давал указания вертолётам поддержки. Кинув мне в руки гарнитуру радиостанции, Сычёв прокричал: «Посади вертолёт, Казаков ранен!!!» И тут через 10 лет после окончания командного училища я понял, что учиться надо было лучше. Установив связь с командиром экипажа боевого вертолёта, я пытался указать место нахождения в колонне раненого (БТР Казакова был впереди нас не более 100 метров), а также приемлемую для посадки площадку. Однако на даваемые мною ориентиры, лётчик реагировал колоритным матом и уходил на очередной круг. Только после 3–4 захода он понял меня, самостоятельно нашёл площадку, буквально на поле боя посадил вертолёт, забрал тяжело раненого ст. лейтенанта В.И. Казакова и доставил его в госпиталь в г. Мары, где, к великому сожалению, этот очень достойный офицер умер на операционном столе. До настоящего времени, так и не зная фамилии командира экипажа вертолёта, снимаю перед ним шляпу — он совершил настоящий подвиг. Будучи грозным оружием в воздухе, боевой вертолёт на малых высотах и тем более на земле, в тех условиях был совершенно беззащитен и уязвим.

С трудом развернувшись на узкой дороге, колонна в конечном итоге вышла из кишлака и сосредоточилась в сопках на подступах к нему. При выходе из кишлака ещё несколько раз мы попадали под обстрел, спешиваясь, занимали оборону вдоль дороги. В памяти остался момент самоотверженных действий майора В.Н. Егорова, который, находясь под ГАЗ–66, вёл огонь из автомата и при этом очень спокойно и даже весело успевал руководить действиями связистов, оборонявших КШМ.

Тот день закончился высадкой десанта ДШМГ Керкинского ПОГО на господствующих высотах у к. Сарайи-Кала и далее по маршруту движения колонны. В первую же ночь позиции десантников подверглись ожесточённым атакам душманов. Сотни боевиков в течение ночи трижды пытались сбросить пограничников с занимаемых высот. На одной из площадок наши бойцы, практически, в рукопашном бою отбили свои позиции. В эту ночь героически погибли десантники С. Красильников, В. Жуковский и Ф. Малашенко. По свидетельству офицеров, прибывших с рассветом на позиции десанта, там не было живого места, вся амуниция бойцов (котелки, фляги, каски, лопатки и т. д.) была изрешечена пулями и осколками, практически все живые пограничники были ранены и контужены.

На следующий день в районе сосредоточения колонны на наших глазах в непосредственной близости потерпел аварию вертолет Ми–8. Причиной крушения стала ошибка пилота — в условиях ограниченной видимости вертолёт при посадке зацепил лопастями склон сопки, подняв невероятный столб пыли и песка, перевернулся и разрушился (отвалились хвостовая балка, лопасти и т. д.). К счастью, члены экипажа и находившийся на борту офицер, получив незначительные травмы, остались живы.

В течение последующих нескольких суток после активного применения авиации, артиллерии, десантных подразделений Керкинского и Термезского ПОГО операция по проводке колонны была завершена, и мы с многокилометровым афганским «обозом» прибыли в провинциальный центр Меймене.

На завершающем этапе руководитель операции, опираясь на выверенные до деталей данные войсковой разведки, сумел принять нестандартные решения по применению имеющихся сил и средств. 8 декабря 1987 г. в результате исключительно слаженных и согласованных действий артиллерии, авиации, десантников и ММГ пограничных войск некогда неприступная база «Дарбанд» прекратила своё существование. Без потерь с нашей стороны были захвачены десятки ДШК, миномёты, более 1000 реактивных снарядов, сотни мин, выстрелов к РПГ, 500 кг взрывчатых веществ, 16 фугасов, сотни единиц стрелкового оружия и десятки тысяч боеприпасов к ним, освобождены около 30-ти находившихся в плену афганцев.

На всех этапах подготовки и реализации планов командования военные контрразведчики внесли свой посильный вклад, в общее дело. Прежде всего, оперативными сотрудниками В.А. Первеевым, Г.А. Татауровым, А.Н. Работкиным и др. были успешно реализованы меры по исключению утечки к противнику информации о планируемых действия войск. С помощью оперативных возможностей из числа афганцев были проведены конкретные мероприятия по дезинформированию бандформирований, введению их в заблуждение относительно истинных намерений командования. На протяжении всего периода операции командиры всех уровней своевременно и оперативно информировались о недостатках и упущениях в боевой готовности подразделений и частей. Ряд военнослужащих по причине неправомерных действий и намерений были отведены из боевых порядков в тыловые подразделения. Всё это позволило минимизировать потери и способствовало общему успеху операции.

Сознательно не останавливаюсь на подробном раскрытии объёма и содержания проведённых оперативных мероприятий. Это отдельная тема. Хотелось на примере описанных событий показать реальные условия, в которых на протяжении многих лет работал оперативный состав Особого отдела КГБ по КСАПО. За эти годы сотни сотрудников прошли серьёзную школу контрразведывательной работы в боевой обстановке. В своём подавляющем большинстве они честно и добросовестно выполнили свой долг, в одном строю с войсковыми офицерами и солдатами стойко и мужественно преодолевали все тяготы и лишения афганской войны. Двое сотрудников ОО КГБ СССР по КСАПО — капитан С.В. Григорьев (1981 г.) и майор Г.П. Соловьёв (1986 г.) геройски погибли в бою, до конца выполнив свой воинский долг. Многие офицеры органов военной контрразведки получили ранения и контузии.

Прочитав многочисленные публикации и мемуарные пограничные издания об афганской войне, нигде не нашёл упоминаний или хотя бы намёка на признание положительного вклада в общее дело военной контрразведки. Более того, на многочисленных интернетовских форумах изредка, но встречаются совершенно огульные, без ссылок на фамилии и факты обвинения особистов в трусости, их привилегированном положении в боевых условиях. Специфика работы органов безопасности в войсках исключала публичность и не претендовала на общественное признание. Вместе с тем, объективная и справедливая оценка работы военных контрразведчиков требует своего осмысления и достойного освещения. И это должны сделать сами военные конрразведчики».

Приведем несколько примеров из работы военных разведчиков.

Так, когда старшему оперуполномоченному Особого отдела КГБ по Дальневосточному пограничному округу капитану Ю. А. Афоничеву предложили продолжить службу в составе Ограниченного контингента советских войск в Афганистане, офицер не колебался ни минуты. В июне 1986 г. он впервые ступил на опаленную войной афганскую землю.

Много стоит за лаконичными записями в его личном деле: принимал участие в более чем двадцати боевых операциях, осуществил семнадцать десантирований в составе подразделения… Каждый такой вылет в район боевых действий — испытание на мужество. Воинскую доблесть, умение быстро ориентироваться в скоротечной обстановке, принимать единственно верное в данной ситуации решение, проверка своих моральных и физических сил.

Выписка из наградного листа: «…при десантировании в зоне контролируемой афганскими мятежниками, вертолет, на котором находился капитан Афоничев, при заходе на посадку был подбит выстрелом из гранатомета. В экстремальной ситуации капитан Афоничев проявил высокое самообладание, мужество и отвагу. После высадки десанта был в первых рядах, атакующих опорный пункт душманов. При этом лично уничтожил трех бандитов. Умелые действия Афоничева способствовали быстрой победе над противником».

Не секрет, что именно в бою проверяется профессиональная зрелость офицера, прочность его авторитета среди сослуживцев, основа которого состоит в преданности своему делу.

Перед десантниками командование поставило ответственную задачу — захватить господствующую над местностью высоту. Как оказалось, на высоте бандитами было применено сплошное минирование. Несколько наших воинов получили ранения. Организовать их срочную эвакуацию, поставить задачу саперам на снятие мин, обеспечить безопасность личного состава — все это нужно было сделать быстро и четко. Капитан Афоничев уверено справился с этой сложной задачей.

Приказ командования был выполнен.

За мужество и отвагу, проявленную в этой обстановке, капитан Ю.А. Афоничев был награжден медалью «За отвагу».

В боевой характеристике старшего оперативного уполномоченного по Керкинскому пограничному отряду Г.А. Татаурова за период прохождения боевой службы в Республике Афганистан появились следующие слова — участвовал в 16 боевых операциях, представлен к государственным наградам…

Куда только не бросала военная служба Геннадия Анатольевича: был в отрогах Гиндукуша, пустынях Герата, в долинах рек Балх и Кундуз — везде показал себя хорошим организатором, офицером, который отлично ориентируется в сложной обстановке, в бою действует дерзко, решительно, проявляет разумную инициативу.

Вот только один пример из его боевой деятельности.

Были получены данные, что душманы готовят обстрел советской территории реактивными снарядами. После тщательной разведки и подготовки плана действий майор Татауров вместе с десантным подразделением убыл на операцию по уничтожению высокогорной базы бандитов. Будучи старшим по званию, он на боевой позиции принял на себя руководство боем. Действовал смело и хладнокровно. В трудную минуту, рискуя собственной жизнью, бросился на помощь тяжело раненому рядовому А. Паращинцу. Во время этой схватки лично уничтожил четырех бандитов. В ходе допроса пленного получил данные о местонахождении пусковой установки БМ–12, которые тотчас передал на командный пункт. По полученным данным начали проческу местности, в результате которой обнаружили на окрание кишлака установку душманов с полным боевым зарядом. Бандиты успели установить ее не позиции, зарядить, но так и не сумели использовать.

«Отличный офицер, отличный человек», — так говорили о майоре Татаурове сослуживцы.

Это всего лишь один из эпизодов боевой биографии Геннадия Анатольевича. А примеров, которые ярко высветили бы такие качества офицера как беззаветная храбрость, мужество, высокое профессиональное мастерство, очень и очень много.

За ратный труд майор Татауров был удостоен высоких наград Родины — ордена Красного Знамени, медали «За отвагу» и высшей награды ведомства — знака «Почетный сотрудник органов государственной безопасности».

Как результат успешного решения поставленных перед особыми отделами в пограничных войсках задач в контакте с органами госбезопасности ДРА является предупреждение и пресечение враждебной деятельности ряда сотрудников и агентуры спецслужб противника, нескольких десятков агентов бандформирований, занимавшихся подрывной деятельностью против загранобъектов войск и на Государственной границе СССР. За счет качественного отбора совместно с командованием личного состава для службы в загрангарнизонах, напряженности и эффективности обеспечения оперативного процесса в спецподразделениях, своевременного устранения причин и условий, порождавших негативные и преступные проявления, удалось не допустить ни одного факта измены Родине в форме перехода на сторону врага.

При этом одним из слагаемых успешных действий пограничников и особистов явилась сложившаяся в те годы система обеспечения безопасности группировки пограничных войск, действовавшей в Афганистане.

Как отмечал в книге «Границы Афганистана» один из видных руководителей Пограничных войск КГБ СССР генерал-лейтенант Ю.А. Нешумов, за все девять лет пребывания войск в Афганистане ни один пограничник не попал в плен, не был оставлен у мятежников убитым или раненым — восхитительный и непревзойденный результат в условиях военных действий за столь продолжительное время.

Это результат совместной, дружной и эффективной работы большого коллектива командиров политработников, офицеров пограничной разведки и сотен сотрудников органов военной контрразведки в Пограничных войсках, которые весь афганский период были не рядом, а вместе с личным составом пограничных подразделений.

Не было деления по принципу: «свой — чужой». Также переживали и победы, и поражения, трагедии и триумфы, теряли в боях сотрудников, не отделялись от войск при неудачах и не торопились с докладами по команде о достигнутых результатах.

К великому сожалению, среди сотрудников особых отделов в пограничных войсках за годы пребывания в Афганистане были боевые потери.

Так, 25 октября 1981 г. при проческе местности личным составом десантно-штурмовой маневренной группы Пянджского пограничного отряда в районе кишлака Сари-Пуль Бадахшанской провинции совместно с афганскими военнослужащими произошел бой с афганскими бандитами, в процессе которого погиб старший оперативный уполномоченный особого отдела по Хорогскому пограничному отряду капитан С.В. Григорьев, в органах военной контрразведки с сентября 1977 г. Будучи тяжелораненым, Сергей Владимирович заменил погибшего пулеметчика и вел до конца огонь по наступавшим бандитам.

За мужество и отвагу, проявленный героизм исполнивший свой воинский и чекистский долг капитан С.В. Григорьев был посмертно награжден орденом Красного Знамени.

16 апреля 1986 г. при вводе на территорию Афганистана мото-маневренной группы при нападении на воинскую колонну и подрыва боевой машины пехоты вместе с десантом погиб старший оперативный уполномоченный Особого отдела по Московскому пограничному отряду Г.П. Соловьев, выпускник Высшей Краснознаменной школы КГБ СССР им. Ф. Дзержинского 1975 г. Он посмертно был награжден орденом Красной Звезды.

В период вывода соединений и частей 40-й общевойсковой армии из Афганистана в 1989 г. спецподразделения пограничных войск осуществляли их прикрытие.

Они выходили из Афганистана последними и сразу же приступили к несению службы по охране Государственной границы СССР на новых рубежах.

Как справедливо отметил бывший начальник войск Краснознаменного Среднеазиатского пограничного округа генерал-лейтенант И.М. Коробейников в интервью корреспонденту газеты «Комсомольская права» от 11 октября 1990 г. по поводу заявления генерал-лейтенанта Б.В. Громова на мосту Хайратон 15 февраля 1989 г.: «Все. За моей спиной нет ни одного советского солдата», за его спиной, не в обиду будет ему сказано, оставалось еще много солдат и офицеров. Правда, никто из них не входил в состав 40-й армии… Вышли последними из Афганистана они — пограничники. За всю войну ни одного дезертира, предателя. Так воевали советские пограничники в Афганистане»[796].

Из воспоминаний генерал-майора О.Н. Шевченко (1982–1985 гг. — начальник Оперативной группы Особого отдела КГБ СССР по Краснознаменному Среднеазиатскому пограничному округу; 1985–1989 гг. — начальник Особого отдела КГБ СССР по КСАПО):

«Вся моя жизнь связана с Погранвойсками СССР. Родился и воспитывался в семье офицера-пограничника, закончил пограничное училище в Алма-Ате, проработал в нем 3 года курсовым офицером, затем служил па границе Закавказья в должности заместителя начальника и начальника погранзаставы. В последующие годы, до конца военной службы, обеспечивал безопасность пограничных войск в Закавказском, Среднеазиатском, Восточном и Западном погранокругах.

Служба в Среднеазиатском погранокруге прошла у меня в два приёма, с 1968 по 1975 г. и с 1982 по 1989 г., всего около 15 лет.

Второй период службы в Туркмении был связан с моими делами в Афганистане, где я возглавлял оперативную группу Особого отдела Среднеазиатского погранокруга, занимаясь обеспечением безопасности погранвойск, дислоцированных в северных провинциях Афганистана. В моём подчинении находилось около сорока офицеров-контрразведчиков, многие из которых находились постоянно по месту дислокации обслуживаемых подразделений на территории Афганистана, принимали непосредственное участие в боевых действиях войск. Кроме того, я был одновременно и заместителем начальника Особого отдела округа.

Основной и главной задачей опергруппы было ограждение личного состава войск в Афганистане от враждебных устремлений противника и его спецслужб. C этой задачей мы справились. Личный состав погранвойск в Афганистане вел себя исключительно достойно, не было допущено ни единого случая измены, побегов, перехода пограничников на сторону противника. Не было случаев и захвата или пленения пограничников, что свидетельствует о высокой бдительности и дисциплинированности личного состава погранвойск, успешной работы командования и четкого выполнения комплекса контрразведывательных мер сотрудниками особых отделов в погранвойсках. В решении этой задачи мы ощущали постоянную поддержку командования погранвойск. Тон этому задавало руководство КГБ СССР и конкретно заместитель председателя КГБ, начальник Погранвойск СССР, Герой Советского Союза, генерал армии В. А. Матросов. В ходе выполнения своих обязанностей, имели место и факты проявления отваги и геройства, многие офицеры особых отделов в погранвойсках были награждены правительственными наградами.

В общей сложности делами, связанными с обеспечением безопасности погранвойск в Афганистане, я занимался около 8 лет. Ежемесячно работал непосредственно в боевых подразделениях (ММГ, ДШМГ и др.), дислоцированных в 9-ти северных провинциях ДРА Сейчас воспринимается всё как обычная работа, но это не так. Любая поездка, а точнее полёт на вертолёте над территорией Афганистана в зоне боевых действий таила в себе опасность. Лётчики, зная, что рискуют попасть под обстрел неприятеля, летали, прижимаясь к земле, на высоте нескольких метров. Уже такая высота полета таила в себе опасность зацепиться за неожиданно появившееся дерево, бугор, скалу в горах и т. п. Маршрут полёта выбирали над открытой местностью, где душманам негде спрятаться, или вдоль извилистого русла реки, ущелья. Помню, что, когда в иллюминатор вертолета смотришь на проносящиеся под тобой расщелины гор, сопки, рощицы, кочёвки, группы вооруженных всадников, часто приходят мысли о возможном обстреле вертолёта с земли. Спасает то, что вертолёт летит со скоростью более 200 км/час, в зоне возможного обстрела находится несколько секунд, так что изготовиться и прицельно обстрелять его крайне сложно, особенно в горах. На это и делают расчет лётчики. Тем не менее, прилетев на точку, вертолёт тщательно осматривали и были неоднократные случаи (в том числе и со мной), когда на корпусе вертолёта находили пулевые пробоины. Вертолёт вообще уязвим, неоднократно с земли наши посты передавали, что по нам стреляют из ближнего кишлака, но лётчики из-за шума двигателя выстрелов не слышат. Летать в условиях среднеазиатской жары летом всегда опасно, особенно совершать взлёт и посадку в горах.

Поездки и перемещения на территории Афганистана на БТР и БМП также не гарантировали безопасность. Всегда существовала вероятность внезапного обстрела из гранатомётов особенно в горах или в полуразрушенных населённых пунктах, подрыва на минах и фугасах. В населённых пунктах всегда сохранялась опасность нападения бандитов при нахождении на улице, в магазинах или на базаре. Поэтому при посещении этих объектов или органов безопасности наших союзников (отделы контрразведки ДРА, Царандой), всегда предусматривались меры безопасности, охрана из наших военнослужащих.

В ночное время наши полевые укреплённые объекты систематически подвергались обстрелу из стрелкового оружия и минометов. В подобной ситуации случайной пулей был тяжело ранен мой подчиненный оперработник В. В. Дементьев. Находясь в боевых порядках спецподразделений погранвойск, двое моих работников погибли в бою, более 10 получили ранения и контузии.

О событиях в Афганистане много написано и хорошего, и плохого, правды и, не мало, злобной клеветы. Война вообще дело жуткое, несущее горе особенно простым гражданам. Тем не менее, могу отразить своё отношение к вводу советских войск в ДРА. В отличие от многих, считаю, что ввод советских войск был совершенно обоснован. Главным фактором в обоснованность этого являлась необходимость обеспечения безопасности южных рубежей СССР, т. к. туда стремились США со своими агрессивными планами, направленными против нашей страны. Кстати, они этого в конце концов добились. Уже после распада СССР развязали войну, фактически оккупировали Афганистан, и пытаются, пока безуспешно, насадить там свои порядки.

Однако, по моему мнению, нам не следовало ввязываться в боевые действия на чьей бы то ни было стороне, а просто стать небольшими гарнизонами по периметру афганской границы, и пусть афганцы сами обустраивают свою страну по своим понятиям. Главное не пустить туда дядюшку Сэма и не позволять создавать военные базы, угрожающие нашей стране.

Помимо повседневных боевых дел я посредственно руководил обеспечением безопасности войск в нескольких крупных боевых операциях. В частности, в районе афганского города Мазари-Шариф подразделения погранвойск проводили операцию по уничтожению бандформирований в ущелье Мармоль.

В исключительно сложных условиях оборудованные укрепления моджахедов были разрушены, часть бандитов была уничтожена, часть захвачена в плен, остальные рассеялись и бежали кто куда. С нашей стороны принимала участие армейская штурмовая авиация, установки залпового огня, несколько десятков вертолётов, бронетехника, несколько мотоманевренных и десантно-штурмовых групп. По окончанию боёв и освобождения ущелья от бандитов мы осмотрели хорошо укрепленные позиции моджахедов и видели много брошенного оружия, боеприпасов, разбитые миномёты, крупнокалиберные пулемёты (ДШК), радиостанции, а в укрытиях и пещерах склады с различным военным имуществом и награбленными вещами. Операция была хорошо подготовлена и умело проведена, потерь с нашей стороны не было.

Другая операция, напротив участка Пянджского погранотряда летом 1987 г. под руководством генерала Г.А. Згерского, запомнилась подходом командования к вопросу сбережения жизни и здоровья пограничников. Забота об этом хорошо видна из следующего факта. Планом операции предусматривалось, после нанесения ракетно-бомбового удара штурмовой авиацией по укрепрайону противника, прямо на позиции моджахедов высадить десант с 30-ти вертолётов. Очень важно было точно убедиться перед десантированием, что противник в достаточной степени подавлен ударом авиации. Дважды с половины пути генерал Згерский возвращал десант на аэродром. И только в третий раз, после тщательного уточнения разведсведений, десантирование было проведено. Прошло оно хорошо, без потерь, хотя противник пытался сопротивляться. В бою заняли позиции моджахедов, захватили много пленных и вооружения. Вообще, погранвойсками в Афганистане руководили высококвалифицированные, опытные офицеры и генералы. Я постоянно присутствовал при разработках планов боевых операций, видел как продуманно, ясно и понятно ставили задачи подчинённым генералы Г.А. Згерский, И.М. Коробейников, В.И. Шляхтин, А.Ф. Борисов, как тщательно прорабатывались различные варианты боевых действий в конкретных операциях. Ежедневно о планах боевых действий и их результатах подробнейшим образом докладывалось в Москву, начальнику Погранвойск КГБ Союза ССР.

Очень важно, что был налажен четкий контроль за тем, как поставленную задачу довели до исполнителей, вплоть до солдат и сержантов. Руководствовались суворовским правилом: «Каждый солдат должен знать свой маневр». Это непреложное условие успеха в подразделениях Погранвойск в ДРА было законом, который никогда не нарушался. За участие в боевых операциях по их контрразведывательному обеспечению меня наградили боевыми орденами Красной Звезды и Красного Знамени. Не забыли и отличившихся моих подчинённых.

В 1988 г. к нам приезжал председатель КГБ СССР Б.М. Чебриков, мой непосредственный начальник генерал-лейтенант B.C. Сергеев, начальник Пограничных войск генерал-армии В.А. Матросов. Эту группу высокопоставленных товарищей сопровождали офицеры и генералы КГБ, и я в том числе. На мне, кроме всего прочего, лежала ответственность за безопасность В.М. Чебрикова, как члена Политбюро ЦК КПСС. Эту работу я выполнял во взаимодействии с офицерами охраны В.М. Чебрикова (9-е управление КГБ). Дело шло к выводу советских войск из Афганистана и в этой связи отрабатывался вопрос о задачах погранвойск по обеспечению безопасности вывода 40-й армии, в зоне ответственности и через границу.

Следует заметить, что офицеры Погранвойск КГБ СССР в училищах изучали основы, формы и методы оперативной работы с населением приграничья, а офицеры разведподразделений практически работали с негласным аппаратом, в том числе и с закордонным. Это естественно учитывалось в работе оперсостава особых отделов и требовало дополнительного внимания к мерам конспирации.

В подавляющем большинстве командование погранвойск высоко оценивало работу Особых отделов, а военные контрразведчики считали совершенно справедливым делить успехи и недочеты в деятельности войск и всячески содействовали повышению боеготовности, устранению причин и условий порождающих преступные деяния».

В последующие годы вплоть до развала Советского Союза пограничные подразделения обеспечивали доставку гуманитарных грузов из СССР в Афганистан. И вновь вместе с личным составом были военные контрразведчики.

Через Афганистан прошла целая плеяда военных контрразведчиков-пограничников, впоследствии ставших крупными руководителями в системе органов государственной безопасности и оставившими заметный след в деле обеспечения безопасности России, некоторых государств СНГ.

В частности, генерал-лейтенанты А.Л. Бутенко, В.Н. Середа, генерал-лейтенант таможенной службы В.П. Кудрявцев, генерал-майоры В.Ф. Антипенко, О.Л. Артемьев, В.И. Белоусов, А.Д. Васин, Н.И. Гнездилов, С.Г. Караваев, Ю.А. Колганов, И.Г. Мустафин, М.З. Мухутдинов, В.М. Ромашин, Ю.Ф. Федоров, О.Н. Шевченко, полковники С.Н. Старостин, В.М. Новак, О.И. Николаев, В,И. Буйнов, А.В. Вахницкий, В.И. Орлов, И.И. Дауранов, В.Н. Егоров, В.К. Лихонин, В.В. Лустенко, Г.А. Хрячков, И.Н. Петров, И.И. Павлович, Л.И. Ерко, Р.Х. Бичурин, С.А. Малыхин, С.В. Порецкий, М.И. Пронякин, Н.Н. Коростелин, Н.Н. Какоткин, Б.А. Шагаров, А.Ф. Резниченко, А.Г. Шаваев, А.С. Чубуков, В.А. Харьков, Л.И. Бурдин, В.Е. Власов, В.И. Ястребков, капитаны 1 ранга А.И. Ромашенков и В.П. Яцук.

Накопленный практический опыт был вновь востребован уже в условиях обострения общественно-политической и оперативной обстановки в стране, вспыхнувших вооруженных конфликтов в последние годы существования СССР и на постсоветском пространстве, проводившихся контртеррористических операций в Северо-Кавказском регионе России.

А.Н. Кукарека

Вся жизнь — Отечеству!

Прошло более 75 лет, как отгремели последние залпы Великой Отечественной войны. Советский народ навсегда сломил хребет фашистского зверя. В этом есть заслуга каждого военнослужащего, героически сражавшегося на своей линии фронта, каждого гражданина Советского Союза, неустанно обеспечивавшего нужды защитников.

Этот рассказ о человеке, жизнь и судьба которого своеобразна не только тем, что он прошёл всю Великую Отечественную от западных границ Советского Союза до Сталинграда, а от него затем гнал фашистов до самого их логова. Уникальность этого человека и в том, что он, обладая недюжинным литературным талантом, вёл свои записи, зачастую в кратких перерывах между баями и маршами, навсегда запечатлел хронику проходивших исторических событий. И после войны, до самых последних своих дней, он постоянно обращался к исторической теме, раскрывая перед читателями новых героев, неизвестные события, а также другие исторические явления и факты.

Полковник Анатолий Исаакович Цветков… Его имя широко известно в научных кругах нашей страны и за рубежом, среди писателей и журналистов, военнослужащих разных родов войск и органов безопасности. Десятки его учеников и сотни последователей защищают на своих постах неприкосновенность нашего государства, обеспечивая всестороннюю его безопасность.

Жизнь Анатолия Исааковича, длинной без малого целый век, началась 6 июля 1922 г. В этот день в семье железнодорожника станции Сиротино Шумилинского района Витебской области Исаака Аверьяновича и учительницы Ольги Филипповны Цветковых родился сын Анатолий. Однако по-настоящему малой Родиной для него стал пригород Казатина на Украине, куда семья переехала в связи с новым назначением отца.

Обосновавшись на одной из станций близ Казатина, семья поселилась в казённом доме железнодорожников. Здесь и проходили первые годы детства Анатолия. Основным интересным занятием в этом возрасте у местной детворы были походы в лес, где ребятишки собирали грибы и ягоды, делали заготовки на зиму. Несмотря на усталость, ежедневно накапливавшуюся от домашних хдопот, Ольга Филипповна сызмальства учила Анатолия к чтению. И к восьми голам, когда пришло время идти в школу, герой нашего очерка уже умел сносно читать полюбившуюся ему русскую классическую литературу.

1 сентября 1930 г. восьмилетний Анатолий переступил порог средней школы № 27 Винницкой железной дороги, располагавшейся на станции Казатин. К тому времени Ольга Филипповна также устроилась работать в эту школу и преподавала в начальных классах. Нужно сказать, что учеником Анатолий был достаточно прилежным, интересовался абсолютно всеми предметами, которые были включены в программу довоенного среднего образования. Но вместе с тем, он никогда не упускал возможность поиграть с одноклассниками в футбол, посостязаться в нехитрых гимнастических упражнениях во дворе школы. Такая спортивная закалка, развившая в нём ловкость, цепкость и способность мгновенно принимать решения, пригодились в дальнейшем на фронте, где от работы инженеров-мостостроителей зачастую зависели начало атаки и развёртывание войск.

В стенах школы нашла своё развитие и любовь к поэзии, которую привил нашему герою его учитель литературы В.В. Бобровский. Трепетное отношение к стихотворениям Есенина А.И. Цветков пронёс через всю свою жизнь, удивляя отрывками произведений этого талантливого поэта, сначала одноклассников, затем в период войны бойцов и командиров, а в дальнейшем сослуживцев всех поколений, которые без труда читал по памяти.

В этой же школе у Анатолия произошло ещё одно важное жизненное событие. Решением первичной комсомольской организации Казатинской средней школы он был принят в ряды ВЛКСМ. Стать комсомольцем в советское довоенное время означало для 15–16-летних мальчишек и девчонок быть похожими на молодых героев Гражданской войны и передовиков индустриализации. Это также сыграло немаловажную роль в укреплении характера уже готовившегося переступить порог взрослой жизни Анатолия.

Одновременно со вступлением в комсомол, парень, стремясь как-то оказать помощь материальному положению семьи, устроился на работу в редакцию местной газеты «Казатинский железнодорожник». В его обязанности входила регистрация и разбор поступавших от читателей писем, оказание помощи в проверке сигнальных номеров, а также подготовка небольших заметок о школьной жизни комсомольцев. Именно в редакции этой железнодорожной многотиражки были заложены первые основы журналистской деятельности Анатолия Исааковича, которые он на протяжении более восьмидесяти лет развивал и приумножал.

Работа в редакции не только не мешала освоению школьных предметов, но и помогала Анатолию развивать умение мыслить, описывать текущие события, сравнивать их с историей родного края и всей страны. Это положительно сказывалось практически на всех преподаваемых дисциплинах. Не случайно его школьный выпускной документ оттеснён золотой каймой, то есть является аттестатом с отличием. Высокие оценки, выставленные абсолютно по всем предметам, позволяли Цветкову без экзаменов поступить в любое высшее учебное заведение.

Побеседовав с отцом и его хорошим товарищем, жившим по соседству (один служебный дом железнодорожника был рассчитан на две семьи) на эту тему, в августе 1940 г. Анатолий переступил порог местного райвоенкомата. Военком, также хорошо знавший семью Цветковых, порекомендовал нашему герою стать военным инженером. Знания, полученные в школе, также позволяли ему успешно осваивать это сложное дело, да и сама профессия инженера в период индустриального строительства была достаточно востребованной, и карьера военного всегда была престижной. Тем более политическая обстановка в мире постепенно становилась всё более тревожной.

К моменту поступления А.И. Цветкова в Московское военно-инженерное училище, уже целый год, как была развязана Вторая мировая война. Гитлеровской Германией были захвачены ряд европейских государств. Происходили крупные изменения и в кадровом составе Красной армии, на флоте, а также органах безопасности. Осознавая надвигавшиеся события, руководством училища была усилена программа обучения первокурсников. В неё был включён ряд предметов, преподававшихся старшекурсникам, увеличена ежедневная учебная нагрузка, особенно по практической части инженерной, огневой и физической подготовке. И не случайно…

Ускоренный выпуск из училища ненамного предвосхитил начало Великой Отечественной войны. Восемнадцатилетний лейтенант Цветков, прибывший на западную границу, даже не успел толком обжиться и вникнуть в крайне сложную обстановку, сопровождавшуюся постоянными провокациями со стороны германских войск.

Боевое крещение новоиспечённый командир взвода 95-й стрелковой дивизии 5-й армии Киевского военного округа получил уже в первый день войны, выполняя устное распоряжение командования по ликвидации противника. Гитлеровцы рассчитывали захватить господствующую высоту недалеко от г. Луцк, высадив десант у с. Микуличи. Прибывшая группа под командованием лейтенанта А.И. Цветкова слаженными действиями сходу приступила к её ликвидации. 22 июня 1941 г. мог бы стать последним в жизни нашего героя, если бы не подоспевший на помощь своему командиру красноармеец И. Сытин. Метким выстрелом он уничтожил фашиста, целившегося в спину лейтенанта…

1941 г. стал тяжёлым испытанием для советского народа и его самоотверженных защитников, которым приходилось с боями оставлять родные города и сёла. Упорные сражения под Белой Церковью, Кременчугом, Кировоградом, Харьковом остались памятными Анатолию Исааковичу, рассказывать о которых в дальнейшем ему было особенно трудно. Практически каждая пядь родной земли, по которой в условиях жесточайших сражений и контратак отходили части Красной армии, были пропитаны потом и кровью наших бойцов и командиров.

К августу 1941 г. лейтенант Цветков в составе 297-й стрелковой дивизии отошёл к Днепру. Многие части на их участке уже переправились на противоположный берег, и бойцам дивизии оставалось только организовать прикрытие отхода кавалеристов и своих подразделений. К вечеру 9 августа поступила новая задача от командования — закрепиться у переправы для отражения возможного появления пехоты противника и прикрыть не только части 14-й кавалерийской дивизии, завершавших отход на левый берег Днепра, но и работу сапёров подготовке к подрыву наплавного моста и других средств переправы.

Получив боевое распоряжение от комбата капитана А.Д. Шевкуна, лейтенант А.И. Цветков с пулемётчиками и сапёрами своего подразделения выдвинулся к переправе. Бесконечным потоком шли по дороге и далее через реку пешие и конные красноармейцы, катились повозки медсанбатов.

Правильно принятые лейтенантом Цветковым решения и умелые действия его подчинённых позволили не только занять, укрепить и замаскировать позиции трёх станковых пулемётов, но и заминировать часть дороги и подходы к переправе. Минирование осуществлял лично Анатолий Исаакович, имевший не только хорошую теоретическую подготовку по минно-взрывному делу, но и отработавший эти опасные действия на практике первых боёв.

К 4.00, когда стало рассветать, в небе появилась вражеская авиация, но на удачу отходивших частей её действия крупного вреда не нанесли. Ближе к семи утра из-за поворота дороги показалась вражеская пехота на бронетранспортёрах и мотоциклах. Подпустив врага поближе, пулемётчики открыли шквальный огонь по противнику. В это время сапёры уже заканчивали минировать саму переправу и мост.

Устроив дымовую завесу, пулемётчики и сапёры под командованием лейтенанта Цветкова отходили на левый берег. Укладывая раненых на присланный за минёрами катер, Анатолий Исаакович услышал, как стала подрываться на установленных им минах гитлеровская мотопехота.

Несмотря на всё-таки стремительно вышедшего к переправе противника, сапёры выполнили их основное задание. Под мощный грохот взлетел на воздух наплавной мост, а его уцелевшие части и другие средства переправы устремились по течению реки. Враг в основном был отрезан на некоторое время. Разозлённые фашисты открыли стрельбу по уходившему катеру, с борта которого вёл огонь взвод Цветкова. В этом неравном бою его подразделение недосчиталось 6 бойцов убитыми и 11 ранеными. Сам лейтенант, уже отстреливаясь из катера, получил лёгкое ранение, но остался в строю.

Далее нашего героя ждал Сталинград. Рассказывать об участии его в героическом сражении можно достаточно продолжительно. Но хочется остановиться на таком ярком эпизоде, когда Цветкову была поставлена боевая задача заминировать противотанковыми минами подступы к центральной пристани. Опытный минёр приступил со своими бойцами и выполнению задания. Внезапно налетевшие вражеские бомбардировщики стали интенсивно сбрасывать свой смертоносный груз на позиции наших частей, в том числе в месте, где работали сапёры. В воспоминаниях этого авианалёта у Анатолия Исааковича остались только вспышка, грохот и полная темнота…

Оказалось, что огромный земляной вал, выброшенный из воронки, полностью накрыл командира взвода. От верной гибели быть заживо погребённым нашего героя спасла обычная офицерская сумка-планшет, край которой торчал из-под свеженасыпанного холма. Оправившиеся после бомбёжки уцелевшие солдаты сначала попытались извлечь планшет с документами. Но когда обнаружили, что его ремень сжимает рука лейтенанта, стали быстро руками разрывать землю. Вытащив на поверхность сильно контуженного и почти задохнувшегося командира, солдаты быстро доставили его в санитарную часть. В тот день от контузии Анатолий временно потерял не только слух, но способность воспроизводить речь.

Уже в эвакоприёмнике, начиная понемногу приходить в себя, офицер узнал не только об успешно выполненном им и сапёрами боевого задания, но и о представлении его к награждению медалью «За отвагу». В дальнейшем, к концу 1943 г., старший лейтенант Цветков также был награжден медалью «За оборону Сталинграда».

Многие события Сталинградской битвы повлияли в дальнейшем на поэтическую мысль Анатолия Исааковича. За всё время участия в этом продолжительном сражении им было написано немало стихотворений. Здесь родились такие произведения, как «Сталинградская переправа», посвящённая бойцам 79-го пограничного полка, «Солдату ЧК», увековечившее в народной памяти бессмертные подвиги бойцов легендарной 10-й дивизии внутренних войск НКВД и сотрудников государственной безопасности и милиции города, «Дом Павлова», воспевшее героизм защитников единственно уцелевшего «бастиона» и другие.

Многие подвиги сослуживцев, а также граждан Сталинграда стали прототипами его будущих документальных и прозаических повестей. Так, например, случай у центральной пристани лёг в основу воплощения образа старшины Лобова из военно-исторической повести «Бессмертный курган», которого однополчане откапали из-под завалов после налёта вражеской авиации.

Успех Сталинградской битвы не только стал переломным событием в ходе Великой Отечественной войны, но и воодушевил всех граждан Советского Союза, сражавшихся на других фронтах и в тылу страны. «На Запад!» — так стали говорить в то время. Эшелон, увозивший сапёров Цветкова, направлялся на встречу грядущим сражениям. Прибывшие к концу февраля 1943 г. под Курск, бойцы начали подготовку к предстоящему грандиозному наступлению. Подразделения старшего лейтенанта Цветкова было расквартировано сначала недалеко от г. Фатежа, куда стягивались эшелоны с танками, артиллерией, боеприпасами, горючим и другими средствами обеспечения группировки. Развёртывались командные штабы и тыловые учреждения.

Сапёрам Цветкова была поставлена боевая задача по снятию минных заграждений близ г. Поныри, куда сосредотачивалась советская артиллерия. Едва начали свою работу, как получили указание выделить группу наиболее крепких и выносливых бойцов для формируемого органами контрразведки «Смерш» поискового отряда. Подобрав соответствующую команду, и лично её возглавив, Анатолий Исаакович доложил о готовности к выполнению нового распоряжения. Когда отряд был полностью сформирован, бойцы и их младшие командиры узнали, что стали участниками не простого мероприятия. Оказалось, что гитлеровцы, надеясь обезглавить органы управления Центрального фронта, высадили крупную диверсионную группу, готовившую нападение на штаб фронта и ликвидацию его командующего — генерала армии К.К. Рокоссовского.

Переодетая в форму советских военнослужащих, вооружённая стрелковым оружием, гранатами и взрывчатыми материалами, группа скрытно пыталась продвигаться к главному командному пункту. Однако, благодаря успешно спланированной военными контрразведчиками операции, поддерживаемой силами сводного поискового отряда, диверсанты были своевременно обнаружены и в основной массе ликвидированы. Взятые в плен уцелевшие фашисты в дальнейшем показали, что террористическая акция была разработана достаточно на высоком уровне, для исполнения которой подбирались специально подготовленные участники, осознававшие безысходность своего положения. Об этом говорили и захваченные топографические карты, радиостанции и другое имущество. Для старшего лейтенанта Цветкова это была первая совместная работа с военными контрразведчиками, которая в дальнейшем легла в основу не только его перехода в органы безопасности, но и в личные научные изыскания.

Разбив на Третьем ратном поле фашистскую механизированную армаду, войска двинулись вперёд, освобождая советскую Украину от оккупантов. Вот и снова вышли на Днепр. Анатолию Исааковичу вспомнились события 1941-го, когда они, отступая, давали друг другу клятву поскорее разбить врага и вернуться сюда. Так оно и вышло. Но предстояло заново форсировать мощную и широкую водную преграду.

Начались заготовки деталей переправы. Старшему лейтенанту Цветкову пришлось помимо организации это предварительной работы осуществлять сбор имевшихся у местного населения плавсредств, привлекать их к плотницким работам, хлопотать о дополнительном инженерном обеспечении.

Несмотря на ожесточённые артобстрелы противника, мостостроители досрочно выполнили свои работы и навели мост на другую сторону Днепра. За выполнение этой задачи, Анатолий Исаакович получил благодарность от командующего 61-й армией генерал-лейтенанта П.А. Белова.

Однако в процессе перехода войск сделанные мостостроителями инженерные сооружения постоянно требовали ремонта и укрепления. Приходилось также спасать оказавшихся в холодной воде воинов, вывозить с противоположной стороны раненых. Старший лейтенант Цветков не только организовал эту работу, но и лично осуществлял её на вёсельной лодке. Примечательным в памяти Анатолия Исааковича остался следующий случай.

Погрузив в лодку двух раненых бойцов под пулями противника, он уверенно продвигался к своей стороне. Увидев ещё две брошенные лодки, которые в то время были на «вес золота», офицер пришвартовал их в своей поясными ремнями, имевшимися у него и раненых. Пилотка к тому времени осталась где-то на середине Днепра. Увидев на своём берегу группу военных, Анатолий Исаакович повернул свою вереницу по направлению к ним, надеясь, что те помогут забрать раненых и доставить их в медсанбат.

Когда лодки уже почти приблизились к берегу, старший лейтенант вдруг понял, что перед ним не простая группа бойцов, а командующий 60-й армии генерал-лейтенант И.Д. Черняховский со своими штабными офицерами и взводом охранения. Недолго разглядывал генерал мокрого и взлохмаченного «гребца» в разорванной и грязной шинели. Первые его слова были следующие: «А вот, кто точно знает, что творится на правом берегу Днепра! Смотрите, он же как в аду побывал!..».

Старший лейтенант Цветков быстро доложил реальную обстановку, что способствовало штабу армии оперативно скорректировать свои действия. Раненых бойцов тут же распорядились передать в руки медиков. За проявленную самоотверженность, прямо на берегу Днепра генерал-лейтенант П.И. Черняховский лично вручил «старлею» орден Красной Звезды, при этом подшутив над его внешним видом.

После победы на Днепре и освобождении Украины, Анатолий Исаакович участвовал в боях на территории Польши. Но особенно ему врезалось в память освобождение узников фашистского концентрационного лагеря Майданек. Приходилось лично на руках выносить из грязных бараков уцелевших заключённых, не способных самостоятельно передвигаться из-за истощения и болезней, а затем организовывать им оказание первой помощи.

Освобождая Европу от фашистов, мостостроители столкнулись ещё с двумя крупными водными преградами — реками Висла и Одер. В процессе подготовки Висло-Одерской операции, за досрочную постройку и наведение мостовых переправ через эти реки старший лейтенант Цветков был удостоен благодарностей от командующих 1-го Белорусского фронта и 8-й гвардейской армии.

Особенно трудным оказалось строительство моста через реку Одер. Уже привыкшие к налётам и артобстрелам противника сапёры, не придали особого значения появившемуся в небе самолёту-разведчику. Покружившая в небе «рама», как называли её во время Великой Отечественной все бойцы и командиры, быстро исчезла. До подлёта авиации противника оставалось ещё не менее 15–20 минут. Можно продолжать работу.

Вдруг в воздухе показался всего лишь один вражеский самолёт. Мостостроители даже не стали уходить со своих позяций, возложив надежду на прикрывавших их зенитчиков, для которых единственная машина была достаточно лёгкой целью. Но никто не предполагал, что бомбовой нагрузкой у него будет новое изобретение гитлеровских инженеров — ракета ФАУ. Разработанный вариант этого снаряда применялся при помощи авиации, о чём не знали даже некоторые штабные офицеры.

Раздавшийся оглушительный грохот не только разбил построенное сапёрами сооружение, но и уничтожил значительное количество специалистов-мостостроителей, которые, будучи раненными или контуженными, тонули в реке. Самому нашему герою в этой ситуации только чудом удалось спастись. С сильной контузией, лишившей его слуха и речи, Цветкова доставили в полевой госпиталь.

Немного оправившись и не дождавшись окончательного выздоровления, Анатолий Исаакович сбежал из лазарета в расположение своей части, которая к тому времени уже готовилась е предстоящей Берлинской операции. На плечи сапёров снова легла задача по разминированию проходов для пехоты и техники, а также по охране тыла действующей армии.

В ночь с 11 на 12 апреля 1945 г. в штаб 8-й гвардейской армии поступила развединформация о том, что в лесу замечена группа вооружённых фашистов. По всем признакам их действий это была диверсионная группа. Уточнив её примерное местонахождение, оказавшееся потом домиком лесника, расположенного в пяти километрах от г. Дроссен, капитану Цветкову была поставлена задача по блокированию и ликвидации укрывшихся в сторожке гитлеровцев.

Собрав из остатков батальона группу из 21 человека (основная часть подразделений была привлечена к разминированию), в которую входили бойцы взвода охраны, связи и других подразделений обеспечения, капитан Цветков выдвинулся в предназначенный квадрат для проведения мероприятия.

После доразведки местности силами дозора под командованием старшины Козлова стало понятно, что постройка в которой укрылись диверсанты, примыкает к лесному массиву. С той же стороны находился вход в сторожку и замаскированные часовые. Не ожидая, видимо, подхода нашей разведгруппы с более открытой местности, фашисты не стали выставлять охрану, ограничившись наличием окна.

Капитан Цветков, распределив своих бойцов на более мелкие группы, отработал соответствующие задания. Рядовым Егорову и Снитко предстояло бесшумно нейтрализовать охрану. Группе Козлова предстояло прикрывать возможный прорыв противника через восточное окно сторожки. Анатолий Исаакович взял на себя самое сложное действие — возглавил группу захвата, в которую помимо него входили сержант Маслов и рядовые Рязанцев и Бойко. Этой четвёрке предстояло ворваться в домик лесника и, воспользовавшись замешательством пленить или ликвидировать диверсантов. Остальные бойцы сводной группы были выставлены для прикрытия.

Бесшумно разоружив охранение, Егоров и Снитко связали и оттащили обездвиженных часовых в сторону леса. По условному сигналу, сержант Маслов распахнул дверь, куда устремился капитан Цветков и его два бойца. Основная часть группы диверсантов отдыхала, расположившись прямо на полу. Анатолий Исаакович на немецком языке громко подал команду «Бросай оружие! Руки вверх!». Бойцы и их командир сразу начали оценивать обстановку, чтобы не дать противнику сориентироваться в сложившейся ситуации. Дело в том, что против четверых человек группы захвата могли выступить семь матёрых диверсантов. Практически так и получилось, когда один из них успел дважды выстрелить в капитана Цветкова. Но нашему герою снова улыбнулась удача. Выстрелами ему сбило шапку, но вреда никакого не принесло. Отреагировавший мгновенно Маслов метким выстрелом ликвидировал гитлеровца. Остальные диверсанты сдались в плен без всякого сопротивления. Вражескую группу из восьми оставшихся человек доставили в штаб армии, где с ними стали работать военные контрразведчики. При диверсантах оказалось много оружия, боеприпасов, радиостанция и другие средства поражения.

В апреле бойцам Цветкова предстояло осуществить ещё одну спасательную акцию. Заметив, что над расположением их батальона на низкой высоте пролетел подбитый советский бомбардировщик, Анатолий Исаакович с первыми попавшимися под руку бойцами на дежурной полуторке ринулся в предполагаемое место падения самолёта. По чистой случайности машина при падении не взорвалась, а продолжала гореть. Тяжело раненые авиаторы не могли самостоятельно выбраться из кабины самолета. Вовремя подоспевшие сапёры в последний момент вытащили находившихся без сознания пилота и штурмана. Через несколько мгновений взорвался топливный бак и к самолёту уже не было возможности подобраться. Быстрыми действиями капитану Цветкову и его помощникам удалось спасти раненых лётчиков, доставив их в медсанбат.

Казалось бы, на этом счастливом эпилоге можно было бы закончить эту историю со сбитым бомбардировщиком. Однако лётчики не забыли своих спасителей. Узнав их фамилии и место дислокации через несколько месяцев, уже после победы, они подкатили на четырёх «виллисах» к КПП батальона. Двое суток продолжалось празднование возвращения в строй спасённого сапёрами экипажа. Лётчики привезли богатое угощение, да и у принимающей стороны нашлось, чем удивить своих гостей. Заодно отпраздновали и награждение сапёров, заслуженное за спасение лётного состава.

К этому времени Анатолию Исааковичу сотрудниками «Смерш» было сделано предложение перейти на работу в органы безопасности. Военная контрразведка остро нуждалась в образованных, опытных офицерах, владевших немецким языком, обладавших эрудицией и имевших широкий кругозор. Все эти качества были у Анатолия Исааковича, которые он неоднократно проявлял при ликвидации диверсантов, организации переправочных работ, в подготовке публикаций во фронтовые многотиражки.

С первых дней работы в органах государственной безопасности капитан Цветков зарекомендовал себя трудолюбивым и грамотным работником. Его участок находился в одной из территориальных делений с центром в городе Котбус. Однажды в ноябре 1945 г. на одном из КПП в зоне ответственности появилась грузовая машина, которая перевозила семью католического священника с двумя малолетними детьми и домашним скарбом. При проверке документов нарушений никаких выявлено не было. Машину уже хотели отпускать, когда один из бойцов при досмотре вещей попытался подвинуть лёгкую на вид деревянную вешалку. Она показалась ему подозрительно тяжёлой, о чём было доложено Анатолию Исааковичу.

При помощи топора было вскрыто её основание, где был обнаружен тайник с аккуратно вставленными в него восемнадцатью золотыми слитками общим весом в девять килограмм. Более тщательная проверка вывозимого имущества позволила найти ещё два тайника, в которых было укрыто оружие, боеприпасы, радиостанция и другие средства шпионажа. Поздним вечером того же дня по вопросу изъятых ценностей и документов Анатолий Исаакович лично докладывал начальнику Главного управления контрразведки «Смерш». Так он познакомился с В.С. Абакумовым.

Этот случай послужил рекомендацией капитану Цветкову проходить обучение чекистским наукам в институте МВД им. Ф.Э. Дзержинского в Москве, куда он прибыл осенью 1946 г. Как и в предыдущих учебных заведениях до Великой Отечественной войны, Анатолий Исаакович проявил прилежность в учёбе, что позволило ему в 1952 г. закончить институт с золотой медалью. Опыт боевой деятельности, литературный талант и усердие в освоении предметов стали основанием для пополнения грамотным работником кадрового состава института и поступления в дальнейшем в адъюнктуру Военной академии им. М.В. Фрунзе.

Началась его научная деятельность, которой он посвятил всю свою оставшуюся жизнь. В 1961 г. по результатам проведённого Анатолием Исааковичем диссертационного исследования, ему была присуждена учёная степень кандидата военных наук, а в 1976 г. полковник Цветков стал доктором военных наук. Постоянно преподававшего оперативно-тактические дисциплины полковнику Цветкову в 1983 г. было присвоено учёное звание профессора. Параллельно с научной и преподавательской деятельностью Анатолий Исаакович много трудился на благо общества. Только с журналом «Пограничник» он сотрудничал 70 лет. Он состоял членом Союза писателей и Союзе журналистов. 1999 г. ознаменован для нашего героя присвоением почётного звания «Заслуженный деятель науки Российской Федерации».

Не чурался Анатолий Исаакович и воспитательной работы, которую он вел среди своих учеников, а также в школах и институтах, куда его приглашали выступать перед учащимися. Его ценили и в Академии военных наук, где он был избран действительным членом. Из-под пера полковника Цветкова вышло более 400 научных, методических и публицистических трудов, более десятка книг, посвящённых деятельности органов безопасности и их работникам.

Удивительным было и то, что в достаточно преклонном возрасте Анатолий Исаакович ежедневно появлялся на рабочем месте с раннего утра и уходил домой только поздно вечером. Помимо занятий и научной деятельности, им проводилась ветеранская работа, организовывались встречи с участниками Великой Отечественной войны, афганских событий и других вооружённых конфликтов. Многие из участников были его учениками или соратниками. Среди них нужно назвать имена Героя Советского Союза Г.И. Бояринова, полковников Я.Ф. Семёнова, В.И. Суродина и других.

Биография фронтовика вдохновила народного художника СССР А.М. Шилова, который в 2015 г. написал его портрет. Полковник Цветков не остался в долгу перед мастером кисти, написав о нем книгу «Десять встреч с великим мастером».

Только продолжительная болезнь сломила силы героя нашего очерка, который скончался на 99-м году своей плодотворной жизни. Прощаться с Анатолием Исааковичем пришло большое количество благодарных ему друзей, учеников, сослуживцев. В их глазах чувствовалась невосполнимая утрата и осиротелость. Полковник Цветков был похоронен 3 декабря 2020 г. на Донском кладбище г. Москвы.

Портрет А.И. Цветкова кисти художника А.М. Шилова

За свою долгую жизнь профессор Цветков подготовил большое количество специалистов в области обеспечения безопасности Российской Федерации. В качестве научного руководителя воспитал 43 кандидатов и 6 докторов наук.

За выдающиеся заслуги перед Отечеством Анатолий Исаакович награжден орденами: «Отечественной войны» I и II степеней, Красной Звезды, Почета, «За заслуги перед Отечеством» IV степени, «Дружбы»; медалями: «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.»; знаком отличия «За безупречную службу» L лет.

С.Г. Бандурин

Один из девяти

По настоящее время не утихает исследовательский интерес к «Большому террору». В ряду других событий обращает на себя внимание факт, что в 1937–1939 гг. были репрессированы все руководители (первые лица) пограничных войск (пограничной охраны), которые возглавляли их с 1921 по 1938 г. Это П.К. Студеникин, А.Х. Артузов (Фраучи), Я.К. Ольский (Куликовский), З.Б. Кацнельсон, И.А. Воронцов, Н.М. Быстрых, М.П. Фриновский, Н.К. Кручинкин. Все пограничные руководители, кроме П.К. Студеникина, были расстреляны, а в 1955–1957 гг. реабилитированы, за исключением М.П. Фриновского.

В феврале 1922 г. П.К. Студеникин отошел от чекистских дел и находился на хозяйственной и советской работе, пока в ноябре 1937 г. не был отправлен по состоянию здоровья на пенсию с должности председателя горисполкома г. Саранска. В конце 1937 г. он был арестован органами НКВД СССР. С 4 марта 1938 г. персональная пенсия союзного значения была с него снята как с репрессированного. В 1940 г. реабилитирован. В октябре 1941 г. право на пенсию было восстановлено — но уже местного значения. Умер Порфирий Кузьмич своей смертью в 1945 г.[797]

В контексте настоящего исследования единственным руководителем указанного периода, никоим образом которого не коснулись репрессии, является С.Г. Вележев. Данные о его трудовой деятельности отражены в таблице 1.

Таблица 1. Трудовая деятельность С.Г. Вележева[798]

Ряд интересных фактов из его биографии были установлены в Российском государственном архиве социально-политической истории и Государственном архиве Российской Федерации.

Сергей Георгиевич родился в 1885 г. в с. Ксизово (ныне Задонского района Воронежской губернии) в семье священника. В 1915 г. призван на военную службу. С 1918 г. в Красной армии, с 1923 г. — в органах безопасности.

Вернувшись из заграничной командировки, где он руководил резидентурой внешней разведки в Китае, с апреля по декабрь 1929 г. С.Г. Вележев возглавлял пограничное ведомство (ГУПО) и одновременно Высшую пограничную школу (ВПШ) ОГПУ (ныне Пограничная академия ФСБ России).

Затем убыл на партийную работу на должность помощника заведующего распредотделом иностранного сектора ЦК ВКП (б). Должность начальника ГУПО оказалась для него проходной.

Его можно отнести к разряду людей, которые не желали крепко связывать себя с ОГПУ-НКВД. Свое высокое должностное положение в системе государственной безопасности С.Г. Вележев не считал верхом карьеры. У него всегда было огромное желание посвятить себя именно гражданской службе.

Отличительной чертой этого человека, как следует из таблицы 2, было колоссальное желание учиться. Причем во все времена. Но высшее образование он так и не получил. Во всех анкетах, в графе «образование» написано «незаконченное высшее».

Таблица 2. Перечень учебных заведений, в которых учился С.Г. Вележев

Составлено автором по: ГАРФ. Ф.А–539. Оп.5. Д.6700. Л.4об, 12–13, 16; РГАСПИ. Ф.17. Оп.107. Учетно-партийные документы.

Из автобиографии С.Г. Вележева: «Школу не окончил из-за недостатка средств. В декабре 1929 г. я по собственному желанию был командирован в распоряжение ЦК ВКП (б). В 1931 г. я был направлен по собственному желанию во Всесоюзную промышленную академию имени И.В. Сталина на факультет цветных металлов, но диплома не делал, т. к. был направлен ЦК ВКП (б) в сентябре 1933 г. на хозяйственную работу на Украину. В феврале 1937 г., в бытность мою директором «Арсенала», Кировский РК КП (б) У г. Киева вынес мне выговор с занесением в личное дело за грубость и зажим самокритики, в связи с чем мною было подано заявление в Наркомат оборонной промышленности об освобождении от работы директора. Выговор этот снят Ленинским РК ВКП (б) г. Москвы. Перешел в систему цветных металлов, т. к. учился в Промакадемии по этой специальности»[799].

В Одесском университете С.Г. Вележев проучился лишь один семестр. Во втором семестре, после событий 9 января 1905 г., университет был закрыт из-за студенческих беспорядков. Осенью 1905 г., женившись на студентке Санкт-Петербургского медицинского института А.И. Селивановой, Вележев перевелся в Санкт-Петербургский университет, но был вынужден его покинуть ввиду стесненных финансовых условий. С 1913 по 1915 г. учился в Санкт-Петербургском горном институте до призыва в армию[800].

В листке по учету кадров С.Г. Вележева (1949 г.) указано, что в 1905–1917 гг. он состоял в РСДРП (меньшевиков). В большевистскую партию вступил в ноябре 1917 г., колебаний не было, в оппозициях не участвовал[801].

Однако в автобиографии (от 1 марта 1936 г.) он более подробно рассказал о своих идейных метаниях и сомнениях. Тем не менее, это не стало причиной репрессий по отношению к Сергею Георгиевичу. Он один из немногих первых лиц пограничной службы 1920–1930-х годов, кто дожил до преклонных лет.

Вот что он писал в автобиографии: «Еще в 1904 г. я начал читать нелегальную литературу и в начале 1905 г. сделался участником студенческого политического кружка. В Ленинградском университете я примкнул к меньшевикам, участвовал в собраниях этой организации, читал социал-демократическую литературу, но активной партийной работы до 1917 г. не вел никакой и никогда. К большевистским установкам относился отрицательно. Последнее обстоятельство и определило мою позицию в начале Февральской революции. В Омске образовалась тогда объединенная организация из большевиков, меньшевиков-интернационалистов и меньшевиков-оборонцев. Я примкнул к меньшевикам-интернационалистам, организация которых просуществовала формально до Октябрьской революции. Мое положение в партии определялось в 1917 г. следующими моментами. Большевики использовали меня как военного специалиста в Омске и как человека, связанного с казачеством и имевшего в то время влияние на последнее, держать которое в руках было необходимо. Большевики также оказали мне доверие избранием меня на 2-й съезд Советов. Я признал Советскую власть, но сам большевиком не сделался. Теперь об обстоятельствах, при которых я вступил в партию. Уходя в подполье, я формально не был большевиком. Когда в феврале 1920 г. партизанские отряды вступили в г. Хабаровск, то здесь образовалась партийная организация большевиков, в которую я вступил»[802].

Октябрьские события 1917 г. застали его в Омске. Привлекался к военному суду при правительстве Керенского с обвинением за разложение армии и пропаганду большевизма, но суд не состоялся, т. к. весь руководящий состав Омского военно-окружного суда во время корниловщины был арестован Омским ревкомом. Следствием Сергею Георгиевичу обвинение было предъявлено по пяти статьям (по трем ему грозила смертная казнь)[803].

В 1918 г. воевал против Семенова, чехословаков на Нижнеудинском и Манчьжурском фронтах, в подавлении белогвардейского восстания. По совместительству с 1921 г. был назначен членом Сибирского отделения Верховного трибунала (впоследствии Верховного суда). После демобилизации из рядов Красной армии в августе 1923 г. выехал в Москву, где ЦК ВКП (б) направил на работу в ОГПУ[804].

В 1925–1927 гг. работал в полпредстве СССР в Китае. Кроме того, находился в служебных командировках во Франции, Турции, Японии и Монголии в 1924–1929 гг. Владел французским, английским, немецким, украинским языками. С 1917 по 1937 г. избирался членом горсовета (гг. Омск, Киев, Харьков), облисполкома (гг. Омск, Киев), ЦИК Сибири (гг. Чита, Иркутск), ВУЦИК (г. Киев)[805].

С.Г. Вележев не был амбициозен. После 1929 г. его карьера покатилась вниз. В ряде случаев он сам был инициатором этого. По крайней мере, об этом свидетельствуют два его прошения об уходе с руководящих постов: с должности начальника ГУПО в декабре 1929 г. и с должности директора «Арсенала» в феврале 1937 г., что в определенной степени позволило Сергею Георгиевичу пережить сталинские репрессии. При этом он всегда оставался приверженцем коммунистических идей и патриотом своей Родины, добросовестно работающим на любой должности.

В 1957 г. он ушел на пенсию с должности старшего инженера по сбыту Главвольфрамредмета Министерства металлургической промышленности СССР. И хотя эта должность была не номенклатурной, ему, с учетом прежних заслуг, была назначена персональная пенсия союзного значения. Скончался в 1972 г. Похоронен в г. Москве (колумбарий Новодевичьего кладбища).

Сергей Георгиевич был награжден медалями «За трудовое отличие», «За трудовую доблесть», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «В память 800-летия Москвы».

Список работ, опубликованных в книгах 1–5 сборника

«Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов безопасности»

М.: Алгоритм, 2017; Книга 2. М.: Алгоритм, 2018; Книга 3. М.: Родина, 2019; Книга 4. М.: Алгоритм, 2020.

ИЗ ПРОШЛОГО К НАСТОЯЩЕМУ

Калганов А.М. Хроника двух столетий: законодательство о деятельности отечественных органов безопасности XIX–XX веков // 2017. Книга 1. С. 30–50.

Королев А.С. Концы и начала: К вопросу об истоках современных российских спецслужб // 2017. Книга 1. С. 8–30.

НА СТРАЖЕ ТРОНА

Бостан А.А. Японский след в первой русской революции // 2017. Книга 1. С. 126–146.

Кашин В.В. Жандармский ротмистр Ральцевич. 2019 // 2019. Книга 3. С. 71–80.

Кашин В.В. Как жандармский ротмистр Манжетный пренебрег требованиями пристойности брака // 2020. Книга 4. С. 119–126.

Кирмель Н.С. Бдительность граждан и борьба со шпионажем в Первую мировую войну // 2019. Книга 3. С. 101–108.

Кирмель Н.С. В годы Первой мировой…. // 2018. Книга 2. С. 143–174.

Лазарев В.И. В прифронтовой полосе Первой мировой… // 2020. Книга 4. С. 126–135.

Ларин Д.А. В огне 1914 года. Криптографическая война на море // 2019. Книга 3. С. 80–101.

Логинов А.И. Военная разведка и контрразведка Российской империи в 1890-е — 1902 гг. // 2018. Книга 2. С. 49–68.

Логинов А.И. «Стокгольмская охота» на Николая II: социалисты-революционеры против империи // 2019. Книга 3. С. 33–46.

Логинов А.И. Выбракованная секретная агентура Департамента полиции (1905–1911 гг.) // 2020. Книга 4. С. 43–91.

Логинов А.И. Жандармские мероприятия по охране высших лиц государства и обеспечению безопасности на железных дорогах российской провинции (1897–1917 гг.) // 2020. Книга 4. С. 91–119.

Логинов А.И. Департамент полиции против религиозно-политического сепаратизма и революционного движения в Российской империи в конце XIX — начале ХХ вв. // 2021. Книга 5. С. 9–21.

Лукьянчикова Л.В. Некоторые аспекты становления полиции безопасности Российской империи во второй половине XIX в. // 2020. Книга 4. С. 12–24.

Медведев С.В. О чем писал «Вестник полиции» в 1909–1910 гг. // 2020. Книга 4. С. 24–43.

Медведев С.В. Письма во власть: жалобы обывателей на действия полиции в 1911–1913 гг. // 2021. Книга 5. С. 21–32.

Овченко Ю.Ф. Надворный советник Зубатов и его философия «полицейского социализма» // 2019. Книга 3. С. 14–33.

Овченко Ю.Ф. Политический розыск в императорской России: методы и средства // 2018. Книга 2. С. 68–132.

Шубин Н.А. Органы безопасности Российской империи в нач. ХХ в. // 2017. Книга 1. С. 146–164.

Щербакова Е.И. «Неурожай от Бога, а голод от правительства». Департамент полиции и крестьянский мир // 2018. Книга 2. С. 132–143.

Щербакова Е.И. Органы безопасности российской империи XIX-нач. XX вв. // 2017. Книга 1. С. 51–126.

Яковлев Л.С. Зарождение и развитие в дореволюционной России отечественной контрразведки // 2018. Книга 2. С. 17–49.

Яковлев Л.С. Организация и деятельность отечественной контрразведки в Первой мировой войне (1914–1917 гг.) // 2019. Книга 3. С. 46–71.

НА ПЕРЕЛОМЕ ЭПОХ

Безродный К.Э. Омская чрезвычайная комиссия // 2020. Книга 4. С. 157–186.

Капчинский О.И. ВЧК в первый год существования: структура центрального аппарата // 2019. Книга 3. С. 109–131.

Кирмель Н.С. Борьба белогвардейской контрразведки с большевистским подпольем // 2019. Книга 3. С. 175–190.

Кирмель Н.С., Шинин О.В. Заговорщиков взяли с поличным // 2017. Книга 1. С. 213–220.

Кирмель Н.С. Карающий меч контрреволюции // 2017. Книга 1. С. 189–205.

Кирмель Н.С. Одиссея генерала Рябикова // 2017. Книга 1. С. 228–234.

Кирмель Н.С. «Дуэль» Особого отдела с колчаковской разведкой // 2017. Книга 1. С. 220–222.

Кирмель Н.С. Полковник Щучкин против «адъютанта его превосходительства» // 2019. 2017. Книга 1. С. 222–228.

Лукьянчикова Л.В. Организация и деятельность чрезвычайных комиссий при правительствах России в 1917 г.: историко-правовой аспект // 2021. Книга 5. С. 33–52.

Мамаев И.С. О ликвидации чекистами монархической организации // 2019. Книга 3. С. 147–156.

Мамаев И.С., Соколов А.С. Образование спецслужбы нового формата // 2017. Книга 1. С. 165–176.

Мамаев И.С. Кадры ВЧК: кто есть кто? // 2017. Книга 1. С. 176–189.

Мамаев И.С. После провалов польская разведка долго приходила в себя // 2017. Книга 1. С. 234–243.

Овченко Ю.Ф. Использование опыта тайной полиции императорской России в работе советских органов госбезопасности // 2018. Книга 2. С. 175–183.

Соколов А.С. Штрихи к портрету руководителя органов Всероссийской чрезвычайной комиссии // 2018. Книга 2. С. 183–201.

Седунов А.В. Псковский губернский отдел ВЧК в годы немецкой оккупации и Гражданской войны // 2018. Книга 2. С. 201–214.

Соколов А.С. Борьба органов Всероссийской чрезвычайной комиссии со спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности 2019 // Книга 3. С. 131–147.

Соколов А.С. Образование и организационное развитие Всероссийской чрезвычайной комиссии // 2021. Книга 5. С. 52–72.

Рыжиков А.В. Ликвидация банды Стулова-Юшко // 2019. Книга 3. С. 156–175.

Хандорин В.Г. Организация политического сыска при правительстве адмирала Колчака // 2019. Книга 3. С. 190–200.

Рыжиков А.В. Деятельность органов ВЧК — ОГПУ в отношении Русской православной церкви на Верхней Волге в 1918–1924 гг. // 2020. Книга 4. С. 136–147.

Седунов А.В. Организационная структура территориальных подразделений ОГПУ — НКВД в приграничных районах Северо-Запада в 1920–1930 гг. // 2020. Книга 4. С. 147–157.

Шинин О.В. Локкарт посвящал в свои планы… чекистов // 2017. Книга 1. С. 205–213.

ЩИТ И МЕЧ СТРАНЫ СОВЕТОВ

Андрусь О.А. Еще раз о репрессиях: мифы и реальность // 2017. Книга 1. С. 289–295.

Безродный К.Э. Роль местных органов ГПУ — ОГПУ в укреплении новой государственности в Сибири // 2021. Книга 5. С. 130–152.

Галицкий В.П. Организация и проведение операций по разоружению районов Северного Кавказа в 1920–1930 гг. // 2019. Книга 3. С. 201–220.

Ларин Д.А. Криптографическое противостояние между СССР и Финляндией в 1939–1944 гг. // 2020. Книга 4. С. 307–325.

Литвинов М.Ю. Бесценный опыт: операция «Трест» по-эстонски // 2017. Книга 1. С. 250–255.

Литвинов М.Ю. Как зарождалось искусство советской контрразведки // 2021. Книга 5. С. 109–116.

Логинов А.И. Проблема кадрового обеспечения Тамбовского ГПУ после восстания Антонова в 1922 г. // 2021. Книга 5. С. 82–97.

Макаренко К.В. Особенности развития оперативной обстановки на маньчжурском участке государственной границы Советского государства (1922–1932 гг.) // 2021. Книга 5. С. 152–164.

Матвеев О.К., Мерзляков В.М. «Азбука контрразведчика» // 2017. Книга 1. С. 244–250.

Матвеев О.К. Гуманитарная миссия или подрывная операция? // 2017. Книга 1. С. 255–261.

Мозохин О.Б. В борьбе с разведкой страны восходящего солнца (1920–1940 гг.) // 2017. Книга 1. С. 261–277.

Мозохин О.Б. Влияние Сталина на деятельность органов государственной безопасности // 2020. Книга 4. С. 187–206.

Мозохин О.Б. История создания ЦК Трудовой крестьянской партии // 2019. Книга 3. С. 230–261.

Мозохин О.Б. Масштаб политических репрессии в СССР (1918–1953 гг.) // 2017. Книга 1. С. 277–289.

Мозохин О.Б. На защите экономической безопасности государства в условиях НЭПа // 2018. Книга 2. С. 215–234.

Мозохин О.Б. Организация борьбы с фальшивомонетничеством // 2019. Книга 3. С. 220–230.

Мозохин О.Б. Финансирование деятельности ГПУ — ОГПУ // 2020. Книга 4. С. 206–241.

Рыжиков А.В. Подбор, расстановка и материальное положение кадров в органе ВЧК — ОГПУ в Иваново-Вознесенской губернии в период НЭП (1921–1928 гг.) // 2021. Книга 5. С. 73–82.

Сушко А.В., Василевский В.П. Сибирская школа по подготовке сотрудников ГПУ на транспорте в Омске // 2021. Книга 5. С. 116–130.

Терехов С.А. «Хожение по мукам» Михаила Стеценко. История одной операции крымских чекистов // 2021. Книга 5. С. 97–109.

Тихонов Ю.Н. Деятельность «разведки Коминтерна» в Афганистане (1920–1941) // 2018. Книга 2. С. 261–274.

Тихонов Ю.Н. Успешный дебют советской разведки на Памире (1921–1925) // 2018. Книга 2. С. 253–261.

Тужилин С.В. Госбезопасность в вооруженном конфликте у озера Хасан // 2019. Книга 3. С. 261–280.

Тужилин С.В. Органы госбезопасности и войска НКВД в вооруженном конфликте на реке Халхин-Гол // 2020. Книга 4. С. 289–306.

Тупицын О.М. Борьба ОГПУ-НКВД с военной эмиграцией 1920–1930-е гг. // 2018. Книга 2. С. 235–253.

Шатилов А.П. Военная контрразведка держит удар // 2017. Книга 1. С. 313–333.

Шерстнев Е.Е. ОГПУ и крестьянство: проблемы раскулачивания // 2017. Книга 1. С. 295–313.

Шинин О.В. Организация разведывательной деятельности органами безопасности на Дальнем Востоке в 1920–1941 гг. // 2020. Книга 4. С. 241–289.

В ГОДЫ ВОЕННОГО ЛИХОЛЕТЬЯ

Андрусь О.А. Радиоигры в рассекреченных документах органов безопасности // 2017. Книга 1. С. 357–363.

Верещагин В.В., Гордеев Н.В. Военная контрразведка Забайкалья в разгроме Квантунской армии и освобождении северо-востока Китая // 2020. Книга 4. С. 382–398.

Веригин С.Г. Деятельность разведывательно-диверсионных групп НКВД-НКГБ Карело-Финской ССР на Карельском фронте (1941–1944 гг.) // 2020. Книга 4. С. 326–346.

Веригин С.Г. Роль Судоплатова в организации разведывательно-диверсионной деятельности НКВД-НКГБ Карело-Финской ССР в 1941–1944 гг. // 2021. Книга 5. С. 182–204.

Галицкий В.П. Измена Родине в форме перехода на сторону врага и борьба с ней отечественных органов госбезопасности во фронтовых условиях (1941–1945 гг.) // 2021. Книга 5. С. 230–256.

Гашенко В.А. Исторический опыт проведения чекистско-войсковых операций в СССР в 1940-х гг. // 2021. Книга 5. С. 174–182.

Гашенко В.А. Участие советских органов госбезопасности в фильтрационной деятельности в годы Великой Отечественной войны (по материалам Западной Сибири) // 2020. Книга 4. С. 353–361.

Григоренко В.П. Органы безопасности в борьбе с бандитизмом и антисоветским вооруженным подпольем // 2017. Книга 1. С. 363–378.

Демидов А.М. Переродившиеся номенклатурные кадры ВКП (б) как фактор внутренних угроз безопасности советского тыла в годы Великой Отечественной войны // 2020. Книга 4. С. 346–353.

Демидов А.М. Спасти экономику: эвакуация и органы госбезопасности в 1941 году // 2017. Книга 1. С. 334–347.

Демидов А.М. Ценности и имущество приказано уничтожить // 2017. Книга 1. С. 347–357.

Кононов А.Б. О борьбе с деятельностью абвера в советском тылу: розыск и ликвидация немецкой диверсионно-разведывательной группы в Архангельской области в 1942 г. // 2021. Книга 5. С. 204–222.

Кононов А.Б. Противодействие органов госбезопасности разведывательной деятельности военных союзнических миссий Архангельской области в годы Великой Отечественной войны // 2019. Книга 3. С. 327–353.

Жданов С.А. Военная контрразведка Забайкалья в Маньчжурской стратегической наступательной операции // 2020. Книга 4. С. 372–382.

Кукарека А.Н. Истребители фашистов на подступах к столице // 2019. Книга 3. С. 320–327.

Ларин Д. А. Криптографы в битве за Москву // 2021. Книга 5. С. 165–174.

Литвинов М.Ю. Рейды по вражеским тылам в Прибалтике // 2017. Книга 1. С. 388–394.

Логинов А.И. Троснянский партизанский отряд: к вопросу «анатомии» партизанского движения в годы Великой Отечественной войны // 2019. Книга 3. С. 353–389.

Матвеев О.К. «Московский план» // 2017. Книга 1. С. 394–404.

Матвеев О.К. Николаевское подполье // 2017. Книга 1. С. 404–409.

Матвеев О.К. Резидент в Одессе сообщает … // 2017. Книга 1. С. 409–416.

Мусин Ф.С., Логачев М.С. Особенности агентурно-оперативной, разведывательной и зафронтовой работы пограничных войск НКВД по охране тыла Действующей Красной армии в годы Великой Отечественной войны (1941–1942 гг.) // 2021. Книга 5. С. 222–230.

Попов А.Ю. Деятельность органов госбезопасности в тылу страны и на освобожденной от оккупантов территории // 2019. Книга 3. С. 304–320.

Попов А.Ю. Диверсионная деятельность органов госбезопасности СССР на коммуникациях и объектах жизнедеятельности противника // 2018. Книга 2. С. 291–307.

Попов А.Ю. Контрразведка в тылу врага // 2017. Книга 1. С. 416–429.

Попов А.Ю. О.К. Матвеев. Контрразведывательное обеспечение безопасности войск Красной Армии // 2019. Книга 3. С. 286–304.

Попов А.Ю. Ликвидации и похищения нацистских сановников и предателей Родины // 2018. Книга 2. С. 307–319.

Попов А.Ю. Ликвидировать гауляйтера // 2017. Книга 1. С. 429–439.

Попов А.Ю. Реорганизация органов госбезопасности СССР в годы войны // 2019. Книга 3. С. 281–286.

Попов А.Ю. Спецназ за линию фронта // 2017. Книга 1. С. 378–388.

Пронин А.О. Здесь ковалась победа: незримый фронт в глубоком тылу // 2020. Книга 4. С. 361–372.

Шашерин М.А. Деятельность военно-морской контрразведки Северного флота в годы Великой Отечественной войны // 2018. Книга 2. С. 275–291.

ПРОТИВНИК

Галицкий В.П. Разоблачение отечественными органами безопасности военных преступников среди военнопленных в лагерях НКВД — МВД СССР (1941–1956 гг.) // 2020. Книга 4. С. 429–479.

Кашин В.В. Агент «Джон» на службе военной разведки Франции (1919–1920 гг.) // 2021. Книга 5. С. 439–454.

Логинов А.И. «Игра вдолгую»: белая эмиграция и западные спецслужбы в борьбе против Советской России на Северо-Западе и в Финляндии // 2021. Книга 5. С. 474–504

Токарев М.Л. Подделка советских рублей гитлеровским спецслужбами: мифы и реальность // 2020. Книга 4. С. 399–429.

Тужилин С. В., Машко В.В. Опыт использования военно-политическим руководством стран Оси русских диаспор за рубежом // 2021. Книга 5. С. 454–474.

ОРГАНЫ БЕЗОПАСНОСТИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ХХ СТОЛЕТИЯ

Анисимов О.В., Григоренко В.П. Противостояние: органы государственной безопасности против западных разведок (1944–1956 гг.) // 2018. Книга 2. С. 356–372.

Бернев С.К. От реабилитации преступников до фальсификации истории органов госбезопасности — один шаг // 2021. Книга 5. С. 315–327.

Григоренко В.П. Вооруженное националистическое подполье в западных регионах СССР: силовые способы борьбы (1944–1956 гг.) // 2019. Книга 3. С. 417–437. С. 417–437.

Григоренко В.П. Капкан: органы государственной безопасности против вооруженного националистического подполья // 2018. Книга 2. С. 338–356.

Григоренко В.П., Анисимов О.В. Сталинское законодательство как основа борьбы органов госбезопасности с вооруженным националистическим подпольем на заключительном этапе великой отечественной войны и в послевоенное время // 2019. Книга 3. С. 407–417.

Григоренко В.П., О.В. Анисимов. Явка с повинной: органы госбезопасности в идеологических и репрессивных компаниях советской власти по дезорганизации вооруженного националистического подполья (1944–1956 гг.) // 2019. Книга 3. С. 390–407.

Демидов А.М., Пожаров А.И. Генерал Е.П. Питовранов: интеллектуал разведки и контрразведки // 2017. Книга 1. С. 470–501.

Демидов А.М. Участие органов государственной безопасности СССР в борьбе с эпидемиями в мирное время // 2021. Книга 5. С. 431–438. С. 431–438.

Лазарев В.И. От Бровар до Потсдама. Из истории органов военной контрразведки (1941–1994 гг.) // 2017. Книга 1. С. 512–524.

Литвинов М.Ю. Тайная война в янтарном крае (борьба с националистическими формированиями на территории Прибалтики в 1944–1956 гг.) // 2018. Книга 2. С. 372–404.

Макаренко К.В., Мусин Ф.С. Пограничная разведка в Афганистане (1980–1989 гг.) // 2019. Книга 4. С. 486–491.

Макаренко К.В., Макаров Е.А. Специальные подразделения пограничных войск КГБ СССР на этапе вывода из Афганистана (1988–1989) // 2021. Книга 5. С. 348–355.

Матвеев О.К., Мерзляков В.М. Лубянка против Пентагона // 2017. Книга 1. С. 440–447.

Матвеев О.К., Мерзляков В.М. «Профессор контрразведки» // 2017. Книга 1. С. 501–512.

Мозохин О.Б. Борьба органов государственной безопасности с националистическим подпольем в республиках Прибалтики // 2018. Книга 2. С. 320–338.

Мозохин О.Б., Сафонов В.Н. Инициативник из НИИ // 2021. Книга 5. С. 385–401.

Мозохин О.Б., Сафонов В.Н. «Оборотень» из ГРУ // 2021. Книга 5. С. 371–385.

Мусин Ф.С., Горшнев П.М. Исторический опыт борьбы советских органов государственной безопасности и пограничных войск с вооруженным националистическим подпольем в 1940-е — 1950-е гг. // 2019. Книга 4. С. 480–486.

Нэх В.Ф. К вопросу о создании первых специальных антитеррористических подразделений в составе КГБ при Совете Министров СССР // 2019. Книга 4. С. 491–500.

Пожаров А.И., Чекан Г.А. Л.П. 114 дней Лаврентия Берия // 2017. Книга 1. С. 447–459.

Пожаров А.И. Берлинский кризис: жаркое лето 1953 года // 2017. Книга 1. С. 459–470.

Пожаров А.И. «Холодная война» как основной фактор влияния на внешнюю разведку СССР // 2021. Книга 5. С. 355–371.

Попов В.И. По материалам уголовных дел… // 2021. Книга 5. С. 327–381.

Роднов В.С., Унгуштаев О.П. Физическая подготовка и спорт в образова тельных учреждениях органов госбезопасности СССР // 2019. Книга 3. С. 462–472.

Середа В.Н. На советско-китайской границе // 2021. Книга 5. С. 281–315.

Топорков В.М. Тайные операции КГБ в Кабуле // 2017. Книга 1. С. 524–535.

Топорков В.М. Участие советников КГБ СССР в организации деятельности афганских органов безопасности в период советского военного присутствия в Афганистане (1979–1991 гг.) // 2018. Книга 2. С. 404–432.

Хлобустов О.М. Роль спецслужб США и СССР в информационной войне в 1940–1980-х гг. // 2019. Книга 3. С. 437–450.

Хлобустов О.М. Председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов // 2020. Книга 4. С. 500–515.

Хлобустов О.М. Роль разведки и контрразведки в Карибском кризисе // 2021. Книга 5. С. 401–422.

Хлобустов О.М. Генерал Серов и «Тайные дневники первого председателя КГБ» // 2021. Книга 5. С. 422–431.

Шатилов А.П. Ю.В. Андропов: программа реформ и ее перспектива // 2019. Книга 3. С. 450–462.

Филипповых Д.Н. Под зорким оком контрразведки // 2021. Книга 5. С. 257–281.

МЕТОДОЛОГИЯ. ИСТОРИОГРАФИЯ. ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ

Андрусь О.А. О некоторых документах органов безопасности в годы Великой Отечественной войны // 2018. Книга 2. С. 478–485.

Блинова В.В., Шатилов А.П. НКВД СССР в период Великой Отечественной войны в контексте историографии (по материалам Южноуральского региона) // 2021. Книга 5. С. 505–518.

Демидов А.М. Историография деятельности территориальных органов государственной безопасности СССР в сфере военной экономики // 2018. Книга 2. С. 448–455.

Демидов А.М. Исторические источники о деятельности территориальных органов государственной безопасности СССР в сфере военной экономики в 1941–1945 гг. // 2018. Книга 2. С. 455–462.

Дюков А.Р. Оценка допустимости использования следственных показаний НКВД в современной историографии // 2019. Книга 3. С. 518–528.

Кирмель Н.С., Пожаров А.И. О преемственности дореволюционных и советских органов безопасности: поиски новых подходов // 2019. Книга 3. С. 473–483.

Кирмель Н.С. Историография белогвардейских спецслужб // 2019. Книга 3. С. 483–492.

Литвинов М.Ю. Фальсификация истории Прибалтики и деятельности органов госбезопасности СССР в Латвии, Литве и Эстонии в современной прибалтийской историографии // 2019. Книга 3. С. 492–518.

Литвинов М.Ю. Источниковедческие проблемы изучения борьбы советских органов госбезопасности с прибалтийскими спецслужбами и националистическими формированиями в первой половине ХХ в. // 2020. Книга 4. С. 584–596.

Мерзанова А.В. Апологетическое и объективно-реалистическое направления в отечественной историографии деятельности органов государственной безопасности по защите общественно-политического строя СССР // 2021. Книга 5. С. 519–522.

Мерзанова А.В. Изучение диссидентского движения в СССР в отечественной историографии (по материалам диссертационных исследований) // 2020. Книга 4. С. 557–565.

Мерзанова А.В. Критическое направление в отечественной историографии деятельности органов государственной безопасности по защите общественно-политического строя СССР в 1967–1991 гг. // 2020. Книга 4. С. 565–573.

Овченко Ю.Ф. О начале становления оперативно-розыскной деятельности полиции царской России // 2020. Книга 4. С. 516–531.

Попов А.Ю. Историография зафронтовой деятельности советских органов госбезопасности в годы Великой Отечественной войны // 2018. Книга 2. С. 462–470.

Попов А.Ю. Источниковая база деятельности советских органов госбезопасности в тылу противника в годы Великой Отечественной войны // 2018. Книга 2. С. 470–478.

Соколов А.С. Критический подход к деятельности Всероссийской чрезвычайной комиссии при СНК РСФСР в современной историографии // 2020. Книга 4. С. 531–546.

Шатилов А.П. Историография деятельности органов советской военной контрразведки в 1941–1945 гг. // 2018. Книга 2. С. 433–448.

ВОСПОМИНАНИЯ. СООБЩЕНИЯ. ИНТЕРВЬЮ

Амельченко К.А. Военная контрразведка в борьбе с криминалом // 2020. Книга 4. С. 613–616.

Базылин С.О. Первый начальник Академии госбезопасности // 2021. Книга 5. С. 553–562.

Бандурин С.Г. Один из девяти // 2021. Книга 5. С. 605–611.

Безродный К.Э., Е.Н. Журавлев. Из воспоминаний Я.Я. Веверса // 2020. Книга 4. С. 584–596.

Бойков Ю.Д. Агент «Иванов» из города металлургов // 2019. Книга 3. С. 565–589.

Верещагин В.И. 85 лет военной контрразведке в Забайкалье // 2020. Книга 4. С. 596–607.

Верещагин В.И. Российскую спецслужбу должны уважать друзья и бояться недруги // 2020. Книга 4. С. 624–629.

Долгополов Н.М. Она была живой легендой // 2018. Книга 2. С. 486–545.

Елисеева М.А. Из когорты создателей особой школы контрразведки // 2020. Книга 4. С. 629–638.

Кирмель Н.С. Командировка в шесть веков назад // 2018. Книга 2. С. 564–574.

Кононов А.Б. «Момент истины» контрразведчика и писателя Федора Абрамова // 2020. Книга 4. С. 574–584.

Кукарека А.Н. Вся жизнь — Отечеству! // 2021. Книга 5. С. 590–605.

Мозохин О.Б., Борисёнок Ю.А. Неизвестная повесть Вячеслава Менжинского // 2019. Книга 3. С. 529–565.

Попов А.Ю. Форпост на западной границе — Белосток // 2018. Книга 2. С. 545–564.

Середа В.Н. Военные контрразведчики в пограничных войсках в Афганистане // 2021. Книга 5. С. 562–590.

Соловьев А.В. «Берите пример с русских…» // 2020. Книга 4. С. 607–613.

Телегуев Е.А. Три тетради диверсанта «Неуловимых» // 2021. Книга 5. С. 523–546.

Токарев М.Л. Павел Бондаренко — автор первых памятников советским разведчикам // 2021. Книга 5. С. 546–553.

Туринский В.И. Пылесос со взрывчаткой — в подарок жене // 2020. Книга 4. С. 616–624.

Примечания

1

Минкина О. Жандарм и цадики. Капитан Васильев в поисках российского Бар-Кохбы // Лехаим. 2008. № 5 (193).

2

Гордин Я.А. Дело о масонском заговоре, или мистики и охранители. М.: Вита Нова, 2015.

3

Державин Г.Р. Мнение о евреях // Сочинения. Т. VII. СПб., 1876. С. 254.

4

Хижая Т. Движение иудействующих в России во второй половине XIX в.: слагаемые успеха // Религиоведение. 2007. № 1. С. 49–59.

5

Мальшинский А.П. Обзор социально-революционного движения в России. СПб., 1880; Татищев С.С. История социально-революционного движения в России: 1861–1881. СПб., 1887; Лопухин А.А. Сионизм. Исторический очерк его развития: записка, составленная в Департамент полиции. СПб., 1903; Климович Е.К. Обзор революционного движения. СПб.: Особый отдел Департамента полиции; машинопис. текст, без тит. л. и обл., 1909; Рожанов Ф.С. Записки по истории революционного движения: для курсов при штабе Отдельного корпуса жандармов. 1912–1913 г. СПб., 1913.

6

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1129. Оп. 1. Д. 687. Л. 8.

7

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 253. Д. 5. Л. 148.

8

Государственный архив Липецкой области (ГАЛО). Ф. 184. Оп. 1. Д. 65. Л. 92.

9

American Jewish Committee. Special Articles (1906–1907) // American Jewish Year Book (1906–1907). Jewish Publication Society. P. 47.

10

Войтоловский Л. Н. Всходил кровавый Марс: по следам войны. М.: Воениздат, 1998.

11

Костырченко Г. В. Выбор. О книге Олега Будницкого «Российские евреи между белыми и красными (1917–1920)». М.: РОССПЭН, 2005.

12

Klier J. Russians, Jews, and the Pogroms of 1881–1882. Cambridge University Press, 2011 p.xiv, 58.

13

Klier J. Why Were Russian Jews not Kaisertreu? // Ab Imperio. 2003. № 3. S. 561–562.

14

ГАЛО. Ф. 184. Оп. 1. Д. 74. Л. 30 об.

15

Нечволодов А.Д. От разорения к достатку. СПб., 1906. А.Д Нечволодовым были изданы книги: Русские деньги. СПб., 1907; Сказания о Русской земле. Т. 1–4. СПб., 1913; Император Николай II и евреи. Очерк о русской революции и её связях со всемирной деятельностью современного иудаизма, Николай II и евреи. Париж: E. Chiron, 1924.

16

ГАЛО. Ф. 184. Оп. 1. Д. 65. Л. 52–53 об.

17

Там же. Д. 74. Л. 29.

18

Там же. Д. 65. Л. 72 об.

19

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 71. Д. 58.

20

Война и евреи. СПб., 1912.

21

Там же. С. 282.

22

ГАЛО. Ф. 67. Оп. 1. Д. 1. Л. 6, 12.

23

Логинов А.И. Военная разведка и контрразведка Российской империи в 1890-е — 1902 гг. // Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. М.: Алгоритм, 2018. Кн. 2. С. 49–68.

24

Логинов А.И. «Стокгольмская охота» на Николая II: социалисты-революционеры против империи // Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. М.: Родина, 2019. Кн. 3. С. 44–45.

25

ГАЛО. Ф. 184. Оп. 1. Д. 65. Л. 37.

26

Там же. Л. 61, 71, 72 об., 78.

27

Там же. Л. 78.

28

Записки о причинах происхождения подпольного революционного движения в России. С. 4–5.

29

Там же. С. 81.

30

ГАЛО. Ф. 184. Оп. 1. Д. 65. Л. 86.

31

Там же.

32

Медведев С.В. Эксперимент Зубатова. Легализация рабочего движения в первые годы ХХ в. М., 2018. С. 337–338.

33

ГАРФ. Ф. 63. Оп. 31. Д. 57. Л. 75.

34

Там же. Л. 125.

35

Там же. Ф. 102. Оп. 226. Д. 5 ч. 22. Т. 1. Л. 77 об.

36

Там же. Ф. 63. Оп. 31. Д. 44. Л. 34.

37

Там же. Л. 189.

38

Там же. Л. 276.

39

Там же. Л. 164.

40

Там же. Л. 206.

41

Там же. Л. 212.

42

Там же. Ф. 102. Оп. 106. Д. 29 т. 2. Л. 145.

43

Там же. Л. 150.

44

Там же. Оп. 239. Д. 157. Л. 394.

45

«Мы исстрадались без власти, и ждем от Вас защиты от всех постигших нас бед, от произвола крамольников». Письма московскому генерал-губернатору Ф.В. Дубасову. 1905–1906 гг. // Исторический архив. 2020. № 2. С. 144.

46

ГАРФ. Ф. 63. Оп. 33. Д. 44. Л. 113.

47

Омельянчук И.В. Провинциальная контрреволюция: Шуйский союз православных людей // Российская история. 2019. № 5. С. 163.

48

ГАРФ. Ф. 63. Оп. 33. Д. 44. Л. 61–62.

49

Там же. Ф. 102. Оп. 106. Д. 29 Т. 2. Л. 304.

50

Иванов А.А. Пламенный реакционер Владимир Митрофанович Пуришкевич. СПб, 2020. С. 226.

51

ГАРФ. Ф. 63. Оп. 33. Д. 44. Л. 140.

52

Там же. Оп. 32. Д. 37. Л. 2.

53

Там же. Л.12.

54

Гейфман А. Революционный террор в России. 1894–1917. М., 1997. С. 32.

55

ГАРФ. Ф. 63. Оп. 32. Д. 37. Л. 16.

56

Сборник Указов и Постановлений Временного правительства: Выпуск 1. 27 февраля — 5 мая 1917 г. Пг., 1917. С. 266.

57

Куприянов М.И. Деятельность Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства (март — октябрь 1917 г.): дис. … канд. ист. наук. М., 2006. С. 39–43.

58

Покровский А. Задачи момента // Юридический вестник. 1917. Кн. XVII (I). С.5.

59

Из журнала заседания Временного правительства о соблюдении им всех денежных и других обязательств царского правительства. 1917. 4 марта; Постановление Временного правительства о возложении обязанностей губернаторов и уездных исправников на председателей губернских и уездных управ и сохранении на местах старого административного аппарата. 1917. 4 марта; Циркулярная телеграмма заместителя министра внутренних дел С.Д. Урусова комиссарам Временного правительства об охране частной земельной собственности. 1917. 3 апреля // Великая Октябрьская социалистическая революция. Документы и материалы. С.421–422, 451.

60

Варфоломеев Ю.В. Деятельность Чрезвычайной следственной комиссии в контексте политико-правовой доктрины Временного правительства (историко-правовой аспект) // Государство и право. 2012. С. 88; Верещагина А.В. О значении некоторых правовых феноменов в переходный период: по страницам юридических публикаций 1917 года (февраль — октябрь) // Судебная власть и уголовный процесс. 2017. № 3. С.56.

61

Кистяковский Б.А. Непрерывность правового порядка // Юридический вестник. 1917. Кн. XVII (I). С.7–10.

62

О чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так и военного морского ведомств: Положение от 12 марта 1917 г. // Вестник Временного правительства. 1917. 12 марта.

63

Варфоломеев Ю.В. Николай Константинович Муравьев: научная биография: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Саратов, 2007. С. 27.

64

Ливчак Б.Ф. Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства глазами А.А. Блока // Вопросы истории. 1977. № 2. С. 112.

65

Куприянов М.И. Деятельность Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства (март — октябрь 1917 г.): дис. … канд. ист. наук. М., 2006. С. 51.

66

Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. М.-Л.: Гос. из-во, 1925. Т. 2. С. 337–440.

67

Допрос А.В. Герасимова 26 апреля 1917 г. // Там же. Л.: Гос. из-во, 1925. Т. 3. С. 2–26.

68

Союз русского народа. По материалам Чрезвычайной следственной комиссии. Сост. А. Черновский. М.-Л.: Гос. изд-во, 1920. С. 20.

69

Лукоянов И.В. Наказанные без вины: Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства и ее подследственные // Власть, общество и реформы в России в XIX — начале ХХ в.: исследования, историография, источники. СПб., 2009. С. 227.

70

Там же. С. 227–228.

71

Падение царского режима… Л.: Гос. изд., 1924. Т.1. С. ХХIV.

72

Дополнение к Положению «О чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданского, так и военного морского ведомств»: Постановление Временного правительства от 12 мая 1917 г. // Вестник Временного правительства. 1917. 10 июня.

73

Дело провокатора Малиновского: Материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Сборник документов. М.: Республика, 1992.

74

Куприянов М.И. Указ. соч. С. 39–43.

75

Варфоломеев Ю.В. Разработка уголовно-правовых положений об ответственности за государственные преступления чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства (историко-правовой анализ опыта модернизации права в России) // Вестник Тюменского государственного университета. 2012. № 3. С.231–236.

76

ГА РФ. Ф. 1467. Оп.1. Д. 972.

77

Падение царского режима… М.: Гос. из-во, 1926. Т.6. С. 176–178, 201–205.

78

Союз русского народа… С. 20.

79

Коренев С.А. Чрезвычайная комиссия по делам о бывших министрах // Архив русской революции. Т. VII. Берлин, 1922. С. 16.

80

Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Стенографический отчет. Заседания 12–24 июня 1917 г. М.-Л., 1931. Т.2. С. 44–48.

81

Варфоломеев Ю.В. Разработка уголовно-правовых положений об ответственности за государственные преступления чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства… С.231–236.

82

О согласовании Свода законов с издаваемыми Временным правительством постановлениями: Постановление Временного Правительства от 1 июля 1917 г. // Вестник Временного правительства. 1917. 20 августа.

83

Варфоломеев Ю.В. Итоги деятельности Всероссийской Чрезвычайной комиссии Временного правительства // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. 2012. № 2. С. 21–26.

84

Вестник Временного правительства. 1917. 1 августа.

85

Вестник Временного правительства. 1917. 10 августа.

86

Вестник Временного правительства. 1917. 6 сентября.

87

Вестник Временного правительства. 1917. 14 сентября.

88

Вестник Временного правительства. 1917. 1 августа, 17 августа, 5 сентября, 5 октября.

89

О принятии мер против лиц, угрожающих обороне государства, его внутренней безопасности и завоеванной революцией свободе: Постановление Временного правительства от 2 августа 1917 г. // Вестник Временного правительства. 1917. 10 августа.

90

Об изменении 100 и 101 статей Уголовного Уложения. (Свод законов. том 15, изд. 1909 г.): Постановление Временного правительства от 4 августа 1917 г. // Вестник Временного правительства. 1917. 10 августа.

91

О наказании для виновных в публичном призыве к убийству, разбою, грабежу, погромам и другим тяжким преступлениям: Постановление Временного правительства от 6 июля 1917 г.; О предоставлении Петроградскому военному генерал-губернатору чрезвычайных полномочий в отношении печати: Постановление Временного правительства от 1 сентября 1917 г. // Вестник Временного правительства. 1917. 1 сентября, 24 сентября.

92

О передаче кож в распоряжение государства: Постановление Временного правительства от 16 сентября 1917 г.; Об изменении норм потребления хлебных продуктов: Приказ министра продовольствия от 28 сентября 1917 г. // Вестник Временного правительства. 1917. 10 сентября; 20 сентября, 28 сентября, 4 октября.

93

В Чрезвычайной следственной комиссии // Вестник Временного правительства. 1917. 26 сентября.

94

Вестник Временного правительства. 1917. 8, 10, 11 октября.

95

Руднева С.Е. Предпарламент: октябрь 1917 г.: опыт исторической реконструкции. М.: Наука, 2006. С. 236.

96

Там же. С. 237.

97

Об образовании Рабочего и Крестьянского правительства: Декрет Второго Всероссийского съезда Советов от 26 октября 1917 г.; О созыве Учредительного собрания в назначенный срок: Постановление Правительства от 27 октября 1917 г. // Декреты Советской власти. Т. I. (25 октября 1917–16 марта 1918 гг.). М., 1957. С. 7, 18, 20, 25–26.

98

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: Энциклопедический справочник. М.: Большая Российская Энциклопедия, 1992. URL: http:// dic.academic.ru (дата обращения: 12.12. 2020).

99

История государства и права России: Учебник/ В.М.Клеандрова, Р.С.Мулукаев [и др.]; 2-е изд., перераб. и доп. М., 2008. С.264–265.

100

Леонов С.В. Роспуск Петроградского ВРК и создание ВЧК в 1917 г. // Вопросы истории. № 11. 2013. С. 39. C. 38–52.

101

О принятии решительных мер к искоренению спекуляции и саботажа: Предписание СНК Военно-революционному комитету от 10 ноября 1917 г. // Декреты Советской власти. Т. 1. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г. М., 1957 // Библиотека исторического факультета МГУ. URL: http:// www. hist. msu.ru (дата обращения: 02.12. 2020).

102

Соколов А. С. От Петроградского Военно-революционного комитета к Всероссийской чрезвычайной комиссии // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: История и политические науки 2019. № 2. С. 135–137.

103

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: Энциклопедический справочник. М., 1992. URL: http:// dic.academic.ru (дата обращения: 12.12. 2020).

104

Леонов С.В. Указ. соч. С. 41.

105

О взаимоотношениях ВЦИК и СНК: Наказ от 17 ноября 1917 г. // Декреты Советской власти. Т. 1. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г. М., 1957 // Библиотека исторического факультета МГУ. URL: http:// www. hist. msu.ru (дата обращения: 02.12.2020).

106

О суде: Декрет СНК от 22 ноября 1917 г. // Декреты Советской власти. Т. 1. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918 г. М., 1957 // Библиотека исторического факультета МГУ. URL: http:// www. hist. msu. ru (дата обращения: 02.12.2020).

107

Демьянов А. Записки о подпольном Временном правительстве // Архив русской революции. Т. VII. Берлин, 1922. С. 35–48.

108

Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии, 1917–1922. Сборник документов. М., 1958. С. 84.

109

Леонов С.В. Указ. соч. C. 43.

110

Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии… С. 86.

111

Сидорчик А. Когда Феликс не был железным. Как начиналась история ВЧК // Аргументы и факты. 2014. 20 декабря.

112

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: Энциклопедический справочник. М.: Большая Российская Энциклопедия, 1992. URL: http:// dic.academic.ru (дата обращения: 12.12.2020).

113

Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии 1917–1921 гг. Сборник документов. М., 1958. С. 10–11; Петроградский военно-революционный комитет. Документы и материалы. В 3 т. М.: Издательство «Наука», 1966. Т. 1. С. 351.

114

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М.: Политиздат, 1969. Т. 33. С. 42, 90–91.

115

Там же. Т. 38. С. 386–387.

116

Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии 1917–1921 гг. С. 26–27.

117

Ломов В.С. Военно-следственная комиссия Петроградского ВРК // Правоведение. 1978. № 6. С. 109.

118

Петроградский военно-революционный комитет… Т. 2. С. 60, 86.

119

Там же. С. 433.

120

Зданович А.А. Продукт революционного экспромта (к вопросу о создании Всероссийской чрезвычайной комиссии) // Вестник Владимирского государственного университета. 2017. № 4(16). С. 18.

121

Там же. С. 18–19.

122

В.И. Ленин и ВЧК: Сборник документов (1917–1922 гг.). М.: Политиздат, 1987. С. 158.

123

Первые Декреты Советской власти. М., 1957. Т. 1. С. 115–19, 124–126.

124

Петроградский военно-революционный комитет… Т. 3. С. 232.

125

Там же. Т. 2. С. 32, 126, 142, 151, 254–255.

126

Там же. С. 10, 11, 274.

127

Там же. Т. 3. С. 5.

128

Там же. С. 169.

129

Там же. С. 431.

130

Первые Декреты Советской власти. Т. 1. С. 102.

131

Демидов А.М. Петроградский военно-революционный комитет — первый орган советской власти по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Октябрь — декабрь 1917 г. // Россия в условиях кризисов XIX–XX веков. Сборник статей Международной научно-практической конференции, посвященной 100-летию Русской революции 1917 г. и 75-летию начала Сталинградской битвы. В 2 т. Оренбург, 2017. Т.1. С. 160.

132

Зданович А.А. Продукт революционного экспромта. С. 78–79; Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. Справочник. М.: МФД, 2003. С. 302.

133

Петроградский военно-революционный комитет… Т. 3. С. 5.

134

Там же. С. 257.

135

Демидов А.М. Указ. соч. С. 160.

136

Капчинский О.И. Гвардейцы Ленина. Центральный аппарат ВЧК: структура и кадры. М.: Крафт+, 2014. С. 44.

137

Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии 1917–1921 гг. С. 78.

138

В.И. Ленин и ВЧК. С. 25–26.

139

Архив ВЧК: Сборник документов. М.: Кучково поле, 2007. С. 155; В.И. Ленин и ВЧК. С. 36.

140

Ф.Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ. 1917–1926 / сост. А.А. Плеханов, А.М. Плеханов. М.: Междунар. фонд «Демократия»: Материк, 2007. С. 12.

141

Архив ВЧК… С. 150, 153; Капчинский О.И. Указ. соч. С. 49.

142

Из истории войск ВЧК и пограничной охраны (документы и материалы 1917–1921). М.: Военное издательство МО СССР, 1958. С. 25.

143

Архив ВЧК… С. 169.

144

Архив ВЧК… С. 175–178; Ф.Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ… С. 27.

145

Лубянка: Органы ВЧК — ОГПУ — НКВД — НКГБ — МГБ — МВД — КГБ. 1917–1991: справочник. М.: МФД, 2003. С. 307–310.

146

Архив ВЧК… С. 156–157.

147

Мамаев И.С., Соколов А.С. Образование спецслужбы нового формата // Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. М.: Алгоритм, 2017. С. 170.

148

Кашин В.В. Феномен создания органов госбезопасности на Нижнетагильском заводе в 1918 году // Органы государственной безопасности на защите Отечества. Одиннадцатые уральские военно-исторические чтения, посвященные 100-летию Управления ФСБ России по Свердловской области: сборник научных статей. Екатеринбург: Издательство «Сократ», 2018. С. 120–125; Кирмель Н.С., Шинин О.В. Красные против белых. Спецслужбы в Гражданской войне 1917–1922. М.: Вече, 2016. С. 57–58.

149

Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ… С. 314–315.

150

Капчинский О.И. Указ. соч. С. 83

151

Архив ВЧК… С. 191, 198.

152

Там же. С. 184.

153

Отчет ВЧК за четыре года деятельности. Организационная часть / Издание ВЧК — ОГПУ. М., 1922. С. 37.

154

Отчет ВЧК за четыре года деятельности… С. 65–66; Ф.Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ… С. 43–44.

155

Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии. 1917–1921: сборник документов. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1958. С. 158.

156

Кирмель Н.С., Шинин О.В. Указ. соч. С. 374.

157

ГАРФ. Ф. 353. Оп. 2. Д. 3. Л. 170; Оп 3. Д. 393. Л. 23–24; Д. 438. Л. 9; Оп. 4. Д. 228. Л. 6.

158

Там же. Ф. 130. Оп. 2. Д. 91. Л. 2–33.

159

Там же. Ф. 393. Оп. 6. Д. 109. Л. 1–3об.

160

Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии… С. 199.

161

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 201. Л. 1–1об.

162

Ф.Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ… С. 76.

163

Архив ВЧК… С. 277.

164

Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии… С. 203–204; Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ… С. 319–320.

165

Архив ВЧК… С. 294.

166

В.И. Ленин и ВЧК. С. 141–142.

167

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 76. Оп. 3. Д. 39. Л. 2–3.

168

В.И. Ленин и ВЧК. С. 107; Леонов С.В. Рождение советской империи: государство и идеология 1917–1922 гг. М.: Диалог-МГУ, 1997. С. 254.

169

В.И. Ленин и ВЧК. С. 87–88.

170

ГАРФ. Ф. 353. Оп. 3. Д. 426; Центральный государственный архив Московской области (ЦГАМО). Ф. 4619. Оп. 2. Д. 140. Л. 2.

171

Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии… С. 232.

172

В.И. Ленин и ВЧК. С. 119; ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 176. Л. 418.

173

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 94. Д. 176. Л. 418.

174

Там же. Оп. 95. Д. 106. Л. 100.

175

РГВА. Ф. 16011. Д. 9. Л. 8.

176

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 2. Д. 159. Л. 52–66; Д. 160. Л. 29–30.

177

Кирмель Н.С., Шинин О.В. Указ. соч. С. 67.

178

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 93. Д. 201. Л. 142–142об.

179

Кирмель Н.С., Шинин О.В. Указ. соч. С. 375.

180

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 42. Л. 34–36.

181

Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии… С. 409.

182

Пограничные войска СССР. 1918–1928: сборник документов и материалов. М.: Изд. «Наука», 1973. С. 164.

183

ГАРФ. Ф. 353. Оп. 4. Д. 1. Л. 121–121об.

184

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 149. Л. 30.

185

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 8. Д. 5. Л. 4об.

186

Политбюро и органы государственной безопасности / сост. О.Б. Мозохин. М.: Кучково поле, 2017. С. 119.

187

Отчет ВЧК за четыре года деятельности. С. 223–257, 270.

188

Лацис М.И. (Судрабс). Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. М.: Гос. изд-во, 1921. С.10.

189

Ленин В.И. Полн. Собр. соч. Т.37. С.173.

190

Ф.Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ… С. 110.

191

Государственный архив Ивановской области (ГАИО). Ф.П–2. Оп. 4. Д.14. Л. 9 (об).

192

Там же. Оп. 2. Д. 137. Л.19.

193

6 февраля 1922 года ВЦИК РСФСР принял декрет «Об упразднении Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и о правилах производства обысков, выемок и арестов», а также утвердил «Положение о Государственном политическом управлении» и «Положение о губернских и областных отделах Госполитуправления».

194

Архив УФСБ Ивановской области (АУФСБИО). Протоколы заседаний Иваново-Вознесенского губотдела ГПУ. Л. 35 (об).

195

Отчет Иваново-Вознесенского губернского исполнительного комитета XII губернскому съезду советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов и губернского экономического совещания Совету Труда и Обороны. Иваново-Вознесенск, 1922.

196

АУФСБ ИО. Протоколы заседаний Иваново-Вознесенского губотдела ГПУ. 1922. Л. 35 об.

197

ГАИО. Ф. Р–33. Оп.1. Д. 647. Л. 57.

198

Там же. Ф. Р–2. Оп.5. Д. 8. Л. 61.

199

Там же.

200

Там же.

201

Там же. Ф. Р–2. Оп. 6. Д. 18. Л. 41.

202

Там же. Л. 42.

203

АУФСБ ИО. Протоколы Иваново-Вознесенской губЧК. Т. 3. Л. 84.

204

Там же.

205

Там же.

206

ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 103. Л. 384.

207

Там же.

208

ГАИО. Ф. Р–2. Оп.1. Д.514. Л. 10 (об), 18.

209

Там же. Ф. Р–33. Оп. 1. Д. 647. Л. 12.

210

Там же. Л. 89.

211

Там же. Ф. Р–2. Оп. 1. Д. 614. Л. 9.

212

Впоследствии он послужил прототипом одного из героев романа Булгакова «Мастер и Маргарита» и героя известного фильма «Карнавальная ночь».

213

Рабочий край. Иваново-Вознесенск. 1923. 13 февраля.

214

Ф.Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ… С. 577.

215

ГАИО. Ф. Р–33. Оп. 1. Д. 647. Л. 132.

216

Там же. Ф. Р–2. Оп. 1. Д. 614. Л. 42.

217

Там же.

218

1 рубль выпуска 1923 г. приравнивался к 100 рублям дензнаками 1922 г.

219

ГАИО. Ф. Р–2. Оп. 6. Д. 19. Л. 1.

220

Там же. Оп. 1. Д. 614. Л. 70.

221

Рабочий край. 1927. 16 декабря.

222

Рабочий край. 1921. 10 августа.

223

Рабочий край. 1921. 7 декабря.

224

Рабочий край.

225

ГАИО. Ф. Р–33. Оп. 1. Д. 549. Л. 301–302.

226

Честь — защищать Отечество. Органы государственной безопасности Тамбовщины. 90-летняя история. Тамбов, ИД ТГУ им. Г.Р. Державина, 2008. С. 12–14.

227

Антоновщина: Статьи, воспоминания и другие материалы к истории эсеро-бандитизма в Тамбовск. губ. / Под ред. С.В. Евгенова и О.С. Литовского. Тамбов, 1923; Донков И.П. Антоновщина: замыслыидействительность. М.: Политиздат, 1977; Баранов В.П. Крестьянское движение в Тамбовской губернии в первой четверти XX века. Тамбов: ТГУ, 1996; Фефелов С.В. Большевистская власть и крестьянство. Осень 1919–весна 1921 гг.: На материалах Центр. Черноземья России. М.: Изд-во МГОПУ, 1998; Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ. Документы и материалы. Т. 1. 1918–1922. М.: РОССПЭН, 2000; Самошкин В.В. Хроника Антоновского восстания. Александр Антонов. Борисоглебск, 2003; Сенников Б.В. Тамбовское восстание 1918–1921 гг. и раскрестьянивание России 1929–1933 гг. М.: Посев, 2004; Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг.: «Антоновщина». Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1920–1921 гг. Тамбов: Упр. культуры и архивного дела Тамбовской обл., 2007; Анцупов В.А. Рассвет без солнца: мятежные годы тамбовщины: 1918–1922. М.: Современные тетради, 2007; Филатов В.В. Крестьянское восстание 1920–1921 г.г. в Тамбовской и Воронежской губерниях — следствие политических решений Советской власти. Воронеж: ЦНТИ, 2010; Алешкин П.Ф. Крестьянские восстания в России — 1922 гг.: от махновщины до антоновщины. М.: Вече, 2012 и др.

228

Поляков А.В. Разработка реформы ВЧК (1921–1922) // Новый исторический вестник. 2002. № 2 (7). С. 26–34.

229

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 328–329.

230

В.И. Ленин и ВЧК (1917–1922 гг.). М., 1975. С. 545.

231

РГАСПИ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2558. Л. 2.

232

Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ. Документы и материалы. Т. 1. 1918–1922. М.: РОСПЭН, 2000. С. 121–123; ЦА ФСБ РФ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 47. Л. 2а — 2 г.

233

Смирнов Д.М. Записки чекиста. Мн.: Беларусь, 1972. С. 34.

234

Мардамшин Р.Р. История Башкирской ЧК. Уфа. 1995. С. 19.

235

Поляков А.В. Указ. соч.

236

В.И. Ленин и ВЧК. С. 425, 427–428; Правда для служебного пользования: Из документов личного архива Ф.Э. Дзержинского // Неизвестная Россия: XX век. Кн. 1. М., 1992. С. 46.

237

В.И. Ленин и ВЧК… С. 538–539; Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 567.

238

Известия ВЦИК. 30 декабря 1921 г.

239

Советское государство и революция права. 1930. № 2. С. 157.

240

Поляков А.В. Указ. соч.

241

Донцов И.П. Антоновщина: замыслы и действительность. М.: Политиздат, 1977. С. 91.

242

Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ… С. 54–55.

243

При анализе использовались материалы форума О.Б. Мозохина. URL: http://forum.mozohin. ru (дата обращения.20.01.2021).

244

Зайцева М.Ю. За оружием! Неудавшаяся экспедиция и удавшаяся провокация // «Атаманщина» и «партизанщина» в Гражданской войне: идеология, военное участие, кадры. Сборник статей и материалов. М.: АИРО-XXI, 2015. С. 519–531.

245

Смирнов Д.М. Указ. соч.

246

Подсчитано по: Государственный архив Тамбовской области (ГАТО). Ф. Р–2983. Оп. 1. Д. 10. Л. 1–5. Всего учтено по месту рождения 95 человек.

247

ГАТО. Ф. Р–2983. Оп. 1. Д. 10. Л. 12 и др.

248

Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. 3-е изд. М.: Мысль, 1987. С. 38.

249

ГАРФ. Ф. 5826. Оп. 1. Д. 22. Л. 7–8.

250

Тупицын О.М. Борьба ОГПУ — НКВД с военной эмиграцией в1920–1930 гг. // Тайная стража России. Очерки по истории отечественных органов Госбезопасности. Кн. 2. М.: Алгоритм, 2018. С. 238.

251

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. М.: Госполитиздат. 1964. Т. 44. C. 36.

252

Прошу доложить т. Дзержинскому: 95-летию создания органов безопасности в Крыму посвящается… Симферополь: Таврида, 2016. С. 78.

253

Русская военная эмиграция 20-х — 40-х годов. Документы и материалы. М.: Гея; Триада-Х; Триада-ф, 1998–2002: Т. 1. Кн. 1. С. 351.

254

Отдел рукописей ИРЛИ РАН (Пушкинский Дом). Воспоминания о деле Н. А. Маркса написаны Волошиным в последний год его жизни. Воспоминания представляют собой подневные записи Волошина, датированные им со 2 по 14 апреля 1932 г. С. 9.

255

Вахитов Р. Операция «Трест» // Советская Россия. № 158 (12769); Иоффе Г. Смертельная «игра»: операция «Трест» // Наука и жизнь. № 3, 1998; Гаспарян А.С. Операция «Трест». Советская разведка против русской эмиграции. 1921–1937 гг. М.: «Вече», 2008; Прохоров Д. Трижды предатель. А может быть, и нет… Эдуард Опперпут — секретный сотрудник Лубянки, проваливший операцию «Трест» // Независимое военное обозрение. 2005. 30 сентября.

256

Иоффе Г. Смертельная «игра»: Операция «Трест» // Наука и жизнь. 1998. № 3.

257

Литвинов М.Ю., Седунов А.В. Шпионы и диверсанты: Борьба с прибалтийским шпионажем и националистическими бандформированиями на Северо-Западе России. Псков, 2005. С. 141.

258

Churchill W. The Second World War. London, 1948. V.1. Р. 381–382.

259

Кияковский (Стацкевич) Виктор Станиславович — сотрудник Особого отдела ВЧК, КРО ОГПУ один из инициаторов разработки «Трест»

260

Имеется ввиду Генеральный штаб эстонской армии, 2-й отдел которого являлся органом военной разведки Эстонии

261

Халецкая А.А. Экспедиция Ф.Э. Дзержинского в Сибирь (1922 г.). Омск, 1963. C. 34.

262

Хромов С.С. По заданию Ленина. Деятельность Ф.Э. Дзержинского в Сибири. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1964. С. 64.

263

Ф.Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ… С. 397–398.

264

Там же. С. 398.

265

Плеханов А.М. ВЧК — ОГПУ. Отечественные органы государственной безопасности в период новой экономической политики. 1921–1928. М., 2006. С. 250.

266

Там же.

267

Архив управления УФСБ России по Омской области. Архивно-следственное дело П–13083. Л. 26, 107.

268

Василевский В.П., Сушко А.В. Кадровый отбор для подготовки сотрудников государственного политического управления (ГПУ) на транспорте // Научные ведомости Белгородского государственного университета. История. Политология. Экономика. Информатика. 2013. № 15 (158). Вып. 27. С. 133–139.

269

Исторический архив Омской области (ИАОО). Ф. П–1. Оп. 3. Д. 140. Л. 69 об.

270

Там же. Л. 69–70 об.

271

Там же. Л. 70 об.

272

Там же Л. 70.

273

Агабеков Г. Секретный террор Сталина. Исповедь резидента. М.: Эксмо: Яуза-пресс, 2013. С. 95.

274

Архив управления УФСБ России по Омской области. Ф. 7. Д. 210325.

275

Там же. Ф. 87. Оп. 3. Д. 1595. Л. 117.

276

Там же.

277

У курсантов ТО ГПУ // Рабочий путь. 1924. 28 марта.

278

День в школе агентов ТО ГПУ // Рабочий путь. 1923. 23 декабря.

279

Тулин. Как живет курсант школы ТО ГПУ // Рабочий путь. 1923. 27 июня.

280

ИАОО. Ф. П–35. Оп. 5. Д. 3. Л. 1–31.

281

Архив Управления УФСБ России по Омской области. Ф.87. Оп. 3. Д. 1596. Л. 105.

282

День в школе агентов ТО ГПУ // Рабочий путь. 1923. 23 декабря.

283

Итоги работы по шефству над деревней в школе ТО ГПУ // Рабочий путь. 1924. 22 февраля.

284

К содержанию Сибирской школы ЛО ГПУ // Рабочий путь. 1925. 6 февраля

285

Архив управления УФСБ России по Омской области. Ф. 87. Оп. 3. Д. 1595. Л. 117.

286

Бугаевский В.А. Урегулирование пограничной проблемы в российско-китайских отношениях: 1987–2004 гг.: дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2006; Бучко Н.П. Военная элита белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке: идеология, программы и политика: дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2006; Гурбан Н.Я. Пограничная охрана Дальнего Востока в контексте государственной безопасности СССР в Азиатско-Тихоокеанском регионе (1922–1941 гг.): дис. … канд. ист. наук. Улан-Уде, 2009; Зелесская О.В. Российско-китайские приграничные отношения на Дальнем Востоке (1917–1924): дис. … канд. ист. наук. Благовещенск, 2002; Мурсалов А.В. Становление и развитие дальневосточных военно-речных сил (1917–1941 гг.): дис. … канд. ист. наук. М., 2009; Попенко А.В. Опыт борьбы с контрабандой на Дальнем Востоке России: дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2008; Терещенко В.В. Создание и развитие системы пограничных округов советского государства (1918–июнь 1941 гг.): историческое исследование: дис. … канд. ист. наук. М., 2003; Хитин М.С. Пограничная политика советского государства на Дальнем Востоке (1917–1925 гг.): дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2006; Цыбин А.Ю. Деятельность дальневосточных органов ГПУ — ОГПУ по реализации социально-экономической политики СССР в регионе: дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2009; Черепанов К.В. Японо-советское соперничество на Дальнем Востоке в 1925–1941 гг.: дис. … канд. ист. наук. Омск, 2005; Шахваростов В.В. Участие населения Дальнего Востока в охране государственной границы (1922–1941 гг.): дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2009; Шинин О.В. Деятельность органов государственной безопасности в межвоенные годы 1922–1941 гг.: на материалах Дальневосточного региона СССР: дис. … д-ра ист. наук. М., 2007; Ширяев В.А. Опыт Советского государства по подготовке кадров для дальневосточных пограничных органов: 1922–июнь 1941 гг.: дис. … канд. ист. наук. Хабаровск, 2007; Ширяев В.А. Теория и практика формирования и развития системы строительства пограничных войск Советского Союза (1922–июнь 1941): монография. Хабаровск, 2013 и др.

287

16 ноября 1922 г. приказом по войскам Красной армии Дальнего Востока Народно-революционная армия получила наименование Красной армии (включена в состав 5-й армии). См.: Пограничные войска СССР. 1918–1928. Сборник документов и материалов. М.: издательство «Наука», 1973. С. 789–790.

288

Текст по истории 55-го Краснознаменного и Ордена Красной Звезды пограничного отряда войск МВД Забайкальского округа. 1922–1950 гг. Джалинда, 1950. Л. 2. ЦПМ. Д. 1240.

289

История 77 Краснознаменного пограничного отряда войск МВД Хабаровского округа. 1938–1950 гг. Бикин, 1950. Л. 1–2. ЦПМ. Д. 1322.

290

Дальневосточные. Краснознамённые. Пограничные. Очерк истории ДВРУ ФПС РФ. Хабаровск, 2000. С. 46–47.

291

Дальневосточные. Краснознамённые. Пограничные… С. 47.

292

Пограничные войска СССР… С. 822–823.

293

Там же. С. 819–824.

294

Там же. С. 798–799, 803.

295

Там же. С. 800–803, 809.

296

Там же. С. 807–810.

297

Там же. С. 834.

298

Там же. С. 854–855.

299

Там же. С. 857.

300

Текст по истории 55-го Краснознаменного и ордена Красной Звезды пограничного отряда войск МВД Забайкальского округа. 1922–1950 гг. Джалинда, 1950. Л. 4. ЦПМ. Д. 1240.

301

Пограничные войска СССР… С. 863.

302

Краснознаменный Дальневосточный…: военно-исторический очерк о Дальневосточном военном округе. 4-е изд., испр. и доп. Хабаровск: Хехцир, 2003. С. 122.

303

Государственный архив Хабаровского края (ГАХК). Ф. П 2. Оп.1. Д.165. Л. 28, 30, 37, 45–52, 102, 107–108, 111–114, 121–122. 132–134, 136–138, 141, 144–145, 148–153, 159–162, 169–179.

304

Краснознаменный Дальневосточный… С. 124.

305

ГАХК. Ф. П 2. Оп.1. Д.165. Л. 27, 35, 38.

306

Там же. Л. 65, 134.

307

Там же. Л. 46.

308

Там же. Л. 135.

309

Пограничные войска СССР… С. 314–315.

310

ГАХК. Ф. П 2. Оп.1. Д.165. Л. 60–65, 68, 118, 199–200, 203–204.

311

Там же. Л. 320–322, 362, 415, 431, 434–437, 439.

312

Там же. Л. 321.

313

Пограничные войска СССР… С. 336.

314

Жуматий В.И. Пусть они бегут и рассказывают другим // Военно-исторический журнал. 2019. № 10. С. 5.

315

ГАХК. Ф. П 2. Оп.1. Д. 242. Л. 22–26.

316

Пограничные войска СССР… С. 362–363, 373–374.

317

Анин Б.А., Петрович А.И. Радиошпионаж. М.: «Международные отношения», 1996. С. 282.

318

Бурнусов И. Мэтр радиоэлектронной разведки // Независимое военное обозрение. 2009. № 35. С.15.

319

Болтунов М.Е. «Золотое ухо» военной разведки. М.: Вече, 2011.

320

Шмырев П. Часовые эфира (об истории радиоразведки) // Красная Звезда. 2004. 18 марта.

321

Кузьмин Л.А. Не забывать своих героев // Защита информации. Конфидент. 1998. № 1. С. 83.

322

Там же. С.84.

323

Там же. С.83.

324

Анин Б.А., Петрович А.И. Указ. соч. С. 280; Кузьмин Л.А. Указ. соч. С. 85.

325

Анин Б.А., Петрович А.И. Указ. соч. С. 280.

326

Кан Д. Война кодов и шифров. М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2004. С. 241.

327

Там же.

328

Кузьмин Л.А. Указ. соч. С.83.

329

Кузьмин Л.А. ГУСС — этап в развитии советской криптографии // Защита информации. Конфидент. 1998. № 4. С. 83; Лота В. Секретный фронт Генерального штаба // Красная звезда. 2002. 2 ноября.

330

Васильев В., Рощупкин В. Вольфрам для фюрера // Независимое военное обозрение. 2004. № 46. С. 7.

331

Сыромятников Б. Неоценимый вклад. Военные контрразведчики в битве под Москвой // Независимое военное обозрение. 2006. № 44. С. 7.

332

Москва военная 1941–1945. М.: Изд-во Моск. гор. об-ния арх., 1995. С. 228.

333

Макаров В., Тюрин А. Лучшие операции СМЕРША. Война в эфире. М.: Яуза, Эксмо, 2009.

334

Москва военная… С. 231.

335

Там же. С. 232.

336

Там же.

337

Капищенко В.М., Беркутов А.С. Опыт проведения чекистско-войсковых операций на Северном Кавказе по борьбе с преступностью в военный и послевоенный период // Историческое наследие Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.): методология оценки и значение для подготовки офицеров внутренних войск МВД России: материалы межвузовской научно-практической конференции. Новосибирск: НВИ ВВ имени генерала армии И.К. Яковлева МВД России, 2010. С. 225.

338

Там же. С. 223.

339

Там же.

340

Христофоров В.С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг.: монография. М.: Издательство Главного архивного управления города Москвы, 2011. С. 115–116.

341

Там же. С. 124.

342

Калмыков С.П., Сопин Р.В. Из опыта организации чекистско-войсковых операций и тактики боевых действий при ликвидации бандформирований в горных условиях // Историческое наследие Великой Отечественной войны… С. 219.

343

Капищенко В.М., Беркутов А.С. Указ. соч. С. 224.

344

Там же. С. 225.

345

Неизвестные страницы истории войск национальной гвардии Российской Федерации. Выпуск 1. М.: Ред. журнала «На боевом посту» войск национальной гвардии РФ, 2017. С. 134–138.

346

Там же. С. 135.

347

Там же.

348

Под засадами понимались скрытно расположенные группы или воинские подразделения, которые использовались для внезапного захвата или уничтожения банды. Количественный состав засады зависел от выполняемой задачи и мог насчитывать от нескольких человек до нескольких подразделений. Засада большого состава могла включать в себя группу захвата, группу прикрытия и посты наблюдения (Стариков Н.Н. Войска НКВД на фронте и в тылу. М.: Алгоритм, 2016. С. 60).

349

Секреты представляли собой скрытно расположенные посты для наблюдения за окружающей местностью на наиболее вероятных путях движения бандформирований. В зависимости от обстановки, секрет мог выполнять задачу засады (Стариков Н.Н. Указ. соч. С. 59).

350

Неизвестные страницы истории войск национальной гвардии Российской Федерации. Вып. 1. С. 137.

351

Переодевались ли спецгруппы НКВД в форму бойцов УПА? // История государства. URL: https://statehistory.ru/619/nkvd-upa/ http://statehistory.ru/619/nkvd-upa/ (дата обращения: 19.01.2021).

352

Там же.

353

Там же.

354

Там же.

355

Капищенко В.М., Беркутов А.С. Указ. соч. С. 226.

356

Там же. С. 227.

357

Калмыков С.П., Сопин Р.В. Указ. соч. С. 218–219.

358

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1: Начало. 22 июня — 31 августа 1941 г. М.: Издательство «Русь», 2000. С. 136–138; 161–165; 343.

359

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. С. 186; Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль, 1930–1950 годы. М., 2003. С. 197.

360

Лубянка, 2: Из истории отечественной контрразведки. М.: Изд-во об-ния «Мосгорархив»: АО «Моск. учеб. и Картолитография», 1999. С. 230.

361

Судоплатов П.А. Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941. М.: Олма-Пресс, 2001. С. 265.

362

Лайдинен Э. П. НКВД — НКГБ против генерала Араюри (террор НКВД — НКГБ КФССР в годы Великой Отечественной войны) // История и культурное наследие Северного Приладожья: взгляд из России и Финляндии: Материалы 2-й Международной научно-практической конференции, посвященной 100-летию со дня рождения известного музейного деятеля и краеведа Северного Приладожья Т. А. Хаккарайнена и 375-летию Сортавалы (11–13 июня 2007 г., Сортавала). Петрозаводск, 2007. С. 138; Архив Управления Федеральной службы безопасности России по Республике Карелия (Архив УФСБ России по РК). Фонд секретного делопроизводства (ФСДП). Оп. 1. П. 102. Л. 250–251.

363

Архив УФСБ России по РК. ФСДП. Оп. 1. П. 102. Л. 241.

364

Судоплатов П.А. Разные дни тайной войны и дипломатии. С.268.

365

Там же. С. 276–277.

366

Лайдинен Э. П. НКВД — НКГБ против генерала Араюри… С. 138–139; Архив УФСБ РФ по РК. Фонд литерных дел (ФЛД). Д. 10. Т. 1. Ч. 3. Л. 1–2.

367

Карельский фронт в годы Великой Отечественной войны. М., 1984. С. 111, 164, 172.

368

Архив УФСБ России по РК. Фонд контрразведывательного отдела (ФКРО). Оп. 1. П. 95. Л. 26–40.

369

Там же. Ф. 2. Д. 95. Л. 144.

370

Лайдинен Э. П. НКВД-НКГБ против генерала Араюри… С. 139–140.

371

Там же. С. 140.

372

Там же.

373

Там же. С. 141.

374

Там же.

375

Веригин С. Г., Лайдинен Э. П. Агентурная разведка армий фашистской Германии и Финляндии на Северо-Западе Советского Союза в 1941–1944 гг. // Подвигу жить в веках. Материалы военно-исторической онференции, посвященной 60-летию Победы советского народа в Великой Отечественной военй 1941–1945 гг. Петрозаводск, 2005. С. 85.

376

Архив УФСБ России по РК. ФЛД. Д. 10. Т. 1. Ч. 3. Л. 1–2.

377

Там же. Л. 157.

378

Там же. Т. 1. Ч. 2. Л. 77.

379

Там же.

380

Авдеев С. С. Деятельность советских спецгрупп на Карельском фронте в тылу противника (1941–1944 гг.) // Карелия в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: материалы республиканской научо-практической конференции, посвященной 55-летию Победы в Великой Отечественной войне. Петрозаводск, 2001. С. 11; Архив УФСБ России по РК. ФЛД. Д. 10. Л. 37, 59, 78.

381

Лайдинен Э. П. Советская контрразведка против финской разведки на территории Карелии в 1939–1944 гг. Рукопись. Петрозаводск, 2011. С. 157.

382

Архив УФСБ России по РК. ФЛД. Д. 10. Л. 37, 59, 78. Веригин С. Г. Деятельность разведывательно-диверсионных групп НКВД (НКГБ) Карелии в тылу финских войск (1941–1944 гг.) // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 2005. С. 128; Судоплатов П. Разведка и Кремль. М., 1996. С. 149.

383

Heiskanen R. Saadun tiedon mukaan…Päämajan johtama tiedustelu 1939–1945. Helsinki, 1989. S. 182; Rislakki J. Erittäin salainen. Vakoilu Suomessa. Helsinki, 1982. S. 250.

384

Архив УФСБ России по РК. ФСДП. Оп. 1. Д. 302. Л. 22.

385

Там же. Л. 21.

386

Там же. Л. 2 и 3.

387

Там же. Ф. 2. Д. 95, л. 153.

388

Там же. Д. Л. 105.

389

Там же. Л. 23, 24.

390

Там же. Л.150–151.

391

Там же. Л.151.

392

Там же.

393

Там же.

394

Там же. Л. 170.

395

Там же. ФКРО. Оп. 1. П. 96. Л. 113.

396

Директива Верховного командования германских вооруженных сил от 18 декабря 1941 г. за № 21 «О нападении на СССР» (план «Барбаросса») // Нюрнбергский процесс: сборник материалов в двух томах. Т. 1. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1952. С. 356–361.

397

Северные конвои: Исследования, воспоминания, документы. Вып. 4. Архангельск: Правда Севера, 2000. С. 291–318.

398

Советские органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне: сборник документов и материалов: в 6 т. Т. 3. М. 1990. С. 912

399

Подсчитано по: 1941 год: Документы: В 2 кн. Кн. 2. М., 1998. С. 480–487

400

Коровин В.В. Советская разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны: Из секретных и личных архивов. М.: Русь, 2003. С. 11.

401

Христофоров В.С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 197.

402

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. М.: Русь, 2003. С. 124.

403

Вольхин А.И. Контрразведка Урала и Западной Сибири в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). М., 2000. С. 59.

404

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. М.: Кучково поле, 2013. Т. 6. С. 627–629.

405

Кононов С.П. Смерш. Момент истины. М., 2009 С. 312–319; Его же. В радиоигру вступает «Смерш» // Щит и меч Поморского Севера. Архангельск, 2006. С. 139.

406

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Т. 6. С. 628

407

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М.: Издательство Главархива Москвы: Московские учебники, 2010. С. 130.

408

Война. Запечатленные дни: 1941–1942. Дневники и документы / Авторы-составители: Ильин В.Н., Радишевская В.А., Титова Т.В. Архангельск. 2005. С. 203.

409

Вместе с флотом. Советская морская контрразведка в Великой Отечественной войне: Исторические очерки и архивные документы /В.С. Христофоров, А.П.Черепков, Д.Ю.Хохлов. М.: Изд-во Гл. архивного упр. г. Москвы: ОАО «Московские учебники», 2010. С. 90.

410

Там же. С. 91.

411

Война. Запечатленные дни: 1941–1942. Дневники и документы / Авторы-составители: В.Н. Ильин, В.А.Радишевская. Т.В.Титова. Архангельск. 2005. С. 170–200.

412

Пограничные войска СССР в годы Второй мировой войны. М.: Граница, 1995. С. 205.

413

Устав тыла Красной Армии. Часть вторая. Армейский тыл. М., 1941. С. 61.

414

Войска НКВД в Великой Отечественной войне. В 3 т. Т. 2. М., 2015. С. 190–191.

415

Войска НКВД в Великой Отечественной войне. С. 14–16.

416

Галицкий В.П. Вражеские военнопленные в СССР (1941–1956 гг.) // Военно-исторический журнал. 1990. № 9. С. 39–46; Его же. Социально-психологические аспекты межгрупповых отношений в условиях плена // Социологические исследования. 1991. № 10. С. 48–63 и др.

417

Пеккаринен Ю., Похъонен Ю. Пощады не будет: Передача военнопленных и беженцев из Финляндии в СССР. 1944–1981. М.: РОССПЭН, 2010 и др.

418

Постановление ГКО № 187/сс «О преобразовании органов 3-го Управления НКО СССР в Особые отделы НКВД СССР» от 17.07.1941 г.

419

Архив УФСБ России по Омской обл. Ф. 40. Оп. 25. Д. 12. Л. 211–212; Оп. 6. Д. 304. Л.41–46; Оп. 7. Д. 201. Л. 8 и др.

420

Там же. Оп. 20. Д. 150. Л. 53–55; Оп.6. Д. 304. Л. 41–46; и др.

421

Там же. Ф. 41. Оп.105. Д.18.

422

Там же. Оп.105. Д.18. Л. 262.

423

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 65.

424

Архив УФСБ России по Омской обл. Ф. 40. Оп. 20. Д. 150. Л. 53–55.

425

Там же. Оп. 21. Д. 381. Л. 2.

426

Там же.

427

Положение о преступлениях государственных», принятого 3-й сессией III созыва Центрального Исполнительного Комитета СССР 25 февраля 1927 г. (СЗ СССР 1927 г. № 12, ст. 123; Конституции СССР от 5 декабря 1936 года; УК РСФСР (1938 г.); Уголовный кодекс РСФСР. Официальный текст с изменениями на 1 сентября 1943 года и с приложением постатейно-систематизированных материалов. М.: Юриздат НКЮ СССР, 1943.

428

Конституция (Основной закон) Союза Советских Социалистических республик. Утверждена Чрезвычайным VIII съездом Советов Союза ССР 5 декабря 1936 года (с последующими изменениями и дополнениями). Статья 133. (Выверено по изданию: Ю.С. Кукушкин, О.И. Чистяков. Очерк истории Советской Конституции. М.: Политиздат, 1987).

429

Уголовный кодекс РСФСР. Официальный текст с изменениями на 1 сентября 1943 года и с приложением постатейно-систематизированных материалов. М.: Юриздат НКЮ СССР, 1943. С. 25–26.

430

Там же.

431

Уголовная ответственность за государственные преступления. Учебник. М.: Изд. ВКШ КГБ, 1974. С. 43.

432

Научно-практический комментарий УК РСФСР. М.: «Юридическая литература», 1964. С. 155.

433

Уголовная ответственность за государственные преступления. С. 43–47.

434

Советское уголовное право. Воинские преступления. Учебник. М.: Изд. Военного института, 1978. С. 355.

435

Архив УФСБ России по Ульяновской обл. Д. 1082.

436

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.40. С.131–132.

437

Архив УФСБ России по Республике Крым. Ф. 21. Оп. 8. Д. 877. Л. 8.

438

Архив УФСБ России по Омской обл. Ф. 40. Оп. 24. Д. 467. Л. 49; Ф. 40. Оп. 25. Д. 11. Л. 196; и др.

439

Советское уголовное право. Воинские преступления. Учебник. М.: Изд. Военного института, 1978. С. 336.

440

Там же. С. 363.

441

Архив УФСБ России по Омской обл. Ф. 40. Оп. 25. Д. 2. Л. 30.

442

Там же. Оп. 11. Д. 160. Л. 2.

443

Там же. Оп. 21. Д. 381. Л. 104; Оп. 2. Д. 4. Л.18.

444

Там же. Оп. 31. Д. 388. Л.1–7.

445

Там же. Оп.14. Д. 596. Ч. 4. Л. 9.

446

Галицкий В.П. Антифашистское движение немецких военнопленных в советских лагерях для военнопленных 1941–1945 гг. и их значение в борьбе против фашизма // 70 лет Национальному комитету «Свободная Германия» // Сборник материалов научной конференции. М.: Изд-во им. Абашниковых, 2013; Его же. Антифашистское движение немецких военнопленных в СССР (1941–1950) // Их оружием было слово. 65-летию образования Национального Комитета «Свободная Германия» посвящается. Красногорск — Москва, Центральный Музей Великой Отечественной войны, Мемориальный музей немецких антифашистов, 2008 и др.

447

Архив УФСБ России по Омской обл. Ф. 40. Оп.6. Д. 304. Л. 339–340.

448

Там же. Оп.25. Д. 228. Л. 277–279; Оп. 40. Д. 81. Л. 62; Ф. 41. Оп. 105. Д. 18. Л. 163; и др.

449

Архив УФСБ России по Республике Крым. Ф. 2І. Оп. 27. Д. 937. Л. 138–139.

450

Там же. Л. 12.

451

Там же. Оп. 14. Д. 908 «б». Л. 93.

452

Архив Президента Российской Федерации (АП РФ). Ф. 93. Д. 41(45). Л. 11.

453

Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 8044. Оп. 1. Д. 1267. Л. 287.

454

ГА РФ. Ф. 7317. Оп.7. Д.7. Л. 14–15.

455

АВП РФ. Ф. 428. Оп. 1. П. 2. Д. 9. Л.22–25; Сборник № 2 официальных документов, принятых и подписанных Контрольным советом в Германии за время с 1 января по 31 марта 1946 г. Берлин: Издательство СВАГ, 1946. С. 83–105.

456

ГА РФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 135. Л. 385.

457

Сборник № 5 официальных документов, принятых и подписанных Контрольным советом в Германии за время с 1 октября по 31 декабря 1946 г. Берлин: Издательство СВАГ, 1947. С. 24–59.

458

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Ф. 06. Оп. 8. П. 29. Д. 456. Л. 33–34.

459

Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦАМО РФ). Ф. 233. Оп. 2380. Д. 44. Л. 124–129.

460

ГА РФ. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 2201. Л. 151–152.

461

Там же. Оп. 12. Д. 178. Л. 14–15.

462

Там же. Д. 178. Л. 16.

463

РГВА. Ф. 32925. Оп. 1. Д.146. Л.189–192.

464

Петров Н.В. Кто служил в советских органах госбезопасности в Германии, 1945–1946. Справочник. М.: Звенья, 2017. С. 16.

465

АП РФ. Ф. 93. Д. 41 (45). Л. 13.

466

Там же. Л. 42–48.

467

Отраслевой отдел фондов Федерального государственного унитарного предприятия — Центрального научно-исследовательского института управления, экономики и информации Минатома России (ООФ ФГУП ЦНИИА). Ф. 1. Д. 19207. Л. 80–82.

468

4-й спецотдел НКВД СССР (использование труда арестованных специалистов) был образован в 1941 году на базе Особого технического бюро НКВД СССР и 4-го Отдела (оперативной техники) бывшего НКГБ СССР. В 1941–1947 и 1949–1953 гг. руководил спецотделом генерал-майор Кравченко Валентин Александрович. В состав спецотдела входили отделения: 1-е — самолетостроения, 2-е — моторостроения, 3-е — судостроения, 4-е — артиллерии, 5-е — боеприпасов, 6-е — химическое, 7-е — финансово-хозяйственное. Штат спецотдела составлял 82 человека. 30 марта 1953 года спецотдел был расформирован. См.: ГАРФ. Ф. 9401. Оп.1. Д.793. Л.123–126.

469

ООФ ФГУП ЦНИИА. Ф. 1. Д. 19208. Л. 174–175.

470

Филипповых Д.Н. Из достоверных источников. М.: Издательство Патриот, 2018. С.49, 60.

471

Филиал ЦАМО РФ (архив ВМФ, г. Гатчина). Ф. 905. Оп. 4264. Д. 32. Л. 95–97.

472

Коршунов Ю.Л., Прасников В.Б. Конструкторское бюро ВМФ СССР в берлине. Использование немецкого опыта в отечественном подводном кораблестроении //Аналитический обзор военно-научной информации: 1ЦНИИ МО РФ филиал ВУНЦ ВМФ «ВМА им. Адмирала Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецова. СПб., 2009. С. 27.

473

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 201. Л. 255–259.

474

ГАРФ. Ф. 9401. Оп.2. Д.138. Л.1–6.

475

Филипповых Д.Н. Д.Н. Указ. соч. С. 52.

476

РГАЭ. Ф.8044. Оп.1. Д. 1384. Л. 93.

477

Там же. Д. 1450. Л. 48–51.

478

Zehn Jahre im goldenen Käfig, Erlebnisse beim Aufbau der sowjetischen URAN-Industrie. Von Nikolaus Riehl, Dr. Riederer-Verlag GmbH, Stuttgart 1988.

479

Rudolf Pose video.ogv. URL: https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Rudolf_Pose_video.ogv (дата последнего обращения: 09.02.20201).

480

Памятные старты. М.: ЦИПК, 2001. С.115–117.

481

Там же. С.121–124.

482

Россия (СССР) в локальных войнах и вооруженных конфликтах второй половины ХХ века / [В. А. Яременко (рук.) и др.]. М.: Кучково поле: Полиграфресурсы, 2000. С. 141.

483

Там же. С. 127.

484

Без противостояния// Известия: официальный сайт. 2003. № 124. 16 июля. URL: https://iz.ru/ (дата обращения: 10 ноября 2020).

485

О реабилитации жертв политических репрессий: [Закон РФ от 18.10.1991 № 1761–1 (ред. от 07.03.2018)] // СПС КонсультанктПлюс. URL: http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_1619/ (дата обращения: 10 ноября 2020).

486

Улитвинов А. Ради друга Гельмута // Независимое военное обозрение. 2001. № 46 (268). 14 декабря.

487

Смирнов А. Пепелище стучащих сердец. Прокуратура реабилитировала начальницу нацистского лагеря в Нарве // Известия: официальный сайт. 2003. 11 ноября. URL: https://iz.ru/ (дата обращения: 10 ноября 2020).

488

В указанной статье фамилия Н.М. Грязновой-Лапшиной была изменена на Севостьянову.

489

Смирнов А. Указ. соч.

490

Осуждена обоснованно и реабилитации не подлежит. 2005. 25 мая // Генеральная прокуратура Российской Федерации: официальный сайт. URL: https://genproc.gov.ru/special/smi/news/news–67076/ (дата обращения: 10 ноября 2020).

491

Владимиров А., Крамник, И. В реабилитации отказать // Лента. ру. 2014. 15 ноября. URL: https://lenta.ru/articles/2014/11/13/warcrime/ (дата обращения: 10 ноября 2020).

492

Архив УФСБ России по Псковской области. Д. АА–10676. Т. 1. Л. 65.

493

Там же. Т. 3. Л. 545.

494

Там же. Т. 5. Л. 1265.

495

Приказ: архив уничтожить!: Прибалтийский экзархат и Псковская православная миссия в годы немецкой оккупации 1941–1944: сборник документов / С.К. Бернев, А.И. Рупасов. СПб.: Арт-экспресс, 2016. С. 165.

496

Там же.

497

Архив УФСБ России по Псковской области. Д. АА–10676. Т. 7. Л. 192.

498

Приказ: архив уничтожить…

499

Владимиров, А., Крамник, И. Указ. соч.

500

Хлобустов О.М. КГБ СССР 1954–1991 гг. Тайны гибели Великой державы. М.: Издательский центр «Аква-Терм»,2012. С. 97

501

Известия. 1964. 29 сентября. С. 4.

502

Ария С.Л. Жизнь адвоката. Издание 3-е, дополненное и исправленное. М.: Американская ассоциация юристов, 2010. С. 293–296.

503

Известия. 1977. 4 марта. С. 3.

504

Там же. С. 6.

505

Щаранский А.Б. Не убоюсь зла: [Воспоминания]. М.: Ред. — произв. агентство «Олимп»; Рига: Ред. — коммерч. фирма «Век», 1991. С. 8.

506

Известия. 1983.17 апреля. С. 6.

507

Клименко В.Г. Записки контрразведчика. Взгляд изнутри на противоборство КГБ и ЦРУ, и не только… М.: Международные отношения, 2019. С. 139–140.

508

Известия. 1969. 21 ноября. С. 4.

509

Труд. 1969. 21 ноября. С. 3.

510

Комсомольская правда. 1969. 21 ноября. С. 4.

511

Литературная газета. 1973. 21 марта. С. 2.

512

Известия. 1968. 3 января. С. 6.

513

Там же. 9 января. С. 4.

514

Там же. 11 января. С. 2.

515

Там же. 16 января. С. 4.

516

Там же. 26 февраля. С. 4.

517

Правда. 1978. 21 мая. С. 6.

518

Московская правда. 1978. 19 мая. С. 4.

519

Вечерняя Москва. 1978. 18 мая. С. 4.

520

Известия. 1980. 21 июня. С. 6.

521

Труд. 1980. 2 сентября. С. 4.

522

Московская правда. 1980. 2 июля. С. 3.

523

Известия. 1981. 1 декабря. С. 4.

524

Московская правда. 1981. 21 ноября. С. 2; 22 ноября. С. 2; 24 ноября. С. 3.

525

Известия. 1983. 25 ноября. С. 6.

526

Известия. 1984. 1 августа. С. 4.

527

Советская Россия. 1986. 2 августа. С. 3.

528

Советская культура. 1986. 2 августа. С. 2.

529

Аргументы и факты. 1988. 3–9 декабря. С. 6.

530

Вечерняя Москва. 1980. 27 февраля. С. 4.

531

Московская правда. 1980. 27 февраля. С. 4.

532

Вечерняя Москва. 1980. 9 июля. С. 4.

533

Московская правда. 1980. 9 июля. С. 4.

534

На страже границ Отечества: Пограничные войска России в войнах и вооруженных конфликтах XX в.: монография [В. И. Боярский, В. И. Бурдужук, Ю. И. Завацкий и др.]. М.: Граница, 2000. С. 417.

535

Имеется ввиду известная фраза командующего 40-й армией генерала Б.В. Громова, произнесенная им на Термезском мосту около 12.00 15 февраля 1989 г.

536

Филин В. За всю войну — ни одного дезертира // Комсомольская правда». 1990. 11 октября.

537

Пограничники в огне Афганистана, 1979–1989: посвящается 30-й годовщине вывода советских войск из Афганистана: [в 2 томах]. М.: Граница, 2019. С. 127.

538

Нешумов Ю.А. Границы Афганистана: трагедия и уроки. М.; Жуковский: Граница; Кучково поле, 2006. С. 343.

539

Христофоров В.С. КГБ СССР в Афганистане. 1978–1989 гг. М.: Издательство Главного архивного управления г. Москвы, 2014. С. 71

540

Пограничники в огне Афганистана 1979–1989. С. 113.

541

Там же. С. 114.

542

Из воспоминаний генерал-лейтенанта И.М. Коробейникова. URL: http://pv-afghan.ucoz. ru/news/30_e_vyvoda_vojsk/2019–02–12–285 (дата обращения: 26.11.2020).

543

Пограничники в огне Афганистана 1979–1989. С. 110.

544

Там же. С. 114.

545

Из воспоминаний генерал-лейтенанта И.М. Коробейникова.

546

На страже границ Отечества… С.417.

547

Цит. по: История Отечества. Часть II. URL: http//www.studfiles.ru (дата обращения: 23.11.2020).

548

Цит. по.: Яковлев Н.Н. ЦРУ против СССР. М.: Политиздат, 1985. С. 36.

549

Ориентировка МГБ СССР от 27 августа 1952 г. № 139 сс // ЦА ФСБ России. Ф. 66. Оп. 1. Д. 1509. Л. 333.

550

Бессмертных А.А. Патриарх американской дипломатии (к 100-летию Джорджа Кеннана) // Международная жизнь. 2004. № 4–5.

551

Бессмертных А.А. Указ. соч. С. 34.

552

Цит. по: Феклисов А.С., Мозгин Л.Д. Разведывательная работа против США с территории третьих стран. М., 1968. С.9.

553

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 3. Оп. 96. Д. 2. Л. 46.

554

Зайцев В. Захват. Группа «А»: взгляд изнутри // Служба безопасности — новости разведки и контрразведки. 1993. № 2; Атаманченко И. Это произошло в ходе игры, которую вел с Адольфом Толкачевым… // Комсомольская правда. 1999. 15 апреля; «Дорогие друзья» ЦРУ. Контрразведка. ФСБ против разведок мира. М., 1999; Его допрашивал сам председатель КГБ // Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки. М., 1999 и др.

555

Феклисов А.С. Признание разведчика. Миссии: Атомная бомба, Карибский кризис. Изд. 2-е, перераб. и доп. М.: Аргамак-Медиа, 2016. С. 296.

556

Ладыгин Ф.И., Лота В.И. ГРУ и Карибский кризис. Секретная хроника опасной конфронтации. М.: Кучково поле, 2012. С. 50.

557

Там же. С. 20.

558

Кеннеди Р. 13 дней. Свидетельство о кубинском кризисе. Париж, 1969. С. 77.

559

Ладыгин Ф.И., Лота В.И. Указ. соч. С. 30.

560

Там же. С. 36–41.

561

Дамаскин И.А. Вожди и разведка. От Ленина до Путина. М.: Вече, 2013. С. 267.

562

Гаврилов В.А. Связной и посредник между главами супердержав. О роли военного разведчика Георгия Большакова в урегулировании Карибского кризиса // Независимое военное обозрение. URL: https://nvo.ng.ru/spforces/2018–12–21/12_1027_posrednik.html. (дата обращения: 16.11.2020).

563

Очерки истории российской внешней разведки: в 6 т. Т. 5. М.: Международные отношения, 2014. С. 706–707.

564

Язов Д.Т. Карибский кризис. 40 лет спустя. М.: ИД «Мегапир», 2006. С. 179–180.

565

Семичастный В.Е. Спецслужбы СССР в тайной войне. М.: Алгоритм, 2016. С. 316; Ладыгин Ф.И., Лота В.И. Указ. соч. С. 71.

566

President Kennedy Statement on Soviet Military Shipments to Cuba. September 4, 1962 // Ладыгин Ф.И., Лота В.И. Указ. соч. С. 61.

567

Неизвестные страницы «Карибского кризиса» // Хранитель. Медиапортал о безопасности. URL: https://psj.ru/nb-arhiv/sekretnye-arkhivy/26421-neizvestnye-stranitsy-karibskogo-krizisa.html (дата обращения 2.12.2020).

568

Кеннеди Р. Указ. соч. С. 8, 11–13.

569

CIA Documents on the Cuban Missile Crisis. Washington, D.C., 1992. URL: https://ru.scribd.com/doc/136836609/CIA-Documents-on-the-Cuban-Missile-Crisis-CIA–1992. (дата обращения: 28.10.2020).

570

Гасюк А. Секунды до Третьей мировой. США рассекретили архивы и узнали: русские и американцы могут договариваться, если захотят // Российская газета. URL: https://rg.ru/2012/10/19/krisis.html (дата обращения 29.10.2020).

571

Очерки истории российской внешней разведки. В 6 т. Т. 5. URL: https://military.wikireading.ru/29446 (дата обращения: 27.11.2020).

572

Ладыгин Ф.И., Лота В.И. Указ. соч. С. 91.

573

Очерки истории российской внешней разведки. В 6 т. Т. 5. URL: https://military.wikireading.ru/29462. (дата обращения: 27.11.2020).

574

Устное послание Н.С. Хрущева Кеннеди 30 октября 1962 г. // 1962 г. Переписка Дж. Кеннеди и Н.С. Хрущева. История государства и права США — Проект «AVALON». Русская версия проекта Йельской школы права. URL: https://avalon-law.ru/2019/11/06/1962-perepiska-dzh-kennedi-i-n-s-hrushheva/ (дата обращения: 27.11.2020).

575

Болтунов М.Е. Разведчики, изменившие мир. М., 2009. URL: https://military.wikireading.ru/hExUpLMXbQ (дата обращения 11.11.2020).

576

Поздравление с Днём работника органов безопасности. URL: http://www.kremlin.ru/events/president/news/64681 (дата обращения: 21.12.2020).

577

Серов И.А. Записки из чемодана. Тайные дневники первого председателя КГБ, найденные через 25 лет после его смерти. М.: Просвещение, 2016.

578

Хинштейн А.Е. Славянский шкаф генерала Серова // Серов И.А. Указ. соч. С. 3–11.

579

Мягков М.Ю. И. Серов глазами историка // Серов И.А. Указ. соч. С. 631.

580

Петров Н.В. Первый председатель КГБ генерал Иван Серов. М., 2005; Кузнецов В.Н. Эта сладкая горькая власть: к 100-летию генерала Ивана Серова. СПб, 2005.

581

Серов И.А. Указ. соч. С. 557–559.

582

Там же. С. 161–162.

583

Хлобустов О.М. Американская стратегия «холодной войны» против СССР: история и современность // Исторические чтения на Лубянке. ХХ лет. М., 2017. С. 281–291.

584

Серов И.А. Указ. соч. С. 72, 77–80.

585

Там же. С. 427.

586

Серов И.А. Указ. соч. С. 443, 458–459, 527, 529–530, 531, 537 и др.

587

РГАНИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 224. Л. 58–68.

588

Серов И.А. Указ. соч. С. 531.

589

Там же. С. 557–558.

590

История отечественных спецслужб и правоохранительных органов URL: http://shieldandsword.mozohin.ru/ki4758/index.htm (дата обращения 18.12.2020).

591

Серов И.А. Указ. соч. С. 569, 576, 578, 582–583, 586.

592

Там же. С. 550–551.

593

Там же. С. 575–587.

594

Они руководили ГРУ: сборник биографических очерков. М.: Вече, 2010. С. 251–253.

595

Супотницкий М.В. Биологическая война. Введение в эпидемиологию искусственных эпидемических процессов и биологических поражений: монография. М.: «Кафедра», «Русская панорама», 2013. С. 128.

596

Серенко А. Ф. Заносные вспышки натуральной оспы. М.: Медгиз, 1962. С. 55–78.

597

Каменченко П. Загадочная смерть, армия и КГБ: как в СССР остановили эпидемию черной оспы. URL: https://m.lenta.ru/articles/2020/11/24/variolavera/amp/ (дата обращения: 24.11.2020).

598

Как в СССР боролись с эпидемиями: Пригодится ли опыт наших дедов. URL: https://www.mk.ru/amp/social/2020/03/19/izolyaciya-vakcinaciya-i-rasstrel-kak-v-sssr-borolis-s-epidemiyami.html. (дата обращения: 02.12.2020).

599

Курганов Д. Cекретный карантин: Самые опасные эпидемии в России. URL: https://amp.tsargrad.tv/articles/cekretnyj-karantin-samye-opasnye-jepidemii-v-rossii_242844. (дата обращения: 02.12.2020).

600

Каменченко П.З. Указ. соч.

601

Как СССР эпидемию предотвратил. URL: http://www.gig26.ru/statii/est_tema/nid–16329.html. (дата обращения: 02.12.2020).

602

Каменченко П. Указ. соч.

603

Карантин в Москве 1959 года: как остановили эпидемию черной оспы. URL: https://www.operanewsapp.com/ru/ru/share/detail?news_id=921632937aaf49c4420878f6d40f2666&news_entry_id=4adcb562201227ru_ru&open_type=transcoded&from=news&request_id=share_request. (дата обращения: 27.12.2020).

604

Волков О. Как СССР эпидемию предотвратил. URL: http://www.gig26.ru/statii/est_tema/nid–16329.html (дата обращения: 02.12.2020).

605

Фронт и тыл колчаковской армии в документах разведки и контрразведки (июнь 1919–март 1920). Сб. документов. Екатеринбург: УрО РАН, 2019.

606

Кирмель Н. С. Спецслужбы Белого движения. 1918–1922. Контрразведка. М.: Вече, 2013. С. 81–82; ГАРФ. Ф. р–6219. Оп. 1. Д. 26. Л. 1–19.

607

Мельгунов С. П. Два генерала (к психологии гражданской войны) // Голос минувшего на чужой стороне. Прага. 1926. № 1. С. 189–199.

608

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 39617. Оп. 1. Д. 246. Л. 29.

609

Там же. Л. 31.

610

Databáze Vojensky historick archive. Zeman Emil Vasil.

611

Фронт и тыл колчаковской армии… С. 6–8.

612

Кашин В. В. Белый Тагил. По трофейным документам Колчака. Нижний Тагил: Книжный дом «ХлопотовЪ», 2018. С. 195.

613

Государственный исторический архив Омской области. Ф. Р–1617. Оп. 1. Д. 11. Л. 41–42.

614

Кручинин А. М. Белый Екатеринбург (1918–1919): армия и власть. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2018. С. 154–156.

615

РГВА. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 246. Л. 1–3.

616

Цветков В. Ж. Белое дело в России. 1920–1922 гг. М.: Яуза-Каталог; Якорь, 2019. С. 14.

617

Мельгунов С. П. Трагедия Адмирала Колчака. Ч. 2: В предверии диктатуры. Белград: Русская типография. 1930. С. 111–112.

618

Service historique de la Defense/Terre (SHD/T). N 17 N 570. Предоставила автору кандидат исторических наук Ю.Н. Галкина.

619

РГВА. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 246. Л. 28.

620

Там же. Л. 29, 31.

621

Занкевич М. И. Последние дни Колчака // Советские архивы. 1966. № 1. С. 48–54; Сибирские огни. 2019. № 12.

622

Архив ВЧК… С. 603.

623

РГВА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3435. Л. 7–21.

624

Кручинин А. М. Указ. соч. С. 238.

625

ГАРФ. Ф. р–6219. Оп. 1. Д. 26. Л. 14; Мельгунов С. Два генерала… С. 199.

626

ГАРФ. Ф. р–6219. Оп. 1. Д. 26. Л. 8.

627

Там же. Л. 16–18.

628

РГВА. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 246. Л. 219.

629

Чудинова К. П. Юности прекрасное начало: рассказ коммунистки. М.: Детская литература, 1976. С. 89–93, 142–147.

630

Антропов О.К. Российская эмиграция в поисках политического объединения (1921–1939 гг.). Астрахань: Издательский дом «Астраханский университет», 2008.

631

Николаевский Б.И. Тайные страницы истории. М.: Издательство гуманитарной литературы, 1995.

632

Цурганов Ю.С. Белоэмигранты и Вторая мировая война. Попытка реванша. 1939–1945. М.: Центрополиграф, 2010. С. 64.

633

ГАРФ. Ф.10015. Оп. 1 Д. 234. Л.1–2.

634

Чуев С.Г. Спецслужы Третьего Рейха. Кн. I. СПб.: Нева; М.: «ОЛМА-ПРЕСС Образование». 2003.

635

Ермолов И.Г. Три года без Сталина: оккупация: советские граждане между нацистами и большевиками, 1941–1944. М.: Центрполиграф, 2020.

636

Полицейский отчет 1948 года «Русская колония в Париже». I часть. Публикация Гудзевича Д., Макаренковой Е., Гудзевич И. / Диаспора: новые материалы. Т. 8. СПб. — Париж, 2007. С. 406–413.

637

Цурганов Ю.С. Белоэмигранты и Вторая мировая война. Попытка реванша. 1939–1945. М.: Центрополиграф, 2010.

638

Там же.

639

Чуев С.Г. Указ. соч.

640

Аурилене Е.Е., Потапова И.В. Русские в Маньчжоу-Ди-го: «Эмигрантское правительство». Хабаровск, 2004; Аурилене Е.Е. Российская диаспора в Китае (1920–1950-е гг.). Хабаровск, 2008.

641

Аурилене Е.Е. Указ. соч. С. 90.

642

Цит. по: На защите Отечества. Из истории Управления ФСБ РФ. Воспоминания сотрудников органов госбезопасности Хабаровского края в очерках, документах, рассказах, стихах и фотографиях. Хабаровск, 2001. С. 49.

643

Полутов А.В. Японские военные миссии в Маньчжурии, Сибири и на Дальнем Востоке России (1918–1922 гг.) // Вестник ДВО РАН. 2012. № 4. С. 75–76; Буяков А.М., Шинин О.В. Деятельность органов безопасности на Дальнем Востоке в 1922–1941 годах. М.: Кучково поле, 2013. С. 68–69, 79 и др.

644

Цит. по: Буяков А.М., Шинин О.В. Указ. соч. С. 69.

645

Кио-Ва-Кай. Сб. Харбин, 1939. С. 6.

646

Луч Азии. 1938. № 45–5. С. 30.

647

Архив УФСБ России по Омской области Ф. 65. Д. 1709. Т. 1. Л. 4.

648

Пограничные войска СССР. 1929–1938. Сб. док. и материалов. М., 1972. С. 516–520; Щит и меч Приамурья. Книга об Амурских чекистах. Благовещенск, 1988. С. 231; Показаньев А.Д. На крутых поворотах. Благовещенск, 2007. С. 108.

649

Чумаков Н.С. Цена истины. Хабаровск, 2009. С. 150.

650

Богданов В., Бокань И. Всегда в боевом дозоре: Очерк истории войск Краснознамённого Дальневосточного пограничного округа. Хабаровск, 1980. С. 97.

651

Буяков А.М. Органы государственной безопасности Приморья в лицах: 1923–2003 гг. Очерки. Биографический справочник. Владивосток, 2003. С. 59–60.

652

Дальневосточный пограничный: Очерк истории Краснознамённого Дальневосточного пограничного округа. Хабаровск, 1983. С. 112.

653

Остряков С.З. Военные чекисты. М., 1979. С. 134–135.

654

ЦА ФСБ России. Д. Н–18765. Т. 2. Л. 188, 295.

655

Смирнов С.В., Буяков А.М. Русские эмигранты в боях на Халхин-Голе // Военно-исторический журнал. 2015. № 8. С. 54.

656

Смирнов С.В., Буяков А.М. Отряд Асано: русские эмигранты в вооруженных формированиях Маньчжоу-го (1938–1945). М., 2015. С. 90, 234–235.

657

Песков В.М. Военная политика СССР на Дальнем Востоке в 30-е годы ХХ века. Хабаровск, 2000. С. 335; Чумаков Н.С. Указ. соч. С. 190.

658

Цит. по: Из архива президента // Родина. 2010. № 9. С. 54.

659

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. Начало (22 июня — 31 августа 1941 г.). М., 2000. С. 202; Честь и верность. 70 лет военной контрразведке Тихоокеанского флота / сост. А.В. Полутов; под. ред. Н.Н. Соцкова. Владивосток, 2002. С. 143; Ямпольский В.П. Роль японских спецслужб в борьбе против Советского Союза (1918–1945) // Труды общества изучения истории отечественных спецслужб. Т. 2. М., 2006. С. 186.

660

Балмасов С.С. Белоэмигранты на военной службе в Китае. М., 2007. С. 471, 477; Смирнов С.В., Буяков А.М. Отряд Асано… С. 190.

661

Тужилин С.В. Японские военные миссии на советском Дальнем Востоке // Великая Отечественная война. 1945 год: Исследования, документы, комментарии / Отв. ред. В.С. Христофоров. М.: Издательство ГБУ «ЦГА Москвы», 2015. С. 194.

662

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 1209. Л. 248 об.

663

Там же. Л. 249.

664

Уральский В. У рубежа родной земля под сенью трёхцветного флага // Рубеж. 1938. № 39. С. 12–13; Российская эмиграция в Маньчжурии: военно-политическая деятельность (1920–1945). Сб. док. / Сост. Е.Н. Чернолуцкая. Южно-Сахалинск, 1994. С. 31–33.

665

Томилин М. Колосс на глиняных ногах. Красная армия сегодня // Голос эмигрантов. 1939. 7 мая; Вележев А. Провал двух пятилеток. О чем говорит доклад Молотова // Там же. 14 мая и др.

666

Российская эмиграция в Маньчжурии… С. 95.

667

Цит. по: Тужилин С.В. Указ. соч. С. 198.

668

Балмасов С.С. Указ. соч. С. 490–491; Смирнов С.В. Русская военная эмиграция в Китае (1920–конец 1940-х гг.): автореф. дис. … д-ра ист. наук. Екатеринбург, 2019. С. 119.

669

Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 42–40, 80.

670

Архив УФСБ России по Саратовской области. Ф. 14. Оп. 5. Д. 837. Л. 140–144; Архив УФСБ России по Омской области. Ф. 78. Оп. 1. Д. 16. Л. 80.

671

Судебный процесс по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия // Тихоокеанская звезда. 1949. 31 декабря; Плиев И.А. Через Гоби и Хинган. М., 1965. С. 119–123; Шикин И.В., Сапожников Б.Г. Подвиг на дальневосточных рубежах. М., 1975. С. 154–155; Зимонин В.П. Принуждение к миру. Советский Союз в войне с Японией // Восточный архив. 2010. № 1. С. 8; Документ без комментариев // Родина. 2010. № 10. С. 4–6; Кондрашов В.В. Военные разведки во Второй мировой войне. М., 2014. С. 195; Полутов А.В. Разгром Квантунской армии в августе 1945 г. // Неоконченная война — незаживающие раны. Сб. науч. ст. Владивосток, 2016. С. 84–85 и др.

672

Егоров Н.А. Русская фашистская партия в Маньчжурии и её подрывная деятельность против советского Дальнего Востока в 30-е гг. ХХ в. // Шестые Гродековские чтения: Материалы межрегион. науч. — практ. конфер. Т. 3. Хабаровск, 2009. С. 28.

673

Смирнов С.В., Буяков А.М. Отряд Асано… С. 263.

674

Долгополов Ю.Б. Война без линии фронта. М., 1981. С. 114; Хаустов В.Н. Некоторые проблемы деятельности органов госбезопасности в 1920–1930-е годы // Исторические чтения на Лубянке. 1999 год. Отечественные спецслужбы в 20–30-е гг. М., 2000. С. 62; Оперативные игры чекистов // Тихоокеанская звезда. 2009. 30 января; Демидов А.М. Деятельность территориальных органов государственной безопасности СССР в сфере военной экономики. 1941–1945 гг. (на архивных материалах): автореф. дис. … д-ра. ист. наук. Бишкек, 2009. С. 8, 25; Бессонов А.В. Управление НКГБ в годы Великой Отечественной войны // Хабаровские чекисты. История в документах и судьбах. Хабаровск, 2011. С. 107.

675

Лайдинен Э.П. Финские и германские разведывательные школы на территории Финляндии и оккупированной Карелии в 1941–1944 годах // 90 лет образования ВЧК — ФСБ: материалы научно-практической конференции, 18–19 октября 2007 года. СПб.; М., 2008; Лайдинен Э.П., Веригин С.Г. Финская разведка против Советской России. Петрозаводск: Версо, 2013; Веригин С.Г. Под чужими знаменами: военный коллаборационизм в Карелии в годы Второй мировой войны (1939–1945). Петрозаводск: Изд. ПетрГУ, 2016; Веригин С.Г. Противостояние: борьба советской контрразведки против финских спецслужб (1939–1944). Петрозаводск, 2018; Mikko Porvali. Vakoojakoulu: Päämajanasiamieskoulutusjatkosodassa. Jyväskylä: AtenaKustannusOy, 2010; Geust Carl-Fredrik: Vlasovin armeija — Stalinin sotilaat Suomen palveluksessa. Docendo, Juva 2007; Rislakki J. Erittäin salainen. Vakoilu Suomessa. — Helsinki: Love Kirjat, 1982; Kosonen Matti, Ruotsalainen Heidi. Agenttikoulunnaiset: lottanavakoilijoidenjakaksois-agenttienkeskellä. Helsinki: Tammi, 2015.

676

ГилязовИ.А. На другой стороне (коллаборационисты из поволжско-приуральских татар в годы Второй мировой войны). Казань, 1998; Гнетнев К.В. Тайны лесной войны: партизанская война в Карелии 1941–1944 годов в воспоминаниях, фотографиях и документах. Петрозаводск: Острова, 2007 и др.

677

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. Вып. 2 (26). Петрозаводск, 2009.

678

Валь фон Э.Г. Война белых и красных в Финляндии в 1918 г. Таллин, 1936.

679

Веригин С.Г. Противостояние… С.85.

680

Геуст К.-Ф. О финском плене и Русской освободительной армии Власова // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности: материалы VII междунар. науч. конф. (Петрозаводск, 11–13 мая 2018 года). Петрозаводск: Издательство ПетрГУ, 2019. С. 185.

681

Веригин С.Г. Противостояние… С. 86.

682

Геуст К.-Ф. Ук. соч. С. 187.

683

Geust Carl-Fredrik: Vlasovin armeija — Stalinin sotilaat Suomen palveluksessa (Армия Власова — солдаты Сталина на службе Финляндии). Docendo, Juva 2007. S. 68–71.

684

Геуст К-Ф. Указ. соч. С. 188.

685

Rislakki J. Erittäin salainen. Vakoilu Suomessa. Helsinki: Love Kirjat, 1982.

686

Сейерс М., Кан А. Тайная война против Советской России. М.: ГИИЛ, 1947.

687

Чекисты Петрограда на страже революции. В 2 т. Л.: Лениздат, 1989. Т. I. С. 167–168.

688

Dukes P. Red dusk and the morrow; adventures and investigations in red Russia. Garden City, N.Y., and Toronto, Page & company, 1922.

689

Долгополова Е. «Мастер забивать голы с пендаля» // Российская газета. 2017. 1 октября.

690

Макаров В.Г. Борьба советских спецслужб с финской военной разведкой (1941–1944) // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности. Материалы VI международной конференции, посвященной 70-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне, 1–3 июня 2015. Петрозаводск: ПГУ, 2016. С. 84–100.

691

Хлобустов О.М. Спецназ Суоми против Красной армии // Независимое военное обозрение. 2000. 25 августа. С. 5.

692

Матвеев О. Тайные игры Петра Соколова. URL: http://www.fsb.ru/fsb/history/author/single.htm%21id%3D10318076%40fsbPublication%26_print%3Dtrue.html (дата обращения: 12. 11.2020).

693

Веригин С.Г. Под чужими знаменами… С. 62–65.

694

Там же. С. 61–62.

695

Porvali M. Salainentiedustelija (Тайный разведчик). Suoma laisenvakoojaupseerinkirjeet 1940–1944. Atena. Jyväskylä, 2012.

696

Большой финско-русский словарь = Suomalais-venäläinensuursanakirja: Свыше 250 000 слов и словосочетаний / И. Вахрос, А. Щербаков; Подред. В. Оллыкайнен и И. Сало. 5-е изд., стер. М.: Русский язык, 2002.

697

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. Вып. 2 (26). Петрозаводск, 2009. С. 25–26.

698

Конгрессмены собирают сплетни // Комсомольская правда. 1976. 26 декабря.

699

Бюллетень Музея истории МВД по Республике Карелия. С. 24.

700

Там же. С. 25.

701

Бернев С.К. Команда «Петер». 18-я немецкая армия (1943–1945) // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности: материалы VII междунар. науч. конф. (Петрозаводск, 11–13 мая 2018 года). Петрозаводск: Издательство ПетрГУ, 2019. С. 179–184.

702

Архив УФСБ России по Республике Карелия. Ф. 6. Д. 25. Т. 3. Ч. 2. Л. 320; Веригин С.Г. Под чужими знаменами… С. 66.

703

ГАРФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 1838.

704

Логинов А.И. Деятельность немецких спецслужб против партизанских отрядов на временно оккупированных территориях РСФСР в 1941–1943 гг. // Исторические чтения на Лубянке. Органы обеспечения государственной безопасности России в период до начала Второй мировой войны. Ч. 2. 2014. М.: Академия ФСБ России, 2015. С. 152–167.

705

Меттерних Т.И. Женщина с пятью паспортами: Повесть об удивительной судьбе. СПб.: Алетейя, 1999.

706

Хлобустов О.М. Подрывная деятельность финской разведки против СССР накануне и в годы Великой Отечественной войны // Материалы междунар. науч. — практ. конф. «Финляндия, Карелия и Заполярье в годы Второй мировой войны». Петрозаводск, 1996. С. 412–421.

707

Стахович М. Записки о бравом старике — дворянине, теннисисте и солдате вермахта. Ч. I. 16 фев, 2009. URL: https://sokolsky-mg.livejournal.com/3833.html (дата обращения: 15.12.2020).

708

Лайдинен Э. П. Совместные операции финской и германской разведки против СССР в 1941–1944 гг. // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности. Петрозаводск, 2008. С. 49–58; Rislakki J. Erittäin salainen. Vakoilu Suomessa. Helsinki: Love Kirjat, 1982. S. 176.

709

Веригин С.Г. Сотрудничество финской и немецкой разведок // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности: материалы VII междунар. науч. конф. (Петрозаводск, 11–13 мая 2018 года). Петрозаводск: Издательство ПетрГУ, 2019. С. 167.

710

Чижевский Т. А. На Мурманском направлении // Документы свидетельствуют: армейская контрразведка в годы войны. М.: Аврора-Дизайн, 1994. С. 121; Архив УФСБ РФ по РК. ФЛД. Д. 29. Т. 1. Л. 199, 280.

711

Макаров В.Г. Борьба советских спецслужб с финской военной разведкой (1941–1944) // Исторические чтения на ул. Андропова, 5. История органов безопасности. Материалы VI международной конференции, посвященной 70-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне, 1–3 июня 2015. Петрозаводск: ПГУ, 2016. С. 96.

712

Там же.

713

Пермикин Б.С. Генерал, рожденный войной. Из записок 1912 0 1959 гг. М.: Посев, 2011.

714

Биографическая справка Алексея Михайловича Стаховича. URL: https://beloedelo-spb.livejournal.com/316030.html (дата обращения: 11.12.20).

715

Там же.

716

Там же.

717

Там же.

718

Там же.

719

Там же.

720

Там же.

721

Там же.

722

Там же.

723

Палецких Н. П. Социальная политика Советского государства на Урале в период Великой Отечественной войны: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Челябинск, 1996. С. 10–11; Вольхин А. И. Деятельность органов государственной безопасности Урала и Западной Сибири в годы Великой Отечественной войны: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Екатеринбург, 2001; Хисамутдинова Р. Р. Аграрная политика Советского государства на Урале после окончания Великой Отечественной войны (июнь 1945–март 1953 г.). Оренбург, 2003. С. 6–7; Корнилов Г. Е. Историография истории Урала в годы Великой Отечественной войны // Урал в стратегии второй мировой войны: материалы Всерос. науч. конф. Екатеринбург, 2000. С. 23 и др.

724

Единственно научно доказанный и обоснованный подход к изучению исторических событий и явлений.

725

Томан Б. А. Новое фундаментальное издание по истории Великой Отечественной войны // Новая и новейшая история. 2000. № 6. С. 5.

726

Бойцы войск НКВД на фронтах Отечественной войны. М., 1942; Подвиги чекистов. М., 1942; Галкин А. И. Особенности работы милиции в условиях Великой Отечественной войны. М., 1943; Леонтьев А. М. Задачи и организация работы органов НКВД по борьбе с бандитизмом. М., 1945; и др.

727

Обзор работы следователей Чкаловской области за 1943 г. Чкалов, 1943; О работе органов прокуратуры Чкаловской области по борьбе с преступлениями руководящих работников колхозов и сельсоветов за первое полугодие 1944 г. Чкалов, 1944; Информационное письмо о работе молодых следователей Чкаловской области за 1944 г. Чкалов, 1944 и др.

728

Свердлов Г. М. Война и правовая охрана детей в СССР. Ташкент, 1943.

729

Уголовное право: Особенная часть / под ред. И. Т. Голякова. М., 1943; Горшенин К. П. Советская прокуратура. М., 1947; Герцензон А. А., Грингауз Ш. С., Дурманов Н. Д., Исаев М. М., Утевский Б. С. История советского уголовного права. 1917–1947. М., 1948; Советское право в период Великой Отечественной войны. Ч. 2: Уголовное право. Уголовный процесс. М., 1948; и др.

730

Кригер Г. А. Ответственность за хищение государственного и общественного имущества по советскому уголовному праву. М., 1957; Его же. Борьба с хищениями социалистического имущества. М., 1965; Кригер Г. А., Бабаев М. М. Социалистическая собственность неприкосновенна. М., 1968; Мукаилов И. И. Уголовная ответственность за спекуляцию в процессе становления советского законодательства // Материалы межвуз. науч. конф., посвящ. 50-летию первого советского Уголовного кодекса. М., 1973. С. 97–98; Костин В. И. Борьба с хищениями социалистического имущества и спекуляцией в годы Великой Отечественной войны. Горький, 1982; Его же. Охрана социалистической собственности и борьба со спекуляцией накануне и в годы Великой Отечественной войны. Горький, 1984; и др.

731

Биленко С. В. Из истории советской милиции в годы Великой Отечественной войны. Материалы к лекциям. М., 1967; Еропкин М. И. Развитие органов милиции в Советском государстве. М., 1967; Биленко С.В., Максименко Н. П. Этапы развития советской милиции. М., 1972.

732

Банников Ф. Г. Истребительные батальоны НКВД СССР в Великой Отечественной войне (1941–1945 гг.). М., 1968; Биленко С. В. Истребительные батальоны в Великой Отечественной войне. М., 1969; и др.

733

Карпец И. И. О природе и причинах преступности в СССР // Светское государство и право. 1966. № 4. С. 82–84.

734

История советской милиции: в 2 т. М., 1977; Советская милиция: история и современность. М., 1987 и др.; Биленко С. В. На охране тыла страны: истребительные батальоны и полки в Великой Отечественной войне 1941–1945. М., 1988.

735

Страницы истории Оренбургской милиции. Оренбург, 1977.

736

Полиция и милиция России: страницы истории / А. В. Борисов [и др.]. М., 1995; Органы и войска МВД России: краткий исторический очерк / В. Ф. Некрасов, А. В. Борисов. М., 1996; и др.

737

Куманев Г. А., Чайковский А. С. Чекисты стояли насмерть: боевая деятельность воинов-чекистов на Украине в годы Великой Отечественной войны. Киев, 1989.

738

Дмитриев П. Ф. Солдат Берии: воспоминания лагерного охранника. Л., 1991; Некрасов В. Ф. Тринадцать «железных» наркомов. М., 1995 и др.

739

Земсков В. Н. Спецпоселенцы (по документации НКВД — МВД СССР) // Социологические исследования. 1990. № 11. С. 3–17; Его же. ГУЛАГ: историко-социологический аспект // Социологические исследования. 1991. № 6. С. 10–27; Его же. «Кулацкая ссылка» накануне и в годы Великой Отечественной войны // Социологические исследования. 1992. № 2. С. 3–26; Его же. Спецпоселенцы в СССР, 1930–1960. М., 2005; Бугай Н. Ф. Депортация народов СССР. М., 1992; Вольхин А. И. Роль органов госбезопасности в реализации спецпоселенческой политики советского государства в 1930–40-х гг. (На материалах Урала и Сибири) // Урал в прошлом и настоящем: материалы науч. конф. Екатеринбург, 1998. Ч. 1. С. 401–403; Бугай Н. Ф., О Сон Хван. Испытание временем: Российские корейцы в оценках дипломатов и политиков. Конец XX — начало XXI в. М., 2004; Бугай Н. Ф., Сим Хон Ёнг. Общественные объединения корейцев в России: конститутивность, эволюция, признание. М., 2004; ГУЛАГ: Экономика принудительного труда. М., 2005; и др.

740

Ахмадеев Ф. Х., Катаев Н. А., Хабибуллин А. Г. Становление и развитие органов советской милиции и исправительно-трудовых учреждений. Уфа, 1993; Смыкалин А. С. Колонии и тюрьмы Советской России. Екатеринбург, 1997; Янгол Н. Г. Органы внутренних дел Ленинграда в годы Великой Отечественной войны и войска МВД России (Историко-правовой аспект). Л., 1998; и др.

741

Советская милиция. История и современность 1917–1987 / под ред. А. В. Власова. М., 1987; Малыгин А. Я., Мулукаев Р. С. Развитие конституционно-правовых основ организации и деятельности органов внутренних дел. М., 1988; Макеев В. В. Становление и развитие советской милиции. Ростов-на-Дону, 1990; и др.

742

Смирнова Н. В. Деятельность органов Управления НКВД — МВД в борьбе с детской преступностью и безнадзорностью в Ленинграде и Ленинградской области (1941–1949 гг.): автореф. дис. … канд. юрид. наук. СПб., 1992; Питеркин И. В. Деятельность органов милиции и пожарной охраны управления НКВД Ленинграда в условиях обороны города (июнь 1941–январь 1944 г.): автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 1994; Белоозеров Б. П. Войска и органы НКВД в обороне Ленинграда, июль 1941–январь 1944 г.: Историко-правовой аспект: автореф. дис. … канд. юрид. наук. СПб., 1996; Панфилец А. В. Ленинградская милиция в годы блокады (сентябрь 1941–январь 1944 г.): автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 2000.

743

Овчинников С. А. Контрразведка Поволжья в системе общественно-политических структур безопасности СССР в годы Великой Отечественной войны, 1941–1945 гг.: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Саратов, 1995; Мартианов В. Е. Органы НКВД Краснодарского края накануне и в годы Великой Отечественной войны (1937–1945 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. Краснодар, 1998; Бодерко Л. Н. Милиция Западной Сибири в 1930–1956 годах (На материалах Новосибирской, Омской, Томской и Тюменской областей): автореф. дис. … канд. ист. наук. Тюмень, 1999; Герман Р. Б. Организационно-правовые основы деятельности российской милиции по охране общественного порядка в борьбе с преступностью в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период, 1941–1960 гг.: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Ростов-на-Дону, 1999; Порфирьев Ю. Б. Органы внутренних дел в Кировской области в годы Великой Отечественной войны: автореф. дис. … канд. ист. наук. Киров, 2000; Цыплин В. Г. Деятельность войск НКВД по охране тыла действующей армии в годы Великой Отечественной войны: автореф. дис. … канд. ист. наук. Саратов, 2000; Верютин Д. В. Деятельность органов НКВД на территории Центрального Черноземья накануне и в годы Великой Отечественной войны: автореф. дис. … канд. ист. наук. Курск, 2002; Тоцкойнов А. Н. Органы НКВД Краснодарского края в Великой Отечественной войне: 1941–1945 гг.: автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2004 и др.

744

Ермаков Е. Г. Организационно-правовые основы деятельности органов внутренних дел по борьбе с детской беспризорностью и безнадзорностью в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период (1941–1950 гг.): историко-правовой аспект: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2002; Жиляева С. К. Организационно-правовые основы борьбы орловской милиции с детской беспризорностью и преступностью в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период (1941–1951 гг.): Историко-правовые исследования: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Орел, 2004; и др.

745

Сойма В. М. Деятельность органов государственной безопасности по информационному обеспечению городских комитетов обороны (на материалах Поволжья). 1941–1945 // Исторические чтения на Лубянке. 2003 год. Власть и органы государственной безопасности. М., 2004. С. 161–164; Его же. Советская контрразведка в годы Великой Отечественной войны [опыт информ. обеспечения гор. ком. обороны (на материалах Нижнего Поволжья)]. М., 2005.

746

Макеев В. В. Милиция Российской Федерации: история и современность. Хронологический справочник. Ростов-на-Дону, 1997; Его же. История милиции России (знаменательные даты, события). Ростов-на-Дону, 1998.

747

Герман Р. Б. Деятельность российской милиции в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период (1941–1960 гг.). Ростов-на-Дону, 2000.

748

МВД России. Энциклопедия. М., 2002.

749

Министерство внутренних дел России: страницы истории (1802–2002 гг.): сб. / под ред. В. П. Сальникова. СПб., 2001; МВД России. Энциклопедия. М., 2002; Министерство внутренних дел России. Исторический очерк. М., 2004; и др.

750

Вольхин А. И. Деятельность органов государственной безопасности Урала и Западной Сибири в годы Великой Отечественной войны: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Екатеринбург, 2001.

751

Милиция Челябинской области: страницы истории 1802–2002. Челябинск, 2002.

752

История управления внутренних дел Оренбургской области. Оренбург, 2002; Третий век на страже правопорядка: очерки истории оренбургской милиции. Оренбург, 2005.

753

Хисамутдинова Р. Р. Правоохранительные органы Чкаловской области в годы Великой Отечественной войны // История управления внутренних дел Оренбургской области. Оренбург, 2002. С. 104–124; Ее же. Правоохранительные органы Чкаловской области в годы Великой Отечественной войны // Третий век на страже правопорядка: очерки истории оренбургской милиции. Оренбург, 2005. С. 155–174.

754

Вепрев О. В., Лютов В. В. Государственная безопасность: три века на Южном Урале. Челябинск, 2002. С. 319–352.

755

Салмина С. Ю. Прокуратура Челябинской области: очерки истории. Челябинск, 2001. С. 106–241.

756

Прокуратура против преступности: страницы истории. Уфа, 2001. С. 77.

757

Фёдорова А. В. В боях за Родину // Прокуратура Оренбуржья. История и современность. Оренбург, 2002. С. 64–104.

758

Кобзов В. С., Сичинский Е. П., Семенов А. И., Салмина С. Ю. Страницы истории Челябинской школы милиции. Челябинск: Челяб. юрид. ин-т МВД России, 2000.

759

Мельникова Э. Б. Правосудие по делам несовершеннолетних: история и современность. М., 1990.

760

Антонов А. И., Лебедь О. Л. Несовершеннолетние преступники: кто они? (на основе анализа сочинений воспитанников исправительных учреждений) // Социс. 2003. № 4. С. 91–95; Арефьев А. Л. Беспризорные дети России // Социс. 2003. № 9. С. 61–72; Ящук А. В. Детская беспризорность: теория и практика ее преодоления и предупреждения. Томск, 2004; и др.

761

Перчиков В. А. Проблемы детской беспризорности и безнадзорности в 1941–1945 годах // Проблемы истории Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: материалы межвуз. науч. конф. Самара, 1999. С. 42–44.

762

Нечаева А. М. Брак, семья, закон. М., 1984; Правовая охрана детства в СССР. М., 1987; Дети-сироты в России (послеоктябрьский период) // Государство и право. 1993. № 1. С. 120–123; Охрана детей-сирот в России (История и современность). М., 1994.

763

Нечаева А. М. Семейное законодательство. Комментарий судебной практики. М., 2005; Ее же. Семейное право. М., 2006.

764

Леонтьева Е. А. Детская преступность на Южном Урале в 1953–1964 гг. // Платоновские чтения: материалы и доклады XIV Всерос. конф. молодых историков (г. Самара, 14–15 нояб. 2008). Самара: Изд-во Самар. ун-та. 2008. С. 107–109; Леонтьева Е. А. Материальное положение детских домов Южного Урала в 50–60-е гг. XX в. // Материалы за IX международна научна практична конференция «Новината за на преднали наука — 2013» 17–25 мая. 2013. Т. 38. История — София. Бял ГРАД — БГ ООД 2013. С. 63–67 и др.

765

Хомякова Н. В. Социальная защиа детей 1945–1953 гг. // Вестник ОГПУ. 2008. № 1. С. 66–72 и др.

766

Палецких Н. П. Социальная политика на Урале в годы Великой Отечественной войны // Южноуральцы на фронтах и в тылу. Челябинск, 1993. С. 129–136; Ее же. Борьба с детской беспризорностью на Урале в годы Великой Отечественной войны // Тыл — фронту: материалы междунар. конф., посвящ. 60-летию Победы. Челябинск, 2005. С. 214–218.

767

Романович С. В. Борьба с детской беспризорностью и безнадзорностью на Южном Урале в годы Великой Отечественной войны (1941–1945): автореф. дис. … канд. ист. наук. Оренбург, 2006.

768

Ермаков Е. Г. Организационно-правовые основы деятельности органов внутренних дел по борьбе с детской беспризорностью и безнадзорностью в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2002; Смирнова Н. В. Деятельность органов УНКВД — УМВД в борьбе с детской беспризорностью и безнадзорностью в Ленинграде и Ленинградской области (1941–1949 гг.) (историко-правовой аспект): автореф. дис. … канд. юрид. наук. СПб., 1997 и др.

769

Шуткова Е. Ю. Советские политические репрессии в отношении несовершеннолетних (1917–1953 гг.): автореф. дис. … канд. ист. наук. Ижевск, 2003.

770

Асатова Г. Р. Социокультурные аспекты жизни детей в Узбекистане в военный период в свете архивных данных Центрального государственного архива Республики Узбекистан // Великая Отечественная война 1941–1945 гг. в судьбах народов и регионов: сб. статей. Казань, 2015. С. 390–396; Мезит Л. Э. Борьба с беспризорностью и безнадзорностью в период Великой Отечественной войны (на материалах Красноярского края) // Военная история России: люди и события: материалы междунар. науч. конф. СПб.: ЛГУ им. А. С. Пушкина, 2015. С. 384–387; Славко А. А. Детские дома и школы для детей-сирот в России в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период // Вестник Чувашского университета. 2010. № 1. С. 79–88; Рябова Т. С. Правовое регулирование патроната, опеки и усыновления в 1941–1945 // Подвиг советского народа в Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: материалы междунар. науч. — прак. конф., посвящ. 70-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне. Оренбург: Издат. Центр ОГАУ, 2015. С. 589–591 и др.

771

Блинова В. В., Хисамутдинова Р. Р. Великая Отечественная война и органы НКВД Южного Урала. Оренбург, 2007.

772

Шатилов С. П. Деятельность правоохранительных органов по борьбе с дезертирством и уклонением от службы в Красной армии в годы Великой Отечественной войны // Алтайский юридический вестник. 2016. № 15. С. 23–27.

773

Мамяченков В. Н. «Продавцы покровительствуют спекулянтам»: борьба органов правопорядка со спекуляцией продовольственными и промышленными товарами в начале 1950-х гг. (на материалах Свердловской области) // Научный диалог. 2016. № 9 (57). С. 160–174.

774

Богданов С. В., Орлов В. Н. Тоталитарная государственность и экономическая преступность в СССР в первые послевоенные годы // Научно-теоретический журнал «Научные проблемы гуманитарных исследований». Выпуск 6 (2). 2009. С. 15–20; Богданов С. В. Спекуляция в СССР (1945–1953 гг.): причины, масштабы, особенности // Известия Алтайского государственного университета. 2009. № 4. С. 16–21; Богданов С. В., Орлов В. Н. Из истории борьбы правоохранительных органов СССР со спекуляцией в первые послевоенные годы // Современное право. 2010. № 1. С. 148–152; и др.

775

Злобин Ю. П. Актуальные вопросы истории правоохранительных органов Оренбуржья // Вестник ОГУ. 2012. № 5 (141). С. 10–18.

776

Ветераны Башкортостана / Сост. А. И. Захаров. Уфа, 2005.

777

Атрушкевич А. А. Особенности всенародного партизанского движения на территории Беларуси в 1941–1945 гг. // «У нас на всех одна Победа …». 75-летию Великой Победы посвящается: материалы Междунар. науч. — практ. конф. Могилев: Белорус. — Рос. ун-т, 2020. С. 12–14; Мартыненко С. В. Борьба правоохранительных органов Чкаловской области с детской беспризорностью, безнадзорностью и преступностью несовершеннолетних в послевоенные годы // Оренбуржье в годы Великой Отечественной войны: материалы регион. науч. — практ. конф., посвящ. 60-летию Победы в Великой Отечественной войне. Оренбург, 2005. С. 46–57; Мотревич В. П. Антисоветские листовки в Свердловской области в годы Великой Отечественной войны // Вклад Урала в разгром фашизма: исторический опыт и современные проблемы национальной безопасности: материалы междунар. науч. конф., посвящ. 60-летию Победы в Великой Отечественной войны. Екатеринбург, 2005. С. 170–173 и др.

778

Прищепа А. И. Инакомыслие на Урале в годы Великой Отечественной войны // Урал в Великой Отечественной войне. 1941–1945 гг.: тез. докл. науч. — практ. конф. Екатеринбург, 1995. С. 158–161; Гусак В. А. Великая Отечественная: военный лик преступности // Выдающиеся представители научной, общественной и духовной жизни Урала: материалы третьей регион. науч. конф. Челябинск, 2005. С. 130; Стрелец Р. В. Дезертирство на Южном Урале в годы Великой Отечественной войны как наиболее опасный вид воинских правонарушений // История Оренбургская: наследие и современность. Первые региональные историко-краеведческие чтения памяти профессора П. Е. Матвиевского: в 2 т. Оренбург, 2006. Т. 2. С. 294–306 и др.

779

Богданов А.А., Леонов И.Я., Муратов А.А. На защите безопасности Отечества. Контрразведка Петроградско-Ленинградского военного округа в годы войн и мира (1918–1998 гг.). СПб: Аврора-Дизайн, 2000. С. 270.

780

Верой и правдой. ФСБ. Страницы истории. Ярославль: НЮАНС, 2001. С. 407–408.

781

Невара А., Кокорин С. На службе Отечеству. Волгоград: Издатель, 2008. С. 147–149.

782

Лазарев В.И. Обеспечение государственной безопасности СССР в послевоенный период (1945–1954 гг.) // Государственная безопасность России: История и современность. М.: РОССПЭН, 2004. С. 663–665, 668, 685–689, 692.

783

Панченко И.В. Исторический опыт борьбы органов госбезопасности с терроризмом во второй половине XX века // Исторические чтения на Лубянке. 2005 г. М.: Общество изучения истории отечественных спецслужб, 2006. С. 160–161.

784

Шустин В.В. КГБ СССР в борьбе с протестными проявлениями внутри советского общества в конце 1950–1980-е гг. (по материалам Мордовии): автореф. дис. …канд. ист. наук. Саранск, 2006. С. 13, 17, 19–20.

785

Хлобустов О.М. Феномен Андропова // Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. Т. 1. М.: Кучково поле, 2006. С. 195–197, 201.

786

Хлобустов О.М. Некоторые вопросы историографии КГБ СССР (конец 80-х гг. — 2006 г.) // Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. М.: Кучково поле, 2007. Т. 3. С. 80, 83, 85.

787

Хлобустов О.М. Олимпиада–80: гриф секретности снят // Лубянка. Отечественный спецслужбы вчера, сегодня, завтра: историко-публицистический альманах. Вып. 5. М.: ВеГа, 2007. С. 66–75.

788

Север А. 10 мифов о КГБ. М.: Яуза: Эксмо, 2009.

789

Там же. С. 276–279.

790

Балтун П.К. Павел Иванович Бондаренко. М.: Изд. «Художник РСФСР». С. 5–6.

791

Пяткин Г.И. Крах «Цеппелина». Л.: «Лениздат», 1987. С. 35–42.

792

Сборник документов «Структура и деятельность органов германской разведки в годы Второй мировой войны». Симферополь, 2011. С. 500–501.

793

Андрюхин В., Пяткин Г. Проверка на дорогах. Правда о партизанской разведке. М.: Алгоритм, 2017. С. 67–70.

794

Климова Т.А. «Долгая дорога домой». История памятников легендарному разведчику Герою Советского Союза Н.И. Кузнецову. URL: http://semantic.uraic.ru/object/objectedit.aspx?object_id=10684 (дата обращения: 21.11.2020).

795

Гладков Т.К. Медведев. М.: Изд. «Молодая Гвардия», 1985. С. 298.

796

Комсомольская правда. 1990. 11 октября.

797

ГАРФ. Ф.А–539. Оп.4. Д.6787. Л.1–2, 15; На страже границ Отечества. История пограничной службы. Краткий очерк. М.: Граница, 1998. С.594–595.

798

ГАРФ. Ф. А–539. Оп.5. Д.6700. Л.12об.

799

Там же. Л.14, 16.

800

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 44182.

801

ГАРФ. Ф. А–539. Оп. 5. Д. 6700. Л.12–13.

802

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 44182.

803

ГАРФ. Ф.А–539. Оп. 5. Д.6700. Л. 13.

804

Там же. Л. 14–15об.

805

Там же. Л. 12–12об.

Content

Тайная стража России
Очерки истории отечественных органов госбезопасности
Книга 5

На страже трона

А.И. Логинов Департамент полиции против религиозно-политического сепаратизма и революционного движения в Российской империи в конце XIX — начале ХХ вв

С.В. Медведев Письма во власть: жалобы обывателей на действия полиции в 1911–1913 гг

На переломе эпох

Л.В. Лукьянчикова Организация и деятельность чрезвычайных комиссий при правительствах России в 1917 г.: историко-правовой аспект

А.С. Соколов Образование и организационное развитие Всероссийской чрезвычайной комиссии

Щит и меч страны Советов

А.В. Рыжиков Подбор, расстановка и материальное положение кадров в органе ВЧК — ОГПУ в Иваново-Вознесенской губернии в период НЭП (1921–1928 гг.)

А.И. Логинов Проблема кадрового обеспечения Тамбовского ГПУ после восстания Антонова в 1922 г

С.А. Терехов «Хожение по мукам» Михаила Стеценко. История одной операции крымских чекистов

М.Ю. Литвинов Как зарождалось искусство советской контрразведки

А.В. Сушко, В.П. Василевский Сибирская школа по подготовке сотрудников ГПУ на транспорте в Омске

К.Э. Безродный Роль местных органов ГПУ — ОГПУ в укреплении новой государственности в Сибири

К.В. Макаренко Особенности развития оперативной обстановки на маньчжурском участке государственной границы Советского государства (1922–1932 гг.)

В годы военного лихолетья

Д.А. Ларин Криптографы в битве за Москву

В.А. Гашенко Исторический опыт проведения чекистско-войсковых операций в СССР в 1940-х гг

С.Г. Веригин Роль Судоплатова в организации разведывательно-диверсионной деятельности НКВД-НКГБ Карело-Финской ССР в 1941–1944 гг

А.Б. Кононов Борьба с деятельностью абвера в советском тылу: розыск и ликвидация немецкой диверсионно-разведывательной группы в Архангельской области в 1942 г

Ф.С. Мусин, М.С. Логачев Особенности агентурно-оперативной, разведывательной и зафронтовой работы пограничных войск НКВД по охране тыла Действующей Красной армии в годы Великой Отечественной войны (1941–1942 гг.)

В.П. Галицкий Измена Родине в форме перехода на сторону врага и борьба с ней отечественных органов госбезопасности во фронтовых условиях (1941–1945 гг.)

Органы госбезопасности во второй половине ХХ столетия

Д.Н. Филипповых Под зорким оком контрразведки

В.Н. Середа На советско-китайской границе

С.К. Бернев От реабилитации преступников до фальсификации истории органов госбезопасности — один шаг

В.И. Попов По материалам уголовных дел…

К.В. Макаренко, Е.А. Макаров Специальные подразделения пограничных войск КГБ СССР на этапе вывода из Афганистана (1988–1989)

А.И. Пожаров «Холодная война» как основной фактор влияния на внешнюю разведку СССР

О.Б. Мозохин, В.Н. Сафонов «Оборотень» из ГРУ

О.Б. Мозохин, В.Н. Сафонов Инициативник из НИИ

О.М. Хлобустов Роль разведки и контрразведки в Карибском кризисе

О.М. Хлобустов Генерал Серов и «Тайные дневники первого председателя КГБ»

А.М. Демидов Участие органов государственной безопасности СССР в борьбе с эпидемиями в мирное время

Противник

В.В. Кашин Агент «Джон» на службе военной разведки Франции (1919–1920 гг.)

С.В. Тужилин, В.В. Машко Опыт использования военно-политическим руководством стран Оси русских диаспор за рубежом

А.И. Логинов «Игра вдолгую»: белая эмиграция и западные спецслужбы в борьбе против Советской России на Северо-Западе и в Финляндии

Финляндия как оазис для белой эмиграции и западных спецслужб

Английская сеть на берегах Финского залива

Борис Карпов

Засекреченные Стаховичи и их немецкий след в Финляндии

«А гетманом следовало быть тебе…»

Методология. Историография. Источниковедение

В.В. Блинова, А.П. Шатилов НКВД СССР в период Великой Отечественной войны в контексте историографии (по материалам Южноуральского региона)

А.В. Мерзанова Апологетическое и объективно-реалистическое направления в отечественной историографии деятельности органов государственной безопасности по защите общественно-политического строя СССР

Биографии. Воспоминания. Сообщения. Интервью

Е.А. Телегуев Три тетради диверсанта «Неуловимых»

М.Л. Токарев Павел Бондаренко — автор первых памятников советским разведчикам

С.О. Базылин Первый начальник Академии госбезопасности

В.Н. Середа Военные контрразведчики в пограничных войсках в Афганистане

А.Н. Кукарека Вся жизнь — Отечеству!

С.Г. Бандурин Один из девяти

Список работ, опубликованных в книгах 1–5 сборника «Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов безопасности»

ИЗ ПРОШЛОГО К НАСТОЯЩЕМУ

НА СТРАЖЕ ТРОНА

НА ПЕРЕЛОМЕ ЭПОХ

ЩИТ И МЕЧ СТРАНЫ СОВЕТОВ

В ГОДЫ ВОЕННОГО ЛИХОЛЕТЬЯ

ПРОТИВНИК

ОРГАНЫ БЕЗОПАСНОСТИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ХХ СТОЛЕТИЯ

МЕТОДОЛОГИЯ. ИСТОРИОГРАФИЯ. ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЕ

ВОСПОМИНАНИЯ. СООБЩЕНИЯ. ИНТЕРВЬЮ

Примечания