Харриет Уокер

Новая девушка

Harriet Walker

THE NEW GIRL

© 2020 by Harriet Walker This translation is published by arrangement with Ballantine Books, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC

Серия «Tok. Блестящий триллер»

Художественное оформление Е. Елькиной

В оформлении переплета и суперобложки использованы фотографии: © Luba V Nel, NarisaFotoSS, Diana Taliun / Shutterstock.com;

Пиктограммы на форзаце: © Palsur, Buternkov Aleksei / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Петухов А.С., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящаю родителям, которые забыли о себе, чтобы я могла достичь того, чего достигла.

Она как будто упала прямо с небес.

И сейчас лежала перед ними, а возле ее головы словно расцветал чернильный цветок.

Звуки шагов затихали, люди замедляли свой ход и медленно собирались вокруг. Наступила почти полная тишина, лишь изредка прерываемая то покашливанием, то тяжелыми вздохами. Но и они, как перед началом спектакля, постепенно затихли. Разговоры прекратились, словно по мановению волшебной палочки.

А в нескольких шагах, там, куда не распространялись шок и ужас, охватившие стоявших здесь, мир продолжал жить своей обычной жизнью. Капли дождя барабанили по стеклам, какая-то птаха пела, подражая звукам мобильного телефона. Где-то вдали хлопнула дверь — должно быть, ее закрыло порывом ветра, потому что вся человеческая деятельность на какое-то время замерла. Замерла из-за нее.

Над телом стояли две молодые женщины. Обе были живым воплощением поразившего всех ужаса: руки зажимают рот, глаза, в которых стоит немой вопрос, шарят по лицам зевак, избегая смотреть только в одном направлении.

Женщины упорно не смотрят друг на друга.

И не задают друг другу никаких вопросов.

И чем дальше темная жидкость растекается по линолеуму фисташкового цвета, тем больше она бледнеет и теряет свой неестественный вид, тем больше становится похожа на то, чем является на самом деле, — на кровь.

Часть I

1

Марго Джонс

Я впервые почувствовала, как в моем чреве зашевелился ребенок, как раз в тот самый момент, когда у Винни родился сын. Родился, чтобы умереть часом позже.

Только вышла из душа и как раз закуталась в полотенце, и вдруг где-то глубоко внутри ощутила слабое движение. Даже не движение, а легкий намек на него, как будто кто-то шаркнул по неровности дороги. Одиночный всплеск, едва заметный толчок, легкое подобие шевеления в матке — признак зарождающейся жизни.

Чуть не задохнувшись, я почувствовала легкий приступ тошноты при мысли о том, что во мне поселилось нечто. Будь проклята эта научная фантастика. Ведь в первую очередь этот намек на движение свидетельствовал о чуде возникновения новой жизни, о том, что мне улыбнулся Лик Божий, который одинаково улыбается и нищим, и высокородным. Хотя в наше время первое, что в этот момент приходит в голову любой беременной женщине, — Чужой, вырывающийся из мужской груди в кровавом фонтане.

Тогда я, кажется, улыбнулась, и мурашки на руках постепенно исчезли. Позже я еще вспомню, как в самый первый момент вздрогнула от отвращения, и почувствую стыд.

В те же самые минуты только что родившегося малыша Винни стремительно везли на крохотной пластиковой кроватке по бесконечным коридорам больницы — его фиолетовые конечности все еще были испачканы кровью матери. Экран моего телефона вспыхнул, и я увидела послание с массой медицинских терминов, которое пришло от моей самой старинной подруги, — сердце новорожденного сначала почти остановилось, а потом судорожно забилось вновь. Мой невразумительный ответ был полон ужаса, смешанного с облегчением, а потом случилось ЭТО.

«Он умер», — появилась на экране короткая фраза.

Я тут же набрала номер Винни, но мне никто не ответил. Тогда мне не пришло в голову, что я могу больше никогда не услышать голоса лучшей подруги, но пустота, сменившая в моих ощущениях ту бодрость, которую я испытывала всего несколько мгновений назад, была предвестницей всего того, что ждало меня в будущем. Она означала, что впервые за последние двадцать лет у нас с Винни появилась проблема, которую нам придется решать поодиночке. После того как со стола убирают остатки поминальных блюд и уходят последние соболезнующие, человек остается со своим горем один на один. Смерть ребенка можно оплакивать только в полном одиночестве.

Разъединившись, я послала ей голосовое сообщение, хотя сейчас уже не вспомню точно, что тогда наговорила. А потом было письменное сообщение: «Мне страшно жаль. Люблю тебя. Если понадоблюсь, я всегда рядом».

Нужно возвращаться к работе.

Сегодня я должна была появиться в офисе после целого месяца, проведенного на различных показах. Когда я только начинала в качестве ассистентки, то есть девочки на побегушках, ездила только на показы мод в Лондоне — с билетом, дающим право ютиться в самых дальних рядах. Приходилось вытягивать шею, чтобы увидеть не только головы манекенщиц, но и располагавшиеся ниже сверхъестественные творения гуру мировой моды.

В те дни я запоминала коллекции по музыке, их сопровождавшей, и по прическам моделей, а не по самим одеждам — те я рассматривала позже, в записи. Взбираясь по карьерной лестнице, я поняла, почему так много фешен-редакторов повернуто на обуви — ее видишь только тогда, когда занимаешь на показах место в первом ряду.

В этом сезоне я побывала на показах в Нью-Йорке и Париже, а также в Милане, что в последние десять лет регулярно делала дважды в год. Правда, на этот раз захватила крохотного зародыша, который был со мной и на жестких скамейках, и в роскошных драпированных креслах и которого/которую (мы так и не выяснили пол — Ник был против) я тайно проносила через ограждения из бархатных канатов и мимо затянутых во все черное швейцаров на все те приемы и открытия роскошных бутиков, куда нас приглашали вдвоем с мужем. Там мы чокались бокалами с шампанским, но не пили из них.

Я улыбалась каждый раз, когда вспоминала, как утомительно было таскаться на мероприятия с довеском, чьи потребности заставляли хищно выслеживать официантов, словно высеченных из цельных кусков мрамора, и подчистую сметать изящные закуски с серебряных блюд у них в руках.

Но сейчас я уже в Лондоне, и настало время возвращаться в офис. Сегодня должны выбрать человека, который заменит меня на период декретного отпуска. Человека, готового взять на себя ту работу, которой я добивалась десять очень непростых лет. И до сего момента эта перспектива казалась мне ужасной. Но сейчас я могла думать только о жизни крохотного существа, возникшей и угасшей в нескольких милях от меня.

Вместе с Винни мы провели последний уик-энд, болтая и веселясь от души. Планируя, что будем делать в течение нескольких следующих месяцев, когда расстанемся с офисами и сможем, свободные как ветер, гулять днем где нам вздумается, наслаждаясь компанией друг друга и наших крохотных спутников. В нескольких шагах от дома, где жили мы с Ником, открылась новая кофейня с голыми кирпичными стенами и висящими на ничем не прикрытой арматуре лампами — автобус, шедший от дома Винни, останавливался прямо перед ней.

Винни знала, что у нее будет мальчик, — прямо с тех пор, как это стало очевидно на экране УЗИ. Свое нетерпение она объяснила желанием заранее спланировать жизнь младенца и придумать ему имя, на что я в шутку сказала, что она помешана на желании контролировать все и вся. Так в возрасте 20 недель малыш получил имя Джек.

Пока я была у Винни, пришлось зайти в туалет: кажется, я теперь большую часть времени провожу на толчке — каждый час выжимаю по несколько капель, а мочевой пузырь остается полным. Там я наслаждалась видом бесчисленных белых детских трико, вывешенных для просушки. А еще в доме были: жесткая деревянная кроватка, застеленная белоснежными простынями, пеленальный столик, заваленный подгузниками и пеленками из хлопка, и целый набор кремов и присыпок, о которых я в жизни не слыхала, хотя моя прямая обязанность — писать о различных непонятных и предназначенных только для избранных косметических средствах.

В Винни всегда было больше материнского, чем во мне, — она спокойнее, терпеливее, и инстинкты развиты гораздо сильнее. А еще она добрее. Так что материнство для нее — естественное состояние, и я была благодарна за то, что наши дети должны были родиться с интервалом в пять месяцев. Это означало, что у меня есть целых пять месяцев, чтобы научиться искусству взращивания детей, подобно тому как в школе я списывала у нее, лучшей подруги, рефераты.

Когда я села на автобус до офиса, сердце сжималось от мыслей обо всей этой суете, покупках и подготовке к тому моменту, когда Джек должен был наконец по-явиться дома. На глаза наворачивались слезы, когда я думала о том, как теперь Винни и ее муж Чарльз вернутся в дом, полный предвкушения настолько, что в предшествующий уик-энд его стены чуть ли не вибрировали. Перед глазами у меня стояла их терраса из красного кирпича, оседающая под грузом скорби, когда они прибудут вдвоем, а не втроем.

Они выглядели такими готовыми к тому, чтобы стать родителями — казалось, все внутри них звенит от этой готовности и от нервного напряжения вот-вот посыплются искры. Пока Винни занималась приготовлениями к появлению малыша, Чарльз подчищал концы на работе. Он планировал провести с ними первые шесть недель жизни Джека.

— И в результате мы поубиваем друг друга, — смеялась Винни в прошедший уик-энд. — Невозможно торчать нос к носу так долго.

Хотя я сомневалась, что за все это время они хоть раз повысят голос. В прошлом такого никогда не случалось.

Они выглядели абсолютно гармонично, пока Чарльз путешествовал на кухню и обратно, подавая чай и принося различные детские принадлежности, которые Винни хотела мне продемонстрировать. При этом успевал рассказать, сколько всего пришлось приобрести, готовясь к рождению сына. В энтузиазме он не уступал Винни, и мысли о том, каким отцом он станет, распирали его так же, как Винни распирал младенец.

Помимо сходства со всеми заботливыми мужьями, в нем наблюдалось сходство с одной из тех собак, что отказываются покидать беременную хозяйку. Его желание чем-то помочь Винни было неиссякаемым — он был предан ей до бесконечности. На «Ютьюбе» научился делать массаж ног. Когда наступило время прощаться, стоял рядом с Винни на ступеньках крыльца, обняв ее за плечи, как будто хотел от чего-то защитить, пока они махали мне вслед.

В следующий раз он должен был распахнуть передо мной дверь и представить новорожденного сына. Теперь этого никогда не случится.

Обычно по пути на работу я читаю новости в телефоне, но сегодня не могла понять смысла слов перед глазами. И пока двухэтажный автобус пробирался по укутанным смогом улицам юго-западного Лондона, я все пыталась как-то связать долгожданного Джека со всеми его будущими возможностями с этим мертвым малышом, над которым оставалось только преклонить в рыданиях колени, вместо того чтобы ласкать и ворковать над ним. Связать с неподвижным телом, всего несколько дней назад ерзавшим под туго натянутой кожей живота Винни.

У меня было ощущение, что утром я проснулась в параллельной вселенной, привела себя в порядок и села на сороковой маршрут, приехав черт знает куда. А в нашей родной вселенной Джек, конечно, вручен счастливой матери и благополучно засопел в теплых и ласковых руках моей лучшей подруги и верного товарища, столько раз обнимавших меня…

Но мой собственный ребенок вдруг пошевелился в этой измененной реальности. Он подтвердил свое существование, свое наличие, свои права на меня и на окружающий мир. И это было самое земное и острое ощущение, которое я когда-либо испытывала.

* * *

Когда я появилась в офисе, кандидаты уже расположились вдоль одной из стен. Склонив аккуратно причесанные головы, они уставились в экраны телефонов, сидя под пластиковым логотипом-переростком нашего журнала: «От»[1]. Одна из любимых шуток Мофф — полные надежд люди помещались под довольно прямолинейным указанием на то, чего они хотят достичь.

Я достаточно хорошо знала своего босса, чтобы осознавать, что она срежиссировала практически всю свою жизнь. Будучи в первую очередь охотницей за сенсациями, Мофф видела их практически во всем: фотографии, дизайн страниц и заголовки — только это занимало каждый ее день. Две женщины, соперничающие друг с другом за редкую возможность поработать в одном из самых успешных в стране журналов мод — пусть даже то короткое время, пока я буду в декретном отпуске, — коллизия, коей главный редактор этого журнала, Эмили Моффатт, не могла пропустить. Наверняка предложит проигравшей написать о своем опыте в следующий номер.

Я быстро прошла мимо, стараясь не разглядывать их слишком пристально, благодарная богу за то, что живот пока еще не слишком сильно выпирает и что я все еще похожа на этих двух изящных, хорошо одетых женщин, пришедших побороться за мое место. Не относясь к той части представительниц индустрии моды, что балансируют на грани истощения, я, тем не менее, высокая и достаточно стройная женщина, обладающая достаточной долей цинизма, чтобы понимать: внешние факторы будут играть не последнюю роль в битве на утренних собеседованиях.

Радуйся, что еще кому-то нужна и не ходишь вразвалку, как утка.

Я хорошо понимала, что хотя главная цель Мофф — найти такого же писучего и квалифицированного фешен-редактора, как нынешний, она станет также внимательно оценивать, как каждый кандидат будет смотреться перед камерой и на обложке журнала и носить дорогущие дизайнерские наряды, как попало хранящиеся в гардеробной в конце холла, напоминающей кладовую благотворительной организации.

Когда я появилась здесь впервые в качестве практикантки много-много лет назад, личный помощник Мофф провел меня к этой гардеробной и велел «навести тут хоть какой-то порядок».

В работе в «От» было много такого, что не совпадало со сценарием «Дьявол носит “Прада”»[2]. Его я, двадцатидвухлетняя, посмотрела всего за месяц до моего появления здесь. Меня встретили холодные туалеты, где курьеры, доставлявшие одежду в мешках с логотипами модных домов, прятались, чтобы в перерыве почитать таблоиды; прогорклый запах рулетов с копченой грудинкой, поднимавшийся из кафе Спироса на первом этаже; парни с верхнего этажа, где располагалась редакция журнала «Гол!», которым обязательно надо было втиснуться в уже переполненный лифт; и, наконец, мышь, регулярно появлявшаяся между колесиками моего рабочего кресла, готовясь сожрать хлопья, оставленные на столе.

Но самое большое отличие от этой сказки о мире моды заключалось именно в гардеробной. Помню, как загорелись мои глаза — а они загорались у всех, — когда у меня появилась возможность заглянуть в нее. Я ожидала увидеть — как и все, кто посмотрел гребаное кино, — идеальный дизайнерский бутик с подсвеченными полками, негромкой музыкой и рядами обуви и сумок вдоль стен, как будто ждущими покупателя.

Мое разочарование тем, что я узрела в действительности, было настолько сильным, что граничило с отвращением. Гардеробная размером с ванную комнату, причем скромных размеров, с рядами полок от пола до потолка на всех стенах и четырьмя вешалками, стоящими в ряд посередине помещения, а весь пол, от двери до окна в дальней стене, завален едва ли не по пояс набитыми под завязку пакетами из бутиков, о которых я в то время могла только читать в журналах.

Из пакетов торчали обитые атласом туфли карнавальных цветов на высочайших шпильках, сумки из крокодиловой кожи, украшенные заклепками и шипами из розового золота, шелковые блузки с принтами, воздушные тюлевые юбки, кожа, деним, парча, стразы. Все это было предназначено для редакторов и стилистов и привозилось в редакцию с одной только целью — чтобы они выбрали что-то, что потом будет сфотографировано на лучших моделях и размещено на страницах журнала, о чем они потом будут писать и кричать на всех углах, чем будут восхищаться и что будут продвигать, — ну и для ассистентов, в чьи обязанности входило отправить всю эту роскошь назад после того, как необходимость в ней отпадет.

Никогда в жизни я не созерцала такую красоту столь близко, никогда не касалась ничего подобного и, уж конечно, не примеряла (пока за мной не закрылись двери гардеробной). И в то же время никогда не видела более пренебрежительного отношения к вещам стоимостью в три мои зарплаты или даже больше. Сама с детства очень бережно относилась к своим вещам, была аккуратной и чистоплотной, и всегда уважала стоящие вещи, не говоря уже о дорогих. И вот тогда я поняла пропасть, разделяющую меня и женщин, оставшихся за закрывшимися дверями. Для них красота и деньги были расходными материалами, запасы которых практически неисчерпаемы.

Раньше мне нравилось думать, что Мофф взяла меня на работу за мой искрометный литературный дар, за мое остроумие и за мой стиль, музыкой льющиеся со страниц журнала — и все это босс действительно впоследствии оценила в своем фешен-редакторе, — но в глубине души я знала, что работу получила за превращение гардеробной из блошиного рынка в абонементный зал библиотеки.

Начала я с того, что глубоко вздохнула и очистила пол от роскошного мусора, разложила мелочь по полкам, помеченным инициалами редактора, затребовавшего их, с указанием даты, когда они были доставлены, а одежду развесила на вешалках по именам дизайнеров и в соответствии с сезонными трендами. Частенько среди барахла находились одиночные туфля или сережка — их я откладывала в сторону в надежде позже найти пару.

Я нашла вещи, считавшиеся давно утерянными и полностью оплаченные под нажимом разъяренных рекламщиков того или иного лейбла: меховую шубку, направившуюся прямиком в угловой кабинет Мофф — ее она с тех пор время от времени надевала зимой; заколку для волос с бриллиантами, которую Трина, наш бьюти-редактор, надела на свою помолвку, и странно скроенное шелковое платье-футляр: его Лора, бывшая тогда фешен-редактором, выбирала для выгула в каждом сезоне, при этом театрально подмигивая мне так, чтобы это видел весь офис.

— Большое спасибо вам, мисс Джонс! Лучшая уборщица в мире моды! — заливисто смеялась она при этом.

На какое-то время прозвище пристало. Надо признаться, начало моей работы в мире моды было более обыденным, чем у большинства женщин в нашем офисе, ведь многие из них пришли, в отличие от меня, не с улицы, а унаследовали свои места как представительницы целых династий. В то же время мой провинциальный акцент и тот факт, что Мофф обратила на меня внимание только из-за того, что я прибралась в гардеробной, слишком напоминали историю Золушки, чтобы не воспользоваться этим в дальнейшем.

На эти возгласы я краснела и пожимала плечами. Среди моих находок был также помятый габардиновый плащ: я постоянно воображала Джеки О[3] в черном свитере и обтягивающих брюках, накидывающей его. Чтобы купить такое произведение модного лейбла, я должна была бы копить несколько лет. И тот факт, что мне пришлось бы расстаться с кучей денег в магазине, не мог не вызвать чувства праведного гнева.

Но мне сказали, что я могу взять плащ себе за великолепно проделанную работу — мало кто мог предположить, что десять лет спустя я все еще буду здесь. Время от времени я надеваю этот плащ — будучи уже поглавнее многих.

* * *

К тому моменту, когда должно было начаться первое собеседование, я все еще ничего не получила от Винни. И чувствовала, что не могу избавиться от мыслей о трагедии, особенно когда перед глазами вставали хлопковые чепчики, купленные для Джека, до смешного крохотные носки, покупая которые мы весело хихикали в воскресенье, и пластмассовая ванночка, прислоненная к умывальнику в ванной комнате.

С трудом верилось, что я все еще не разрыдалась — наверное, благодаря гормональным изменениям в организме, — ведь в последние недели я охотно ревела над рекламой приютов для бездомных животных и страхования жизни. Вместо того чтобы реветь белугой, я ощущала горе моей подруги как тупую боль где-то в глубине горла. Она распространялась на сердце, дрожащие руки и живот, где бабочки уступили место печали, глухой и тяжелой, как булыжник.

Наверное, бывают несчастья, не проливающиеся слезами — просто причиняющие боль.

Я ничего не могла рассказать Мофф — не знала, как это сделать, а она наверняка не знала, как воспринять подобные новости. Ведь это звучало бы как отрывок из сентиментальной телепередачи.

Только там можно услышать об умирающих младенцах. Хоть они и умирают каждый день, мы предпочитаем притворяться, что этого не происходит.

Мне не хотелось рисковать, чтобы не разрыдаться на глазах у своего босса — с эмоциями у Мофф всегда были проблемы. Конечно, сначала она будет шокирована и постарается казаться отстраненной, а потом наверняка отправит меня домой. А остаться в одиночестве — последнее, что мне было нужно.

Поэтому я повесила пальто за рабочим столом и расправила безразмерную рубашку, которую надела вместе с джинсами цвета индиго.

Пока не собираюсь одеваться как беременная!

И стала рыться в своей жесткой кожаной сумке — справки о беременности, витамины для беременных, бутылка с водой, косметичка — в поисках черного футляра с мобильным телефоном, пропуском и записной книжкой. Отыскав его, прошла в комнату для переговоров со стеклянными стенами рядом с кабинетом Мофф.

Две женщины, пожелавшие занять мое место, меня уже знали. Видели фото в Сети — крайне неудачно обрезанный снимок, который я ненавидела и который сопровождал большинство моих статей, где он располагался на самом верху страницы, как раз рядом с именем. Они знали меня по тому месту, которое я занимала на показах: таблички с каллиграфически написанными именами расставлялись на креслах или — через слишком лестные для иных бедер интервалы — на жестких белых скамьях; чтобы все знали, чья задница займет то или иное место. И пока приглашенные ищут свое имя, прогуливаясь вдоль подиума, они читают чужие, чтобы позже нагло заговорить с кем-то нужным или чтобы безжалостно обсудить чьи-то промахи с членами своей клики.

Я даже сказала Мофф, что смутно представляю себе, кто такие эти две соискательницы. Хотя, честно говоря, знала абсолютно точно. Потому что изучила тех, кто, возможно, заменит меня, не менее тщательно, чем изучала кандидаток в няньки будущего ребенка. Заранее готовилась к тому времени, когда вернусь из отпуска. Потому что, хотя моя работа и не заставляла меня трепетать от восторга, она все-таки была частью моей жизни. Частью значительной, часто эмоционально напряженной, иногда бесившей, но тем не менее живой и доставлявшей удовольствие — свою работу я люблю. И выполнить ее могла только наиболее способная из кандидаток.

Женщина, способная выполнять все распоряжения Мофф и в то же время готовая безропотно свалить через год.

Первая соискательница, известная по колонкам светской хроники, была замужем за наследником миллионной консервной империи. Я заметила, как Мофф насторожилась, ощутив аромат денег, исходивший от этой женщины, увидев ее безупречные волосы, забранные в конский хвост и брошенные на плечо, заметив светящуюся изнутри кожу, ухоженные, но не покрытые лаком ногти и достойные птеродактиля острые локти, говорившие о потреблении калорий в количествах, едва достаточных для нормального функционирования организма. Изящная кукольная фигурка была затянута в идеально сидевшие черные брюки и простую водолазку, а на ногах сидела пара лоферов[4], за которые любой фешен-редактор продал бы душу дьяволу.

Когда я подумала о том, что она может занять мое место, внутри меня все похолодело — я всегда неуютно чувствовала себя с людьми столь же богатыми, сколь и безукоризненными. Я знала, что являюсь по натуре девушкой трепетной и неуверенной в себе (Винни вечно распекала меня за это, грозя пальцем и приговаривая: «Посмотреть не на что!»), но эта женщина действительно была воплощением всего того, чем я не была, так что, если она получит мою работу, Мофф может в конце концов понять, что копия иногда бывает гораздо лучше оригинала. Уверенность, дающаяся только соответствующим образованием, внешний вид, являющийся результатом естественной красоты и приобретенного лоска, легкость в обращении — результат абсолютной убежденности в том, что собеседник хочет тебя выслушать…

Только через мой труп.

Пока Мофф хихикала над сплетнями кандидатки и расспрашивала ее об общих знакомых, я обдумывала свою стратегию. Мне пришло в голову, что женщина, которую мало интересуют деньги, являющиеся важной частью предлагаемой позиции, скорее всего сломается, узнав об абсолютной преданности делу, требуемой Мофф от всех сотрудников. Так что я рассказала, как иногда приходится оставаться в офисе за полночь, чтобы вовремя сдать материалы в печать, как приходится писать срочные сообщения прямо в телефоне на улице под дождем — с тем чтобы информация «От» непременно оказалась первой в ленте новостей.

Глаза женщины, глубоко посаженные над аристократическим носом, расширились…

Слишком просто сдалась!

Она наверняка сообщит о своем отказе прямо из такси по дороге домой.

— А теперь у нас… — Мофф посмотрела на следующее резюме после того, как первую соискательницу проводили из конференц-комнаты, а вторая заняла место напротив нас за столом с красной плексигласовой столешницей. — Марго?

— Ой, что вы, нет, — поправил ее приятный голос, пока его хозяйка поправляла рукава ладно скроенного темного пиджачка. — Так написано в моем резюме, но меня никогда не звали «Марго» — слишком официально и попахивает нафталином. — Женщина улыбнулась — сплошные непокорные темные кудряшки и вульгарная красная помада. — Зовите меня Мэгги.

2

Мэгги Бичер

Она чуть не умерла, поняв, что сморозила. Официально! Попахивает нафталином!

И это об имени женщины, попадавшемся ей на глаза все эти годы каждый раз, когда она открывала «От», имени, стоявшем в выходных данных, где, возможно, будет заменено ее собственным именем… Хотя теперь вряд ли.

Боже, Мэгги, какая же ты идиотка!

Ей часто говорили — обычно мужики на строительных площадках или в пабах, — что у нее большой рот (с яркой помадой он является одной из самых привлекательных ее черт), но она никогда не открывала его настолько широко, чтобы облажаться по полной. До сегодняшнего дня. Ну что на это скажешь? На нервах она полный отстой…

А направляясь на собеседование, Мэгги реально нервничала. Такая работа на дороге не валяется. Еще бы. Фешен-редактор глянцевого журнала — это нереально круто.

Сидишь и думаешь о всяких красивых вещах, а те, кто делает такие вещи, присылают их тебе, чтобы ты убедилась, насколько они красивы. Много путешествуешь — наверняка надо быть на всех Неделях моды, — а кроме этого берешь интервью у шикарных людей в разных необычных местах, иногда оказываясь там только потому, что у бренда, желающего завоевать твое расположение, просто имеется достаточно денег, чтобы оплатить твое пребывание там.

Проще говоря, она вполне могла бы взять на себя эту работу — по крайней мере на год, до тех пор, пока Марго Джонс не решит вернуться. Мэгги с удовольствием согреет место Марго в ее отсутствие.

Надо отдать должное фешен-редактору — она не обратила никакого внимания на вырвавшиеся слова. И пока Мэгги старалась как-то сгладить впечатление, Марго улыбнулась и сама начала беседу.

— Привет, Мэгги! Вот уж не знала, что ваше полное имя — Марго… Судя по всему, нас не так уж мало в этом мире. Как ваши дела?

Мэгги так и подмывало объяснить свою ошибку тем, что женщина, сидящая напротив, действительно Марго, Марго-Марго, то есть та, до кого соискательнице очень далеко. Она никогда не соответствовала этому элегантному имени — невысокого роста, грудастая, грубоватая и способная на кошмарные оплошности в общении.

Другая же Марго высокая и гибкая, ухоженная, с длинными прямыми светлыми волосами и очень чистой бледной кожей. Как всегда, она выглядела безукоризненно, хотя, возможно, и чувствовала себя чертовски скверно. Интересно, на каком месяце? Наверное, уже скоро. Но все равно сейчас Мэгги ощущала себя менее комфортно, чем визави, особенно запутавшись в рукавах пиджака, одолженного у соседки по квартире Кэт.

Но об этом Мэгги ничего не сказала.

— Да всё в порядке, спасибо, — ответила она.

В этот момент Мэгги по глазам Мофф поняла, что та готова послать ее куда подальше — до этого они светились живой заинтересованностью, связанной с оплошностью и возможным раздражением Марго по этому поводу. И вновь Мэгги привычно прокляла себя за то, что не смогла подать свою персону с более выгодной стороны. Тем не менее ей показалось, что Марго в нее верит.

Впервые они встретились много лет назад, во время поездки для СМИ — одной из тех, что бренды устраивают не слишком часто, считая их очень уж дорогими и совершенно бесполезными. В тот раз один из нишевых водочных брендов отправил толпу журналюг на три дня в Исландию и разместил в отеле со всякими прибамбасами, где их возили на теплые источники исключительно на «Мерседесах» и организовали экскурсию на гейзеры на вертолетах; кормили же в лучших ресторанах Рейкьявика. Мэгги получила место, пообещав написать обо всем в колонке местной газеты, посвященной еде и напиткам, а Марго пригласили как фешен-редактора «От», то есть человека, который должен знать о нишевой водке, если производитель хочет, чтобы водка вышла за пределы ниши, по крайней мере для определенных кругов.

Группа была странная. Сердце Мэгги чуть не ушло в пятки, когда все встретились в аэропорту возле выхода на посадку, и большинство оказались мужчинами средних лет, пишущими о потребительских товарах для крупных газет. Мужчины среднего возраста — и эта гламурная блондинка в черной кожаной байкерской куртке, серых джинсах и сапогах до колена, казалось, потрясенная видом спутников не меньше, чем Мэгги. Объединенные обстоятельствами, они были вынуждены держаться вместе. Во время поездки мужчины вели себя как завзятые холостяки и пили не по-детски, так что две женщины развлекались, наблюдая за ними.

— Я почти рада, что я — неисправимая холостячка, — сказала Мэгги Марго, когда в первый вечер они сидели спиной к плиточной стене бара, похожей на стены метро. Заведение, в расчете на хипстерские вкусы, пыталось походить на лабораторию, и напитки подавали в колбах и пробирках. Есть какое-то очарование в том, что европейцы так и не поняли: ничего крутого тут нет.

— Я лучше останусь старой девой, чем выйду замуж вот за этого, — продолжила Мэгги, указав на одного из членов группы, который клеил игривую исландку на танцполе, полном людей, годившихся ему в сыновья.

Может быть, сказано слишком сильно, но в то время Мэгги была зла на весь мир. С момента ее последнего значимого романа прошло уже шесть лет, а через пару месяцев ей тридцать. Она ходила на свидания и даже завела парочку кратковременных интрижек, но ничего действительно серьезного. Вся проблема заключалась в том, что она наконец смирилась с одиночеством. И теперь даже наслаждалась им.

— Надежнее завести младенца в одной из этих штук, — ответила Марго, покачав пробиркой с зеленой жидкостью.

Тогда они обе рассмеялись и стали рассказывать друг другу о своих самых кошмарных ухажерах: один вечно ковырял в носу, другой беспробудно пил, третий постоянно угрожал (поделилась Марго), а еще один носил кожаное пальто в пол (поведала Мэгги).

У Мэгги создалось впечатление: Марго, как и многие женщины ее возраста, находящиеся в отношениях, пытается сказать, что в душе она тоже всегда одинока. Подобные верят, что по большому счету являются безалаберными бабенками, живущими в заваленных обувью жалких квартирках, и лишь случайно встретили мужика, оказавшегося не полным дерьмом. Что ж, без этой веры они действительно были бы как Мэгги, живущая в жалкой квартирке. Попытка проявить солидарность, исходящая от человека более успешного, рассудила Мэгги, — просто завуалированная жалость, ведь так?

Во время поездки они отлично проводили время. Встречались за завтраком в гостинице и на всех мероприятиях сидели рядом. Их дружба была подобна той, что возникает в девичьих скаутских лагерях: официальной и в то же время очень тесной, теплой, но временной. Вернувшись домой, Мэгги купила реплики всех нарядов, виденных на Марго, — в значительно более дешевых магазинах, где товар выдают в пластиковых пакетах, а не в бумажных. Звучит, конечно, жутковато, но, в конце концов, работа Марго именно в том, чтобы заставлять окружающих одеваться как она. Хотя Мэгги чувствовала, что ей будет не-много не по себе, если Марго узнает об этом.

С тех пор они встречались несколько раз — на ланчах и редких обедах, устраиваемых каким-нибудь модным лейблом или компанией по производству шикарных письменных принадлежностей, или на показах, где Мэгги находилась в задних рядах, — и в таких случаях всегда находили время поболтать. Когда же Марго написала, что беременна, и предложила временно занять ее место в модном журнале, девушка не могла поверить в такую удачу. Конечно, гарантий, что она это место получит, не было никаких, Мэгги прекрасно понимала это, но поддержка Марго дорогого стоила.

Будучи фрилансером, Мэгги никогда не сидела абсолютно без денег, но работа оплачивалась по-разному — то густо, то пусто, — к тому же перерывы между заработками бывали довольно значительными. Работа с фиксированной зарплатой подошла бы гораздо больше. Мэгги могла бы слегка расслабиться, может, даже начать кое-что откладывать или вступить, наконец, в пенсионный фонд — то есть сделать то, о чем постоянно врала родителям. Учитывая остальные преимущества работы в «От», это могло бы стать вишенкой на торте, но, судя по увиденному за это утро, ни один из сотрудников издания и близко не приближался ко всяким сладостям, с вишенкой или без нее.

Вроде бы после того, как они закончили со вступительной ерундой, собеседование проходило достаточно успешно. Не будучи фешен-редактором, Мэгги все-таки была журналисткой до мозга костей. Врожденный нюх на интересный материал, умение его искать, мастерский подход к делу превращения заурядного сюжета в историю…

Мэгги всегда очень интересовало, что делает вкус отдельных людей модным трендом. И достаточно рано поняла: большинство людей интересуются именно тем, что представляет интерес с точки зрения кого-то другого.

Казалось, ее энтузиазм достаточно быстро вновь вернул благосклонность Эмили Моффатт — как только главная поняла, что перед ней далеко не новичок. Мэгги приходилось называть ее полным именем: как же иначе, ведь это действительно Эмили Моффатт. В глянцевых журналах не было фигуры более яркой и обладающей большим влиянием. Многие в мире моды критиковали Моффатт у нее за спиной — мол, сука, тиран, карикатура на саму себя, — но все, кого знала Мэгги и кому довелось с ней работать, сходились на том, что сука эта была настоящим профессионалом. И даже те, кто работал вместе с ней много лет, предпочитали говорить об Эмили Моффатт исключительно шепотом.

И вот теперь она сидит напротив Мэгги, как оживший портрет, и собеседует ее. Искусно уложенные волосы цвета воронова крыла — словно отдельный аксессуар, который можно снять, как парик с человечков «Лего», серый брючный костюм в гленчек[5], чьими стрелками можно шинковать морковь, лицо настолько утонченное и ухоженное, что для определения возраста обладательницы нужно срезать макушку и посчитать годовые кольца. И эта женщина беседует с ней!

Мэгги скорее почувствовала, чем увидела, как главный редактор посмотрела на нее в тот момент, когда она вошла. Одним движением глаз Эмили Моффатт осмотрела и оценила Мэгги с головы до пят, начиная с прически (с утра Мэгги посетила парикмахера, зная, что непокорные кудри неуместны в такой важный момент) и кончая расшитыми вельветовыми балетками, в панике купленными накануне вечером (нечто похожее было надето на Марго, когда они виделись последний раз).

А в промежутке между крайними точками Моффатт успела заметить пиджак, одолженный у подруги (материал и крой намного лучше, чем у всего, что Мэгги могла себе позволить), «идеальную белую футболку», как это называют фешен-редакторы (по мнению Мэгги, «идеальность» объясняется только сотней фунтов цены) и черные брюки (простенькие, но со вкусом). Кроме того, она успела оценить основные параметры соискательницы. Так, по крайней мере, показалось. Мэгги почти испугалась, что вероятный будущий босс сейчас скажет, что у нее неподходящий размер бюстгальтера, совсем как продавщицы в магазинах женского белья, которые с одного взгляда могут определить, что у вас — 34С или 34D.

Она никому не рассказала бы, сколько времени потребовалось на выбор наряда, но сроки подачи одной статьи точно были нарушены. Как подобрать одежду для встречи с человеком, который еще полгода назад решил, что именно вы должны носить в этом сезоне?

С того самого момента, как она впервые с ними столкнулась — хотя и на расстоянии, — Мэгги не переставала удивляться тому, как одеваются сами фешен-редакторы. Да, на глянцевых страницах своих журналов они могут рассказывать, что в следующем сезоне вернутся 70-е, так что все должны носить горошек, но сами, скорее всего, будут надевать джинсы и свитера или белые блузки натурального хлопка. Конечно, при условии, что джинсы дизайнерские, а свитера кашемировые на миллион процентов. Так что, если отбросить самые одиозные фигуры, в жизни эти женщины — вовсе не те павлины, которыми должны быть, если судить по их публикациям.

Их простой деловой стиль вовсе не значил «вот я какая». Статус зарабатывался неброскостью, чтобы все понимали, что они над схваткой — а это гораздо сложнее, чем выделяться среди толпы каким-нибудь желтым моднючим нарядом и шпильками в цвет. Такой стиль они оставляли для соцсетей.

На пике своего цинизма Мэгги твердо верила, что такая манера одеваться среди фешен-редакторов — результат невысказанного желания продемонстрировать окружающим свою природную красоту. Ведь для того, чтобы хорошо выглядеть с минимумом косметики, в синем свитере и мешковатых джинсах, требуются молодость, постоянные физические упражнения, уход за собой и милые — или подкорректированные — черты лица. И у Марго все это есть. А вот Мэгги выглядела как мальчишка-подросток, и ее вид мог вызвать только стоны сожаления, если она не была в полной боевой раскраске с утянутым до крайней степени поясом. Понадобилось все мужество, чтобы не явиться на шпильках.

Соседка никак не могла поверить.

— Неужели в этих балетках? — произнесла она со своим явным ирландским акцентом утром, когда бедняга разрывалась на части, готовясь к встрече.

Если б у Мэгги было больше времени до электрички, она обязательно указала бы соседке на то, что если быть по-настоящему модной, то со шпильками следует надеть шелковые пижамные штаны. Без шуток.

Эмили Моффатт успела изучить Мэгги, пока та садилась за стол, а Марго вела себя совсем по-другому. Казалось, была погружена в свой собственный мир — холодные голубые глаза смотрели куда-то вдаль, она машинально покусывала нижнюю губу, демонстрируя белоснежные зубы, а в руке рассеянно вертела ручку. Будто вообще не замечала Мэгги, пока та не заговорила (боже, опять дурацкая фраза в самом начале!).

У Марго был настолько отсутствующий вид, что Мэгги подумала, уж не стоит ли сделать вид, что они не знают друг друга. Где-то она уже слышала, что иногда подобное рекомендуется, потому что якобы главный ни за что не выслушает с благосклонностью кандидата, предложенного уходящей в декрет сотрудницей. Им просто не нравится то, что новичок получил одобрение будущей мамочки, посчитавшей кандидатуру «безопасной» — в этом случае на работу мог выйти простофиля или зануда.

Естественно, Мэгги задумывалась над тем, что Марго могла выбрать ее именно потому, что не видела угрозы своему положению. Была бы идиоткой, если б не думала об этом. Объяснение, в общем-то, на поверхности: Мэгги ниже и толще, у нее нет шика и успешности. Невысокая, непримечательная Мэгги против ледяного гламура Марго. Идеальная «замена». Но Мэгги хотелось надеяться на веру фешен-редактора в то, что знакомая может справиться с работой и станет лояльной заменой, а не пригретой змеей.

Когда собеседование началось, Марго повела себя достаточно дружелюбно и постепенно втянулась в процесс. Так что беседа стала больше напоминать светский разговор, а не допрос с пристрастием. Мэгги даже умудрилась несколько раз удачно пошутить. Когда закончили, Эмили Моффатт сказала, что издательство свяжется с ней через несколько дней, а Марго одарила теплой улыбкой. Мэгги показалось, что та хотела сказать ей, что все прошло удачно, и так расслабилась, что чуть не забыла задать собственный вопрос.

Ей всегда говорили, что кандидат, задающий вопросы, выглядит в глазах работодателей заинтересованным и уверенным в себе, — конечно, если вопрос подходящий. Она продумала его заранее.

— А какова вероятность, что я смогу продолжить сотрудничество с «От» после отпуска Марго? — спросила Мэгги, глядя на главного босса.

И именно в этот момент с Марго произошло нечто странное. Она как раз просматривала сообщения, что по нынешним временам допустимо даже во время разговора. Но вдруг побледнела, задрожала; губы стали серыми, кожа — взмокшей, а глаза — пронзительными и взволнованными. Она смотрела на Мэгги и в то же время сквозь нее. Сухожилия на шее напряглись.

— Мы еще поговорим об этом, — резко сказала Марго. — Что-нибудь еще?..

3

Марго

Пришедшее фото не сразу отобразилось на моем экране. Только имя, которое я ждала — жаждала — увидеть все утро, с того самого момента, как услышала кошмарные новости.

Винни.

«Как ты там, моя хорошая? Какого ответа я вообще жду? Как можно продолжать жить, когда будущее внезапно становится прошлым?»

Трясущимися руками я открыла послание от подруги, и оно потихоньку загрузилось на телефон. Большое.

На фотографии был Джек в одном из хлопковых чепцов, который смотрелся на его голове странно большим, хотя в воскресенье, когда Винни им хвасталась, он был не больше ее ладони. На ребенке был белый комбинезончик, рукава заканчивались подобием варежек, не надетых, так что крошечные ручки торчали прямо из рукавов. Длинные пальчики с ноготками выглядели изысканными, несмотря на крохотные размеры, — они напомнили мне корабль в бутылке. Я представила себе, как они шевелятся во время сна наподобие водорослей, омываемых невидимым течением.

Только он не спал. На груди комбинезончик был измят и испачкан, а выражение личика под чепцом замерло навсегда. Глаза были закрыты, на фоне бледной кожи ресницы выглядели темными, а губы — синими. Джека опутали какими-то трубками, что появлялись из-под ножки, исчезали под застежкой на груди и вновь, как змеи, выползали с другой стороны, соединяя черт знает что черт знает с чем. Их назначение знают только врачи. Он лежал, весь обмякший, на странных подпорках, а рядом виднелся плюшевый заяц.

Я ощущала глупую пустоту и расплакалась только тогда, когда заметила крохотную капельку крови на густом мехе зайца.

К этому времени я была уже в туалете — Мэгги Бичер осталась в переговорной, а Мофф направилась в угловой кабинет. Я не могла даже вспомнить, что сказала каждой из них после того, как открыла сообщение. Я тряслась, сидя на стульчаке в одной из кабинок и издавая дикие, животные стоны.

Почему я плакала по Джеку? Я ведь его вообще не знала. Возможно, оплакивала саму идею его существования. Существования сына Винни с непокорными кудряшками, которому никогда не исполнится семь лет, и чьи футбольные бутсы так и останутся нетронутыми; существования парня, чей диплом об окончании колледжа рассыпался в прах, а день свадьбы растаял, как льдина, и чьи собственные дети тоже умерли сегодня утром в тот момент, когда затих аппарат искусственной вентиляции легких. А может, я оплакивала Винни: ей придется жить днем сегодняшним и завтрашним, и тем, что наступит через неделю, потому что время не испытывает уважения к человеческим трагедиям.

Заливаясь слезами и почти задыхаясь, я поняла, что рыдаю, как раненый зверь. Я старалась выплакать боль и страдания, взбешенная тем, что жизнь могла сделать нечто подобное с тем, кого я люблю, и сбитая с толку жестокостью на пустом месте. Несправедливость произошедшего я ощущала, как лезвие ножа, медленно проникающее в мою плоть, — острое, наглое, неотвратимое.

Если я так себя чувствую, то что же испытывают они?

Я еще не знала, как часто мне придется задавать себе этот вопрос в ближайшие месяцы. И не знала, что, хотя больше никогда не буду плакать по Винни и Чарльзу, горе будет со мной каждый день. Что рыдания и удушливые всхлипы в кабинке офисного туалета дадут жизнь ощущению, которое останется со мной на всю жизнь.

Фотография пришла без подписи, и после нее я не получила никакого сообщения. Наверное, Винни не знала, что написать. Я уж точно не знала.

Когда глаза высохли и дыхание выровнялось, напечатала ответ: «Каким красивым он был… Мне невыносимо жаль».

После этого позвонила Нику и приготовилась собрать вещи и отправиться домой. Работа может подождать.

* * *

Когда в тот вечер Ник вернулся с работы, я несколько минут молча обнимала его. И хотя он не был сторонником длительных физических контактов, сегодня мне показалось, что объятия нужны ему так же, как и мне. Когда мы встретились с ним пять лет назад, я сразу опрометчиво подвергла его, мою новую любовь, испытаниям всеми обнимашками, поглаживаниями и похлопываниями, к которым привыкла в своей семье, где тактильные ощущения играли далеко не последнюю роль. Тогда Ник объяснил мне, что, не отрицая подобных проявлений расположения, он не очень понимает, что ему с этим делать. А еще признался, что в некоторых случаях подобные вещи вызывают у него зуд. Я поняла, что для всего этого требуется веская причина, и после этого разговора прижимала его по углам и обцеловывала только в тех случаях, когда чувствовала, что таковая имеется.

Но в день смерти малыша Винни ему так же были необходимы мои успокаивающие объятия, как и мне — его. Шестифутовая фигура Ника склонилась надо мной, непокорные рыжеватые волосы перемешались с моими белокурыми, а голову я инстинктивно положила ему на плечо еще до того, как он успел снять куртку и рюкзак. Ритм моего сердца замедлился, и оно постепенно опустилось из горла, где находилось несколько последних часов, на положенное место в груди. Оно даже коснулось крохотной беспокойной сущности, поселившейся в животе, которая ничего не знала о событиях прошедшего дня, но каким-то образом догадалась, что папочка вернулся домой.

— Боже, Марго, какой ужас! Какой гребаный кошмар! — Ник уселся на ступеньках нашей крутой деревянной лестницы и на мгновение опустил голову на руки. — Ты с ней говорила?

— Нет, — призналась я. — Звонила, но она не берет трубку. Послала несколько сообщений, но… — Мой голос затих, и я оглянулась в поисках яблока, которое ела и оставила на антикварном журнальном столике.

Я уже привыкла, что постоянно что-то ем, но сегодня почувствовала голод лишь за несколько минут до прихода Ника. Вернувшийся аппетит вызвал новую активность сущности, причем такую значительную, что я не могла думать ни о чем другом и с трудом смогла составить ответную фразу.

Кроме того, яблоко играло отвлекающую роль — я могла сосредоточиться на нем, и мои истинные чувства, те, что прятались под скорбью по умершему младенцу и его родителям, были незаметны.

Отвечая на вопрос Ника, я вдруг ясно почувствовала стыд от того, что так и не поговорила со своей лучшей подругой о чудовищном утреннем событии. Для меня это было испытанием нашей дружбы, нашей близости и моей поддержки Винни.

Как глупо, что для меня трагедия Винни вылилась в мысли о том, что она отвергла мое сочувствие… Возможно, ей сейчас просто не до разговоров.

И тем не менее мыслишка о том, что надо было сразу же позвонить, не покидала меня.

В женской дружбе иногда сложно установить равноценный курс обмена эмоциями. Мне часто приходило в голову, что помощь Винни и ее советы нужны мне больше, чем мои ей. Она всегда меня защищала, ухаживала за мной, утешала, когда я была чем-то расстроена, и выслушивала в те годы, когда мы были еще тинейджерами, иногда перебиравшими лишку. Так было всегда, за исключением того ужасного периода в школе, о котором не хочется вспоминать. Шестнадцатилетние часто расходятся, и удивительно, что с нами это произошло всего один раз.

Тогда я думала, что подобные наши отношения объясняются тем, что Винни на пару месяцев старше меня и единственный ребенок в семье, — но, став взрослой, стала задумываться: а вдруг Винни решила держать меня на некоторой дистанции? Вдруг последствия давнишней ссоры оказались более глубокими, чем я предполагала?

И дело здесь не в Нике — его Винни обожала. И не в том, что у нас разные взгляды на мир — мы достигали согласия во всем, начиная с искусства и политики и кончая достоинствами новой прически кого-то из селебрити и телевизионными программами, достойными внимания. И тогда я решила, что Винни просто более закрыта, более уравновешенна и меньше склонна к откровенным разговорам. Не помню, когда в последний раз лучшая подруга переживала кризис, тогда как у меня они в среднем каждую пару месяцев. Преодолеваются кризисы обычно с помощью бутылки красного вина и разбора моих полетов, происходившего в доме Винни, где я сидела на персидском ковре и гладила кошку Хрумку.

Когда мы обе забеременели, наша дружба пережила период возрождения. Мы вели себя как в школе — в период «ДХ», как я для себя его окрестила, «До Хелен», — то есть постоянно обменивались сообщениями по почте в офисе и продолжали в соцсетях дома. Какой мешковатый комбинезон купить, какие витамины пить, а ты читала руководство Имярек по безболезненным схваткам, а они вообще бывают безболезненными?

Я наслаждалась нашей вновь возникшей близостью. Она существовала, когда нам было по двадцать, и исчезла, когда каждая из нас пошла своим путем — Винни рано съехалась с Чарльзом, а я долго искала Ника и поэтому проводила свои дни, поздно ложась в постель и еще позже вставая по утрам.

Однако мне хватило ума ничего не сказать Винни о том, что наши отношения поднялись на новую ступеньку. Я достаточно хорошо знала подругу, чтобы предвидеть, что подобное эмоциональное заявление поставит ее в неловкое положение. Много лет назад послала ей поздравительную открытку на помолвку, полную эмоций и телячьих нежностей, — Винни открыла, прочитала и никогда о ней не упоминала.

— Ладно, — сказал Ник, стряхивая заботы прошедшего дня и собираясь подняться наверх, — думаю, мы должны быть готовы, когда им понадобимся. И что, никаких ответов на твои послания?

— Один был, — я тщетно постаралась проглотить комок, стоявший в горле, и голос задрожал, когда я вспомнила фото. Ни за что не хотела бы увидеть еще раз это крохотное тело и безжизненное лицо, но понимала, что предаю Винни, видя только ужас произошедшего, преувеличивая его и забывая об очаровательном малыше, которым трупик был.

— Вот, посмотри, — я протянула телефон Нику, который, увидев фотографию, побледнел.

— Боже, неужели надо было обязательно посылать тебе это? — вырвалось у него.

Я почувствовала себя дурой, поняв, что за все время так и не удосужилась дать оценку произошедшему. Весь день смотрела на фото, это изображение навеки отпечаталось в моем мозгу, но мне так и не пришло в голову: Винни послала мне, беременной женщине, образ мертвого ребенка, и в этом есть нечто странное и даже агрессивное. Ну конечно, она ничего такого не имела в виду, просто мы очень близки.

Настолько, что она не отвечает на мои звонки.

— Она моя лучшая подруга, Ник, — тупо повторила я. — И мы делимся всем…

— Бедная Винни, — пробормотал Ник, еще раз притянул меня и поцеловал в макушку. — Такого никому не пожелаешь. Как они со всем этим справятся?

В ту ночь мне снились инкубаторы и аппараты ИВЛ, системы жизнеобеспечения, каталки, детские кроватки и смертное ложе. Я лежала на нем и звала на помощь, зная: помощь никогда не придет. А иногда смотрела сверху вниз на Винни, одетую не в стандартные медицинские одежды синего цвета, а в серо-зеленые цвета нашей школьной формы.

У меня есть способность видеть невероятно цветные сны, и с того момента, как узнала про свою беременность, я наблюдала самые реалистичные сны в своей жизни. Между выключением света и звонком будильника мне удавалось посмотреть несколько, причем каждый следующий был ярче и подробнее предыдущего.

В ту неделю, когда я узнала про будущего младенца, мне снилась длинная и очень напряженная беседа с бабушкой, умершей лет десять назад. После рубежа в 12 недель я начала потихоньку делиться новостью с окружающими, а моя психика выдала сон, где я кормлю грудью беленькую и розовощекую хорошенькую как херувим девочку, лежа на нашей с Ником кровати, и комнату заливает свет, проникающий сквозь жалюзи. Я почти расстроилась, когда пришлось проснуться.

Но сегодняшние сны были темными и какими-то удушливыми. Раз за разом у меня рождались мертвые дети, одетые в крохотные саваны, и я пыталась кормить их, не сразу понимая, что у них нет ртов. Просыпалась с пересохшим ртом, вся в поту и с лицом, залитым слезами, и шла в ванную — раз за разом, — размышляя, спит ли сейчас Винни, может ли она вообще спать и будет ли спать когда-нибудь в будущем.

Если б я только могла с тобой поговорить!

Когда наконец настало утро, утро уик-энда с серыми небесами и обычными хлопотами будущих родителей, Ник, проснувшись, обнаружил мою половину кровати пустой. Я успела вылизать дом сверху донизу, прогуляться, купить еду к завтраку и прочитать газету на экране айпэда. Он поздравил меня с продуктивным началом дня. Ему ни к чему было знать, что в серые утренние часы я успела попрощаться с надеждой, что мой собственный ребенок родится без осложнений, а если это и произойдет, то не проживет дольше пяти лет.

* * *

Неделю спустя состоялось первое занятие на курсах молодых родителей. Я уговорила Ника походить на них, пообещав, что там он встретит будущих отцов, страстно желающих провести предстоящий отпуск по уходу за детьми в приятной компании в каком-нибудь пабе. Надо признаться, сама я тоже недалеко ушла от этого желания.

Две недели назад я с восторгом думала о том, что мне предстоит встретить женщин, живущих недалеко от меня, вместе с которыми я погружусь в восхитительную суматоху, предшествующую материнству. Но когда мы с Ником приехали в дом инструктора, построенный в георгианском стиле[6], и присоединились к сидящим в гостиной, у меня было ощущение, что вместе со мной в комнате явилась смертная тень. Я смотрела, как общаются друг с другом другие пары, как они смеются, и чувствовала себя более взрослой и умудренной опытом, потому что знала правду, никогда не сообщаемую беременным: «Не всегда, знаете ли, все заканчивается благополучно».

Третье поколение людей, зачатых в любви и рожденных в ярко освещенных больничных палатах, не может понять, каким кошмаром и мраком могут обернуться роды. А вот наши предки прекрасно знали, что такое настоящие схватки, когда ребенок не хочет выходить наружу, что кровотечение может продолжаться на протяжении двух недель после рождения младенца, и каково это — лежать вообще без сил и не иметь возможности пошевелиться, хотя рядом плачет от голода новорожденный младенец. В наши дни вас сканируют, проверяют и перепроверяют, чтобы исключить подобные осложнения. Вас колют, интубируют и стимулируют. Но, к сожалению, бывает так, что прошлое не сдается, и современный младенец умирает от, казалось бы, давно и хорошо изученных причин.

— Снаряд не падает дважды в одну и ту же воронку, — заметил Ник, паркуя машину. — Я понимаю, все это непросто, но наш ребенок — не ребенок Винни. Послушай, такое случается крайне редко. — Он взял меня за руку и поцеловал костяшки пальцев. — Ну же, давай встретимся с нашими новыми собутыльниками.

Кошмарное сборище, истинный социальный срез южного Лондона, выбранного нами в качестве места проживания. Здесь можно было встретить рожениц из всех сфер, от ученого мира и рекламы до банковского дела, среднего образования, музыки и всякой журналистики. Объединяло их только одно — животы. Кои гордо демонстрировались обтянутыми трико, поддерживаемыми бандажами и руками и нежно поглаживаемыми их владелицами, а в большинстве случаев и партнерами владелиц.

Мой живот был не так велик, как у некоторых других женщин, но я немедленно ощутила наше родство. Скрипачка София, с пальцами, нервно теребящими прическу, бизнес-аналитик Адель, снявшая кольца с раздувшихся пальцев и отставившая в сторону балетки из-за отекших ног, бухгалтер Джемма, пиджак которой пока сходился на талии. Все они говорили об одних и тех же болях в спине, кровоточащих деснах, ночных приливах пота и приступах тошноты, — то есть о том, о чем я до сегодняшнего дня говорила только с Винни и считала, что ни с кем больше такого не происходит.

Все они чем-то напоминали коров и пытались устроиться поудобнее на продавленных диванах и на стульях с жесткими спинками. Такие мягкие и безобидные в своей массивности. Прямая противоположность угловатым нервным созданиям, с которыми я проводила большую часть времени на работе, будь то модели или другие фешен-редакторы. И тут я вспомнила о Мэгги Бичер: она займет мое место, когда подойдет время, что было подтверждено в письме от Мофф накануне.

Решение меня обрадовало — насколько это вообще было возможно в создавшейся ситуации. Мэгги — идеальный вариант. Она не походит на изысканных и слегка нагловатых девиц, которых Мофф обычно набирает в свой офис, — на тех, у кого в резюме уже куча достижений, количество которых напрямую зависит от статуса родителей и школы. Мэгги значительно талантливее любой из них.

Мофф нравились блеск и гламур, которые эти женщины так или иначе протаскивали в жизнь редакции, но я-то знала, что самое главное для нее — свежие идеи и чувство юмора. Настоящая трудяга, талантливый автор и заслуженная феминистка, Мэгги будет настолько благодарна мне за годовую работу, что ей просто не придет в голову интриговать против меня, чтобы сохранить ее. Я вспомнила искренний восторг Мэгги, когда она впервые услышала от меня о вакансии — подобные чувства не исчезают с течением времени.

И вот теперь, стоя перед толпой моих новых знакомых и зная имя человека, который заменит меня в моей прошлой жизни, я ощущала себя более уверенно, чем в последние семь дней. Стала с восторгом замечать едва заметные движения в животе и уже не считала их предвестниками будущих печалей. То, что случилось с Винни, совершенно кошмарно и незаслуженно — но со мной подобного не произойдет.

Когда наступила моя очередь представиться, я улыбнулась и сказала:

— Я Марго Джонс, срок почти восемнадцать недель, и я фешен-редактор в журнале «От».

4

Мэгги

Она и представить себе не могла, что будет когда-нибудь более счастлива, чем в тот момент, когда отвечала на звонок Эмили Моффатт, предложившей работу в качестве временного заместителя Марго.

Как раз в этом заключается вся прелесть отсутствия партнера — можно признаться самой себе, что лучшие моменты в жизни не обязательно связаны с прогулками рука об руку вдоль пляжа или с изучением любимых глаз. Иногда они бывают связаны с тяжелой работой, необходимость которой никто не отменял, с достижением ощутимых благ, таких как деньги, твоя фамилия на обложке и возможность мысленно поменять гардероб на более дорогой. Конечно, последнее — шутка. До некоторой степени.

— Вы мне действительно понравились на собеседовании, Мэгги, — сообщила ей Моффатт своим хрипловатым голосом с акцентом уроженки Западной Англии. Вначале Мэгги решила, что редактор имеет в виду одежду, и мысленно дала себе слово сказать Кэти, что пиджак сыграл решающую роль, но потом до нее дошло, что Эмили имела в виду ее поведение.

— Вы были полны энтузиазма, были так взволнованы, — шептал ей на ухо мягкий голос. — Слишком много людей в нашей сфере уже пресыщены. Так что было очень приятно поговорить с человеком, который явно не хотел продемонстрировать свою крутизну.

Ну слава богу!

Мэгги действительно никогда и близко не стояла к тому, что свет называл «крутизной», но собеседница ошибалась, если считала, что это ее ничуть не заботит. Волноваться она стала тут же, как только повесила трубку.

Мэгги была в ужасе от того, что, сидя за столом Марго, не сможет оценить утонченную шутку Моффатт, над которой будет смеяться весь офис, что появится более точная, чем она, копия Марго и уберет ее с дороги своим острым анорексичным локотком. Или что приедет в Милан, и какая-нибудь распорядительница с налаченными волосами и планшетом в руках пересадит ее на задний ряд, туда, где ее никто не увидит.

Хотя так далеко заходить не стоит — Мэгги гораздо больше беспокоило то, что в самый первый день в офисе под ней сломается кресло, потому что на него впервые опустится задница, состоящая не из одних только костей. И именно поэтому до выхода на работу она будет ходить в спортзал, есть только салаты и ежедневно пить воду галлонами, чтобы попытаться стать хоть немного похожей на женщин, вид которых так выводил ее из себя.

Конечно, все это она начнет делать прямо с завтрашнего дня, а сейчас отпразднует назначение бокалом вина. А после этого, может быть, выпьет еще один.

— Мы еще поговорим с вами, когда придет время, но сейчас я хотела бы, чтобы вы подумали над какими-то новыми идеями и прислали бы их мне напрямую, — продолжила разговор редактор, не давая вставить слова. — Начинайте писать как можно скорее.

«А вы приведете мою писанину в нужную форму», — подумала Мэгги. Ей надо поработать не только над своим весом, но и над словарем. Будучи не чуждой конструктивной критике, она понимала, что если ее текст подойдет Моффатт, то в дальнейшем она сможет писать для кого угодно. Эта работа — лучшее, что когда-либо случалось в жизни Мэгги Бичер.

После разговора она удалила все приложения для свиданий — ничто не должно отвлекать от дела. Она уже вдоволь выпила с разными мужиками, для которых в результате оказалась недостаточно хорошей, чтобы они навсегда связали с ней свою жизнь. А вот такой шанс, как сегодня, выпадает нечасто. Она полностью погрузится в работу.

Мэгги налила белое вино в единственную чистую емкость на их с Кэти кухне, медленно выпила его, сидя на диване, и крепко задумалась, что бы этакое она могла написать для Моффатт. Для Мофф, как все ее называют. А как она узнает, что тоже может ее так называть? Может, редактор подпишет так одно из писем, и тогда будет понятно, что Мэгги тоже принята в члены клуба…

Это могло бы показаться не совсем логичным, но Мэгги решила поискать новые идеи, внимательно изучив все, что было сделано предшественницей, — это могло вызвать прилив крови к ее мозгам. Попивая вино, она просматривала различные блоги и новостные сайты на своем старом и медленном лэптопе. А ведь благодаря этой работе появится новый… Мэгги вновь ощутила пьянящее, волнующее порхание бабочек у себя в животе.

Ее мысли бродили между тем, что она может привнести в «От», и тем, что уже привнесла Марго. Введя имя Марго Джонс в поисковик, Мэгги просмотрела результаты. Неудивительно, что появилось множество статей, начиная с сиюминутных заметок, писавшихся, пока модели продолжали ходить по подиуму, и кончая обстоятельными интервью со знаменитостями и дизайнерами, над которыми Марго явно работала по несколько дней, сидя в офисе.

В работах время от времени проскакивало нечто личное. У этой Марго отличное чувство юмора, и, что самое главное, она может посмеяться над собой. Читая написанное коллегой, Мэгги почувствовала, как порхание в животе превратилось в нечто более значительное. Марго знает об этой работе все — как вообще можно соревноваться с ней?

И тогда она сделала то, что постоянно делала в молодости, то, что все ее психоаналитики не советовали делать, и за что она последнее время стала себя штрафовать — небольшой сосуд с монетами стоял на ее прикроватной тумбочке.

Нажав на «Картинки», Мэгги приготовилась честно и безжалостно сравнить себя с женщиной, в присутствии которой слегка нервничала и ощущала свой лишний вес.

Вы, наверное, тоже так делали. Мэгги сравнивала себя с новыми своих бывших, с бывшими своих нынешних, с подругами этих новых и бывших, с их сестрами, закадычными врагинями или приятелями-коллегами — или как там они называются.

Обычно она рассматривала зернистые снимки до тех пор, пока не убеждала себя, что все они красивее, стройнее, богаче, счастливее, умнее и успешнее ее. До тех пор, пока не превращалась в самую одинокую, никому не нужную, уродливую и нудную особу из всех знакомых.

Вот до чего довели нас технологии — теперь в каждой ванной есть весы и зеркало во весь рост, чтобы легче было рассмотреть недостатки и осознать собственное несовершенство. Думаете, наши бабушки пялились на не-цветные фото соседок и чувствовали себя полным дерьмом? Вот и Мэгги не думала.

Человеческая психика — удивительная вещь. Всего через несколько часов после того, как была на седьмом небе от счастья, Мэгги сидит перед экраном, заполненным изображениями женщины, чье место должна занять. Последний психоаналитик назвал бы это «полнейшим пренебрежением чувством собственного достоинства». Мэгги сделала глоток вина и продолжила просмотр фотографий.

Вот Марго переходит улицу в Париже — скорее всего, направляется с одного показа на другой. На ней свитер цвета карамели, байкерская куртка с подпушкой из овечьей шерсти и белые джинсы. Белые джинсы! Мэгги давно отказалась от белых вещей в своем гардеробе, мотивируя себя тем, что пьет слишком много красного вина, а это делает их носку нецелесообразной. Куртка свободно накинута на плечи фешен-редактора — и Мэгги узнает (благодаря поискам в интернете с новой порцией вина), что в фешен-индустрии это называется «нести на плечах».

А вот Марго на открытии бутика в сером брючном костюме и черной водолазке; мешковатые брюки и пиджак надеты только для того, чтобы выглядеть еще стройнее. Мэгги всегда хотела быть той, кто может позволить себе появиться на людях в брючном костюме, но последний раз надевала его на собеседование в Оксфорде (работу так и не получила). Перед этим ей пришлось потратить целый день на ушивание брюк, при этом ширинка переместилась куда-то в район седалища. Брючные костюмы существуют для мужчин, а не для женщин с формами.

На следующей фотографии, обнаруженной Мэгги, Марго неловко сидела на каких-то ступеньках перед объективом, будто ей не хотелось, чтобы ее фотографировали. Фото, должно быть, старое, потому что челка с тех пор стала значительно длиннее, а длинные волосы уже закрывали грудь и доходили почти до пояса. У пушистого серого свитера удлиненные рукава, закрывающие кисти, синяя юбка до колен явно похожа на часть школьной формы, несмотря на бедренный разрез. На ногах туфли «мэри-джейн»[7] из черной кожи на низком каблучке и черные шерстяные носки почти до колена.

Мэгги пришлось внимательно изучить фото, чтобы убедиться, что это не маскарадный костюм, но подпись под снимком гласила: «Марго Джонс из “От” на Лондонской неделе моды». Прямо за ней располагался логотип дизайнера показа, после которого фотограф поймал ее в объектив.

Их всегда тьма-тьмущая на всех модных шоу — этих фотографов. Вечно прячутся за углами и толпятся перед входами на показы — охотники, одетые в дорогие водонепроницаемые одежды, ждущие момента, когда можно будет начать клацать затворами цифровых зеркалок, нацеленных на самые интересные, по их мнению, наряды. Фешен-редакторы, занимавшие первые ряды на показах, анализировали тренды на следующий сезон, а папарацци выбирали самые модные тенденции на данный конкретный момент. Каждая вспышка камеры означала достойный внимания наряд, а каждый не сделанный кадр означал полное неприятие ансамбля, тщательнейшим образом приготовленного для выхода.

И не было ничего ужаснее, чем проход к месту перед стадом папарацци, стоящим с равнодушно зачехленными камерами. Мэгги готова была поклясться, что некоторые из них даже провожали неудачников драматическими улыбками и театральными вздохами, чтобы те расстроились еще больше из-за того, что так всех разочаровали. Хотя бывают вещи и пострашнее — когда тебя просят отойти в сторонку, чтобы можно было сделать фото твоего компаньона, а ты не портил вида.

Мэгги всегда думала: чтобы на тебя обратили внимание папарацци, надо искусно украситься вещами с дизайнерскими лейблами. Особенно это касалось обязательных в этом сезоне сумок и обуви — ведь тогда журналы могли разместить фото на своих сайтах, как бы говоря: «Вот, мы были правы! Посмотрите на этих красивых людей с вещами, которые мы советовали вам купить в прошлом номере!» Хотя никто за эти вещи не платил, большинство редакторов брали их из корпоративных гардеробных для модных показов, самых гламурных пунктов проката в мире.

Но даже в свои самые лучшие моменты Мэгги никогда не принадлежала к тем, за кем охотились папарацци, к тем, кто мог остановить весь транспорт на улице, позируя среди потока машин или непринужденно болтая по телефону и демонстрируя камерам самые выгодные ракурсы.

Нет, большинство фотографов интересовали не логотипы модных домов и их лейблы, а высокие линии щек, блестящие волосы, большие глаза, пухлые губы. Потому что, если честно, речь шла вовсе не об одежде, а о том, насколько ты красив в действительности. О том, как должны слиться хромосомы, чтобы появилось такое лицо, о том, насколько удачно твои предки подбирали пару. И если ты достаточно красив, то вполне можешь появиться в потоке транспорта в клоунском наряде, и тебя все равно станут фотографировать.

Именно об этом размышляла Мэгги, глядя на странноватый авангардно-школьный наряд на Марго. И вновь почувствовала панику из-за того, что никогда не сможет быть достойной ее. Мода — вовсе не наряды, а люди, которые их носят; важно, чтобы они были достойны восхищения. И в этот момент ей в голову пришла идея, за которую — она была уверена — Эмили Моффатт обязательно ухватится.

* * *

Мэгги ела ланч, состоявший из авокадо на тосте, на кухне в квартире, которую она снимала вместе с Кэти, когда на экране телефона появилось заветное имя. Письмо она отправила всего несколько часов назад, так что главному редактору, скорее всего, понравилось содержание. Мэгги уже слышала, что если Моффатт на что-то западала, то западала по полной — иногда это выливалось в несколько телефонных звонков, сообщений и писем в течение дня.

— Я в восхищении, — сказала та, не здороваясь, когда Мэгги взяла трубку. — Снимаем на следующей неделе. Свяжу вас с Холли, она приготовит вещи. А текст жду к следующей пятнице.

— Отлично! — Мэгги улыбнулась в телефон. — Очень любезно с вашей стороны. Я так рада, что вам понравилась моя идея!

— Ну… хорошо, — ответила Эмили Моффатт, прерывая излияния Мэгги. — Следующая пятница.

— Восхитительно, — повторила Мэгги и добавила: — Большое спасибо… Мофф.

На другом конце линии собеседница, поколебавшись, издала слабый звук — нечто среднее между кашлем и возгласом удивления, — и телефон отключился.

Фотосессия. Для журнала. Она появится на страницах вместе с манекенщицами, селебрити и светскими львицами. Люди будут открывать номер, как это многие годы делала сама Мэгги, и интересоваться, кто же такая эта гламурная и, по-видимому, важная особа? А тинейджеры, возможно, будут изучать статью — ведь она сама в возрасте пятнадцати лет вешала на стенах спальни подобные материалы — и решат раз и навсегда, что это именно та работа, которая им нужна, работа, о которой они будут думать и в школе, и в университете, и о которой, получив ее, с гордостью будут рассказывать друзьям и близким.

Результаты своего мозгового штурма Мэгги вчера вкратце набросала в блокноте, допила вино и улеглась с мыслью о том, что утро вечера мудренее. Иногда даже самые лучшие идеи не выдерживают серьезной критики. А ей хотелось быть уверенной, что все сработает.

Вводная часть была очень проста — Мэгги пока еще не фешен-редактор, но должна им стать. А как простому человеку оказаться своим в этом самом модном из миров? Именно об этом Мэгги и собиралась написать в первом материале для «От», и если статья будет честной, то, работая над ней, она, возможно, сможет найти ответ на этот вопрос.

Мэгги подозревала, что Холли, упомянутая Мофф, будет играть не последнюю роль. Будучи стилистом, Холли должна была одевать всех, кто появлялся на страницах журнала, принимая во внимание последние модные тренды и личные вкусы снимавшихся, хотя главным пунктом были распоряжения Мофф. Мэгги знала, что Моффатт захочет, чтобы на снимках она выглядела самой собой, но ее пугала мысль, что она, вся такая неухоженная и всклокоченная, появится на страницах журнала, отданных в большинстве случаев незаслуженно привлекательным знаменитостям.

На экране телефона появилось сообщение: «Вы будете выглядеть великолепно, — говорилось в нем. — С помощью фотошопа».

Да, Эмили Моффатт умела поднять настроение своим сотрудникам.

* * *

В день фотосессии Мэгги уложила волосы и привела в порядок ногти. До этого целую неделю воздерживалась от хлеба, зная, что камера обычно делает людей толще, особенно если они в принципе имеют лишний вес.

— Ни пуха! — крикнула вслед Кэт, когда она выбежала к посланной за ней машине. Водитель вел себя так, будто она была важной птицей — открыл перед ней дверь и показал, где в подлокотнике, обтянутом кожей, хранится минеральная вода.

«Пора привыкать», — подумала Мэгги, а потом вдруг вспомнила, что у всего этого гламура и роскоши есть совершенно конкретный срок — все закончится с возвращением Марго, — и на мгновение вдруг ощутила себя потерянной, хотя приключение только начиналось. Мэгги поняла, что ей будет трудно вернуть все законной хозяйке.

Когда она приехала на студию, все были настолько милы и любезны, что нехорошее ощущение в животе исчезло практически мгновенно. Но Мэгги по жизни была склонна видеть все в мрачном свете, так что по пути она размышляла о том, что вся эта фотосессия — всего лишь заговор с целью ее унизить. Она представляла себе, как все фотографии будут настолько ужасными, что их можно будет использовать только в качестве иллюстрации, как не надо одеваться.

Мэгги уже попадала в ситуации, когда приходилось использовать все свое мужество, чтобы подавить панику. Так что сейчас почти сожалела, что рядом с ней нет друга с глубоким, полным спокойствия голосом, который велел бы ей, уверенно и чуть-чуть с нажимом, успокоиться и перестать нервничать. Хотя ни один из мужчин, с кем она встречалась, никогда так не делал — по крайней мере вежливо и любезно.

Холли оказалась одной из тех женщин, которые, казалось, навсегда остались в 70-х. Длинные прямые волосы каштанового оттенка и челка. Носила она клеши с высоким поясом и сандалии на платформе, а застиранную майку небрежно заправляла в брюки, подчеркивая тонкую, гибкую талию.

Мэгги всегда хотела носить подобные вещи, но в них она бы выглядела так, как будто направляется на ностальгическое мероприятие. Сделала в блокноте короткую запись: у фешен-редакторов размывается граница между стилем и костюмом как таковым.

— Приготовила несколько вариантов, — начала Холли, не дожидаясь, пока Мэгги займет свое место перед зеркалом для макияжа. Последний раз ей делали профессиональный макияж перед помолвкой сестры — тогда на лице оказался слой косметики толщиной почти в дюйм, который шел трещинами всякий раз, когда она улыбалась. В тот день ею занималась та же женщина, что обеспечивала церемонию цветами. Сегодняшняя визажистка была француженкой с коротко подстриженной светлой челкой, которая должна была свидетельствовать о ее высоком профессионализме. Мэгги решила, что вряд ли она хоть что-то понимает в цветах.

— Мофф довольно подробно объяснила, что ей нужно: повседневный обычный лук, повседневный элегантный, вечерний обычный, а потом — это я люблю больше всего — полная гламорама[8], — рассказывая, Холли загибала пальцы.

— Гламорама? — Мэгги с трудом сглотнула, а визажистка стала наносить ей на лицо основу.

— Да вы не волнуйтесь, — рассмеялась она, демонстрируя идеальные мелкие зубы. — Будете выглядеть потрясно.

Француженка оказалась права. Женщина, чьи фотографии выдала камера, находившаяся во власти мужчины настолько симпатичного и модного, что модель едва отваживалась заговорить с ним во время съемки, была Мэгги абсолютна незнакома. Стройная, сексуальная, ухоженная, дорогая без высокомерия, она излучала уверенность в себе и на экране компьютера, и на раскадровке, хотя во время съемки Мэгги чувствовала себя нелепо. Ей пришлось стоять, положив руку на бедро, подняв подбородок и время от времени делать шаг в сторону объектива, чтобы ее волосы взвивались в унисон со вспышкой.

На финальной фотографии не осталось ничего от неуклюжести, безвкусицы, от незнания, что делать с руками, — Мэгги превратилась в улучшенную копию самое себя, одетую в самые роскошные наряды, которые ей приходилось видеть в жизни. Она выглядела как настоящий фешен-редактор. И весь день притворялась, что является им. А может, уже стала? Вернувшись домой, расположившись на диване и рассматривая наманикюренные ногти и фотографии на экране лэптопа, она действительно ощущала себя настоящим фешен-редактором.

— Жду не дождусь, когда вы приступите, — сказала Холли, пока помощники упаковывали одежду, а Мэгги отклеивала накладные ресницы перед гримерным зеркалом.

И сама Холли, и все члены съемочной группы, шутили, что новенькая прямо родилась фешен-редактором.

— Марго надо быть поосторожнее! — крикнула Холли вслед Мэгги, усаживающейся во второе такси за день.

5

Марго

Я почувствовала укол ревности, когда в офис принесли пачки с копиями нового номера журнала и курьеры разложили их по столам сотрудниц, как карты при сдаче. Я уже видела фото Мэгги, напечатанные в журнале, правила ее текст, чтобы он поместился на нужной странице и больше отвечал стилю «От». Проблема была в том, что он особо не нуждался в правке.

Нельзя было не согласиться с тем, что Мэгги написала отличный текст. Смешной, занимательный, душевный и — необходимый бонус — полезный. Его наши читательницы прочитают первым благодаря анонсу, помещенному мною на обложке: «ПОМОГИТЕ! ХОЧУ СТАТЬ ФЕШЕН-РЕДАКТОРОМ! И НЕМЕДЛЕННО!» Мофф всегда поощряла избыточное использование восклицательных знаков.

И я действительно помогла Мэгги стать фешен-редактором. Я выбрала ее, потому что знала, насколько она талантлива и старательна, надежна и трудолюбива — она реально достойна большего. Я никогда не рассматривала выбор своей замены как благотворительную акцию, но знала, что моя работа имеет определенную ценность, и казалось естественным предложить ее достойному.

Кому-то благодарному, кто сможет вернуть этот долг своей лояльностью.

Мэгги, существовавшая на гонорары от двух-трех публикаций в месяц, показалась мне человеком, растрачивающим свой талант впустую и обладающим большим неиспользуемым потенциалом.

Что ж, теперь Мофф пустит его в дело на всю катушку.

Я подвинула к себе номер, который открылся с обычным приятным шелестом, и нашла страницу, где начиналась статья Мэгги. На первом развороте были размещены несколько ее фотографий, причем на каждой она была одета в разные наряды, отвечающие сиюминутному тренду. Женщины на фото как будто сидели в ряд.

Вот Мэгги в классической юбке и на шпильках — блестящие темные волосы забраны в элегантный шиньон у основания шеи. Вот она в залатанных джинсах и белой блузке, завязанной узлом на животе — зритель поневоле задерживал взгляд на фигуре в форме песочных часов. На правой фотографии она слегка и немного бестолково улыбалась, одетая по последнему писку — нелепый спортивный костюм и кроссовки. Вид у костюма был настолько неприглядный, что сама я, даже не будучи беременной, не рискнула бы в нем позировать. А на Мэгги он выглядел вполне пристойно и даже симпатично.

Я с завистью посмотрела на глубокое декольте — самой мне демонстрировать было нечего, хотя то немногое, что у меня было, с беременностью слегка набухло. Каждое утро, глядя на себя в зеркало, я понимала, что этому далеко до чего-то волнующего воображение, но могла хотя бы убирать две возвышенности в нормальный бюстгальтер, как мне посоветовала продавщица нижнего белья в прошедший уик-энд.

— Не стоит нижнему белью давить на молочные каналы! — говорила очкастая портниха, занимавшаяся подгонкой на месте, затягивая на мне вполне приличный бюстгальтер телесного цвета, от чего мне хотелось заплакать.

Изменения в нижнем белье (я ведь поменяла ради удобства и кружевные трусы с низкой талией на необъятные хлопковые панталоны) стали еще одним напоминанием о моей беременности, отчего я чувствовала себя явно не в своей тарелке. И каждый раз, задумываясь об этом — скорее на уровне рефлексов, а не сознания, — хотела обсудить все с Винни.

Винни всегда ухаживала за мной, успокаивала и выслушивала меня. Еще со школьной скамьи. В те времена мы казались единым целым — два существа, которые легко могли закончить друг за друга фразу, при этом синхронно покрывая друг другу лаком ногти на левой руке.

Но за три месяца, прошедшие после смерти Джека, я получила от старой подруги только одно сообщение — короткий и нервный ответ на множество моих посланий на тему любви и одиночества: «Прости, не сейчас».

Что не сейчас? Общаться не сейчас? Дружить не сейчас? Или выносить мою беременность?

Со школьной скамьи я знала, что пытаться загнать Винни в угол, когда она требует оставить ее в покое, — верный способ разозлить еще больше. После того, что сделала Хелен. Я не люблю вспоминать то время в школе, когда мы с Винни разошлись — сейчас редко думаем о Хелен, — но тогда я поняла, что единственный способ успокоить разбушевавшуюся Винни — дать ей перебеситься в одиночестве.

Когда на мои послания и звонки так никто и не ответил, я стала размышлять о том, что неплохо было бы неожиданно появиться на пороге Винни (ведь ее дом всего в получасе ходьбы от моего), но из-за установившегося между нами режима молчания сейчас мне казалось, что до него мили и мили. Кроме того, я знала, что благодарности от Винни за такой поступок не дождусь.

Даже попросила Ника подвезти меня к ее дому, но окна в нем были темны, а подъездная дорожка пуста. До этой поездки я не понимала, что боюсь встречи с подругой, но когда мы развернулись и направились прямо домой, я почувствовала какое-то облегчение. Позже призналась самой себе, что боялась: Винни увидит мой выросший живот и это ее обидит. Я совершенно не представляла себе, как мы сможем говорить о чем-то, не упоминая при этом факт моей беременности. Ведь живот даже обняться толком не даст — он будет круглым и упругим укором, напоминанием о том, чего она лишилась. Прошло уже столько времени с того момента, когда я последний раз испытала на себе раздражение своей лучшей подруги, что совсем забыла о том влиянии, которое она на меня имела. Ну, или почти забыла…

Винни сама придет, когда будет готова. А до тех пор я буду любить ее на расстоянии.

Я посылала ей цветы. Сначала букет, а потом семена, которые должны были превратиться в яркие махровые растения — Винни любила такие на своем дворе. Я надеялась, что они помогут в самые черные дни. Мне показалось, что задача превратить сухие семечки в буйную растительность займет достаточно много времени и окажется такой сложной и благотворной, что сможет украсить месяцы горя чем-то ярким, красивым и полным оптимизма. Я ждала, что подруга покончит со своей отстраненностью и раскроется навстречу окружающему миру, как цветы весной пробивают замерзшую зимнюю почву и тянутся навстречу солнцу.

Теперь же эта идея казалась слишком банальной. Мне надо было бы послать им еду, предложить уборщицу, выполнять их мелкие поручения, помогать с домашними делами. Я бы с удовольствием на коленях отдраила полы в доме Винни, и мой тяжелый живот терся бы об их покрытие, пока я находилась в покаянной позе. Я готова была на все, чтобы хоть как-то избавиться от своеобразного синдрома выжившего[9], который остро ощущала, просыпаясь каждое утро. Хотя я испытывала его и ночью, в кровавых, полных паники кошмарах, окруженная больничным оборудованием и крохотными трупами.

Мысленно я не расставалась с Винни ни на секунду. И если в данный момент не думала о том, где находится подруга и как справляется со своими проблемами, это означало только, что мысли мои были заняты разного рода предрассудками. Теперь я взбиралась по лестнице, переходила дорогу и садилась на поезд, благодаря Бога за то, что сердце моего ребенка все еще продолжает биться. И радость от того, что он пошевелился в животе, мгновенно сменялась сначала печалью, потом угрызениями совести и, наконец, страхом. Всякий раз, переставая бояться, я ощущала неодобрение Винни, которая должна была считать меня предательницей.

Некоторые женщины, мимо кого я проносила свой живот, смотрели мне в глаза и улыбались — так я узнавала, что у них тоже есть маленькие детки. Другие меня игнорировали и не уступали место в транспорте — все потому, что их радар меня не фиксировал, я не могла пробиться в их подкасты и стриминги.

И я когда-то вела себя так же. Когда настанет ваше время, пожалеете.

Но была еще одна группа — эти, сжав челюсти, смотрели прямо сквозь меня или рассматривали мой живот, не поднимая глаз на лицо. Когорта «упустивших», «неспособных», в общем, «не смогших». Тех, кто попытался и разбил себе сердце. Одна из таких ходила за мной по супермаркету, не отставая ни на шаг, и наблюдала за моими покупками. Она с неодобрением пощелкала языком, увидев, как я взяла бутылку вина — пришлось в смущении вернуть ее на полку, — и сказала, что будет мальчик.

— И не сомневайтесь, — женщина положила на мой округлившийся живот руку, покрытую пигментными пятнами. — Там у вас маленький мужичок.

Мне бы не обращать на это внимания, как и на любые другие комментарии или разговоры, касавшиеся не меня лично, а моего живота. До того, как я забеременела, мое тело никогда не удостаивалось такого внимания со стороны незнакомых людей, как визуального, так и вербального. Но рука женщины будто обжигала, проклинала, так что я шарахнулась от нее, упершись спиной в полки, — эта никому не нужная внезапная «нежность» погрузила меня в средневековую истерию насчет ведьм с волосами на подбородках.

Постепенно я становилась настоящим параноиком. Однажды, когда днем шла в районе своего дома, показалось, что меня кто-то преследует. Чтобы добраться до дома от автобусной остановки, надо свернуть с главной улицы с ее горящими витринами магазинов и пабов и пройти по нескольким тихим жилым переулкам. Вдоль них растут ухоженные и аккуратно подстриженные живые изгороди, за которыми вполне можно спрятаться, а к каждому дому ведет подъездная дорога, на которую можно забежать в случае необходимости — поэтому естественно, что, услышав позади себя шаги, я не стала оглядываться, и их звук появился и исчез, как легкий порыв ветра.

Но я их точно слышала.

Ник почувствовал во мне напряжение.

— Тебе надо расслабиться, пока это не сказалось на нашем ребенке, — прошептал он мне в затылок однажды ночью. Из-за живота я теперь спала на боку, отвернувшись от него, что делало меня еще более одинокой на фоне ночных кошмаров. — Может, поговорить с кем-нибудь об этом?

Что я могла ему ответить? Что лучшая подруга не хочет со мной общаться? Что я боюсь, как бы она меня не возненавидела? Что я не знаю, что сделала не так? Что ни в чем не виновата? Я помнила, что ощущала нечто подобное в школе, когда мы с Винни прекратили общаться на целых шесть недель. Они оказались самыми тяжелыми в моей жизни.

Ее крик, когда она падала… Шум, с которым упала…

Нет, если это заставит меня все вспомнить, то я не хочу говорить об этом ни с кем.

— Больше всего похоже на какой-то подростковый страх, — сказала я Нику, выключая лампу на прикроватной тумбочке со своей стороны. — Уверена, Винни свяжется со мной, когда будет готова. Кроме того, мне столько всего надо успеть на работе, что нет времени на беспокойство.

Но в офисе появлялось все больше и больше свободного времени. Меня освободили от написания статей, перестали приглашать на совещания и вычеркнули из всех планов редакции — я перестала быть частью круга, который всегда был в поле зрения Мофф. В индустрии, где все гнались за будущими новостями, я превратилась в новость вчерашнюю.

Я вновь посмотрела на журнал и на фото Мэгги в зеленом шелковом платье. Предполагалось, что это подчеркнет ее приверженность к женственности в одежде, в отличие от большинства других фешен-редакторов, «не вылезающих из джинсов и синих свитеров». Эту строчку я восприняла как камешек в свой огород, потому что в той поездке в Исландию, когда мы с Мэгги встретились в первый раз, я действительно не надевала ничего другого. Ник сказал, что я слишком мнительная и что не стоит на этом зацикливаться.

Попробовал бы ты сам не зацикливаться на ком-то, кто пытается украсть твою суть.

— Мэгги тебе в подметки не годится, — рассуждал Ник, пытаясь меня успокоить и массируя мне плечи именно так, как я — он это хорошо знал — люблю. Правда, сейчас этот уклон в женственность работал в пользу Мэгги. Для журнала она оказалась глотком свежего воздуха — экзотичным и пикантным.

Мне казалось, что Мэгги торопится занять мое кресло еще до того, как оно освободилось, не говоря уже о том, чтобы просто дать ему остыть. В теплые, уютные утренние мгновения перед звонком будильника, когда сон наиболее крепок, мне снилось, что она заявилась в мой кабинет, уселась прямо ко мне на колени, надавив на выпирающий живот, и начала печатать на моем компьютере. И я просыпалась, полная раздражения и подозрений, хотя это было лучше, чем очнуться в холодном поту и слезах после мрачных кошмаров, мучивших меня в значительно более холодные и зловещие предрассветные часы.

Я закрыла журнал, так и не взглянув на собственную небольшую статью в номере.

Дело было вовсе не в статье Мэгги, которая, не отпуская, терзала меня с того самого момента, как я о ней узнала. А в том, что никто не удосужился предупредить меня. Я узнала о статье, услышав в один прекрасный день, как Холли вместе с младшим персоналом обсуждают «фотосессию Мэгги в образе фешен-редактора», и спросив, о чем речь. Какое унижение!

Такое впечатление, что чем больше живот, тем меньше меня замечают. А ведь трудно не заметить.

Теперь, на седьмом месяце, мой налившийся живот, лезущий на нос, первым гордо вплывал в помещение, совсем как русалка на носу корабля. Но одевалась я независимо от него, словно не замечая его наличия, и избегала одежды, которую обычно носят во время беременности — всех этих сарафанов и палантинов. Вместо этого старалась носить то же, что и раньше, только большего размера: рубашки, свободные туники и шелковое полукимоно, которое обычно надевала поверх джинсов и черной футболки. Джинсов было множество — правда, теперь такие, чтобы можно было дотянуть до подмышек. Их я ненавидела больше всего, но они были самой удобной одеждой, что мне довелось носить с тех пор, как я стала фешен-редактором.

Может, Мофф заинтересует статья на эту тему?

Я рассмеялась от мысли, что главный редактор может заинтересоваться чем-то, что хоть на йоту понизит уровень гламура в журнале. Я уже заметила, как она рассматривает мои отекшие ноги во время ежедневных планерок. Однажды я сделала ошибку, надев сандалии с ремешками, и раздувшаяся, набрякшая плоть страдала от этих завязок, пока я их просто не сняла. На ногах остались заметные следы, и пришлось целый день прятать их под столом после того, как Мофф, проходя мимо, поцокала языком.

Побольше улыбайся в ответ, чтобы они не считали тебя несчастной старой коровой.

«Привет, Мэгги, — написала я, узнав о фотосессии. — Идея классная! Жду не дождусь, когда смогу прочитать статью!»

Слишком много восклицательных знаков.

И все-таки хотелось избавиться от этого внезапно возникшего чувства, преследовавшего меня днем и ночью. А ведь это было справедливое возмущение тем, как на фоне моего постепенного отхода от дел Мэгги становится все заметнее и заметнее.

В редакции уже думали о следующих номерах, тех, что окажутся в ящиках подписчиков и в киосках уже после того, как родится мой ребенок — если только не умрет, — так что о назначении Мэгги было объявлено официально, и она успела несколько раз появиться в офисе. В качестве контактного был указан мой телефон, а это означало, что по несколько раз в день мне приходилось общаться с пиар-компаниями, жаждущими предложить свои услуги новому обитателю моего кабинета. Я ощущала себя пресс-агентом Мэгги, секретаршей, чья главная задача — создать видимость деятельности в дышащей на ладан компании, то есть моей жизни.

«Ой, спасибо! Это все идея Мофф! — Ответ Мэгги не заставил себя ждать. — Надеюсь, на фото я выгляжу не слишком ужасно!»

Нынче женщины обхаживают друг друга восклицательными знаками.

И только когда в офис принесли упаковку со свежими номерами и я услышала, как Мофф обсуждает статью с одним из своих ухажеров с верхних этажей, до меня дошло, что Мэгги мне соврала.

— В сегодняшнем номере у нас классная статья нового редактора Мэгги Бичер, о том, как обычная женщина может стать фешен-редактором, — объясняла Мофф собеседнику. — Отличная идея, ее собственная. Похоже, она здесь прекрасно приживется. Будет замещать Марго на время декретного отпуска.

С этими словами Мофф махнула рукой в сторону моего живота, в котором появилось ощущение тошноты, никак не связанное с беременностью.

Почему Мэгги не рассказала мне все честно? От расстройства и справедливого возмущения таким фарисейством у меня на глаза навернулись слезы. Какая подлость! Я превратилась в настоящую карикатуру на беременную: отставшую от жизни, недооцененную, подозрительную и вот теперь, ко всему прочему, публично оскорбленную.

Благодарю покорно! А ведь я привела Мэгги именно для того, чтобы избежать всего этого…

Вечером, рассказывая Нику, я рыдала.

— Похожа на идиотку, которая не знает ничего о том, что происходит в офисе… А спросить никого не могу, потому что примут за ненормальную бабу на сносях, желающую контролировать все и вся…

— Что полностью соответствует действительности, — усмехнулся Ник и погладил меня по руке.

— Соответствует, — согласилась я сквозь слезы. — Но только потому, что они сами сделали меня такой. Из-за всего этого я здорово зла на Мэгги.

— Не стоит, — пытался успокоить меня Ник. — Она не должна была врать — согласен. Но, может, решила, что если сама будет пробивать идею, другим она покажется немного чудной? Мофф тоже должна была сказать тебе об этом — вероятно, просто забыла…

Он был прав, но сам факт вранья со стороны Мэгги мучил меня весь вечер. Да, ее могли переполнять амбиции при мысли о том, какой пост ей предстоит занять, но к чему показная скромность? Сомневаюсь, что все это специально, чтобы разозлить или обмануть меня, хотя часть моего мозга, наименее склонная к толерантности, пыталась направить мои мысли именно в это русло. Приведя гормоны в порядок, я задумалась, не уделяю ли произошедшему слишком много внимания — например, Ника, казалось, совсем не волновало то, что его дизайнерские проекты передут другим на время отцовского отпуска.

Он уходит всего на три недели, и их двое в компании. Вопрос о том, что он вернется на свое место, уже давно решен. Кроме того, его с детства не учили, что доверять нельзя никому.

Впервые я пожалела, что работаю в индустрии, где большинство сотрудников — женщины.

Женщины и геи.

Когорта единомышленников, собравшихся для того, чтобы в пьяные бездетные годы дружить и веселиться в атмосфере, свободной от сексуального соперничества и нудных альфа-самцов, при этом сознательно или не-осознанно плетя заговоры против тех, кого они называли «производителями».

Винни вечно закатывала глаза, выслушивая рассказы о стервозности некоторых моих коллег. Она была умна, но совсем не остра на язык.

Если б она знала, о чем я сейчас думаю, то превратилась бы в разъяренную львицу.

Я представила подругу составляющей список причин, по которым Мэгги предала меня — а в том, что это предательство, я не сомневалась. Список был бы дополнен перечнем резонов, почему в долгосрочной перспективе это не имеет никакого значения.

Эта мысль меня успокоила, но и опечалила, потому что Винни была сейчас так далека. Взяв телефон, я открыла Фейсбук. Когда на экране появилась знакомая бело-синяя заставка, одновременно успокаивающая и раздражающая, я вновь почувствовала вину за то, что все еще не закрыла свой аккаунт, тогда как Ник сделал это уже давно. Никогда не постила в Фейсбуке ничего личного, но трезво оценивала, как редкие выходы в соцсеть влияют на настроение — я покидала ее смутно раздраженная сама собой и утомленная людьми, встреченными там.

Фейсбук учит презирать.

В последнее время я мало думала о тех, кто сидит в нем безвылазно. Ответив на прошлой неделе на заявку в друзья от Мэгги Бичер, я обнаружила, что она на удивление плодовита. А сейчас просмотрела все последние обновления бывших коллег и моей парикмахерши.

Все это люди, которых я больше не знаю, и люди, которых я так никогда и не узнала. Или те, кого я знаю слишком хорошо, чтобы поддерживать отношения…

Где-то в середине ленты я увидела фото Винни. Это был ее первый «выход в свет» после смерти Джека. Она сидела в самом центре группы из пяти женщин, державшихся за руки или обнимавших друг друга за плечи. Я узнала мать Винни, тетку и двух университетских подружек. Все они были в траурных одеждах, но изображение лучилось теплом от их улыбок, и было видно, что общее горе превратилось в силу, которая поддерживает женщину, сидящую в центре и больше всего нуждающуюся в поддержке.

Сама Винни сидела с горящими глазами, но провалившимися щеками — пухлость, появившаяся во время беременности, исчезла, и вновь стала видна линия скул. Она выглядела одновременно моложе и старше своего возраста; пальцы, сжимавшие букет из розовых анютиных глазок — они что, выросли из купленных мною семян? — смотрелись худыми, покрасневшими и старыми, но кожа была блестящей и чистой.

Тут до меня дошло, что, когда я мысленно «видела» свою подругу в прошедшие три месяца, она представала бледной и измученной, с темными кругами под глазами и неприбранными волосами — ее горе имело физическое воплощение.

Как у героини античной трагедии.

А на фото Винни выглядела так, что, встав за ней в очередь в угловом магазине, вы ни за что не догадались бы, через что ей пришлось пройти.

«Рада, что сегодня я могу вспомнить Джека в присутствии моих самых дорогих и близких. Мы никогда не забудем ни его, ни того, как наши друзья помогали нам в эти последние несколько месяцев», — гласила подпись под картинкой.

Скорее всего, поминки или что-то вроде того. Должно быть, Винни и Чарльз откладывали полноценные мероприятия до тех пор, пока у них не появятся силы вновь выйти на люди. Скромная церемония, а затем возвращение в окружающую действительность с вечной памятью о короткой жизни Джека, о факте его появления на свет. Я достаточно хорошо знала Винни, и мне доводилось видеть, как она справляется с душевными травмами, чтобы понять: она ни за что не стала бы общаться с людьми, если б рана была свежа и ныла.

Нам с Ником ничего не сообщили, не удосужились пригласить. И пока я судорожно проверяла почтовый ящик, корзину, куда автоматически направлялся весь спам, и то место в холле, куда уборщица обычно складывала почту, чуть не задохнулась. Показалось, что я испытала сильнейший удар, доставши до самых глубин существа.

Винни ничего не сообщила, потому что не хотела меня видеть.

Я была полностью опустошена. Но слезы разочарования уже успели испариться, и глаза мои оставались совершенно сухими. Вместо слез я ощутила холодную ярость, когда в праведном гневе напряглись все мышцы тела. Руки невольно потянулись к животу, где их встретила новая жизнь — локтем или худеньким задиком.

Зато у меня есть ты.

— Мне очень жаль, — ухмыльнулся Ник, когда я показала ему. — Это… ну, очень печально. Печально, что она не хочет нас видеть. Должно быть, слишком много пережила.

Он обнял меня и прижал к себе. Я была благодарна ему за понимание, за то, что он не стал говорить, будто все это превратилось в некое подобие противостояния школьных подружек, в классическое создание военных союзов на игровой площадке, чтобы показать, кто главнее, — и из-за этого вновь стала испуганным ребенком. Испуганным от того, что я больше никому не нужна, совсем как много лет назад.

И я постаралась успокоить этого испуганного ребенка, напомнив себе, что горе — громадное чувство, от него никуда не убежишь и никак не избавишься. Я попыталась пожалеть Винни, а не злиться на нее за подобный от ворот поворот, намек, что я сделала что-то не так.

Знаю, дело вовсе не во мне.

Я вновь посмотрела на снимок — так сильно сжимала телефон, что на корпусе появились влажные отпечатки — и закрыла страницу, прежде чем поддаться соблазну искать новые снимки.

Так и свихнуться недолго.

6

Мэгги

Ну что ж… Она предвидела, что после появления статьи в новом номере будет некая реакция: парочка посланий от друзей, несколько сообщений от одноклассников, которые перешлет ей Ма, — но такого ажиотажа никак не ожидала. Еще никогда она не была так востребована! Мэгги ощущала себя самой популярной девочкой в школе.

Сначала букеты. Пять или шесть громадных букетов доставили в офис от различных пиар-агентств с поздравлениями по поводу занятия места Марго и восторгами по поводу статьи. Белые розы, зеленоватые гортензии, орхидеи кремового цвета с розовыми пятнышками — самые модные цветы. Букеты были точно такими же, какие обычно можно увидеть в интерьерах на фотографиях в светских журналах, и созданы они были флористами бутиков Мейфэра[10], которых все знали только по фамилиям. Такие букеты ставят в вазы на мраморных столиках и меняют каждую неделю. Не меньше 150 фунтов каждый.

А потом на почту обрушился бесконечный поток посланий от разных людей, продолжавшийся в течение почти недели после того, как журнал появился в продаже. Ближайшие друзья ждали эту публикацию, и в своих письмах говорили в основном о том, как классно Мэгги выглядит (еще бы!), и о том, как здорово видеть ее на страницах журнала. Но были и сообщения от людей, которых она не видела многие годы, — «бывших», школьных друзей, старых собутыльников. И это не считая множества «вы только посмотрите на нее!» в Фейсбуке от людей, встреченных на каких-то приемах, мужчин, с кем когда-то флиртовала, и тех знакомых, что в общем-то не очень нравятся, но кажутся достаточно интересными, чтобы нажать кнопку «принять», когда получаешь от них запрос на добавление в друзья.

Мэгги разместила в Фейсбуке пару фотографий со ссылкой на основной материал. Хоть «От» и печатное издание, но информацию необходимо распространять и цифровым способом. Ведь теперь люди ищут всё именно в Сети, а Мэгги была адептом самопродвижения. Ведь это часть ее работы, не так ли? Хотя, познакомившись с Марго, она заметила, что фешен-редакторы обычно довольно сдержанны во всем, что касается цифровых изданий. Некоторые считают, что слишком хороши для соцсетей, но рано или поздно им придется обратить внимание и на эту сторону медиа.

Мэгги разместила новость и в Твиттере, и теперь наблюдала, как подписчики делают ретвиты и распространяют информацию. Читателей у нее было не так много, но те, что имелись, действительно интересовались ее творчеством. Мэгги пока еще не успела поменять свой профиль в Твиттере с журналиста-фрилансера на исполняющего обязанности фешен-редактора журнала «От». Она сделала это сейчас, хихикая и чувствуя, как сердце в груди сжимается от гордости. Заодно поменяла и почтовый адрес на своей главной странице.

После этого наступил черед неизвестных почитателей. Телефон круглые сутки гудел от писем, присылаемых людьми, коих она ни разу в жизни не встречала. Они связывались с ней не только для того, чтобы сказать, как им понравилась статья, но и чтобы сообщить, насколько здорово она выглядит на фотографиях. Естественно, все это немного доставало и пугало, но само внимание льстило, да никто и не писал чего-то слишком уж… Кроме того, отказ от свиданий Мэгги перенесла тяжелее, чем рассчитывала, — совместная выпивка с кем-то хорошим, плохим, злым, уродливым или просто никаким является, в конце концов, одной из основных форм человеческого общения. И, отказавшись от нее, она сократила круг общения приблизительно на две трети.

А дальше двинулась индустрия моды — началось с тонкого ручейка, а потом превратилось в настоящий потоп. Несколько редакторов, заказывавших ей фриланс-материалы, поприветствовали и поздравили с успехом. Теперь, в новом сезоне, на показах она будет сидеть рядом с ними, а не на три ряда дальше: причина стать дружелюбными. Некоторые фотографы и стилисты хотели показать портфолио: вдруг ей понравится настолько, что она захочет пригласить их на съемку в «От».

Но в основном связывались представители пиар-агентств — те, кто увидел публикацию и сообразил, что Мэгги Бичер — тот человек, с помощью кого бренды могут попасть в журнал. Они приглашали ее на завтраки, ланчи, коктейли, чаепития и так далее… Мэгги удивило, что никто не предложил провести с ней ночь.

А еще они приглашали посетить их салоны, чтобы «побаловать себя», отполировать ногти и «просто поболтать», а также уложить волосы — все это, разумеется, за счет заведения. Мэгги воспользовалась столькими предложениями, сколькими смогла, — ведь ей надо было привести себя в порядок перед официальным стартом на следующей неделе. В конце концов, в офисе нужно выглядеть не хуже других.

Холли отвезла цветы к ней домой, погрузив на мотоцикл, как заправский доставщик пиццы. Мэгги извлекла на свет божий несколько ваз, имевшихся у них с Кэт, и вместе с Холли расставила букеты на пластмассовом журнальном столике из «ИКЕА», на разделочной поверхности буфета и на барной стойке. Мэгги чувствовала настоящие угрызения совести, когда ей приходилось потрошить некоторые букеты, чтобы расставить цветы в пинтовые стаканы, уведенные из ближайшего бара. Она была абсолютно уверена, что не такого будущего желали для своих произведений мейфэрские флористы, когда компоновали толстые стебли именно так, а не иначе, и перевязывали их шелковой лентой.

— Черт побери, кто умер?! — воскликнула Кэт, возвратившись с работы и рассматривая все это великолепие. И хотя они были действительно прекрасны, но такое количество цветочных композиций в крохотной квартирке превращало гостиную в реальное подобие часовни. — Кажется, твоя новая работа нравится мне не меньше, чем тебе. Надо будет привыкать.

«И мне, и мне тоже», — подумала Мэгги. Более того, ее интересовало, смогла ли привыкнуть Марго. Принимала ли уходящая редактор всю эту роскошь, мишуру, все эти чрезмерные проявления благорасположения и цветы в количествах, достойных крематория, как должное, или она все еще радовалась, как дитя, когда их доставляли ей домой? Действительно ли Марго — не напоказ, а глубоко внутри — бывала так же взволнована всем этим, как и Мэгги? Эта работа, наверное, самая лучшая в мире.

Мэгги подумала, что никогда не устанет от вида тяжелых бутонов, кивающих со стеблей, когда их передает курьер. Кто, черт побери, она такая, чтобы заслужить такое? Ей никогда не наскучит открывать плотные конверты из веленевой бумаги и извлекать написанные каллиграфическим почерком приглашения в самые изысканные места Лондона. Ее там ждут, подумать только!

Что там говорила Мофф? «Многие пресыщены»? Ну нет, уж она-то никогда не пресытится такими вещами.

* * *

Мофф. Мэгги вновь пришлось столкнуться с ней на утренней планерке в свой первый день в офисе. После успеха статьи и увлечения главного редактора ее идеей она думала, что между ними уже установилась какая-то связь, но Мофф поприветствовала ее так, как приветствуют любого новичка — мимолетной улыбкой, коротким взмахом руки и едва заметным прищуром. Казалось, она хочет рассмотреть нечто, расположенное очень далеко, продолжая разговаривать с художественным редактором.

Может, ее вид недостаточно элегантен, забеспокоилась Мэгги, или наоборот — слишком элегантен? Волосы ей уложили накануне, после кофе с некоей Рози, что отвечает за бренд сверхгибкой обуви. Сама идея не так уж плоха — вытащить из сумочки пару без каблуков, когда шпильки начнут донимать, — но и не так уж велика. Мэгги попыталась представить себе выражение лица Мофф, когда она предложит ей сделать статью на эту тему, что заставило ее одновременно и засмеяться, и вздрогнуть.

Сегодня она была одета в новое платье-рубашку, которое получила от женщины, связавшейся с ней для того, чтобы рассказать про свой бутик. Юбка, рукава три четверти, цветочный принт и застежка спереди до самого низа. При этом юбка слегка ниже колен. На ногах испытанные расшитые балетки. По реакции Мофф Мэгги так и не смогла понять, не лучше ли было надеть высокие каблуки.

Новенькая как раз шла, опустив голову и глядя себе под ноги, из углового офиса к столу, который утром показала Марго, когда кто-то позвал ее.

— Мэгги, — Мофф не стала повышать голос, и он был едва слышен на фоне скрипа мебели и обычной офисной болтовни. — Вас я попрошу остаться.

Мэгги остановилась и повернулась лицом к новому боссу, в то время как остальные вышли из комнаты, и последний осторожно прикрыл за собой дверь. Мэгги чувствовала биение пульса в висках, во рту пересохло, а в записной книжке не было ни одной интересной идеи. Правда, вертелась пара мыслей, которые можно было бы превратить во что-то дельное, если Мофф задержала ее именно поэтому…

— Не хотелось бы выглядеть слишком авторитарной, — продолжила главный редактор, постукивая по столу ногтем, покрытым коричневым лаком, — но как вы назвали меня по телефону?

Боже, неужели она сделала что-то не то, заканчивая разговор? Что же она сказала? И что Мофф услышала?

Черт бы побрал твой язык без костей, Мэгги!

— Я знаю, что там, — тут главная указала на офис, расположенный за матовыми стеклами двери в ее кабинет, — девочки называют меня Мофф. — Она поджала губы. — Но неужели вы думаете, что точно так же они называют меня в лицо?

Мэгги почувствовала, что от стыда заливается румянцем — он начался с мочек ушей и быстро распространился на щеки и область декольте. Ладони вспотели. Конечно, они не называют Эмили Моффатт — Эмили Моффатт с ее шофером, дизайнерскими сумками, семисантиметровыми шпильками и с этой ее знаменитой ледяной отстраненностью — так прямо в лицо. Конечно, нет! Мэгги захотелось умереть.

— Мне очень…

Главный редактор рассмеялась. Это был не глубокий горловой смех, а скорее подрагивание плеч, сопровождаемое хрипловатым урчанием.

— Не извиняйтесь, — сказала Мофф, восстановив дыхание. — Если б материал был не столь хорош, я рассердилась бы гораздо больше. Материал мне понравился. Вы — тоже. Но больше так не делайте.

Ее внимание переключилось на экран телефона, и на лице появилось обычное внимательное и в то же время агрессивное выражение. О Мэгги она уже забыла.

Новенькая то ли шагом, то ли бегом вернулась к своему столу, стоявшему рядом со столом Марго. Так они должны были сидеть до тех пор, пока уходящий редактор не покинет свое место, которое тогда займет Мэгги. Ее совсем было скрючило от потрясения, но при этом она полуплакала-полусмеялась и вся светилась от какой-то гордости за то, что ей удалось растопить Снежную королеву — та даже изволила рассмеяться.

Марго вопросительно посмотрела на Мэгги, когда та плюхнулась на свой стул, который от этого покатился на колесиках. От этого новенькая развеселилась еще больше. Она рассказала Марго о том, что только что произошло, рассказала в лицах, показав свой испуг, когда она поняла ошибку, и шок от осознания, что это вызвало у Мофф просто смех.

Пока Марго внимательно ее слушала, лицо ее тоже не оставалось безразличным: на нем, сменяя друг друга, появлялись выражения заинтересованности, недоумения и, наконец, в самом конце — полного ужаса. После этого мнения женщин относительно случившегося, очевидно, разошлись. Мэгги окончила свой рассказ с улыбкой, а на лице Марго осталось выражение абсолютной досады.

— Да ладно тебе, все в порядке! — успокоила ее Мэгги. — Она вовсе не злилась! Ей это показалось смешным!

— Ха-ха, это ты так думаешь. — Лицо Марго расслабилось, и она повернулась к экрану, на котором Мэгги, пока Марго не свернула страницу, мельком увидела голубой значок Фейсбука. — Однако!..

«Ее вовсе не волнует, что я могла влипнуть, — неожиданно поняла Мэгги. — А волнует, что этого не произошло».

Через несколько мгновений Марго уже весело смеялась вместе с ней, но за это краткое время новенькая поняла: фешен-редактор ее… ревнует. Этого Мэгги никак не ожидала. Она думала, что предшественнице абсолютно плевать. И тот факт, что она явно смогла проникнуть под эту идеальную сияющую кожу, оказался для нее на удивление приятным.

Ее заинтриговало поведение Марго Джонс в ее естественном окружении, то есть в офисе «От». Когда Мэгги встретила ее впервые, ту окружала аура очарования, а позже Мэгги поняла, что Марго обладает неким едва заметным, но стальным стержнем внутри. Так что, придя в редакцию, Мэгги рассчитывала увидеть, как сотрудницы практически преклоняются перед ней. В конце концов, Марго — их редактор: красивая, успешная, а сейчас еще и выглядит как живое воплощение здоровой и благословенной беременности, этакая нимфа Ренессанса. Все то, чем каждая хотела стать, разве нет?

Но, к большому удивлению Мэгги, Марго в офисе оставалась одинока, и у нее, казалось, не было ни врагов, ни союзников. В тот день, когда появилась Мэгги, остальные работники как бы отошли от Марго, и было видно, как неловко она себя чувствует, обсуждая с некоторыми рабочие вопросы. Может, это было связано с тем, что перед декретным отпуском она уже расслабилась — уже не производила впечатления нервной особы, как во время той поездки по Исландии. Ее можно было назвать задумчивой, но никак не замкнутой и вовсе не интровертом.

Еще днем они договорились встретиться с одним из пиарщиков, приславших цветы. В свои расписания занесли эту встречу как «передачу дел», но в ней не будет ничего официального, предупредила Марго. Пенни — многолетняя хорошая подруга, поэтому это просто возможность познакомить ее с Мэгги за парой коктейлей. Мэгги не возражала. Они закончили работу в пять часов, и водитель Мофф подвез их к бару, пока последняя сидела на каком-то совещании.

По дороге Мэгги пришло в голову, что в индустрии моды важно все время вести себя так, как будто ты селебрити или, на худой конец, младший отпрыск королевской семьи — тогда и другие станут вести себя с тобой соответственно. Кто же еще будет встречаться в «Вулзли»[11] во вторник в пять пятнадцать, чтобы выпить, кроме человека, у которого куча денег и никаких забот?

Впрочем, люди редко имеют столько денег, сколько им хотелось бы. Так что все образчики подобного образа жизни, что Мэгги приходилось наблюдать, оплачивались спонсорами. И именно поэтому все немного перебарщивали с излишней помпезностью и великолепием, с патрицианской привычкой ничему не удивляться, с ментальностью «ничто не ново под луной». Потому что, насколько это понимала Мэгги, показывать свое восхищение — и это касается абсолютно всего, что его достойно, — в повседневной жизни неприлично и автоматически относит вас к людям признательным, то есть некрутым и (шепотом) бедным. В модных кругах бедность под абсолютным запретом.

До этого Мэгги бывала в «Вулзли» лишь однажды, на пятидесятилетие матери, но по тому, с какой спокойной уверенностью Марго обсуждала с метрдотелем лучший столик не слишком далеко от туалетов, она поняла, что редакторша была здесь постоянным посетителем. А еще сообразила по отношению официантов и одобрительным взглядам посетителей, провожавшим несущую обтянутый шелком животик Марго, что она здесь своя.

«Интересно, стану ли я своей?» — подумала Мэгги.

Марго прошла по залу с высокими потолками, ничего не замечая вокруг. А ее будущая замена со своего места на кожаном диванчике, как дремучая деревенщина, во все глаза рассматривала мрамор с прожилками, дорические колонны, черные лакированные поверхности, контуры скул, прически, жакеты от «Шанель» и следы подтяжек на лицах. Немного застенчиво Мэгги подняла телефон и сделала селфи на фоне выдержанного в золотом цвете безразмерного бара, постаравшись придать лицу выражение «неужели это я?».

Она успела скинуть фото в Твиттер и убрать телефон, когда в кабинке появилась загорелая и очень стройная женщина.

— Мэгги! — произнесла она чуть хрипловатым голосом. — Меня зовут Пенни. Давайте-ка выпьем, не возражаете?

Она забросила наращенные волосы на одно плечо, позвала официанта и заказала бутылку шампанского — и все это прежде, чем Мэгги успела с ней поздороваться.

Теперь, находясь дома и постепенно трезвея, Мэгги стала понимать причину недовольства Марго. Она и Пенни искренне старались включить беременную в свою компанию, но та не пила, а они, напротив, очень серьезно подошли к этому делу. Встреча в принципе превратилась в некое подобие попойки. Кроме того, Марго замужем, а Мэгги и Пенни по полной одиноки.

Мэгги не часто приходилось встречать девушек на выданье, искавших бы вторую половинку так же долго, как она сама, а у Пенни за плечами уже был неудачный брак и тысячи потрясающе неудачных свиданий, о которых она была готова рассказывать во всех подробностях. Короче, обе мгновенно слились в экстазе. Мэгги рассказала о своем отказе от свиданий, а Пенни пообещала вытащить ее на ночную тусовку. Сказала, что все самые роскошные бренды обеспечат их одеждой, и они порвут этот город. Тут она заказала еще бутылку.

Марго почти совсем не принимала участия в разговоре, хоть и смеялась вместе с ними. А еще она вела себя так, будто в душе тоже оставалась завзятой холостячкой.

«Хотя это мало кого может обмануть, принимая во внимание арбуз под платьем», — подумала Мэгги.

Да уж, решила для себя она, дело вовсе не в семейном положении, а в беременности фешен-редактора. А началось все достаточно безобидно — они стали расспрашивать Марго, что она ощущает, нося внутри живое существо. Наверное, когда оно двигается, это довольно странное ощущение, предположила Мэгги. Что-то вроде «Вторжения похитителей тел»[12].

Услышав это, Марго рассмеялась.

— Вначале — действительно что-то вроде этого. По правде говоря, в первый раз было худо… — говоря это, она выглядела немного глуповато. — А потом привыкаешь. Теперь я могу сказать, когда он спит и когда бодрствует. Иногда даже икает.

И опять, слегка протрезвев и глядя на все это как бы со стороны, Мэгги поняла, что они с Пенни должны были отнестись к этому рассказу как к чему-то невероятно милому. Но, прикончив несколько бокалов, восприняли этот факт как крайне неприятный.

— Фуууу, — сказала Мэгги. — Мне кажется, когда сама икаешь без остановки, это и то противно.

— Как будто едешь в ночном автобусе, а сзади сидит алкаш! — радостно подхватила Пенни.

— С отрыжкой и рвотой то же самое! — Тут они обе согнулись от смеха. Наверное, это непочтительно по отношению к беременной женщине, но обеим так понравились собственные шутки, что они совсем не задумались над тем, насколько бесцеремонными они могли показаться Марго.

А фешен-редактор натянуто улыбнулась и заговорила о том, что ей пора домой. Когда она с трудом поднялась с диванчика, Пенни сказала, что ей надо в туалет, и Мэгги увидела, как Марго внимательно осмотрела осиную талию пиарщицы, затянутую в узкое платье. И заметила на лице редакторши то же раздраженное выражение, которое мелькнуло, когда она общалась с Мэгги чуть раньше.

Когда Марго ушла, Мэгги в ожидании Пенни решила проверить телефон. И увидела комментарии к селфи.

Maggie_B @itsmaggiebetches: Сегодня в «Вулзли» ощущаю себя очень стильно.

Jenna Smith @hiheelshun: Круто! Наслаждайся.

Amy Carroll @acl: не забудь зайти в туалет — та-ак круто!

Mark Stanley @markie: Эта новая работа тебе идет!

Fashion Bot @fashionbot: Нажмите, чтобы получить последние предложения дизайнеров.

Cocktail Guy @sexpest89: Классные сиськи.

Helen Knows @HelenKnows: А что, от @hautemargot наконец избавились? Слава богу! Вы выглядите гораздо интереснее.

Здрасьте, приехали!

7

Марго

И опять кто-то шел за мной, когда я вышла из бара. Идя к такси, я слышала все те же настойчивые шаги, которые слышала каждый вечер, возвращаясь домой. На этот раз в этом тихом переулке они звучали прямо у меня за спиной, и было впечатление, что идущий сейчас наступит мне на ногу.

Я готовилась резко обернуться, когда какой-то пьянчуга в рубашке с короткими рукавами, весь дрожащий от холода, оттолкнул меня в сторону, чтобы первым забраться в стоящее передо мной такси.

Водитель лениво отмахнулся от него.

— Она первая, приятель, так что отвали, — сказал он, и я почувствовала благодарность за то, что он встал на мою сторону.

Сидя на заднем сиденье, я увеличила фотоаватарку на экране моего телефона. На ней была незнакомая женщина в безразмерных очках из магазина приколов, закрывавших почти все ее лицо. Стоя на фоне сада, эта женщина держала в руках банку пива. Что она о себе думает? И почему, черт побери, ее волнует, кто теперь фешен-редактор в «От»?

Всю ночь я мучилась от негодования, которое ощутила накануне вечером из-за того, что меня игнорировали, относились покровительственно, надо мной подшучивали, и в конце концов усилиями Мэгги и Пенни я превратилась в ничтожество, не стоящее внимания. Я еще могла бы понять Винни, державшую меня на расстоянии после произошедшего, хотя меня возмущало ощущение постоянного беспокойства и чувство вины, ставшие из-за этого неотъемлемой частью моей беременности. Я понимала, хотя мне и было больно, почему Винни не хотела видеть меня с моим животом рядом с собой, когда она прощалась с сыном.

Но вот эта троллиха в Твиттере злая и меры не знает. Почему троллит меня? Почему так целенаправленно? Мы с Винни сотни раз обсуждали у нее на кухне, как трудно нам будет передать контроль над нашими карьерами, созданными практически из ничего, в руки кого-то другого. Мы говорили и о том, что желание сохранить за собой карьеру заставит нас желать нашим заменам скорейшего и грандиознейшего провала, и о том, что придется обуздать наши худшие инстинкты, чтобы окончательно не ожесточиться, пока мы будем в отпуске по уходу за малышами.

Винни отлично знает, на что надавить.

Мысль, пришедшая мне в голову, прежде чем я успела увернуться от нее, показалась абсурдной даже для меня в моем состоянии.

Хелен тоже знает.

Но это же невозможно.

А дальше на странице троллихи в Твиттере был размещен длинный перечень различных советов женщинам, опубликованных в медиа, — их давали колумнисты и ведущие ТВ-программ с гораздо более высокими рейтингами, чем у меня, и все эти советы были подобраны с таким расчетом, чтобы вывести меня из себя и побольнее ранить. Размещались они задолго до того, как стало известно о беременности Винни. Мне пришлось признать, что моя умная, эрудированная и общительная подруга вряд ли будет тратить на такую ерунду свободное время, если оно у нее вообще есть.

На следующее утро я проснулась от твита, пришедшего с аккаунта Мэгги:

Maggie_B @itsmaggiebetches: Не стоит грубить, @HelenKnows, — великолепная @hautemargot ушла в декретный отпуск, а я просто грею для нее место.

Хотя бы за это ее можно поблагодарить.

Меня испугало, как легко и быстро я стала подозревать лучшую подругу в том, что троллихой была именно она. Сейчас, на свежую голову, это казалось мне детской попыткой отвлечься от проблем. Троллихой явно была одинокая деклассированная женщина с кучей комплексов. Уничтожение достоинства и преуменьшение успехов жертв с помощью нажатия на невинно выглядящую кнопку, изображающую речевое облачко, является ее специальностью — и когда она увидела в профиле Мэгги, что та стала исполняющей обязанности фешен-редактора, оставалось только найти в «Гугле» информацию о ее предшественнице.

Я забыла о ней сразу же, как только открыла свой аккаунт в Фейсбуке — теперь делала это регулярно, чтобы читать обновления Винни. Их было не так много — иногда просто духоподъемное эмодзи, — но они мне нравились, и я, как религиозный фанатик, отвечала на них целой строчкой поцелуев, чтобы показать школьной подруге, что все еще существую и готова в нужный момент подставить плечо. Хотя вряд ли у Винни могли быть сомнения на этот счет — ведь я продолжала посылать ей письменные и голосовые сообщения, которые так и оставались без ответа.

Винни разместила простую картинку — натюрморт со старым деревянным письменным столом, стоявшим в эркере ее кабинета, — на нем, поверх абсолютно нового блокнота в кожаном переплете, лежала перьевая ручка, а рядом размещался браслет из розового золота с подвесками. Буквы на подвесках складывались в имя «Джек».

«Оберег для Джека, а блокнот и ручка для меня, чтобы я могла разобраться в своих ощущениях, — было написано в посте. — Животворные подарки, полученные от Сюзи и Лидии, лучших подруг, о которых можно только мечтать, женщин, благодаря которым мое сердце билось в последние месяцы».

Имена университетских подруг. Я встречалась с ними несколько раз, но Винни старалась никогда не смешивать друзей из разных кругов. Об этих подругах она говорила мне, что они «норм», но мне будет с ними скучно, что само по себе звучало странно, потому что во время наших встреч они показались мне девушками веселыми и заводными.

А не слишком ли это мелко, Вин, мать твою?

Я ничего не могла с собой поделать, хотя и понимала, в кого эта мелькнувшая мысль меня превращает. Ведь именно этого Винни и ждет от меня — чтобы я взяла на себя отрицательную роль. И уже не в первый раз. Вырастила свое горе из чужого… И это тоже не в первый раз.

Я поняла, что пост не столько о том, что Винни собирается делать дальше, сколько о том, что она хочет высказать свою точку зрения. Я ведь отлично знаю, что Винни сказала бы об этих подарках — если б Джек не умер, по крайней мере. В школе мы, бывало, говорили: «Отстой с тремя “й”». В нашем лексиконе это означало «полнейшую хрень». Использовать фразу мы перестали после того, как появилась Хелен, поскольку оказалось, что очень многое из того, что нравилось Хелен, было отстоем с тремя «й». Но Винни бы с этим не согласилась.

Нет, в действительности подруга хотела сказать этим постом следующее: «Ты не помогла мне в самые мрачные дни. Тебя не было рядом. Не очень-то и хотелось — но ты помучься угрызениями совести».

Я вспомнила, как когда-то умоляла Винни не делать того, что — и это было ей хорошо известно — навсегда изменит наши жизни. Но отогнала от себя воспоминание.

Это была не моя вина.

Я знала, что пять месяцев тяжелого, зловещего молчания со стороны Винни и то, что мне приходилось мучительно наблюдать за ней с расстояния социальной сети, превратили меня в параноика. Подготовка к передаче дел, появление Мэгги, изменения в теле, недостаток сна и ждущие впереди колоссальные перемены тоже сыграли немалую роль. Я физически ощущала страх и тревогу — в морщинах на лбу, в сжатых зубах, в опущенных плечах. Напряжение превращало меня в натянутую струну.

По идее, это должен быть самый волнительный период моей жизни — последние недели перед появлением на свет первого ребенка, — но они были омрачены злыми шутками подсознания. В снах я поднималась по бесконечным лестницам, чьи вершины скрывались в облаках. И я знала, что там находится мой родившийся ребенок, хотя при этом видела, что тащу по лестнице живот. Периодически спотыкалась — тело делало меня неповоротливой, — но ни разу не упала. Я скорее чувствовала, чем видела, что внизу находятся люди — толпа, стоящая с открытыми ртами, — и просыпалась в полном изнеможении.

Попросила Ника удалить фото Джека, присланное Винни, — мне казалось, что если я сделаю это сама, будет похоже на предательство. Просто я стала замечать, что в свободное время смотрю на него, стараясь успокоить шевеление в животе видом неподвижного тельца и постичь то крохотное существо, что еще не явилось в мир, но занимает все больше и больше места в моей жизни.

Я радовалась тому, что не знаю, кто растет в моем лоне. Мы с Ником хотели, чтобы это стало для нас сюрпризом. «Заслуженной наградой за муки», — говорили мне. Сама я вовсе не отдавала предпочтения мальчику или, наоборот, девочке, а желание узнать возникало эпизодически, как желание почесаться. Но чем ближе становилась дата, тем больше я надеялась на то, что будет дочь. Маленькая девочка — прямая противоположность Джеку. Начало, а не конец. Свет, рассеивающий тьму Винни.

Если родится мальчик, Винни не сможет смотреть на него, все время думая о том, каким мог быть Джек. А с девочкой ей будет много легче, когда мы наконец снова будем вместе.

Однако когда пришла посылка, перспектива воссоединения стала для меня маловероятной. Ник расписался за нее и почти открыл, прежде чем понял, что посылка предназначена мне. Я сразу же узнала свое имя, написанное почерком Винни, — а как иначе? Винни же присылала мне поздравительные открытки на бесчисленные праздники и на дни рождения в течение всех двадцати лет. До появления Хелен мы писали друг другу письма и посылали их по почте, хотя жили за углом друг у друга. У нас был общий дневник, который каждая по очереди брала домой, а утром возвращала подружке. От меня не ускользнула ирония той ситуации, что мы перестали писать туда сразу же, как только стали происходить события, по-настоящему достойные записи.

Почерк Винни с завитушками я знала так же хорошо, как собственный, а содержание коричневой коробки вызвало воспоминания: крохотные белые чепчики, купленные мной для Джека накануне его рождения, вернулись ко мне без всякой записки. Одного из шести купленных — того, что был на нем в момент смерти, — недоставало.

В коробке были еще вещи, о которых я давно успела забыть: шикарный штопор, подаренный мне каким-то пиарщиком много лет назад; первое издание ее любимой Сильвии Плат[13], которое я отыскала в Париже, когда была там на Неделе моды; кожаная сумочка цвета сливочного крема, преподнесенная мне в Милане; декоративная ваза из керамики, теперь расколотая на две части. Винни явно очищала свой дом от свидетельств былой дружбы, больше не нужной.

Мне словно нанесли сильный удар. Живот ощутил дополнительную нагрузку, никак не связанную с крохотным существом, живущим там. Ужасно видеть, как вещи, подаренные в знак любви, с упреком бросают тебе в лицо. Лучше б Винни просто их выбросила, но я знала, почему она этого не сделала.

Хочет, чтобы мне было плохо. Хочет наказать меня. Как будто не этим она занималась все эти годы.

Я понимала это стремление Винни к очищению, желание причинить мне боль. Сама почувствовала облегчение, когда фото Джека исчезло из моего телефона, — и тут же стала корить себя за это. Теперь я была готова продолжать вынашивать птенца, о чем мое тело давно активно намекало — активнее, чем сознание и постоянное сокращение списка рабочих вопросов в ежедневнике. Мои руки жаждали перестирать наконец все эти горы детских комбинезончиков, первозданных в своей белизне и крохотности; они хотели сложить их после того, как те высохнут, и разложить по полкам комода, купленного для детской.

Пока это просто кладовая, а не детская.

Мы покрасили ее в темно-серый цвет с голубоватым оттенком, напоминавшим расцветку моего подвенечного платья. Ник попытался превратить эту затею в эпизод романтической комедии — брызгал на меня краской, целовал меня в щеки и делал селфи. Я же отнеслась к этому как к рутине. Мне не хотелось испытывать судьбу и демонстрировать богам, какая мы счастливая семья, где остро не хватает трагедии.

— Очень изысканно! — воскликнули девочки на работе.

— Очень в духе «Пинтереста»[14], — ухмыльнулась Мэгги, а сама сложила большой и указательный пальцы в «о’кей».

— Цвет не слишком детский, так что для кабинета тоже подойдет, — заметила я.

Если…

В конце концов я уже не могла дождаться, когда настанет последний день на работе. Устала чувствовать себя лишней, устала от постоянной усталости, от того, что вечно ощущаю незащищенность и обиду, от того, что не могу заставить себя написать хотя бы парочку статей. Двигалась я как вьючное животное по сравнению с жизнерадостными практикантами, порхающими между гардеробной (пока еще сохранившей приличный вид) и своими столами в гораздо более вычурной и неудобной одежде, чем у меня.

Должно быть, считают меня столетней старухой.

А еще я заметила, что Мэгги тоже запорхала. Скорее всего, решила я, памятуя о запрете на свидания, это никак не связано с мужчиной. Значит, просто втягивается в работу. Я хорошо помнила, как та когда-то тоже казалась мне пьянящей.

Если отбросить мысли о необузданности, являющиеся результатом завистливого пренебрежения и моего вечного ожидания какой-то пакости, то надо признать: Мэгги неплохо смотрится на моем месте. Исчезли вычурные лодочки с заостренными носами, как у офисной секретарши, — их сменили некрасивые, но милые мужские броги[15] и обязательные лоферы, люксовые кроссовки, не предназначенные для бега, и сапожки на блочном каблуке. Силуэт одежды все еще оставался обтягивающим — что неудивительно с такими сиськами, — но исчезло то, что я про себя недобро называла «провинциальным шиком». Исчезла привычка начинать каждую фразу словами: «Я, конечно, извиняюсь, но…» То есть исчезла девочка, которая за гроши пописывала в разных изданиях, как исчез и старый фешен-редактор, замененный гораздо более активным.

Я старалась радоваться замене, старалась разделить энтузиазм, с которым Мэгги узнавала о том, как прекрасна может быть жизнь в этой новой роли, старалась вместе с ней вновь испытать тот восторг, который испытывала давным-давно, только заняв пост фешен-редактора. Но видела перед собой лишь бьющую ключом энергию и фонтан идей, отсутствующих у меня, талию, оставшуюся для меня в прошлом, светскую жизнь, брошенную мною с удовольствием, и популярность, завоеванную женщиной, занявшей мое место.

Я наблюдала за тем, с каким желанием Мэгги и другие члены команды брались за дело, и для этого им вовсе не требовалось мое присутствие. И вдруг посреди всего этого беспокойства — тем более острого, что новенькая со светящимися глазами и свежей кожей посажена в мое кресло мною самой, — наступил наконец тот момент, когда сердцебиение живущего во мне существа гораздо важнее всех самых тревожных и параноидальных мыслей.

Я не заметила, что Мэгги отсутствует, когда все собрались вокруг моего стола, чтобы разрезать традиционный потешный торт-полено, оформленный в виде гусеницы, которым отмечались все важные моменты в жизни «От». Сделанная из белого шоколада офигевшая физиономия гусеницы всегда доставалась Мофф: та обычно нюхала ее, отщипывала маленький кусочек и отставляла в сторону.

Сейчас главный редактор держала в руках бутылку просекко и наполняла пластиковые стаканчики, которые потом передавались стоявшим вокруг.

Не могу поверить, что ей сошло с рук то, что она назвала тебя Мофф.

Я думала о тех днях, что провела вместе с главным редактором, об обедах на двоих в Милане и Париже. Мне ни разу даже в голову не пришло попытаться разрушить ледяную стену, за которой Эмили Моффатт скрывалась от любопытных взглядов даже тех людей, кого любила.

И вот совсем недавно она попотчевала весь офис рассказом об оплошности Мэгги, поспешив сопроводить рассказ ласковым смехом, в то время как покрасневшая новенькая купалась в волнах всеобщего внимания.

Ты бы распяла меня перед этими роскошными женщинами. Издевалась бы надо мной, сделала бы из меня посмешище, а не смеялась бы заговорщицким смехом.

«Хватит об этом».

Это у меня в голове прозвучало мудрое предостережение Винни, и, отбросив все свои горькие мысли, я вновь стала слушать, о чем говорит начальница.

— Как мы будем жить без тебя, Марго? Ты так давно с нами, что иногда мне кажется, что ты пришла сюда, когда двадцать лет было мне, а не тебе… — Вокруг послышалось уважительное хихиканье. — Спасибо за всю ту нелегкую работу, которую ты здесь выполняла — видит Бог, то, что тебе предстоит, будет гораздо тяжелее. Постарайся не забывать, что значит высыпаться по ночам, договорились?

Мофф наполнила свой пластиковый стаканчик и подняла его вверх.

— А теперь трижды: гип-гип-ура! Пожелаем Марго всего самого хорошего. Думаю, вы все согласитесь со мной, что она станет самой лучшей, очень организованной и очень аккуратной мамой. За Марго, хотя она и не пьет вместе с нами. Гип-гип…

Но ее «ура» потонуло в шорохе одежды и шепоте, начавшихся у входной двери и со скоростью цунами распространившихся по всей комнате. Где-то в эпицентре этого шума светловолосая женщина размахивала руками, пытаясь всех успокоить и заставить дослушать тост, но слишком поздно.

В редакциях модных журналов любое изменение во внешности, даже самое незначительное, — всегда событие. Все женщины, как мотыльки на свет лампы, слетаются, чтобы изучить и похвалить его. А это достойное Голливуда преображение превратилось в настоящую сенсацию.

Прическа. Прямая стрижка до плеч сменила длинные вьющиеся локоны. Вместо каштановых волосы стали дорогого медово-карамельного цвета.

Она была у моей парикмахерши!

— Мэгги, выглядите изумительно! — произнесла Эмили Моффатт, так и не опустив свой стаканчик. Остальные согласно закивали.

* * *

— Ну хорошо, она действительно немного похожа на тебя, — согласился Ник. Он рассматривал селфи, размещенное Мэгги в Инстаграме днем, вероятно, по дороге в офис.

Пришла, чтобы никто даже не заметил, что я ухожу.

— Немного? — Я была взбешена. Это очевидная попытка лишить меня внимания, на которое я рассчитывала в свой последний день в офисе, — не говоря уже о том, что успешная. Все сделано в жутковатой стилистике «Одинокой белой женщины»[16], как и покупка расшитых балеток, похожих на мои. Я готова не обращать внимание на пару обуви, но полное изменение имиджа, приуроченное к моей прощальной вечеринке, вряд ли могло быть случайным.

— Никакое это не совпадение, — согласился со мной муж. Положив теплую руку мне на живот и уткнувшись лицом в шею, он покрыл ее нежными поцелуями, а потом поднял голову и посмотрел мне в глаза. — Но ты должна рассматривать это как попытку польстить, а не как угрозу. По твоим рассказам я понял, что Мэгги так нервничала по поводу того, что ей придется занять твое место, что решила хотя бы обувь купить как у тебя. Ну, а заодно и парик. — Он пихнул меня в бок и глупо ухмыльнулся.

— Отстань, — проворчала я, все еще разозленная, но устроилась в его объятиях поудобнее. — Почему, черт возьми, ты всегда готов всех понять и простить?

Но я знала, что он прав и что лучше немного спустить пар, чем продолжать заморачиваться.

Все равно муторно.

Я так и не могла решить, было бы мне легче, если б Мэгги все делала по-своему, не как я, и нас просто нельзя было бы сравнивать, — или я предпочла бы, чтобы она стала моей бледной копией. Или же мне больше всего хотелось, чтобы все прошло как можно более гладко и я вернулась после декрета в спокойную атмосферу офиса и к своей благодарной сменщице…

Я успела благополучно похоронить все свои амбиции, и вот их вновь извлекли на свет божий безо всякого на то моего разрешения. В молодости была честолюбивой, готовой в случае необходимости бороться за статус и полной желания взбираться по карьерной лестнице. Но, добравшись практически до самой вершины, обнаружила, что сравнение себя с коллегами по цеху — с конкурентами — все больше давит на психику. Все больше думаешь не о том, насколько ты на их уровне, так же тяжело работая, а о том, смогут ли они подсидеть тебя, если захотят в твое кресло.

Я думала, беременность положит конец этим мыслям. И сильно удивилась, когда ощутила те же, что в молодости, уколы самолюбия, появившиеся с приближением даты рождения ребенка. Так… по-детски.

Интересно, а маму волновали такие вещи, когда я была маленькой? Мне казалось, что, родив ребенка, я перестану заморачиваться.

Но, если уж на то пошло, все эти мелочи значили для меня тем больше, чем дальше я отходила от работы.

Я изучила содержимое перевязанной лентами плетеной корзинки, которую мне вручили, когда я покидала офис, — всякая ерунда, предназначенная для того, чтобы я как можно лучше провела несколько недель, оставшихся до рождения ребенка.

Может, меня все-таки не списали со счетов?

Похожую корзину с тщательно упакованными косметическими зельями и жирными ароматными мазями, взятыми из тележки возле стола нашего бьюти-редактора, я несколько недель назад послала Винни — до того, как она вернула подарки, — с открыткой: «Думаю о тебе, люблю тебя».

Глупо — Винни предпочитает домашние средства и куски серого мыла, пахнущие миндалем.

Все это лежало на дне той коробки, которую вернула мне Винни, — на сыворотках и лосьонах виднелись следы ее отвратительного настроения, крышки на баночках были свернуты, содержимое тюбиков выдавлено, так что все превратилось в мерзкий комок жирной грязи.

Сама я ими никогда не стала бы пользоваться, но все равно…

Вывалила дрянь в мусорный контейнер до того, как она попалась на глаза Нику. Туда же отправилась и моя нынешняя тайна — я оказалась отвергнутой подругой. Иногда мне представлялось, что во мне действительно есть что-то очень плохое, а иногда, подумав, я пыталась объяснить поступки Винни тем, что женщина испытывает невыразимую боль.

Наполнив ванну, я вылила в нее бутылочку пурпурного, пахнущего лавандой масла. Лить старалась прямо под струю, чтобы было побольше пены. Хотелось отпраздновать этот знаменательный день: с работой покончено, и всего неделя до рождения крохи. Очень хотелось, чтобы кто-то пожелал мне удачи и сказал, что я молодец. Раньше я написала бы Винни, но теперь…

А разве не для этого существуют социальные сети? Разве они не для тех, у кого не осталось настоящих друзей?

Я открыла Твиттер и напечатала:

Margot Jones @hautemargot: последний день завершен! На какое-то время я отписываюсь от @hautemagazine и начинаю работу над собственным проектом #поторопись_малыш #поторопись_но_не_слишком #хотелось_бы_перебрать_подарки

Не успела я положить телефон возле ванны, как на экране появилась парочка лайков. Я почувствовала укол совести, как и всегда во время беременности, когда сообщала о ней публично. Мне казалось, что это может обидеть Винни.

«Но она не пользуется Твиттером», — напомнила я себе, попробовав воду рукой.

Убрав волосы в пучок на затылке, я опустилась в ванну и вспомнила те дни, когда могла набирать в нее много горячей воды. Беременным желательно купаться в неглубокой и теплой воде, из которой их будет легче вытащить в случае обморока. Для меня ванна всегда была одним из наиболее ценных моментов жизни — здесь в одиночестве можно мысленно оценить сделанное за неделю и в буквальном смысле смыть с себя ее последствия.

Но вот уже много месяцев я не чувствовала себя в одиночестве. Малыш внутри напоминал мне человека, который в абсолютно пустом кинозале выбирает место прямо у вас за спиной, попутчика в долгом путешествии, с которым время от времени обмениваешься случайными взглядами. Меня это не раздражало; более того, его присутствие успокаивало. Про себя я уже решила, что дитя обладает юмором, нахальством и в состоянии оценить комизм ситуации. Но это был максимум привязанности, который я позволила себе по отношению к своему поплавочку.

Так что, хотя и не была в полном одиночестве, я чувствовала себя самым одиноким человеком на земле. Оторванная от всех на работе, лишенная общества Винни… Ник, как и всегда, был сплошное очарование, но даже он не мог долго разбираться с кашей в моей голове, состоявшей из предположений и размышлений о том, что принесут несколько следующих месяцев как дома, так и на работе мне, малышу, Винни, Мэгги… Иногда голова начинала раскалываться от мыслей, а иногда они почти исчезали, но постоянный звон в ушах или, лучше сказать, хор из древнегреческой трагедии превращал меня в заложницу, если я слушала его слишком долго.

Я стояла как раз на том самом месте, где почувствовала первое движение своей детки, и втирала ароматизированное масло в натянутую, как на барабане, кожу живота, когда на экране появилось сообщение. Значок камеры рядом с именем Винни. Сразу же прошиб пот, как будто меня застали за каким-то непристойным занятием.

Я знаю, что ты сделала.

Это была не моя вина.

Изображение, переснятое с фото. Слегка размытый портрет Джека, сделанный профессионалом. Младенец лежал в дубовом гробике, дно выложено белым атласом. Деформировавшиеся в материнской утробе черты теперь разгладились, и на похожих на бутончик розы губках блуждало некое подобие улыбки. Пухлые щечки не были ни покрасневшими, ни желтыми — они казались живыми.

И никакой крови.

Чепчик снят, а темные волосики тщательно расчесаны. На нем был еще один из его белых комбинезончиков — крохотные, идеальной формы ручки лежали на животике. Под мышкой — маленький игрушечный кролик. Его вечный спутник.

Сердце словно разорвалось — и одновременно отошли воды.

* * *

Непереносимая боль пришла позднее. Сначала болело не сильно, но нудно, где-то внизу спины, но за следующие несколько часов боль настолько усилилась, что из глаз посыпались искры. Через двенадцать часов мы поехали в больницу, и к этому времени болело так, как будто бедра затягивали стальным поясом. Так что я с радостью ощутила укол холодной иглы и последовавшее за ним онемение. Пролежала в кровати еще один день, а на следующее утро, в палате, полной женщин, и в присутствии Ника Лайла сделала свой первый в жизни вдох.

8

Мэгги

Фото, размещенное Марго в Инстаграме, она увидела через несколько часов после его появления. И подписала под ним: «Что за очаровательный птенчик!» Не погрешила против истины — у детки были коралловые губки, хохолок, пухленькие щечки и сжатые пальчики. Коленки были приподняты, и ножки напоминали лапки кролика. Вся эта прелесть была одета в серый комбинезончик, украшенный вышитыми вручную звездочками. В том, что ребенок Марго будет одет изысканно, можно было не сомневаться.

Возвращаясь в офис после ланча, Мэгги написала ей: «Отличная работа! Она очаровательна, и имя отличное! А ты чувствуешь себя другим человеком?» Ответа, честно говоря, она не ждала и, усевшись за стол, тут же забыла об этом послании.

У Мэгги оставался месяц до начала сезона показов. Четыре недели, чтобы приготовиться к тому, что, по словам окружающих, будет самым насыщенным периодом ее жизни.

Странно, конечно, слышать от кого-то на шпильках, что показы являются суровым испытанием, конца которого ждешь с нетерпением. Все-таки не операция на открытом сердце или работа на нефтяной вышке. И тем не менее, готовя репортажи с лондонских показов до прихода в «От», Мэгги всякий раз возвращалась домой с таким ощущением, что пробежала на своих шпильках полный марафон. Ей безумно хотелось съесть сдобы, а наутро она просыпалась с ощущением, что ее ударили по голове. Хотя, возможно, это было связано с количеством шампанского, которое она потребляла в такие дни…

Первое шоу начиналось в девять утра, и если билет у вас на дальние места, то занимать очередь надо в 8.15. А у Марго были билеты, по которым можно было появиться за пять минут до начала и беспрепятственно вплыть в зал. А потом показы происходили каждый час до восьми вечера. В перерывах можно было или заскочить в туалет, или перехватить сэндвич. На то и другое сразу времени уже не хватало. А ведь еще надо было успеть написать о коллекции до начала нового показа, так чтобы девочки, отвечавшие за сайт, могли разместить обзоры раньше других журналов. В общем, можно сказать, что, хотя занятие это не смертельное, нервы оно треплет сильно.

Этот месяц Мэгги провела в состоянии крайнего напряжения, пытаясь понять взаимосвязи между сотрудниками журнала и стараясь запомнить их имена. Она работала над текстами, не забывая про фактики, что могли превратиться в статью. Их она представляла на рассмотрение Мофф и с облегчением выдыхала, когда понимала, что именно их искала главная. Она поняла, хотя и с долей суеверного страха, что здесь ей сопутствует удача.

Мэгги наслаждалась собой. Она всегда любила писать — ей нравился процесс расстановки слов в таком порядке, что они оказывались не только интересными и информативными, но и сбалансированными с точки зрения наличия в равной степени и описаний, и активной позиции. Для нее это никогда не было просто работой ради денег, и Мэгги благодарила судьбу. Слова приходили на ум совершенно естественно и никогда не подводили. Более того, можно сказать, именно со словами она состоит в самых долгих отношениях в жизни.

Сложность была в другом — в самой моде. Процесс выбора туалета по утрам превращался в политический шаг. Вначале Мэгги волновало только соответствие уровню Марго, женщины стройной, но не выглядящей так, как будто она постоянно сидит на диете. Однако позже ее стало волновать, выдержит ли наряд оценку офисных кумушек.

То ли намеренно, то ли случайно, но путь в основное пространство «От» пролегал по коридору, идущему от лифтов мимо окон кабинета Мофф, мимо кухоньки с одной стороны и рядов столов с другой. Его все называли «взлетной полосой». Сотрудницы проходили по ней каждое утро в новых одеждах, как по подиуму, с обеих сторон которого будто бы стояли фешен-редакторы, внимательно все фиксирующие. Что было не так уж далеко от истины.

Все это проходило не в форме разнузданной критики — правда, если костюм не производил должного впечатления, его все-таки критиковали sotto voce[17], — а в форме торжеств по тому поводу, как все классно выглядят. Ведь, с точки зрения обычной женщины, они действительно выглядели классно. Шикарные и поджарые, модные и умудренные опытом, элегантные и с характером… А потом появлялась Мэгги. И там, где все остальные проходили с грацией гепардов, Мэгги семенила, опустив голову и не отрывая взгляда от экрана телефона, — она чувствовала, что ее рассматривают с ног до головы.

Первый раз, когда после работы она пошла выпить с Холли и ее помощницей Аммой, девочки дразнили ее по этому поводу.

— Мы же работаем с одеждой, Мэгги! — шутили они. — И надо хотя бы притвориться, что тебе нравится ее носить!

Одежда ей вообще-то нравилась, и гораздо больше, чем раньше. Скорее всего, потому, подозревала Мэгги, что нынешняя намного превосходила по элегантности и цене ту, что она носила раньше. Ее не надо было одергивать и поправлять каждые пять минут. Всего несколько шагов в итальянских туфлях из натуральной кожи, парочка прикосновений французского шелка, ворсистая сумка, украшенная желтым металлом, — и она почти со стыдом поняла, насколько низким было качество предыдущих нарядов.

Прикончив бутылку или чуть больше, Холли и Амма показали ей клипы в «Ютьюбе» с богинями подиумов, которыми они все восхищались. Советовали Мэгги двигать бедрами, как Летиша, или развернуть плечи, как Дарлин, указывая на то, как те словно проплывали перед аудиторией в замедленной съемке, хотя их каблучки стучали в ритме техно-саундтрека.

После этого Мэгги стала больше внимания уделять «взлетной полосе» и получала удовольствие от демонстрации новых предметов своего туалета, которые покупала практически каждый день.

А еще ей помогли новая прическа и тот факт, что, прекратив вечерние посиделки с малознакомыми мужчинами, она немного потеряла в весе. Впервые со времен отрочества у нее появилась линия скул, а талия стала более выраженной. Мэгги все еще не могла влезть в большинство образцов из гардеробной — этого не мог никто, за исключением самых голодных и измученных практиканток, — но теперь, готовя статью, она заказывала наряды на целый размер меньше, чем раньше.

И она давно забыла, когда в последний раз добавляла монетку в штрафную кружку самоуничижения, стоявшую на прикроватной тумбочке.

Мэгги не слишком волновал ее гардероб для показов. Ей присылали такое количество образцов, что мелочь, купленную после первой встречи с Марго, она уже давно вывела из употребления и передала Кэт, которая была этому только рада. Теперь у Мэгги была новая, блестевшая чистотой гардеробная, заполненная обувью и дизайнерскими сумками, купленными на новую, значительно выросшую зарплату. И она не стыдилась признаться в том, что иногда, возвращаясь домой после работы, просто раскладывает на постели свои наряды, мечтая об итальянских пьяццах[18] и парижских улицах, где станет их носить.

Ей было интересно, делает ли то же самое Марго, или у фешен-редакторши умение выбрать наряд является врожденным? Мэгги это скорее напоминало уроки игры на фортепиано — чем больше она практиковалась, тем лучше становилась и тем больше удовольствия получала от нюансировок. И своего изображения в зеркале теперь не избегала, а приветствовала его как друга, которого можно похлопать по плечу и сказать, как здорово он выглядит.

Накануне поездки в Нью-Йорк Мэгги возвращалась по «взлетной полосе» из туалета — шла с высоко поднятым подбородком, расправив плечи, — когда Холли подняла голову от своей полки в гардеробной и попросила ее подойти. Теперь у Мэгги тоже была здесь собственная полка, где оседали вещи, присылаемые ей для того, чтобы она о них написала, или взятые ею взаймы у модных домов. Стикер поменяли с «МД» на «МБ».

Сейчас Мэгги собиралась отобрать вещи, способные, как она считала, улучшить ее гардероб, но Холли ее опередила.

— Выбирай, — сказала она, опираясь тонкой рукой на напольную вешалку. — Не можем же мы отправить тебя на первый ряд, не обеспечив соответствующей одежонкой. Только не забудь потом вернуть.

Она указала на целый ряд шелковых блузок, курток-бомберов с украшениями, платьев с цветочными принтами и ярких свитеров. Мэгги была готова ее расцеловать. После нескольких вечеров, проведенных в барах, между ними возникло некое подобие дружбы. Будучи законченной одиночкой с массой свободного времени, Холли оказалась существом гораздо более приземленным, чем можно было судить по ее пугающе изысканной одежде. В гардеробной они провели около часа, выбирая наряды для каждого дня командировки, — комплекты из вещей, висевших на вешалке, и тех, что лежали на полке Мэгги.

Больше всего ей понравилась юбка-карандаш с высокой талией, украшенная орнаментом из «гусиных лапок» цвета электрик. Холли посоветовала носить ее с укороченным черным свитером с узкими рукавами, чтобы над поясом виднелась узкая полоска тела. Инстинкт Мэгги подсказывал, что этот наряд надо носить с высокими каблуками, но Холли отрицательно покачала головой.

— Будешь слишком похожа на куклу Барби, — вынесла она свой вердикт и протянула Мэгги пару белых кроссовок. — Телесный цвет и никаких носков, — добавила она, как будто говорила с неразумным ребенком.

Вернувшись за компьютер, Мэгги увидела несколько писем, включая одно от Пенни, пиарщицы, с которой она встречалась вместе с Марго. Пенни писала об одном из своих дизайнеров по имени Марк Моро. Мэгги отчаянно хотелось взять у него интервью. Смуглый Марк был вечно погружен в размышления и являл собой живое воплощение истинного парижанина. Но самым важным было то, что у него одевались все, достойные хоть какого-то упоминания, — то есть он был именно тем человеком, на которого могла запасть Мофф.

Письмо Пенни было коротким и деловым. Она предлагала Мэгги взять интервью у Марка в следующем месяце, когда та приедет в Париж на Неделю моды.

«Он будет занят, но для “От” всегда найдет время», — написала Пенни. Эти слова для Мэгги, матерого фрилансера, вечно пытавшегося получить хоть какой-то комментарий от знаменитостей, взбирающихся по лестнице или пойманных где-то в переулке, звучали песней. А ведь ей много раз приходилось гнаться за ними по коридорам, выкрикивая свои вопросы им в спину. И тогда люди, которых она интервьюировала, не имели ни малейшего понятия о том, кто она, — Мэгги их вообще мало волновала, так как не обладала престижной должностью.

— Может быть, заглянешь в бутик Моро на Олд-Бонд[19], — продолжала Пенни, — снимешь мерку для костюма, в котором сможешь показаться на Неделе?

Ну и что на это можно было ответить кроме: «ДА!»?

* * *

После трех недель беспрерывных показов, наблюдаемых из первого ряда, после льняных скатертей и накрахмаленных наволочек с ее инициалами в Нью-Йорке, Лондоне и Милане, Мэгги думала, что ее уже ничем не удивишь. Но когда ее провели в номер гостиницы в Париже, она была потрясена.

Те места, в которых она останавливалась в предыдущих городах, были вполне милыми — череда бизнес-отелей, что обычно выбирают предприниматели средней руки, когда хотят выспаться перед важным совещанием. Номера были очень функциональными: достаточно темными, достаточно большими, чистыми и с еще более чистыми и мучительно-ярко освещенными ванными комнатами. «Подороже, чем те, в которых останавливаешься во время отпуска, — думала Мэгги, — но не настолько шикарные, как можно было бы ожидать, взглянув на ценник».

А вот ее апартаменты — подумать только — апартаменты! — в «Рояль» были совсем из другой оперы. Она чуть не завизжала от восторга, когда портье в ливрее внес потертый чемодан в холл, обитый розовой шелковой парчой и украшенный золотыми завитками. Окна гостиной выходили на площадь с Эйфелевой башней на заднем плане, а в спальне располагалась самая большая кровать, виденная ею в жизни. Здесь же стояло множество украшенных золотом шкафов и шкафчиков. В ванной краны были сделаны в форме лебединых голов с драгоценными камнями вместо глаз. Мэгги провела один из лучших вечеров в своей жизни, раскладывая по ящикам свои дизайнерские наряды и расставляя в ряд свою обувь.

Целую неделю она будет жить, как завсегдатай версальского двора.

Вспомнила свою первую ночь, проведенную в Нью-Йорке, — начало месяца теперь казалось далеким прошлым. Да и сама Мэгги, приземлившаяся в том городе, была существом еще первобытным, трясущимся от нервов и уверенным, что облажается при первой же возможности.

На Манхэттене она появилась раньше Мофф, которая собиралась прилететь в середине недели, когда начнутся показы самых известных дизайнеров, и первый вечер провела в одиночестве. На улице было еще тепло — заканчивалось долгое жаркое лето, в Лондоне уже сменившееся осенью, так что Мэгги с удовольствием надела свободное платье-рубашку из шифона и отправилась в ближайший ресторан, чтобы поесть на террасе. Для нее начался лучший праздник в жизни, и она с трудом верила, что ей за это еще и платят.

Хотя этот момент быстро прошел — она работала как лошадь с того самого момента, когда на следующий день началось первое шоу, — ощущение чуда так и осталось. Она рано просыпалась в залитом светом номере (тот был раза в четыре больше ее комнаты в Лондоне) для того, чтобы насладиться долгим душем и изысками утреннего меню. Потом ходила на показы, незаметно поглядывая на данные, которые сообщал ей навигатор, и стараясь сойти за местную. Тогда Мэгги еще не знала, что никто во время Недели моды не ходит пешком — это означало только то, что твое издание слишком бедно и не может оплатить водителя. Водитель в нелепо растянутом лимузине появился как раз в тот момент, когда в аэропорту приземлилась Мофф.

Мэгги нервничала по поводу того, что ей придется так много времени проводить наедине со своим новым боссом — им предстояло каждые сутки весь день переезжать в машине с одного показа на другой, и это не считая вечеров, — поэтому постаралась заранее приготовиться к беседе за обеденным столом, но оказалось, что Мофф так ждали на всевозможных гала-коктейлях и обедах с пятью сменами блюд, которые та размазывала по тарелке, но не ела, что Мэгги редко видела ее после захода солнца.

Ее собственное расписание тоже было чрезвычайно плотным и включало открытие магазинов, коктейли, фуршеты и обеды, устраиваемые модными домами и их рекламными отделами. Последние делали все, чтобы поразить своими расходами журналистов и покупателей, съехавшихся в город на эту неделю. В Милане Мэгги сидела под таким количеством потолков, украшенных фресками и хрустальными люстрами, что ей стало казаться, что она теперь инстинктивно вытягивает шею всякий раз, когда входит в помещение. Она с радостью заметила, что остальные приглашенные делают то же самое и фотографируют потолки на телефоны — они не считали себя слишком крутыми, чтобы не восхищаться окружавшей их красотой.

Но знакомиться с ними все равно было страшновато. Когда Мэгги впервые уселась в кресло, которое все еще считала креслом Марго, в Нью-Йорке, она еще не представляла себе, что за цирк на колесах представляют из себя все эти показы — нечто среднее между ярмаркой и школьной экскурсией. Редакторы сидели группами, разбившись по странам. В этих группах они размешались по ранжиру, так что Мофф сидела в первом ряду, а Мэгги иногда к ней присоединялась. В основном же она занимала место во втором ряду прямо за спиной у Мофф. Такое месторасположение означало, что весь грядущий месяц она будет занимать это свое место среди одних и тех же редакторов или авторов.

Поняв это, Мэгги стала сама представляться окружавшим ее людям. И как только она это сделала, ледяные выражения на их лицах исчезли и сменились улыбками. Теперь ей со всех сторон кричали: «Привет, Мэгги!» и приглашали занять свободное место рядом. Она так и не поняла, были ли эти люди настолько стеснительными, что не могли представиться первыми, или же они считали, что Мэгги должна была знать их заранее, но стена между ними исчезла, как только Мэгги стала болтать и задавать вопросы. До того, как занять эту свою новую позицию, она считала себя чрезвычайно неуверенной в себе, но до этих из мира моды ей было далеко.

Что же касается других авторов или пиар-агентов, приглашавших ее на коктейли и обеды, то из них Мэгги за последние недели смогла сколотить настоящую банду. Вся эта жизнь на колесах была довольно странной и состояла наполовину из гламура и наполовину из каторжного труда. Она могла отправиться на коктейль, устроенный на территории частной виллы — бар был окружен статуями Посейдона и живыми изгородями, — при полном параде и на шпильках, а на следующий день сидеть перед тарелкой с пастой. Мэгги прихлебывала просекко, стоя на колоннаде эпохи Возрождения и наблюдая за дефиле моделей в вечерних нарядах в 11 вечера, а потом возвращалась в гостиницу и писала отчет о показе в лифчике и трусах, чтобы не запачкать платье, и закусывала кусочками салями прямо из нарезочной упаковки. Она бывала на мероприятиях вместе с женщинами настолько богатыми, что они путешествовали с личными парикмахерами, а собственные волосы сушила каждое утро прибором, похожим на деталь пылесоса.

И не успевала она привыкнуть к городу — к ранним завтракам в Нью-Йорке или к поздним показам в Милане, — как надо было ехать дальше. Хотя в промежутке между Нью-Йорком и Миланом Мэгги возвратилась в Лондон, ей казалось, что дома она не была вот уже несколько лет. Бальные залы в пятизвездочных гостиницах, королевские дворцы, корпоративные пентхаусы — Лондон Недели высокой моды не был ее Лондоном, несмотря на то, что удалось четыре ночи поспать в своей кровати.

Сутки между прилетом из Милана и «Евростаром»[20] Мэгги провела распаковываясь, проверяя гранки будущих публикаций, приводя в порядок свои кроссовки и вновь пакуя чемоданы.

Так что можно сказать, что до того вечера, когда она встречалась с Пенни и Марком Моро, ей некогда было вздохнуть. Интервью должно было состояться через несколько дней, но Пенни настояла на том, чтобы познакомить их за стаканчиком. Мэгги не знала, не будет ли слишком бестактно, если на встречу она наденет его новый костюм — она мечтала выйти в нем с тех самых пор, как курьер доставил его на дом.

Мэгги никогда раньше не носила такой красоты. Подложенные плечи пиджака сообщали ее походке ту самую свободу, которой ей всегда не хватало. Узкие, слегка расширенные книзу рукава доходили до косточек пальцев, и движения обретали томную грацию. Единственная пуговица подчеркивала самое узкое место талии. Брюки, сделанные из такой же невесомой шерсти, вытягивали ее коротковатые ножки до невероятной длины. Она надела их с высокими белыми кроссовками, предложенными Холли. Изучая себя в зеркале отделанной красным бархатом дамской комнаты в баре, Мэгги позволила себе самодовольно улыбнуться своему отражению.

Они поели в саду ресторана, который был известен каждому более-менее авторитетному жителю Парижа — их провели мимо очереди и усадили за угловой столик так, чтобы они были всем видны. Теперь и Мэгги стала одним из членов общества Красивых людей.

Позже перебрались в частный клуб, расположенный в особняке на Монмартре, где на террасе, идущей вдоль здания, под навесом стояли столики. Прежде чем присоединиться к Холли, Марку и толпе одетых в черное ассистентов с пронизывающими глазами, которых каждый из них притащил с собой, Мэгги постояла, наслаждаясь видом мерцающего и переливающегося внизу Города огней. Эйфелева башня, собор Сакре-Кёр, Дом инвалидов, Дефанс[21]…

Мэгги поправила прическу, стряхнула невидимую пылинку с пиджака. Она ощущала такое счастье и такую легкость на душе, что, казалось, могла взлететь прямо с края террасы. Это чувство не покидало ее с того самого момента, когда зажглись софиты на ее первом показе и первая модель выплыла на подиум. В какой-то момент в Милане Мэгги перестала думать о том, что занимает место Марго, и стала воспринимать его как свое собственное. И вот сейчас, в Париже, в самом стильном городе на Земле, она, наконец, произнесла вслух то, что не могла больше держать в себе:

— Я ни за что не хочу отдавать эту работу!

9

Марго

Новое послание Винни проникло в мой кокон, как раскаленный нож в масло.

Окружавший мир сократился до размеров декораций к мыльной опере: кухня, гостиная, спальня. Дни превратились в бесконечное и непредсказуемое перемещение между тремя точками в зависимости от потребностей дочери и моих собственных. Я тратила часы на кормление Лайлы на диване, на изучение ее пушистых волосиков, на запоминание вида ее длинных густых ресниц, отбрасывающих тень на розовые щечки, и на наблюдение за тем, как напоминающие бутон губки высасывают молоко из моей покрытой венами груди, которая сейчас казалась мне абсолютно чужой.

Теперь я массу времени проводила ничего не делая, чувствуя на животе уютный вес спящей малышки, поглаживая одной рукой ямку на шейке девочки, а другую отдав в распоряжение ее крохотной ручки, которая сжимала мой палец с удивительной для ее размеров силой. Первые две недели я замечала каждый вздох дочери, каждое облачко теплого воздуха, покидавшее ее губы, — для этого я помещала фалангу пальца под ее нос.

Проснувшись в середине ночи от голодного писка, доносившегося из плетеной корзинки рядом с нашей кроватью, я инстинктивно приготовилась к кормлению. Ждала мига пустоты, всегда наступающего при резком изменении состояния — когда ни о чем не думаешь и ничего не помнишь перед тем, как возвращаются сознание и память. Правда, о Лайле я не забывала даже во время самого глубокого сна (если вообще удавалось уснуть).

А у Винни бывают подобные моменты, прежде чем память возвращается к ней? Или Джек все еще живет в ее сознании так же, как Лайла живет в моем?

Меня восхищало то, что мое сердце бьется в другом теле — я чувствовала эту нашу связь, словно между нами была натянута струна. Правда, пока Лайле позволялось путешествовать не дальше рук Ника, покидая их, когда тот уходил утром, и возвращаясь в них после того, как приходил с работы. Он был совершенно опьянен дочерью, измучен любовью. Мы оба, соприкасаясь плечами, тряслись от беззвучного смеха, наблюдая, как Лайла спит — спит глубоким сном и при этом с самым серьезным выражением на личике. А когда она будила нас по ночам, я благодарила Бога за то, что могу снова взять ее на руки.

Даже по прошествии месяца мое сердце сжималось, когда я видела свою крохотную девочку. Перехватывало горло и исчезали все мысли каждый раз, когда я ее видела, — в животе порхали бабочки, будто перед свиданием с новым бойфрендом.

Лайла — мое лучшее свидание на свете!

Так что в тот момент, когда поступило сообщение, я была совершенно расслаблена. Когда размещала в Инстаграме фото Лайлы, спящей в автомобильном кресле по дороге из роддома домой, у меня не было никаких задних мыслей. И если до рождения дочки я еще сомневалась, стоит ли мне присоединиться к когорте сентиментальных личностей, делящейся в Сети фотографиями детей, то после появления Лайлы на свет я убедилась, что подписчики будут только рады возможности оценить ее ничем не омраченное совершенство. После этого Мэгги написала приятный комментарий, оказавшийся среди полсотни других.

Я как раз прижимала Лайлу к груди, сидя в бамбуковом кресле-качалке, когда раздался сигнал телефона. На этой неделе детка успокаивалась только тогда, когда ее клали одной щечкой на мое солнечное сплетение — ей хотелось лучше слышать биение сердца мамочки. Открывая телефон, я шевельнула бедром.

«Поздравляю. Могла бы предупредить, прежде чем выкладывать фото. Пожалуйста, не пытайся больше связаться со мной».

Черт, я совсем забыла о женщинах, которые выходят из больницы, унося меньше, чем они туда принесли…

Несколько дней после этого послания я ощущала тошноту. Конечно, нужно было предупредить Винни. Я и представить не могла, что не сообщу подруге о рождении Лайлы перед тем, как выложить ее первую в жизни фотографию.

И опять ты слишком зациклена на себе.

Я действительно забыла сообщить — или подсознательно избегала мысли об этом, потому что чувствовала себя виноватой в том, что мне повезло больше? Или я сознавала, что после стольких месяцев молчания могу нарваться на проявление враждебности? В любом случае я повела себя как трусиха и слабачка. И заставила Винни — пережившую трагедию мать без ребенка — почувствовать себя еще хуже.

А еще я забыла, что она способна выбить меня из колеи, как никто и ничто в этом мире.

Хотя какая-то часть меня возмущалась от того, что появление Лайлы могло кого-то насторожить, что упоминаний о ней якобы надо избегать, как непрошеного гостя на вечеринке.

«Предупредить». Так подруги не говорят о детях. Ведь Винни совсем не интересовалась моей беременностью после…

Мне показалось низостью продолжать мысль.

Мы уже не подруги, чего уж там. Отношения между женщинами зиждятся на любви вкупе с преданностью, которые неподвластны неизбежным взаимным недовольствам и зависти, но когда привязанность исчезает, а доверие разрушается, зависть и упреки берут верх, и эти отношения быстро приходят в упадок.

После того как наш безопасный сонный мирок был взбаламучен фактом появления дочери на свет, дни, последовавшие за ее рождением, наполнились паникой и ужасом.

Я ее совсем не заслужила. Не заслужила — и ее у меня заберут. Я не знаю, как за ней ухаживать. Сделаю что-то не так — и навсегда потеряю ее…

По несколько раз на дню Лайла умирала у меня на глазах. Каждая проезжающая мимо машина ехала слишком быстро и слишком опасно. Я ждала, что на каждой ступеньке подверну ногу. Видела печальный конец своей детки в каждом своем движении — мое тело было для нее главной угрозой: острый локоть, тяжелая ладонь, грудь, способная удушить…

Я знаю, что ты сделала.

Это была не моя вина.

— Такое обычно для молодых мам, — сказал доктор, которому я, следуя робкому намеку Ника, рассказала о своих страхах. — Вы просто видите перед собой возможные опасности. Сознание предупреждает вас. Всё в порядке.

Но каждое, даже крохотное, происшествие, каждый крик девочки, каждая мелочь, которую, по-моему, я могла бы сделать лучше, казались мне предупреждением со стороны Винни — или ее угрозой. Несмотря на бессонные ночи и на то, как уплотнилась моя жизнь с рождением крошки, я знала, что не могу позволить себе устать, или слишком разволноваться, или почувствовать раздражение, не говоря уже о недовольстве плачем и криками, потому что это будет демонстрацией моей неблагодарности.

Я должна вечно благодарить Бога за то, что моя девочка живет.

И эти вот мысли выматывали меня больше, чем любое количество ночных кормлений.

Чтобы не беспокоить Ника, я проводила эти интимные моменты, когда моя дочь прижималась ко мне в поисках защиты и поддержки, в кресле-качалке в детской, где стояла почти абсолютная темнота. Однажды ночью задремала, а потом проснулась как от толчка, уверенная, что самое страшное — «я ее задушила!» — произошло. Так что теперь я доставала телефон и бесшумно просматривала все социальные сети — чтобы быть начеку, пока Лайла громко и жадно чмокала во время кормления.

А следить за Мэгги я стала ненамеренно. В разговоре с Ником даже самоиронично употребила глагол «следить» и пожатием плеч подтвердила наличие у меня навязчивых идей. Просто это случилось само собой в одну прекрасную ночь, где-то между тремя и пятью часами, то есть именно в то время, когда человек, если он не спит, теряет последние остатки здравомыслия.

После рождения Лайлы я на удивление легко забыла о работе, об офисе, о Мофф и о женщине, которая продолжала выполнять мои обязанности. Голова была настолько полна материнских переживаний, настолько я сфокусировась на том, чтобы девочка жила, что ни на что другое меня уже не хватало. Обширный словарный запас, которым я всегда так гордилась, весь куда-то испарился. Теперь я пальцем указывала на вещь, которую должен был передать мне Ник — на ручку, на стакан воды, — и издавала при этом какие-то нечленораздельные звуки, потому что не могла вспомнить, как все это называется.

Но в успокаивающей темноте предрассветных часов, под аккомпанемент почмокивания моей малютки, ко мне вернулась ревность. Я просматривала бесконечные фотографии Мэгги, наслаждающейся красивой жизнью, и думала: «Она живет моей жизнью. Моей старой жизнью».

Вот Мэгги выбирает одежду в примерочной, и телефон установлен таким образом, чтобы камера уменьшала объем талии и увеличивала размер бюста. А вот она сидит за обедом в самом крутом новом ресторане с теми самыми пиарщиками, что раньше приглашали меня, а теперь слишком быстро переключились на новый предмет обожания. А здесь Мэгги рассматривает различные коллекции в бутиках ведущих дизайнеров, фотографируя то сумочку здесь, то пару ярких туфель-лодочек там.

— Туфли всегда хорошо смотрятся в социальных сетях. Люди их любят, — время от времени говорил мне наш диджитал-редактор.

Большинство людей идиоты. С этой мыслью я поставила лайк напротив последней пары, сфотографированной Мэгги.

Ее фото получали тысячи лайков, гораздо больше, чем когда-то мои.

Это потому, что она в Сети практически все время. А я, по крайней мере, смогла сохранить хоть какую-то загадочность.

Казалось, Мэгги была уверена, что ее подписчиков могут интересовать вещи, балансирующие на грани бытовухи: как она сушит белье, как она обедает, содержание ее косметички. Мой наметанный глаз редактора пытался найти на таких фото безвкусные носки или мятые носовые платки, и я радовалась, когда на заднем плане удавалось заметить хоть какие-то следы грязи или запущенности. По этим крохам я, как какой-то сумасшедший почитатель, пыталась воссоздать интерьер ее квартиры.

Сидя в темноте, одетая в запачканную молоком пижаму Ника, потому что моя не могла покрыть живой комочек, прижавшийся к моему животу, я размышляла, сколько же во мне осталось былой загадочности… Волосы успели слишком сильно отрасти, а педикюр давно пришел в негодность. Кожа стала слегка дряблой, чего не было до рождения Лайлы, а одежда оказалась слишком тесна.

Однако впечатление на меня произвело не только количество выложенных Мэгги фото, но и комментарии к ним, размещенные как девочками из офиса, дизайнерами и пиарщиками, которых я знала, так и читателями. Эти комментарии ясно демонстрировали моему лишенному сна и от того тревожному и подозрительному сознанию, что между этими людьми и новым фешен-редактором возникла новая форма социальной жизни, которой у меня никогда не было. И вновь я почувствовала уколы самолюбия из школьных лет, когда тебя куда-то не приглашают, когда на тебя предпочитают пялиться, а не общаться с тобой.

Днем, когда все мое внимание было отдано Лайле, ее писку и фырканью, ее шевелящимся пальчикам и мягкому ротику, эти мысли практически исчезали. Их не было, когда гуляла я с коляской в парке, когда мыла детку в лучах заходящего летнего солнца, когда встречалась с Софи, Аделью и Джеммой из группы молодых родителей, с которыми я, скорее, не общалась, а обменивалась списками: расписанием наших пробуждений, кормлений, количеством использованных подгузников…

Сидя за столом в доме одной из них, на кухне, полной одинаковых предметов — молокоотсосов, погремушек и пледов из овчины, на которых возлежали наши дети, — мы обсуждали женщин, которых не было с нами, но о которых мы всегда помнили; тех, кто выполнял в наше отсутствие работу, оставленную на пороге родильного отделения.

— Мою работу отдали помощнице, практикантке, — сказала Джемма; она кормила своего младенца и тщетно пыталась убрать волосы с лица, дуя на них. — На восемь лет моложе меня. В последний день она попросила у меня ключи от шкафов — сказала, что не хочет, чтобы что-нибудь пропало; как будто, находясь в декрете, я стану подворовывать по мелочам!

Мы все поцокали языком и закатили глаза; тарелка с печеньем вновь пошла по кругу. В разговор вступила Адель:

— У нас оставили женщину, которая работала за мою коллегу во время ее декретного отпуска, так что теперь она работает и за меня. Невероятная подлиза, любимица босса и совершенно невыносимая личность. В мой последний день на работе она на меня пожаловалась — якобы садясь, я издаю слишком громкие стоны, и это отвлекает ее от работы.

Смех и гримасы: воспоминания о тяжести беременных тел еще слишком свежи, чтобы получать удовольствие от них.

— А меня заменила любовница босса, — вздохнула Софи. — Он дождаться не мог, когда я уйду. Думаю, все мы знаем, что будет, когда я вернусь на работу.

— А что с тобой, Марго? — спросила Джемма. — Мир моды — это ведь банка с пауками. Наверное, нашли какую-то совсем мелкую сучку?

Все они с интересом повернулись ко мне, и я начисто забыла о своем недовольстве Мэгги. Теперь, когда у меня появилась возможность озвучить его причины, они показались мне слишком мелкими.

— У меня… ну, я сама выбрала себе замену, — заикаясь, произнесла я, и собеседницы ахнули. — Она вроде как моя подруга. Так что ничего страшного…

Я чувствовала, что разочаровала их, но была рада, что смогла остаться над схваткой. Вообще надо бы поменьше думать о Мэгги — она просто выполняет свою работу.

Сидевшие за столом стали обсуждать новую мыльную оперу, где женщина, заменявшая ушедшую в декрет героиню, решила прикончить ее. Я перестала смотреть еще с первой серии, потому что сериал вызвал у меня очень сильное беспокойство.

— Скажи мне, что бросила, потому что это полная ерунда, а не потому что она тебя слишком задела, — попросил Ник, когда я переключила канал.

И я сказала то, что хотело услышать его рациональное «я».

Неделю спустя я с удивлением обнаружила, что почти все главные герои моего Инстаграма отправились в Нью-Йорк. Ежегодный ритм показов я знала так же хорошо, как раньше, в школе, знала расписание школьных занятий. Только теперь каждый сентябрь я покупала не новый пенал, а пару туфель, а вместо ежегодных зимних каникул в феврале паковала чемоданы на месяц путешествий. Нынешний сезон начался без меня, а я последние двенадцать недель носила одни и те же эластичные штаны и джинсовую рубашку.

Во время показов я следила за деятельностью Мэгги еще пристальнее. Хотя мне вовсе не хотелось оставлять Лайлу и занимать свое место в первом ряду: сама мысль о том, что я могу предстать перед собратьями по перу в той форме, в которой пребывала последний месяц — луноликой и раздувшейся, — меня ужасала. И тем не менее я скучала по наэлектризованной атмосфере Недель высокой моды. Волнение от прибытия на место, от нахождения в украшенном золотом бальном зале в центре города или в пыльном брутальном здании склада в районе, еще только обещающем стать изысканным, от попыток угадать, что приготовил дизайнер для аудитории… Ритм музыки, детская радость от того, что узнаёшь мелодию, первые промельки туфель, линий, силуэтов, причесок, макияжа… Первый взгляд на грядущее событие в мире моды.

Модные показы всегда меня потрясали. Их бюджеты и стоимость декораций можно сравнить только с бюджетами шоу в Вест-Энде[22], но здесь речь идет о драмах покороче: показ продолжается не более пятнадцати минут. Четверть часа, за которые надо создать у зрителя соответствующее настроение, сообщить ему нечто и вызвать какие-то эмоции. Я бывала на шоу, от которых мурашки бежали по спине, а все фешен-редакторы рыдали.

Будучи человеком по натуре эмоциональным, я появилась в «От», стараясь выглядеть жесткой и грубой.

Вы никогда не увидите, как я плачу над одеждой.

С тех пор меня бесконечное число раз прорывало при виде восхитительных ностальгических образов девушек, от приглушенной силы женственности, от понимания того, что на твоих глазах банальность превращают в произведение искусства. Сильнее всего я плакала от вида пальто, напоминавшего то, что когда-то было у мамы, — длинного, черного, с двумя рядами пуговиц; элегантность вещи подчеркивалась выражением, которое никогда не сходило с лица моей матери.

А вот Мэгги такое недоступно.

Она обратит внимание только на мишуру, на селебрити, на гребаную звездность. И не сможет разглядеть красоту, только нарциссизм.

Этого на показах тоже хватало. Самолюбование процветало вовсю: встречались люди и поверхностные, и помпезные, и такие пустые, что от одного их вида хотелось съежиться. На модных показах много от чего хочется съежиться.

К моменту, когда Мэгги добралась до Парижа, я читала в Инстаграме, Твиттере и Фейсбуке практически только ее страницы. Телефон запомнил этот мой выбор и теперь в первую очередь предлагал их мне каждый раз, когда я выходила в Сеть, так, чтобы она могла еще глубже запустить в меня свои когти. Я была похожа на человека на строгой диете, уставившегося в меню десертов, не в силах перестать его изучать.

Одно нажатие клавиши, и я вновь погружалась в расписание показов, которое знала ничуть не хуже ежедневного распорядка дня Лайлы. Так я могла видеть, где Мэгги находится в данный конкретный момент, какими канапе наслаждается и на каких местах сидит (на моих). Глазами Мэгги я, сидя в детской, наблюдала за тем, как, словно в замедленной съемке, шурша платьем, мимо меня проходит модель, видела кадры, на которых долго показывали табличку с ее именем на кресле (это должно быть мое имя, а не Мэгги), и поедала глазами блюдо за двести фунтов, которое нужно обязательно съесть в Париже и обязательно рассказать об этом подписчикам: печеный картофель, увенчанный белужьей икрой, что подают в «Кавьяр Каспиа».

А я съела только чашку хлопьев на ходу.

Я регистрировалась на страницах Мэгги, когда кормила Лайлу, когда детка спала, когда спал Ник и когда сама я тоже должна была спать. Отрывая глаза от телефона, видела ярко-синие глазенки своей девочки с громадными зрачками, мрачно глядящие на меня в попытке понять и наполненные такой преданностью, которая может быть результатом только полнейшего доверия.

Мэгги, пьяная от собственного успеха, выглядела превосходно — в приподнятом настроении и на удивление хорошо одетая; на одном из селфи я увидела на ней такой укороченный топ, что мне захотелось закрыть глаза и умереть. Я же в это время ощущала себя портретом Дориана Грея[23]. Уставшая, неуклюжая и опустошенная женщина боролась не только с грузом новых эмоций, появившихся с рождением Лайлы, но и с неослабевающей болью старых ран — как физических, так и душевных, — которая проснулась после конца самой долгой дружбы.

Ведь, постоянно следя за постами Мэгги, я не менее регулярно проверяла в соцсетях страницы Винни. Из-за этих женщин, державших в своих руках две нити моей сущности, я иногда полностью выпадала из действительности и возвращалась к ней, только услышав настойчивые крики из корзинки Лайлы.

У меня появилась привычка рассматривать в Фейсбуке наши с Винни старые фотографии, те, что были сделаны во времена, когда в четыре часа дня надо было возвращаться домой, а о детях никто из нас и не помышлял. Эта новая привычка ни в коей мере не смягчала мою печаль и ощущение потери, но благодаря ей я отвлекалась от Мэгги и избавлялась от постоянно растущего ощущения, что все годы близости и воспоминания о совместных счастливых днях мною просто выдуманы.

Я вовсе не удивилась, когда однажды утром, перед восходом, увидела, что Винни исключила меня из списка друзей в Фейсбуке. Не удивилась, хотя это был еще один удар, нанесенный по все еще ноющему после деторождения телу.

Наша совместная история закончилась, и теперь все, связанное с Винни Кло, уменьшилось до крохотного, размером с ноготь большого пальца, изображения рядом с именем и опцией добавления в друзья. Ее послание было вполне понятно. И меня захлестнула волна печали и раздражения.

Она ведет себя так, будто я чем-то ее обидела. А ведь я всего лишь родила ребенка.

Но я знала, что это не совсем так.

* * *

Винни я впервые увидела по соседству со своим домом во вторник. Как раз отправилась, с Лайлой в коляске, в пестрый кластер магазинов, расположенный рядом с домом, — отчасти потому, что светило солнце, отчасти потому, что не знала, как еще провести утренние часы.

Чуть раньше я увидела Мэгги на показе Марка Моро, одетую в, как мне показалось, двухсотфунтовый костюм, сшитый лично маэстро.

Этот костюм Пенни обещала мне еще до беременности.

Хуже всего было рассматривать бесчисленные повторы этой картинки, выложенные всеми значимыми в мире моды людьми, за чьими страницами в соцсетях я следила. Я также заметила, что Марк повесил свои знаменитые кашемировые кардиганы на каждое из кресел с позолотой, где была табличка с именем участника и номером. Таким образом, их присутствие на показе было вплетено в ткань истории.

Это ведь может стать настоящей фамильной реликвией! И этой гребаной реликвии я только что лишилась!

Этот внутренний монолог я произносила, двигаясь по тротуару и радуясь, что никто, кроме меня, его не слышит. Я ужасный человек. И всего не могу рассказать даже Нику — у него на лице появляется болезненное выражение, как только я начинаю говорить о Мэгги. По нему видно, что он обрадуется, когда показы закончатся, и Мэгги вновь займет место за компьютером. Я, кстати, тоже. Честно говоря, уже по горло сыта самой собой.

Мой путь — а я тщательно выбрала самый длинный из всех возможных, так чтобы Лайла могла хорошенько выспаться, — пролегал мимо магазинов и нескольких начальных школ (я уже стала интересоваться, насколько они хороши, заглядывая в будущее). Затем он взбирался на холм и заканчивался около старого викторианского кладбища.

Будучи почти полностью заброшенным, оно, тем не менее, сохранило свою готическую монументальность. Остатки разбитых надгробий валялись на могилах, которые они когда-то украшали, — создавалось впечатление, что обитатели только что покинули их. Разбитые урны лежали, где упали, между участками для вечного упокоения. Фигуры, скрытые под капюшонами, возносили изъязвленные кислотными дождями кисти к небесам.

Сколько усилий затрачено, а никто даже не читает их имен…

Но была здесь и более современная часть — зеленее и светлее, — где на надгробиях можно было увидеть нечто, больше напоминающее характеристики на сайте знакомств, чем траурные оды: «Дражайший Стив», «Вечный весельчак» или «Ушел в великий небесный любительский драмтеатр». Современная версия смерти теплее и ласковее, без всякой присущей девятнадцатому веку помпезной загадочности.

И вот здесь мы увидели ее.

Винни стояла на коленях перед одним из надгробий, и ее рыжие волосы, цветом похожие на опавшие листья на дорожке, выделялись на его фоне. Мне не надо было видеть лица, чтобы понять, что это моя подруга. Я как будто ощутила удар током. Не задумываясь, я ускорила шаг и, оказавшись у следующего участка разбитых надгробий, повернула к ближайшему выходу и отправилась домой. Весь день крепко прижимала девочку к себе и отпустила только тогда, когда с работы пришел ее отец.

После этого всякий раз, покидая дом, я чувствовала за собой слежку. Ходила я теперь так, словно на глазах у меня были шоры, глядя только прямо перед собой. Каждый раз, поворачиваясь, я видела рыжие кудри Винни, поэтому приучилась не вертеть головой по сторонам.

Была подруга на кладбище в тот день или нет, и появлялась ли она на нем вообще, меня уже не волновало.

Она знает, что я делаю. И знает, когда я делаю это неправильно. Она знает, когда плачет Лайла, и знает, что в этом виновата я…

— Почему бы нам не устроить вечеринку на Рождество? — предложил Ник, явно обеспокоенный моим добровольным отказом от общества других людей.

До Рождества было еще шесть недель, и у меня на него не было никаких планов, кроме как купить Лайле вельветовый сарафанчик, украшенный веточками остролиста. Обычно во время рождественских каникул мы встречались с Винни — и всегда в Лондоне, а не в том городке, где родились. Хотя наши родители продолжали жить в нескольких минутах ходьбы друг от друга, этот город был связан с воспоминаниями, которые мы не могли игнорировать.

А на этот раз мы проведем Рождество в Лондоне втроем — только я, Ник и Лайла. Присутствие новорожденной — отличная отмазка от необходимости посещать переулки детства, где вполне могла появиться Винни. Ведь для нее это тоже должно было быть первое Рождество в качестве матери. От мыслей о том, какими разными будут для нас эти праздники, и о том, что они предназначены в основном для детей, у меня разрывалось сердце.

— Давай соберем всех, — продолжил муж. — Почему бы, например, не пригласить Мэгги? Она же тебе нравится.

И я решила, что приглашенная Мэгги — это все-таки меньшее зло, чем неожиданно появившаяся Винни.

10

Мэгги

После месяца модных показов она наконец поняла выражение «не чувствуя земли под ногами». Мэгги заболела модой. Она могла высекать искры из миланского мрамора или цокать по парижскому паркету — при этом ее главным горючим выступала комбинация адреналина и алкоголя, замешанная на исступлении.

На следующий день после возвращения в Лондон Мэгги свалилась от самой жестокой простуды в своей жизни. Хотелось только лежать на диване, уставившись в телевизор.

Кэт рассмешило столь резкое изменение.

— От запеченной картошки за двести фунтов к ее домашнему варианту. На ней что, еще больше икры?

— На ней фасоль и сыр, — огрызнулась Мэгги. — Отвали.

Следующий месяц она постаралась вести себя тише воды, ниже травы и отказывалась от приглашений на обед от тех пиарщиков, с которыми напивалась во время показов. Она также отказывалась от выпивки с девочками из офиса, желающими знать подробности. Ей надо беречь энергию, если она и дальше собирается поражать Эмили Моффатт.

В свой первый день в офисе Мэгги обнаружила, что девочки украсили экран ее компьютера разноцветными стикерами в виде поздравительных флажков и купили целую сетку апельсинов, чтобы она могла восполнить дефицит витамина С, возникший из-за ее усталости и бесконечных возлияний. На стикерах Холли написала: «Добро пожаловать домой, № 1!», отчего Мэгги рассмеялась. Известная своей лаконичностью редакторша из американского издания «От», которую Мэгги видела на показах, но никогда с ней не общалась, когда-то настаивала, чтобы ее сотрудники обращались к ней только «№ 1». Так что сотрудники английской штаб-квартиры, немного выпив, в шутку решили, что именно так они назовут Мэгги. С технической точки зрения она была их боссом, но в действительности они стали друзьями.

Мэгги слегка порозовела, увидев все эти усилия, и разместила фото приветственных жестов в Инстаграме. А заметив через несколько минут, что Марго оно по-нравилось, задумалась, насколько тяжело дался предшественнице этот лайк. Будет ли Марго ревновать ее к этой дружбе? Или ее возмутит и выбесит тот факт, что «замена» заводит в офисе дружеские связи? А может, она искренне рада отношениям, установившимся между новенькой и командой?

Если б Мэгги была честна сама с собой, то признала бы еще до того, как нажать кнопку «поделиться» под своим фото, что пытается продемонстрировать свою силу. Размещение в Сети фотографии стола, принадлежащего Марго — хотя Мэгги уже какое-то время не считала его таковым, — с демонстрацией всего того, что ее коллеги сделали для Мэгги, было вторжением на территорию Марго, и, возможно, актом легкой агрессии. На подсознательном уровне — том, где водятся мысли, коими не стоит гордиться, — Мэгги хотела, чтобы предшественница знала о ее достижениях и о том, как успешно она влилась в коллектив. Хотела ли она, чтобы Марго нервничала? Возможно.

Она все еще благодарна Марго, и это правда. Но с приближением половины срока пребывания на ее месте новенькая начинала ощущать некое негодование. И тот обжигающий душу секрет, которым она поделилась с парижскими крышами, никуда не исчез — самая идея, что Марго вернется и заберет у нее все, бесила и вызывала тошноту.

Так что иногда она ненавидела Марго.

Прекрасно зная, что, согласно контракту, она должна будет сделать изящный прощальный поклон, когда та решит вернуться, Мэгги успокаивала себя тем, что при зашкаливающих эмоциях на такие мелочи обычно не обращают внимания.

Именно поэтому она выложила в Сеть надпись «№ 1», сделанную Холли, — целью было побольнее ранить Марго за ее роль дамоклова меча. И за то, что она портила всю перспективу, и за то, что вызывала чувство ущербности. Каждый день, который Мэгги проводила в мыслях о том, соответствует ли она женщине, чье место занимает, был днем, потерянным для работы, которую она любила все больше и больше. Мэгги хотела, чтобы Марго исчезла с горизонта, но при этом еще и желала произвести на нее впечатление. И остаться ее подругой. Все это… сложно.

Возникло нечто, напоминающее пуповину, накрепко связывающую ее с Марго. Мэгги могла работать, пока та находилась в декрете, а ее возвращение в редакцию зависело от ухода Мэгги. Они повязаны злокачественной данью благодарности, необходимостью и в то же время взаимным недоверием. А в дополнение ко всему внутренне очень похожи. Если принять во внимание их взгляды на жизнь и чувство юмора, то они должны бы стать лучшими подругами, и при любых других обстоятельствах так оно и было бы. Но в данный момент такое невозможно именно из-за невысказываемой несуразности ситуации — сейчас они напоминали двух бывших одного и того же парня, борющихся за превосходство. Или подруг, которые перешли от дружбы к презрению, но отказываются признаться в этом.

В спокойные недели, последовавшие за показами, только одно приглашение привлекло внимание Мэгги, и это было приглашение на рождественскую вечеринку к Марго. Стоит ли идти? Определенно стоит. Вполне возможно, Мэгги пришла к ошибочному заключению, что интересы ее и Марго могут быть лучше всего описаны словом «несовместимые» в том, что касается их общей работы, — хотя сейчас она была единственной, кто ею занимался. Она ни в коем случае не должна отказываться от возможности получше изучить дом соперницы и ее мужа.

Мэгги вовсе не хотела выглядеть неблагодарной. Она прекрасно осознавала, какое одолжение сделала ей Джонс, порекомендовав на свое место — так что будет действительно приятно увидеть и Марго, и младенца, — но, поскольку уже сидела на этом месте, была еще более заинтригована отсутствующей на нем предшественницей. Она считала, что, оказавшись в доме Марго, наконец поймет: та сделана из кожи и костей, как остальные. Поймет, что теперь можно не слишком напрягаться, пытаясь держать марку. Так расслабляешься, выпустив с трудом удерживаемые газы… хотя Мэгги была уверена, что с Марго вряд ли случалось нечто столь ужасное.

Да и вообще, Марго все еще оставалась для всех загадкой. Девочки в офисе почти ничего не знали о ней, кроме того, что она предпочитает бескофеиновый чай — что бы это, черт побери, ни значило. А другие представители модной индустрии, с которыми Мэгги тусовалась, описывали эту женщину как «крутую» или «милую»; понятно, что за этими комплиментами скрывались проклятия. В мире моды люди или «потрясающие», или «отвратительные» — любая другая характеристика означала, что человек является пустым местом.

А ведь Джонс точно не такая — отличный автор, потрясающе выглядит и обладает чувством юмора… Но создавалось впечатление, что чего-то в ней не хватает. Может быть, друзей, может, активности в светской жизни. А может, скелета в шкафу.

Все это объясняло восторг Мэгги по поводу вечеринки у Марго. Приглашение пришло по электронной почте, а не было написано от руки и положено в ее почтовый ящик — всего несколько забавных строчек с подписью «Ник и Марго». Интересно, имя мужа стоит на первом месте, подумала Мэгги, хотя приглашение явно написано жениной рукой. Это было ясно из самоуничижительного определения «скучные родаки», использованного в письме.

Что обычно одевают на вечеринку в доме фешен-редактора? С гардеробом, собранным за последнее время, это не проблема, но уже само имя Марго вызывало у Мэгги все то же состояние неуверенности — одежда наверняка окажется слишком яркой и вызывающей, и накрасится она слишком сильно. То есть будет «некрутой».

Что бы Мэгги ни надела, Марго окинет ее оценивающим взглядом, словно сомелье, раскручивающий вино в бокале, чтобы определить качество и происхождение. Новенькая хотела, чтобы послевкусие от ее наряда оставалось в глазах Марго как можно дольше, чтобы у той и мысли не возникло о снисходительном отношении к гостье.

Мэгги стала размышлять, не надеть ли ей еще раз костюм от Моро (le smoking, как называл его сам дизайнер). Она практически не расставалась с ним с того самого момента, как он прибыл в чехле с логотипом (туда же любовно складывался после каждого выхода), но решила, что для вечеринки с коктейлями это слишком. Обычные люди не понимают самой концепции модного брючного костюма — они подумают, что она работает в банке. Или что Марго наняла ее на день в качестве организатора вечеринки.

В приглашении дресс-код не упоминался — Марго не походила на дамочек из Челси[24]. Она вообще плоть от плоти юго-восточных районов, где при рождении ребенка берут ипотеку, и где в ходу хипстерские тренды. В такие районы обычно ездят на такси. Мэгги предположила, что изюминкой вечеринки будет именно баланс между модностью и неухоженностью. То есть именно то, что ей нравилось в некоторых модниках, выбравших уличный стиль, которых она видела во время различных показов. Мэгги остановилась на красном шелковом запашном платье поверх бледно-голубых джинсов. Удивительно, как быстро она привыкла не обращать внимания на модный тренд или изыск, замеченный в одежде сидящих в первом ряду, — а когда сама появилась в нем на улице, выглядела для других как инопланетянка. Мэгги почти забыла, что для людей, ходящих на работу в одном и том же костюме, который на время уик-энда они меняют на одни и те же свитер и джинсы, ее наряд может выглядеть несколько вызывающе и вполне способен ошарашить какого-нибудь отца семейства.

Вылезая из «Убера» — городское такси отказалось везти в район, примыкающий к южной части реки, — Мэгги, с трудом сдерживая любопытство, рассматривала викторианскую веранду красного кирпича прямо перед собой. Свет, пробивающийся сквозь шторы на окнах, небольшой, но аккуратный садик перед домом… Все выглядело абсолютно обычно и в то же время безупречно — серая дверь, оконные рамы того же цвета, подстриженная изгородь, — и это фактически в придорожном доме, где на тротуарах валялись упаковки от бургеров и неубранные опавшие листья.

Интересно, а с кем Марго соседствует? Они вообще знают, что живут рядом с фешен-редактором? Иногда Мэгги испытывала нечто подобное в автобусе — что бы сказали попутчики, если б узнали, что у нее есть сказочная работа, о которой они могут только мечтать?

Убрав прядь волос за ухо, Мэгги расправила платье. Прошла сквозь калитку из деревянных дощечек в низкой кирпичной стене, по выложенной черно-белой плиткой дорожке добралась до входной двери и нажала бронзовую кнопку звонка. Услышала его дребезжащий звук, перекрывший шум голосов, и почувствовала, как внутри нее что-то сжалось.

Удар сердца. Второй. За ним последовал шум отодвигаемого засова, и дверь распахнулась, приглашая войти.

— А вы, должно быть, Мэгги! — мужской голос и широкая улыбка. Ник.

Мэгги сразу же отметила его высокий рост — он был намного выше ее и очень строен. Не найдя мужа Марго ни в одной из социальных сетей (за эти поиски она оштрафовала себя монеткой), она почему-то решила, что Ник из категории регбистов, один из тех массивных молодых мужчин со следами юношеских прыщей на подбородке, которые игнорировали ее в университете, гоняясь за длинными ногами и более симметричными лицами.

А в реальности Ник оказался выразительнее, чем она ожидала. Он был одет в темные джинсы и футболку, украшенную какой-то абстрактной надписью. Скорее всего, логотип звукозаписывающей компании, решила Мэгги, или крафтовой пивоварни. Нечто намеренно элитарное, для знающих — об этом говорили и дизайнерские очки в толстой роговой оправе, и дорогие кроссовки, дополняющие его образ. Мэгги знала подобный тип мужчин — они катали коляски в парке рядом с ее домом, слушая подкасты, или приносили спящих младенцев в люльках-переносках в пабы.

То есть Ник не выглядел этаким любящим папашей с широкими плечами, обтянутыми рубашкой с короткими рукавами, каким она его себе представляла. Скорее, походил на студента-переростка. Хотя, может быть, здесь сыграла роль банка пива, которую он держал в руке.

Ник был симпатичным парнем — в нем было что-то мальчишеское и одновременно утонченное, но без высокомерия, какое появляется у тех, кто растет, уверенный в своей привлекательности. Мэгги почувствовала, что размышляет о том, как бы это было, если б каждую ночь она просто ложилась с ним в постель. Не более того. У него была кривоватая улыбка, от которой глаза сильно прищуривались. Мэгги не смогла не улыбнуться ему в ответ.

— Да, именно я. — Она переступила через порог. — Рада встрече, Ник. Рождественские украшения очень милы…

Холл был полон колеблющихся теней от горящих свечей разных размеров, расставленных в подсвечники и разные емкости. От них становилось теплее. На полке, идущей вдоль одной из стен холла, теснились склянки, наполненные веточками падуба, омелы и эвкалипта. На мраморном столике стоял глубокий золотистый сосуд с утыканными пряной гвоздикой апельсинами. Благовонный аромат, испускаемый ими, настолько соответствовал настоящему Рождеству, в отличие от рекомендованных по телевизору и очень спорных, используемых в ее семье, что Мэгги чуть не потеряла равновесие от накатившей истомы. Или зависти.

Естественно, Марго Джонс не будет пользоваться на Рождество безделушками, характерными для остального населения страны.

Дом больше всего напоминал отель. Теплый, приветливый и роскошный. Из которого не хочется съезжать.

— Спасибо, — поблагодарил Ник, поднимая руки. — Как вы понимаете, я к этой роскоши не имею никакого отношения.

— Уж догадалась, — рассмеялась Мэгги. — У Марго потрясающий вкус, правда?

И она сказала это совершенно искренне, хотя, произнося вслух, почувствовала укол в сердце. Вся сцена была запредельно идеальной, напоминающей постановочные кадры, столь любимые Мофф: детишки бегали между бурлящей от активности кухней-столовой (паркет елочкой, чистые оштукатуренные стены очень уютного оттенка) и гостиной, расположенной справа от Мэгги (дубовый пол, камин с горящими дровами, толстый шерстяной ковер), где сидели и общались взрослые.

Мэгги и Ник, простые любители в присутствии законодателя вкуса, еще раз обменялись улыбками. С бра, сделанного из чистой бронзы, свисала одинокая веточка омелы.

— Ну что ж, — сказал Ник, поворачиваясь и показывая дорогу, — проходите и знакомьтесь.

Неожиданно Мэгги почувствовала себя одетой слишком нарядно в своем шелковом платье и на шпильках. Компания Марго состояла, очевидно, из достаточно воспитанных столичных жителей, умевших не пялиться, как какие-то провинциалы — да они почти наверняка не раз видели хозяйку, одетую не менее броско, — но Мэгги тем не менее заметила странные взгляды из-под прикрытых век, направленные на нее и вызванные если не желанием судить, то уж точно любопытством.

Эти люди не имели отношения к индустрии моды — ожидаемо, потому что она была единственной приглашенной из редакции. Друзья Марго — и, как поняла Мэгги, Ника — принадлежали к тусовке очкариков креативного вида, работавших в области дизайна, полиграфии и архитектуры. Аккуратные, опрятные люди, одетые в дорогие удобные одежды, когда-то созданные для тяжелого физического труда и позже превращенные в униформу для отдыха интеллектуалов с включением соответствующих ценников: женщины одеты в брюки со сбористой завышенной талией и саржевые полукомбинезоны, а мужчины — в фуфайки с широкими накладными карманами и легкие хлопковые рубашки под деним.

Они болтали, стоя вокруг обеденного стола из тика, заставленного блюдами с сырами и холодным мясом, иногда нагибаясь пониже, чтобы услышать, что говорят им женщины на сносях — большое количество которых было вполне ожидаемо, — сидящие на тиковых же стульях.

— Мэгги, привет! — Марго появилась из-за мужского плеча в клетчатой рубашке и попыталась протиснуться к ней поближе, чтобы поцеловать свою заместительницу в щеку, а Ник заговорил с мужчиной, стоявшим слева. На Марго были укороченные черные расклешенные штаны и переливающийся голубой свитер — Мэгги мгновенно узнала в них творения нового, но уже сильно раскрученного бельгийского дизайнера. Марго наверняка сделала предзаказ — ведь не будет же она ходить по бутикам с коляской. Мэгги почувствовала себя не в своей тарелке.

— Хотелось одеть что-нибудь рождественское! — пояснила Марго, шутливо пожав плечами, что Мэгги восприняла как попытку скрыть волнение. — Хотя любой фешен-редактор знает, что блеск — не только для вечерних нарядов! — Она закатила глаза, произнося это клише. А ведь сама идея не так плоха. — Как поживаешь, Мэгги? Давай найдем что-нибудь выпить, а потом ты все-все мне расскажешь.

Пока Марго вела ее на кухню, где налила глинтвейн в кружку с позолоченным ободком, Мэгги успела заметить, что она еще не избавилась от лишнего веса, и тут же возненавидела себя за это.

— Как Мофф? А Холли? Ты выжила после этих показов — но получила ли удовольствие? — болтала Марго так же быстро, как и наливала напиток своей гостье, но ее глаза продолжали обшаривать светлую и полную воздуха комнату (они установили стеклянную крышу, с завистью заметила Мэгги, а пол ожидаемо покрыли винтажной пробковой плиткой), пока не нашли то, что искали, — младенца. Марго заметно расслабилась, увидев, что девочку умело подбрасывает на руках высокий мужчина в полосатой футболке.

— Я в порядке! — с энтузиазмом ответила Мэгги. — В офисе всё отлично, и все передают тебе привет. Показы — ну что тут скажешь: ни минуты свободного времени, но очень классно. Здорово видеть это своими глазами. А Мофф… Мофф — это Мофф.

Она пыталась разглядеть на лице Марго выражение беспокойства — то самое, которое заметила несколько месяцев назад, когда фешен-редактор, казалось, была раздражена тем, что с ее «замены» вовремя не сбили спесь, но Марго продолжала улыбаться настолько безмятежно, что можно было решить: вещи, столь эфемерные, как офисные интриги, перестали волновать ее с тех пор, как она стала матерью. Возможно, так оно и есть — это подозрение возникало у Мэгги и раньше, когда она постила в Инстаграме и писала твиты с целью вызвать ревность так, как это делает любовник, которым пренебрегли, а Марго, скорее всего, вообще не замечала эти мелкие уколы, потому что нынче перешла на более высокий уровень. И понимание этого отнюдь не улучшило настроение Мэгги.

— Да что это я рассказываю о работе, ведь ты совершила нечто просто невероятное… Где же твоя великолепная дочка? — Мэгги завертела головой, как будто еще не видела Лайлу. — В жизни она еще лучше, чем на фото! Как думаешь, она позволит взять себя на руки?

Мэгги не кривила душой — Лайла действительно была очаровательным ребенком: золотистые кудряшки короной окружали ее головку, у нее были большие голубые глаза, словно из диснеевских мультфильмов, и пухлые розовые щечки. И хотя вид Лайлы не поразил Мэгги до глубины души, что-то в ней зашевелилось, а это могло быть сигналом, что тело еще не полностью отказалось от мысли о ребенке. Хотя никто не мог сказать, когда и каким образом эта мысль станет реальностью.

— Она со своим дядей Тимом, — Марго похлопала мужчину в полосатой футболке по руке.

— Привет-привет! — проворковала Мэгги, протягивая руки, чтобы забрать у мужчины его живую ношу. Лайла, радостно улыбаясь, засучила кривоватыми ножками.

— А вот мне она за все это время не улыбнулась ни разу, — заметил дядя Тим, притворяясь удрученным.

Широкоплечий, заросший, с темными глазами и резко очерченной челюстью, этот обладатель глубокого баритона был одним из самых красивых мужчин, которых встречала Мэгги. Гораздо более красивым, чем все те, с кем ей когда-либо приходилось появляться на публике. И уж тем более чем те, с кем она ходила на свидания.

— Вы, значит, брат Ника? — спросила Мэгги, понуро предположив, что свою семью Марго будет держать на расстоянии, пока занимается своей второй по важности работой.

— Нет, просто друг, — мужчина ухмыльнулся в ответ.

— Лучший друг, — Марго нежно взглянула на Тима, жестом предложила наполнить стакан кому-то, стоявшему у Мэгги за спиной, и вновь скрылась в толпе.

* * *

Все это произошло две недели тому назад. С тех пор Мэгги трижды встречалась с Тимом Причардом — отличный результат. Она решила отказаться от свиданий, но в действительности это касалось только свиданий, назначаемых на сайтах знакомств. Если же перед тобой появляется некто одинокий и вполне нормальный, из плоти и крови, с теплой кожей и еще более теплой улыбкой, надо быть полной идиоткой, чтобы дать от ворот поворот.

Настоящий симпатяга, друг подруги, человек, про которого можно сказать «встретила на вечеринке» — все это было истинным подарком. Женщина, живущая в одиночестве так долго, как жила Мэгги, уже начинает сомневаться, что такие люди реально существуют, а не придуманы с единственной целью держать ее в состоянии вечного ожидания с тем, чтобы она не вздумала завести потомство от мужчины, который в своем профиле указывает пиццу в качестве хобби.

Хотя пиццу Тим любил — на одном из первых свиданий они ели ее, приготовленную на заквашенном тесте, — но это было далеко не все. Он оказался славным, веселым и по-настоящему взрослым. Любил кататься на велосипеде и сам стирал свое белье, что всегда является добрым признаком. Мэгги увидела белье на сушилке, когда впервые осталась у него дома, и задумалась, не пахнет ли здесь любовницей или соседкой, но Тим заверил ее — ни той, ни другой нет.

К сожалению, он жил в том же юго-восточном районе Лондона, что и Марго с Ником — практически за углом. «К сожалению» не потому, что Мэгги не нравилось соседство, а потому, что до него было чертовски трудно добираться из ее Кэмдена, и потому, что люди, живущие в северном Лондоне, автоматически смотрят на жильцов южного сверху вниз. Хотя в месте, где жил Тим, было много положительного — здесь полно курсов йоги для беременных и начальных школ, так что, возможно, он тоже задумывался о будущих детях. Впрочем, тут Мэгги, кажется, бежала впереди паровоза.

А вот время их знакомства оказалось очень неудачным. Как раз накануне она передала Мофф духоподъемный материал о том, как здорово для женщины быть одинокой и ни от кого не зависящей, — и главная ухватилась за эту идею. Мэгги не знала, стоит ли сообщить Тиму об этом прямо в лоб — хотя это выглядело несколько самонадеянно, ведь знакомы они были всего пару недель, — или лучше дождаться того момента, когда он увидит статью в новом номере. В этом случае был риск, что Тим почувствует себя обиженным на то, что она не считает себя ни с кем не связанной. Нет, она определенно бежит впереди паровоза — номер выйдет из печати только через месяц.

После вечеринки Мэгги дала знать Марго, что Тим попросил у нее номер телефона, и последняя, казалось, восприняла это с энтузиазмом. Но Мэгги не давало покоя желание узнать, было ли на лице Марго, печатавшей ответ, слегка обеспокоенное выражение. Ведь если она будет с Тимом, то разве Марго не будет гораздо сложнее расстаться со своей заменой, когда она вернется на работу?

Конечно, это не было главной причиной, по которой Мэгги встречалась с Тимом, но такая мысль ее определенно грела.

11

Марго

Мне понадобилась пара дней, чтобы решиться открыть целлофановый пакет с новым номером «От». С того момента, как он плюхнулся на половик возле двери после Рождества, я находилась в состоянии стресса и почти не спала, что было напрямую связано с очередным этапом в развитии дочери, а не с беспокойными мыслями о прошлом.

Дочура забыла, как самой засыпать посреди ночи. После нескольких недель увеличенных интервалов кормления тот факт, что мне, сидя в кресле-качалке, приходилось трижды за ночь укачивать ее, выглядел как возврат к далекому прошлому. Все это вполне естественно, прочитала я в интернете, не говоря уже о том, что пройдет само, хотя и вполне может вынести мозг. В дополнение ко всему наступило время отучать Лайлу от материнского молока, а это, в свою очередь, вызвало массу вопросов, касающихся безопасности и гигиены и попыток понять, правильно я это делаю или нет.

А Винни поняла бы сразу.

Я постаралась заставить мой внутренний голос заткнуться, как только его услышала, а все размышления на эту тему свести на нет послеобеденной прогулкой, на которую всегда выходила с коляской. Обычно я дышала свежим воздухом и глазела по сторонам, а не размышляла постоянно о происходящем в редакции.

А она бы размышляла — и смогла бы сказать мне, что делать дальше.

Я очень скучала по подруге. И хотя с того момента, как я в последний раз слышала ее голос или мы гуляли и шутили, прошло целых девять месяцев — время вынашивания, — я ежедневно ощущала ее отсутствие. И не только тогда, когда необходимо было услышать от кого-то одобрение материнских действий, но и тогда, когда Лайла строила уморительные рожицы. В эти моменты она походила на крохотного старичка с лицом тролля. А еще она издавала смешные, похожие на кудахтанье звуки, о которых я тоже хотела бы рассказать кому-то, кто мог по достоинству оценить эти проявления порожденной мной жизни.

Мне особенно не хватало Винни в те моменты, когда я теряла себя, когда я теряла ту Марго, какой была до рождения Лайлы, и мне был необходим кто-то, способный напомнить о ней.

Рассмешило бы это меня ту, бывшую? Или рассердило? Или все это касается только меня нынешней?

В спокойные дни, коих теперь было много, я жаждала компании и в то же время чуралась ее. Не хотела выходить и общаться с женщинами, которых едва знала, — мне нужна была связь из далекого прошлого, закаленная годами, когда мы доверяли друг другу тайны и никого больше не допускали в наше общение. Мне нужна была Винни, но я ей была не нужна. Я почти забыла это ощущение. А теперь вспомнила очень хорошо.

Больше я ее не видела и уже стала сомневаться, ее ли заметила тогда на кладбище. Вспомнилось, как много лет назад я регулярно видела своего бывшего в течение нескольких недель после расставания — бывало, шла за ним сквозь толпу, чтобы в конце концов убедиться, что это лишь некто, отдаленно на него похожий. Как будто у меня в голове постоянно звучала астральная мелодия из одной ноты. А вдруг тогда я представила себе Винни только потому, что в моем сознании она была такой же постоянной спутницей, как и Лайла, несмотря на то, что ее профиль в Фейсбуке оставался недоступным, как профиль абсолютного незнакомца?

Поэтому, когда в конце января в нашу входную дверь постучали, я решила, что это еще один курьер, привезший припасы для ребенка. Когда я делала очередной заказ — обычно посреди ночи, — все заказанное казалось мне очень важным, но при доставке оказывалось, что большинство — просто выброшенные на ветер деньги, так быстро менялись потребности Лайлы. Я вечно ругала себя на следующий день после заказа, потому что ненавидела открывать курьеру, находясь в одиночестве, — об этом я обычно забывала, когда Ник спал в кровати рядом со мной.

Чарльз слегка дернулся, когда я открыла дверь, — казалось, он, как и я, поражен тем, что оказался на пороге моего дома. Моя первая мысль была: «А знает ли Винни, что ее муж пришел сюда? Не послала ли она его сама? Или он пришел, ничего ей не сказав?»

— Я должен извиниться перед тобой, — сказал Чарльз, усаживаясь за кухонный стол и с любопытством оглядываясь в поисках признаков Лайлы между пустым креслом-качалкой и игрушками, разбросанными по пробковой плитке.

— Спит наверху, — пояснила я, и Чарльз кивнул, взглянув при этом на часы на микроволновке — час дня.

— Конечно, — произнес он напряженным голосом. — Сон перед ланчем.

Его каштановые волосы были длиннее и лежали небрежнее, чем я помнила, лицо выглядело осунувшимся, но в целом он был вполне ухожен. Бледно-голубая рубашка свободного кроя, синие хлопчатобумажные брюки и стильное черное пальто смотрелись идеально чистыми и выглаженными. Внутренне я отругала себя за то, что смотрю на него столь покровительственно: Чарльз хоть и потерял ребенка, но с головой у него все в порядке.

— Тогда я быстро, — продолжил он с улыбкой. — Знаю, что время отдыха для тебя сейчас особенно важно.

Он стал играть с ложкой, лежавшей на столе. Та была грязной, но я не успела ее убрать.

— Я просто хочу попросить тебя дать ей время, — произнес Чарльз после паузы. Он старательно избегал моего взгляда, и я поняла, насколько ему все еще тяжело, хотя Джек умер уже десять месяцев назад. — Винни… Я знаю, как она вела себя с тобой после… в последнее время. Наверное, тебе было больно. Ведь вы близки уже много лет.

Я изо всех сил старалась сохранить неизменным выражение лица, но внутри меня все перевернулось, когда он упомянул о прошлом.

Чарльз знает? Она что, рассказала ему?

— Но ей сейчас так нелегко, — продолжил он, поднимая глаза. — Нам обоим досталось, но Винни… Она стала матерью без ребенка, и ей необходимо время, чтобы прийти в себя. Так что я хочу сказать: мне очень жаль, что она так поступила с тобой, и попросить тебя никуда не исчезать. Ради нее. Хотя тебе тоже, должно быть, было несладко.

Я хотела поблагодарить его за то, что он подумал об этом, горюя о своем сыне и оплакивая его, подумал о том, что жуткая трагедия повлияла и на меня. Я так часто говорила себе, что мои страдания ничто по сравнению с тем, что испытывают Винни и Чарльз, что его нынешнее признание было как бальзам на мою израненную душу.

— И еще я хотел тебя поздравить, — добавил он и криво улыбнулся. — А можно на нее взглянуть?

Я ответила, еще не успев толком понять, о чем он просит.

— Прости, но она спит так чутко, что просыпается от малейшего шума. Мне бы не хотелось ее беспокоить.

Не знаю, что на меня нашло, — Лайла могла спать под завывание полицейских сирен на улице, под шум стиральной машины, работающей в турборежиме, под рев взлетающего по соседству самолета.

Ты повела себя как эгоистка.

И тем не менее хорошо, что я среагировала так быстро. Я была рада видеть Чарльза и благодарна ему за его эмпатию. Но не хотела, чтобы он приближался к Лайле. Я все еще была слишком зла на Винни.

После этого он ушел, пообещав не пропадать, а когда Лайла проснулась, я все прижимала и прижимала ее к себе.

Не так давно я заметила, что всякий раз, когда испытываю благодарность к своей дочери за то ощущение благословения свыше, коего лишены Винни и Чарльз, и размышляю о том, как долго трагедии будут обходить нас стороной, это помогает мне немного отвлечься от горечи, которую я испытываю по отношению к своей преемнице.

Увидев ее на вечеринке, я поняла, что Мэгги остается все той же Мэгги, бестолковой и незлобливой, одевающейся в наряды, явно навеянные общением с блогерами, встреченными во время показов. Должна признать, выглядела она хорошо — ей удалось соблюсти баланс между холодной утонченностью и привлекательностью. Неудивительно, что Тим обратил на нее внимание — к моему удивлению он, помогая нам с Ником убраться после вечеринки, вдруг поинтересовался, является ли платье поверх джинсов «тем, что надо»?

— Только не спрашивай меня! — рассмеялась я. — Для меня сейчас существует только одна мода — на трико и кардиганы.

Гардероб, которым я пользовалась до беременности, казался мне таким же далеким, как связанный с ним образ жизни, и не только потому, что я боялась испачкать дизайнерские шелковые платья в картофельном пюре, но и потому, что подозревала (хотя и не решалась проверить), что большинство из них просто не налезут на все еще раздутый живот, округлившиеся бедра и задницу, ощутимо колышущуюся при ходьбе.

Выбирай, по поводу чего страдать, Марго. Ты можешь мучиться или из-за Винни, или из-за своего веса. На то и другое у тебя не хватит сил.

И так как я была не в состоянии избавиться от имени своей бывшей подруги, звучавшего у меня в голове как навязчивая песня, я решила на время забыть о диетах. Всегда толстею, когда нервничаю, как будто метафорическая тяжесть, давящая мне на плечи, каким-то образом отзывается и в весах. В школе благодаря Хелен происходило то же самое, а теперь мое тело кормящей матери, казалось, тщательно хранило все, чем я его кормила, как будто в ожидании голода или засухи.

На рождественской вечеринке я не могла не заметить, насколько стройной выглядела Мэгги. Тот тип стройности, что является результатом потребления слишком большого количества кофе, избытка адреналина и отсутствия нормального сна. Мне самой редко удавалось проспать восемь часов подряд, но эффект, который недосып производил на мой внешний вид, был совсем другим.

Я делала все, чтобы как-то изолировать тревогу, испытываемую от неизбежных сравнений меня с Мэгги на работе, но сейчас заместительница стала залезать и в мою личную жизнь.

— Мэгги такая смешная! — заявил Ник несколько недель назад, сидя на нижней ступеньке и расшнуровывая кроссовки. Он оставил нас с Лайлой дома, чтобы выпить с другом, — и неожиданно увидел на деревянной скамье в местном пабе Мэгги.

— А что она там делала? — резко спросила я у мужа.

Он посмотрел на меня с загадочной улыбкой и, подмигнув мне, ответил вопросом на вопрос:

— Сама как думаешь?

Конечно, я все всегда узнаю последней.

— Она остроумная, и у нее в запасе куча забавных историй. Жизнь так и бьет из нее ключом, правда? Теперь я понимаю, как классно вы проводили время в Исландии. — Ник улыбнулся, и его хорошо вылепленное лицо осветилось радостью за лучшего друга.

Нет никаких сомнений в том, что теперь мне придется дергаться не только по поводу стройности Мэгги, но и по поводу волнующих подробностей ее отношений с Тимом.

Раздражали ли меня эти отношения? Безусловно. Тим — лучший друг Ника. Вызывала ли во мне возмущение внезапная вездесущность Мэгги — если не во плоти, то практически во всех наших с Ником разговорах, не касавшихся Лайлы? Планы на уик-энд, поздний завтрак на четверых, приглашение их к себе на обед… Без сомнения, вызывала. И я признаю — как еще одну свою неудачу — то, что не смогла воспринимать новые отношения Тима с таким же энтузиазмом, с каким воспринял их Ник.

И вот я, та, кого никогда не называли душой чего-либо, сморгнула и механически произнесла:

— Да, Мэгги классная.

Неужели недостаточно того, что она сидит за моим столом на работе? Неужели она должна занять мое место и в пабе?

Когда мы с Ником только стали встречаться, Тим был приятным дополнением к нашей компании. Большинство вечеров мы проводили в пабах, болтая, играя в карты и наслаждаясь нашим схожим чувством юмора и тем, что все трое мыслим одинаково. Но с момента рождения Лайлы я ни разу не выходила с Ником и Тимом — мне казалось безумием платить кучу денег няньке, чтобы провести вечер еще менее продуктивно, чем уставившись в ящик, сидя на диване. А видеть Тима без Ника для меня не имело смысла; ведь между нами сразу же возникла бы неловкость, которой никогда не было, когда мы были втроем — он друг Ника, а не мой.

Вместо того чтобы найти новый способ проводить время, они нашли новую меня.

Я ощущала себя забытой и выброшенной из жизни. Замененной. То же самое ощутила, увидев в Инстаграме фото с работы — мой стол украшен шутливой демонстрацией всеобщей дружбы, которая для меня всегда была недоступна.

№ 1? А тогда на каком месте я? Вхожу ли хотя бы в первую десятку?

Первый раз, когда Ник пригласил Тима и Мэгги на обед, я провела вечер с приклеенной, как мне казалось, клоунской улыбкой на лице, натянув ее поверх хмурой гримасы. То, что я допоздна сижу с ними, поигрывая стаканом с водой, в то время как они пьют пиво, означало, что утром, когда на рассвете проснется Лайла, я буду уставшей. Ник, конечно, предложит помощь, но он же не может ее кормить — то есть в совместном бодрствовании нет особого смысла.

Пусть поваляется в постели.

Но и пойти спать, оставив их втроем, я не могла так же как не могла проигнорировать плач Лайлы или не просматривать страницу Мэгги в Инстаграме. Мне трудно было описать словами это чувство — зависть? ощущение опасности? или как это называется — синдром упущенной возможности? Я просто знала, что не стоит позволять женщине, занявшей мое место на работе, занимать его и в доме. Однажды, давным-давно, я оставила Винни с Хелен — и вон как получилось…

Мэгги сидела там, где обычно сидела я, когда у нас бывали гости, и засыпала моего мужа и Тима смешными историями о тех изысканных и стильных местах, в которых мне больше не было места, и о людях, которым мне нечего было сказать. Она, смеясь, рассказывала о новостях и событиях, о которых я знала слишком мало, чтобы участвовать в беседе.

Они обсуждали далекие страны, где происходили ужасные вещи, а я, давно не интересующаяся заголовками, могла только кивать в притворном возмущении. Они были гражданами мира, эти трое активных представителей человечества, занимавших места на моих только что перетянутых винтажных стульях в столовой. А для меня самым дальним местом, которое я в те дни посещала, стало кафе в двух кварталах от нашего дома. От того, что сидела, практически не принимая участие в беседе, я ощущала себя жалкой, но оставить их, сославшись на усталость и завтрашние дела, было еще хуже. Мэгги выглядела вполне готовой использовать мою слабину дома, как она воспользовалась ею на работе.

Неожиданно я почувствовала к Мэгги такую ненависть, что мне даже стало грустно. Способности заместительницы заводить друзей и очаровывать окружающих, обвинения Винни, ее возможная оценка и осуждение, превращались в моем сознании в доказательства моей собственной эгоистичности и ущербности характера. Гордость, самолюбование, невнимание — все это превращалось в постоянное чувство вины, и я таскала его за собой, как коляску Лайлы. Оно же напоминало мне о причинах, по которым меня никогда не выбирали, никогда не называли «№ 1», всегда держали на расстоянии. То есть обо всем, что привело к случившемуся в школе.

Я продолжала изучать жизнь Мэгги в Сети — новые завтраки, новые селфи, новые туфли… Смотрела и пересматривала видео Мэгги, танцующей вместе с Холли и Аммой перед стеной из голубых шаров на какой-то вечеринке, подобной тем, что я прекратила посещать, встретив Ника, потому как на них обычно полно офисного молодняка, вечно недовольного своей работой. В то время я уже была фешен-редактором в «От», и все, что мне хотелось, так это поуютнее устроиться на диване рядом с новым ухажером.

В самом начале Винни сходила со мной на парочку таких модных сборищ. Вместе мы придумывали костюмы, которые, на наш взгляд, должны были произвести впечатление: дешевый винтаж, застиранные обноски, древние футболки, разорванные в нескольких местах и модифицированные. Проходили мы по приглашениям, присланным на имя совсем других людей, руководства «От»: оно, я была в этом уверена, никогда их не использовало. Эти люди были старыми и ленивыми — у них имелись дети, или же какие-то другие немыслимые причины отказываться от десятков приглашений на интереснейшие мероприятия, доставлявшихся им прямо на стол.

Они были такими же, как я сейчас, — им, черт побери, просто не хотелось идти. Но и Винни права — я никогда не была на подобных мероприятиях своей.

Вернувшись к страничке Мэгги, я задержалась на фото, где она была в розовом варианте блестящего синего свитера, заказанного мной в Париже во время беременности. В нем я была на той вечеринке. Почувствовав некоторое раздражение, я ощутила и некое самодовольное превосходство: даже сейчас Мэгги старалась подражать мне. Чуть не закипела, когда увидела стилизованное фото обезжиренного латте в фаянсовой чашке рядом с полевыми цветами в молочной бутылке, поняла, что оно сделано в новой кофейне недалеко от нашего дома, и прочитала подпись: «В предместьях тоже делают неплохой кофе!».

Насмехаешься над моей жизнью, пытаясь при этом влезть в мою шкуру?

Однажды ночью, когда после кормления Лайла крепко заснула, включился экран телефона, лежавшего у меня на колене. Я заметила новый материал на странице «От» с фото блестящего розового свитера и заголовком: «Блеск не только для вечера!». И чуть не задохнулась от возмущения.

Не пойму, что злит меня больше — то, что она украла мою идею, или то, что она украла мою идею, высказанную мною в виде шутки?

Под материалом был всего один комментарий — никто никогда не комментирует материалы на официальной странице — под ником HelenKnows: «Да здравствует Мэгги Бичер! Будем надеяться, зануда Марго никогда не вернется».

Я попыталась выкинуть все это из головы.

В конце января закончилась первая половина моего декрета, и я уже была убита горем из-за того, что когда-нибудь мне придется расстаться с Лайлой. Время утекало как песок между пальцами, а Мэгги использовала его, чтобы укрепить свои позиции.

На следующий день я написала Мофф. Всего одну фразу: «Как дела?», как будто я прочищала горло на собрании, чтобы остальные не забыли о моем присутствии. И была раздавлена, когда через три дня получила ответ: «Все отлично! Не беспокойся о нас. Мэгги очень классная!»

Я бросила телефон на ковер в гостиной, рядом с тем местом, где лежала Лайла, и заплакала так громко и так горько, что дочь через какое-то время прекратила играть погремушками над головой и посмотрела на маму широко открытыми и обеспокоенными глазками.

— Со мной все в порядке, солнце мое, — всхлипнула я, крепко обнимая дочь, и уткнулась лицом в ее нежную младенческую кожу на шейке. И тут заметила на комоде новый номер «От», все еще запакованный.

Раньше я знала, что написано на каждой странице!

А сейчас даже не представляла, кто попал на обложку.

* * *

Мофф редко когда находила в толпе подчиненных, которых воспринимала как требующих муштры профанов, кого-то, кто, по ее мнению, оказывался достаточно привлекателен, чтобы удостоиться фото на обложке. Босс — откровенная бьюти-наци и не стыдится высочайших стандартов, сделавших журнал одним из самых престижных в мире моды.

После моих первых съемок в журнале Мофф ни с того ни с сего вдруг успокоила меня, сказав, что попросила сделать мои щеки более впалыми в фотошопе. А когда я увидела первые отпечатки, то заметила, что исчез также жирок под подбородком и на бедрах, а веки оказались слегка приподнятыми. Это свидетельствовало о том, что Мофф не рассматривала меня как кандидата на обложку, даже если б я сама имела наглость считать себя таковым.

Лицо, которое смотрело на читателя с глянца нынешнего номера, не было обычным загорелым лицом голливудской актрисы или физиономией очередной молодежной поп-звезды. Скажу больше — мне понадобилось несколько мгновений, чтобы узнать его и провести параллель между женщиной, всего неделю назад сидевшей за моим обеденным столом и кормившей Лайлу хлебной корочкой, и особой на фотографии с выставленным вперед бедром, приподнятыми бровями и бюстом, затянутым в тесную кольчугу из золотых колец — символом гламура, блеска, утонченности и жизненного успеха.

Звездой с обложки мечтает стать каждая…

«ОДИНОЧКИ РУЛЯТ! — гласил заголовок. — ПОЧЕМУ МНЕ НЕ НУЖЕН РЕБЕНОК, ЧТОБЫ НАСЛАЖДАТЬСЯ ЖИЗНЬЮ».

Неожиданно показалось, что я падаю в глубокую яму, образовавшуюся где-то внутри меня. Пульс стучал в висках, все вокруг расплывалось. Глаза наполнились слезами зависти и гнева. Если это не прямой выпад в мою сторону, то что же тогда? Ведь Мэгги прямым текстом сообщает мне, что победила: красивая, уверенная в себе, стройная, молодо выглядящая и, главное, бездетная, — то есть именно такая, какой и должен быть фешен-редактор. Такая, какой хотела видеть фешен-редактора Мофф. Именно те качества, что она искала в сотрудниках — ей не нужны были отвислые животы и мимические морщины, — и теперь Мофф стала покровительницей Мэгги, а не моей.

О своей волшебной работе Мэгги рассказала на самых престижных страницах номера. Любви во мне теперь стало больше, чем когда-либо в жизни — ведь часы, проведенные с Лайлой, были самыми счастливыми и умиротворяющими, — но зато вне работы я напрочь перестала понимать, кто я. Большую часть времени я ощущала себя единым целым с моей деткой, только что появившейся на свет и чрезвычайно ранимой.

Я вспоминала, как когда-то втискивалась в поезд во время часа пик, как, двигая локтями, пробиралась на свое место в первом ряду на модных показах и не могла поверить в то, что прошлая я как-то связана с нынешней, не говоря уже о том, что обе они носят одно и то же тело. Впрочем, и тело сильно отличалось от того, прошлого, — потяжелело и округлилось на бедрах и животе, а покрытые венами отвисшие груди лежали на грудной клетке, вместо того чтобы задорно торчать.

Совсем не девушка с обложки, да и вообще на молодую женщину не тяну.

Я подолгу изучала свое лицо в зеркале в ванной комнате. Красные мешки под глазами, лопнувшие сосуды вдоль носа, красные пятна на каждой щеке. Я была нездорова и устала, а внутренние переживания повлияли на внешний вид. Выглядела ужасно — как последний лузер. Неудивительно, что победила Мэгги.

— Победила в чем? — спросил Ник, когда я показала ему обложку. — Ее лицо действительно поместили на обложке, и это будет большим подспорьем в карьере после того, как перестанет работать на постоянке.

— Но ведь она копает под меня! — завопила я. — Копает под меня, потому что у меня ребенок, я не одинока и растеряла былое великолепие…

— Я, например, очень рад, что ты не одинока. — Муж притянул меня поближе и поцеловал тем долгим поцелуем, который в былые времена возбудил бы меня, а сейчас только вызвал раздражение. — Прочитала сам материал? Мне он вовсе не показался подкопом. Она практически не упоминает детей. И вообще речь идет о том, что одинокая — вовсе не значит грустная. Так, по крайней мере, объяснил мне Тим.

— Ты знал об этом? — Я не могла поверить, что Ник ничего мне не сказал. И тут вспомнила сообщение Винни: «Могла бы предупредить». Неужели она чувствовала себя так же? Как будто чужое счастье перепахало душу?

— Послушай, она рассказала ему об этом какое-то время назад, потому что сам материал был написан еще до того, как они встретились, а теперь она вроде как больше не одинока. Об обложке я ничего не знал. А тебе разве не легче от того, что она, вся из себя такая одинокая и великолепная, в действительности трахается с мужиком, для которого последний писк моды — велосипедные шорты?

Я слегка улыбнулась. Ник прав — опять среагировала слишком остро. Как мои кошмары о Винни и ее несчастном умершем ребенке достигали своего апогея во тьме ночи и исчезали днем, выглядя слишком нелепыми, так и паника, и волнение по поводу Мэгги, появлявшиеся у меня после долгих часов, проведенных наедине с Лайлой, исчезали, как только я заговаривала о них вслух. А уж когда Ник был рядом, они превращались просто в ничто, хотя и казались мне наедине с собой такими неотвратимыми, смертельными и ужасными…

— Понимаю, почему ты психуешь по поводу Мэгги, — продолжил Ник, поглаживая мои волосы, — но почему бы тебе не попытаться хоть какое-то время воспринимать ее такой, какая она есть, не полюбить ее как личность, а не ненавидеть саму мысль о ней? Она ведь даже предложила посидеть с Лайлой, чтобы у тебя появилось хоть какое-то свободное время, — так почему бы не разрешить ей это? Лайлу она обожает, а та отвечает ей взаимностью.

Я должна была признать, что он прав. На позднем завтраке в один из уик-эндов Лайла весело ворковала на коленях у Мэгги, а я, сцепив под столом руки, смотрела на женщину с моей прической, одетую в мой блестящий свитер и пользующуюся моей посудой, моими столовыми приборами — и вот теперь развлекающую моего ребенка…

Эта женщина пыталась лишить меня моей жизни, как мне казалось, все больше и больше, но при этом я не могла отрицать, что всякий раз, находясь у нее на руках, Лайла испытывает неподдельное счастье. И, как ни странно, это вызывало у меня гораздо меньше возмущения, чем любые другие действия Мэгги, потому что Лайла всегда так искренне радовалась ее приходу, что эта ничем не омраченная радость успешно справлялась с той подозрительностью и глупой эгоистичной паранойей, что уже давно преобладала в настроениях ее мамы.

Может, младенцы действительно видят истинное лицо человека, а не те наслоения, под которыми оно обычно прячется?

Ник прав. Он всегда прав. Мои демоны — порождения моих снов; воспоминания о тошнотворном погружении в них и горе по поводу злобы, которую Винни испытывала ко мне, превращали практически каждую мою ночь в один сплошной кошмар. И это настолько выматывало меня, что я не смогла разобраться, что Мэгги с ними никак не связана, а мое отношение к ней — это еще один симптом тревожности. Лечение очень простое — радоваться, что Мэгги существует, относиться к ней исключительно позитивно, обниматься с ней и подавлять дурные чувства. Все это было вполне мне по силам.

Сдерживать реакции я училась на целой куче поклонников Мэгги, появившихся в Сети, как только номер журнала со «звездой» на обложке был доставлен моим коллегам и знакомым по индустрии моды. Их комментарии потоком хлынули на страничку Мэгги в Фейсбуке и были полны восклицаний о том, как классно она выглядит и как интересен размещенный материал. Почти все в офисе репостили фото, сопровождая его восклицательными знаками и изображениями сердечек и огня.

Когда обложка стала вирусной (Мофф, должно быть, была на седьмом небе от счастья), Мэгги стали приглашать на женские радио- и телешоу, чтобы обсудить с ней образ жизни, который — я это знала точно из-за ее связи с Тимом — она больше не вела.

А я могла бы здорово ей напакостить, если б напела кому-нибудь об этом…

Но много лет назад я хорошо запомнила, что не стоит пытаться обернуть поступки других людей против них самих. Если вы решили кого-то запятнать, то в грязи окажетесь вы, а не он. Правда, ощущение несправедливости происходящего и раздражение никуда не делись, так что я старалась как можно меньше об этом думать.

Иногда это удавалось легко, иногда с трудом.

@HelenKnows: Отлично выглядит на обложке @itsmaggiebetches. Интересно, а как чувствует себя @hautemargot в роли мамаши?

Написано с целью уколоть побольнее. И достигло цели.

— Подожди минутку, — запротестовал Ник, когда я ткнула свой телефон ему под нос сразу же после того, как он вечером переступил порог. — Ты же не знаешь наверняка, что это она. И вообще, как-то странно — троллить лучшую подругу, до конца не оправившись от такого горя… — Он расстегнул пальто и обнял меня.

— Именно этим и занимаются люди, не до конца оправившиеся от горя. Когда тебя мучает тот факт, что твоя подруга родила практически сразу же после того, как твой малыш у… — Я не могла заставить себя произнести слово «умер».

— А кроме того, у тебя ведь нет знакомых по имени Хелен, — пробормотал Ник мне прямо в волосы.

Больше нет…

И опять я была вынуждена признать, что Ник прав. И то, что я сейчас не работаю в журнале, и то, что у меня родилась Лайла, было известно в соцсетях всем желающим. Ситуация, в которой мы оказались с Мэгги — словно сидели на качелях, и одна могла подняться только тогда, когда опускалась другая, — достаточно банальна для случаев ухода с работы ради рождения ребенка. Тот, кто стоял за троллингом, — человек проницательный и злобный, но он не имеет никакого доступа к моему внутреннему миру или самым темным страхам.

И почему я тебя еще не заблокировала?

В выпадающем меню я нажала на опцию вечной блокировки любой желчи от @HelenKnows в мой адрес. А потом написала Мэгги. Поздравила свою соперницу, а когда та в следующий раз пришла к нам на ужин с Тимом (теперь это случалось не реже двух раз в месяц), подняла за нее бокал с водой (они пили красное вино).

Я твердила себе: «Как хорошо, когда есть компания», — и иногда так и было. Но я часто выпадала из общения. Мэгги, казалось, уже совсем освоилась в моем доме — она двигалась на кухне с уверенностью соседки по комнате или арендатора и, доставая из ящиков необходимые вещи, накрывала стол, а я наблюдала за ней от двери.

Она просто пытается помочь. Но тогда почему мне хочется расколотить все эти бокалы, которые она расставила перед всеми, кроме меня?

Однажды вечером я застала Мэгги на кухне — она вписывала в календарь их с Тимом имена.

— Воскресный ланч в следующем месяце, — сказала она и улыбнулась, заметив мое слегка ошеломленное выражение лица.

И тем не менее я поймала Мэгги на слове, и она подтвердила свое согласие присмотреть за Лайлой с тем, чтобы провести вторую половину дня, отключившись от домашних забот. Записалась на немного странные, но дорогие и эффективные тренировки по фитнесу с использованием велотренажеров, на которые когда-то ходила, и извлекла на свет божий тренировочный костюм, способный скрыть нынешние жировые отложения. И, как ни удивительно, почувствовала облегчение и стала с нетерпением ждать момента, когда останусь одна впервые с дня рождения Лайлы. Или со времени беременности, если уж быть до конца точной. Остатки вины за то, что я недостаточно дорожу Лайлой, исчезли, когда я поняла, что ожидание тренировки делает меня счастливее, спокойнее и заставляет еще больше внимания уделять дочери. Негромко напевая под нос, я сфотографировала свою девочку, играющую в лучах солнца на узорчатом одеяле. Улыбка, чем-то напоминающая улыбку тыквы на Хеллоуин, разделила надвое круглую физиономию и обнажила беззубые десны, а золотистые локоны волос торчали в разные стороны. Фото я разместила в Инстаграме, сопроводив его вереницей розовых сердечек.

Я как раз возилась на кухне, пока Лайла спала, когда двойной сигнал телефона сообщил о комментарии. Я машинально ввела пароль, прежде чем посмотрела, от кого он. А когда увидела, все внутри меня перевернулось, и я прислонилась к буфету, не отрывая глаз от экрана.

@HelenKnows: Еще одна эгоистичная свежеиспеченная мамаша? Ты не та, кто сможет вырастить ребенка.

Я вздрогнула как от удара током, и в этот момент телефон прогудел еще раз — новое сообщение:

@HelenKnows. Я знаю, что произошло, Марго. Я знаю, что ты сделала.

12

Мэгги

Вновь встретившись с Марго, Мэгги испытала настоящий шок. Когда та открыла дверь и пригласила войти в дом, у нее было совсем другое лицо. Несмотря на неизбежные для всех только что родивших матерей мешки под глазами, оно светилось энергией, которой не наблюдалось в предыдущий период постоянной мрачности. Сначала Мэгги не могла этого объяснить, а потом все встало на свои места — Марго была явно возбуждена и чем-то взволнована.

Глаза светились, а движения были быстрыми и точными, когда она показывала Мэгги всякие мелочи, которые ей могли понадобиться, когда она останется с Лайлой наедине. А еще Марго сообщила, что оставила расписание кормления и сна малышки. Странно, но сейчас хозяйка дома больше походила на ту женщину из прошлого, с которой Мэгги познакомилась в Исландии, — печальные глаза и отстраненность куда-то исчезли. Возможно, это покажется удивительным — ведь Марго говорила об абсолютно домашних вещах: как приготовить кашку для Лайлы, какие крекеры крошка любит больше всего, — но в глазах Мэгги она опять стала профессионалом. И девушка поймала себя на том, что ждет от Марго презентации в «Пауэрпойнт».

Когда та спросила, все ли понятно, Мэгги внезапно пришло в голову, что все это напоминает те несколько дней в офисе, которые они провели вместе перед окончательной передачей дел. Тогда Марго если и не полностью подавляла свою будущую «замену», то, без сомнения, знала гораздо больше ее. И теперь она снова этим наслаждалась.

Мэгги на мгновение ощетинилась, но потом вспомнила, что пришла оказать услугу.

Она бы солгала, если б сказала, что не чувствует вины за последнюю встречу. Они с Тимом пришли на обед как раз после выхода последнего номера. Мэгги собиралась заранее рассказать Марго о материалах номера, но, честное слово, закрутилась и забыла. Своевременный приступ амнезии, потому что она хорошо представляла себе, как нелепо все это будет выглядеть, как бы сглаживая впечатление: «Кстати, Марго, в следующем месяце я буду на обложке журнала, где ты работала…» Или: «Марго, а ты никогда не была на обложке журнала? Нет? А вот я буду…»

Мэгги испытывала некоторое возбуждение — ведь ей удалось достигнуть того, чего не удалось предшественнице. Тем не менее любая попытка сообщить об этом выглядела бы как упрек или хвастовство. Поэтому она отложила в сторону телефон, решив попробовать еще раз позже, а потом так и не вернулась к этому вопросу. А когда вечером увидела Марго, поняла, насколько молчание должно было ранить ее.

«Надо было предупредить», — подумала она.

— Привет, Мэгги, — сказала тогда Марго, спускаясь в столовую после того, как уложила Лайлу в кровать. Тим выпивал вместе с Ником, а Мэгги накрывала на стол. Марго расправила на своем некогда беременном животе слегка заляпанную серую футболку. Живот стал гораздо меньше, но не исчез окончательно. Мэгги подумала, что это можно назвать «пограничным состоянием» или чем-то вроде этого. Она знала, что все свежеиспеченные, да и не только, мамочки сознательно или бессознательно постоянно думают о нем.

— На обложке ты выглядишь восхитительно. — Улыбка Марго ни секунды не играла на губах, не говоря уже о глазах или щеках. Более того, глаза стали слегка влажными — возможно, от усталости. — Поздравляю! Теперь ты новая звезда «От».

Она наклонилась над столом, взяла бокал с водой, налитый Мэгги, и протянула его, чтобы чокнуться. Когда бокалы соприкоснулись и женщины посмотрели друг другу в глаза, Мэгги увидела, сколько усилий потребовалось бывшему фешен-редактору, чтобы высказать восхищение своей «замене».

— Спасибо, Марго, я… — Она изо всех сил старалась сдержаться и не попросить прощения. Она не знала, откуда вообще возникло это желание извиниться, а также за что она собирается просить прощения, но сама Марго при этом напоминала ей святую мученицу. Мэгги обиженно подумала, что одного этого ее вида было бы достаточно, чтобы человек почувствовал себя плохо за то, что ему хорошо.

Новой звезде вдруг захотелось рассказать своей предшественнице о том, что она почувствовала, когда узнала, что фото поместят на обложку. Мысленно Мэгги уже называла журнал «мой».

Возможно, придется расстаться с работой, но этот номер у меня никто не отнимет.

Когда Мофф сказала ей, она с трудом поверила. Мэгги как раз проходила мимо кабинета главного редактора, направляясь к принтеру, когда палец с наманикюренным ногтем коричневого цвета поманил ее в угловой офис. Лак всегда был одного и того же оттенка и от одного и того же производителя — Холли сказала, что он называется «шоколадный лабрадор»[25].

— Я насчет вашей статьи, — сказала Мофф, глядя на экран компьютера и отвечая на письмо. Ее послания редко бывали длиннее нескольких фраз — обычно короткие мнения или приказы. — Меня подвел агент Сары Мара, — продолжила она. Сара Мара — кинозвезда, чей портрет должен был появиться на обложке номера со статьей Мэгги. Светловолосая амазонка, снимающаяся в основном в фильмах по комиксам. Обычно их потребляла женская аудитория, но и мужчины от них не отказывались. — Не сможет приехать на фотосессию, а искать кого-то другого у нас нет времени. Вот так. Вместо нее поместим вас.

Вначале Мэгги решила, что это какая-то нелепая проверка. Она еще не забыла восторга Мофф по поводу оговорки во время собеседования. Для этой женщины ранить чье-то эго было наслаждением, и вот как раз сейчас у нее прекрасная возможность разыграть нового фешен-редактора. Но высокая стройная женщина по другую сторону стола казалась абсолютно серьезной.

— Конечно, придется кое-что исправить в статье. Это все очень мило, когда вы пишете, что одиноки и счастливы, бла-бла-бла, но необходимо, чтобы вы были счастливее всех остальных. Это должен быть манифест. Или боевой клич.

И только увидев сигнальный экземпляр, Мэгги поняла, что имела в виду Мофф. Она свела все к войне кланов — Мэгги против самок. Вначале Бичер почувствовала тошноту — ведь теперь, после встречи с Тимом, она как раз нацелилась присоединиться к компании своих противниц. Ну да, она уже думала о том, как завести от него детей, и не собиралась этого отрицать.

Чтобы не думать об этом, надо обладать нечеловеческой силой воли — попробуйте в возрасте чуть за тридцать встретить мужчину мечты… В каждой вашей фразе наверняка будет звучать немой вопрос: «Как думаешь, ты когда-нибудь захочешь, чтобы у нас были дети?» Честное слово, для тех, кому больше двадцати семи, должно существовать правило: «На первом свидании оба обязаны выпить сыворотку правды вместо совиньона, чтобы убедиться, что говорят на одном языке».

Мэгги никогда не отрицала, что мечтает обо всей этой мишуре: о белом платье (хотя оно может быть и серебристого цвета), о доме, о детях. Просто с тех пор, когда она еще верила, что рано или поздно это у нее будет, прошло столько времени, что Мэгги заставила себя выкинуть мечты из головы. А теперь ей казалось, что они снова стали навязчивой идеей, особенно потому, что она так много времени проводила с Марго и Ником, а те каждый разговор начинали или с Лайлы, или с того, что девочке необходимо.

И при этом Мэгги не переставала интересоваться работой — более того, подобные мысли заставляли ее работать еще усерднее. Как, в конце концов, она сможет содержать ребенка, если ее выпихнуть обратно на фрилансные хлеба, когда Марго вернется и займет свое место?

Мэгги сказала себе, что она должна сделать так, чтобы этого никогда не произошло.

Трудно было думать о будущем, когда ей приходилось экономить каждый пенни. А заняв место Марго, она не-ожиданно получила возможность наслаждаться долгосрочным планированием. Так что история с обложкой была еще одним шансом доказать Мофф, что она будет нужна боссу и после возвращения Марго.

Возможно ли, что главная имела в виду именно Марго, когда говорила о том, что дети не нужны? Скорее всего — нет. Мофф редко думала о чем-то, помимо поднятия тиражей за счет задевающих за живое хитовых историй.

Мэгги собиралась объяснить Марго, что вовсе не хотела, чтобы все получилось именно так, что она не писала статью, думая о них двоих, — но признаться в этом означало согласиться с тем, что все сложности их отношений должны вот-вот выйти на поверхность. Поэтому Мэгги ничего не сказала.

Если б она была честна сама с собой, то призналась бы, что с трудом узнала женщину, смотревшую на нее с обложки последнего номера «От». Более того, в последнее время Мэгги вообще мало что узнавала в себе. Светлые волосы, резко очерченные скулы, ломящийся от одежды гардероб, бойфренд, уик-энды в южном Лондоне и размышления о том, когда Тим предложит ей перебраться к нему…

«Наверное, не скоро, если только ты намеренно не проведешь несколько ночей в одиночестве в своей квартире в Кэмдене», — сказала она себе.

В ту пятницу Мэгги осталась ночевать у Тима, чтобы с утра быть у Марго, пока Тим и Ник наслаждаются футбольным матчем. Она уже много раз предлагала Марго взять Лайлу на вторую половину дня, но та не спешила принимать ее предложение.

Когда Мэгги впервые предложила подменить ее, чтобы она могла потратить время на себя любимую, Марго улыбнулась и вежливо поблагодарила. И больше не возвращалась к этому вопросу. Мэгги подумала, что, наверное, это не так просто, отдать ребенка кому-то — все равно что отдать работу, — но между ней и Лайлой возникла такая связь, что Марго должна была понимать: беспокоиться не о чем.

Так что Мэгги продолжала предлагать свою помощь, а Марго продолжала держать ее на дистанции — и чем упрямее была, тем больше Мэгги хотела дать уставшей мамочке время для отдыха. Она уже замещала Марго на одной работе, так почему бы не сделать этого и на другой?

Именно об этом она в шутливой форме сообщила, наконец, Нику. Инстинктивно Мэгги чувствовала, что ей необходимо перетянуть на свою сторону мужа Марго, с тем чтобы он был за нее вместе с лучшим другом в тот момент, когда настанет время жене возвращаться на работу. Она поняла: Ник — ключевая фигура в двух ее главных проектах. Поэтому и предложила ему однажды вечером в пабе: «А не освободить ли Марго на какое-то время, пусть посвятит его только себе?» — и тут же заметила, что Ник благодарен за это предложение. Он ни за что не сказал бы, что ему трудно с женой — для этого был слишком ей предан, — но все его слова и поступки говорили: сейчас Марго уделяет ребенку гораздо больше внимания, чем их отношениям.

Он сам, добровольно, рассказал, что Марго немного нервничает, и Мэгги постаралась отогнать прочь мысль, что в этом есть и ее вина. Она напомнила себе, что сейчас ее собственная жизнь начала как-то устраиваться.

До душевного состояния Марго мне нет дела. Мое дело — выполнять ее работу. По крайней мере, пока.

— А как дела в офисе? — спросила Марго, натягивая сшитое на заказ пальто из верблюжьей шерсти поверх свитера и джинсов, и в последний раз обнимая малышку.

— Вечная гонка в поисках новых идей, — рассмеялась Мэгги, пожимая плечами и тряся погремушкой перед Лайлой, лежавшей на подушке, куда положила ее мама. — Девочки с нетерпением ждут фотоотчет о том, как я провела день с этой деткой.

Услышав это, Марго натянуто улыбнулась и взяла ключи с тумбочки в холле.

Мэгги продолжила играть с Лайлой на ковре в гостиной, когда Марго наконец ушла. Она не захотела привлекать лишнее внимание к своему уходу на тот случай, если девочка расплачется, поэтому просто взяла сумку со спортивной одеждой и закрыла за собой дверь.

— Ну, Лайла, и чем же мы с тобой займемся? — спросила Мэгги. Малышка загулила и запихнула в рот синий деревянный кубик — ее напоминающие розовый бутон влажные губки с улыбкой обхватили его, и сердце няньки мгновенно растаяло.

* * *

До этого Мэгги никогда не присматривала за детьми, то есть не делала этого один на один, да и возраст детей раньше был таков, что она вполне могла расслабиться перед телевизором. Так что устала она уже через полчаса. Нет, не устала — это не совсем то. Ей стало невероятно скучно. Через полчаса она уже умирала от скуки. Как, черт побери, Марго выдерживает целый день?

И здесь не было вины Лайлы — она была просто прелесть. Эти ее разлетающиеся светлые волосики, торчащие в разные стороны как наэлектризованные, как будто она засунула пальчик в электрическую розетку; эти ее невинные голубые глазки; этот кончик носа, который смешно морщился, когда она смеялась, то есть довольно часто… Нет, Лайла определенно была очаровательной крошкой. Все дело в монотонности, с которой Мэгги надо было подавать ей ее игрушки, и в том слащавом тоне, с которым она произносила свои монологи. Вот от этого и устала.

Спустя час или около того Мэгги решила усадить ребенка в коляску и прогуляться до ближайшего кафе. Хотя в субботу в нем должно было быть много людей, к детям там относились с любовью. А где в этом районе иначе?

Они пошли длинной дорогой, мимо викторианского кладбища, о котором ей рассказывал Тим. Стояла февральская оттепель, и Мэгги заметила у подножия надгробий нерастаявшие островки снега и пробивающиеся побеги крокусов на зеленеющих лужайках.

Лайла болтала на языке, понятном только ей, а Мэгги пыталась представить себе, как Марго проводит свои дни, толкая перед собой коляску с этим драгоценным грузом, ни на минуту не спуская глаз, и в то же время имея практически неограниченное время для размышлений. Что Марго думает о Нике? Или о ней? Мэгги знала, что она просматривает ее фото в Инстаграме.

Этот факт каждый раз заставлял ее слегка задуматься, но она продолжала их выкладывать. Когда наступал момент нажать кнопку размещения поста, у нее каждый раз появлялись железобетонные причины — помимо желания куснуть Марго — выложить любую ерунду, будь то фото обуви, или отрывок из статьи, или букет пионов, присланных поклонником. «Все это моменты моей жизни, — убеждала себя Мэгги, — а вовсе не попытка комментировать жизнь Марго — в конце концов, все сейчас сидят в соцсетях, и в этом нет ничего личного, разве не так?»

Мэгги раздумывала о том, как прогуливается здесь на свежем воздухе ее предшественница, в то время как сама она сидит за столом — о котором уже не думает, как о столе Марго, — с утра до вечера, горбатясь на Мофф. У декретного отпуска явно есть преимущества.

Ее работа сама по себе не была утомительной, но Мэгги от нее уставала, особенно теперь, когда проводила так много времени с Тимом. Ей не удавалось уходить пораньше, как это случалось ранее, она часто не спала в собственной квартире и перестала контролировать происходящее в офисе.

Неожиданно Мэгги почувствовала зависть. Зависть к размеренной жизни Марго, к уюту, к уверенности в себе и своем социальном статусе. Мэгги решила, что после свадьбы жизнь становится значительно менее изматывающей. В конце концов, к тому времени масса вещей уже становятся на свои места. И никто не ждет от вас, что вы будете жонглировать ими, как делали это, прежде чем остепенились.

Теперь в самых разных холщовых сумках, украшенных дизайнерскими логотипами и одолженных в шкафу для модных аксессуаров, ей приходилось таскать с собой запасные трусы, туфли и косметичку с набором туалетных принадлежностей, характерных для гостиниц, — все это было ярким свидетельством полной неразберихи в ее сознании. И в то же время сумка Марго, висевшая на коляске Лайлы, с аккуратно уложенными подгузниками, салфетками, сменой детской одежды, панамкой от солнца и бутылочкой детского парацетамола говорила о сознании ничем не замутненном и уравновешенном.

«Или о сознании психопата», — подумала Мэгги, подавив улыбку.

К тому времени, когда они добрались до кафе, полуденное солнце уже опустилось за крыши домов, а вместе с ним опустилась и температура воздуха. За затуманенными окнами зажглись лампы — они светили им так же, как окна мотелей светят дальнобойщикам, проезжающим мимо таинственных торфяников. Нельзя сказать, что они с Лайлой сильно устали от прогулки, но малышка с нетерпением ждала возможности оказаться на людях, а нянька была не прочь присесть.

Мэгги нашла круглый маленький столик недалеко от стойки и припарковала возле него коляску — девочке она дала одно из рисовых печений, положенных Марго, чтобы развлечь малышку, пока сама она будет делать заказ. Стоя в очереди, Мэгги гримасничала, время от времени приседала и шевелила пальцами, чтобы развлечь розовощекое дитя. Хотя Лайлу, казалось, больше интересовало печенье.

Мэгги сделала заказ девушке, стоявшей за стойкой, а потом вернулась к столу. Отстегнув колясочные ремни, она усадила девочку на высокий деревянный стул. За ними внимательно следила женщина за соседним столиком, отложив в сторону книгу.

— Какой красивый ребенок, — заметила она.

Хотя лицо незнакомки выглядело моложавым, на нем были заметны следы прожитых лет, а вьющиеся рыжеватые волосы она убрала в неаккуратный пучок на затылке. Минимальное количество косметики на лице делало его только моложе. Макияж покрывал чистую кожу, и при этом создавалось впечатление, что наносили его неумело, но с большим энтузиазмом — как будто женщина не ожидала, что окажется сегодня на людях.

Теперь, когда незнакомые люди все реже и реже обращаются друг к другу за спичками или зажигалкой, дети стали практически единственной темой для разговоров. И обычно Мэгги приходилось говорить комплименты чужим детям — а сейчас, когда комплименты говорились ей, она вдруг поняла, что машинально реагирует на них благодарной улыбкой и смущенным почесыванием носа — то есть универсальными жестами, означающими и «спасибо вам большое», и «кто бы сомневался». Лайла действительно была красивым ребенком.

Женщина улыбнулась в ответ.

Услышав, что заказ готов, Мэгги отошла к стойке, прервав мимолетное общение.

«И сколько раз в день приходится выслушивать подобное, когда у тебя маленький ребенок?» — подумала она.

Перед ней распахнулось окно в стихийное сообщество мамочек, одно из напоминающих племенные невиртуальные объединения, что еще сохранились в эпоху соц-сетей. А с другой стороны, разве может перевесить одна улыбка в кафе бессонную ночь, проведенную с плачущим ребенком? Может, соцсети не так уж и плохи?

На мгновение официантка заколебалась, перепутав травяной чай с другим заказом. Все это продолжалось не более пары минут, но Мэгги неожиданно занервничала. Ей не стоит поворачиваться к Лайле спиной больше чем на несколько секунд.

Ложная тревога — когда Мэгги с колотящимся сердцем и с тарелкой и чашкой в руках обернулась, она увидела, что женщина строит Лайле рожицы, то прячась, то вновь появляясь из-за меню. Мэгги еще раз улыбнулась ей, и женщина ответила на ее улыбку, прежде чем вернуться к своей книге.

Лайла грызла рисовое печенье, ворковала и играла с салфеткой, пока Мэгги пила чай и ела морковный пирог. И это все, что должен знать и уметь родитель? Спустя минут десять, когда она собрала на кончик пальца последние крошки, Лайла стала проявлять беспокойство. Проверив телефон, Мэгги увидела, что ей пришло новое сообщение. Несколько мгновений назад Марго сообщила ей, что уже вернулась домой.

Десять минут спустя дитя и нянька появились в проеме серой входной двери и вошли из голубых сумерек в желтый свет лампы. И с той же скоростью, с какой они выходили из тени, на лицо матери, сжавшей дочь в объятьях, набежала тень счастливой улыбки. Лайла от воссоединения радостно замычала. Мэгги почувствовала, как защипало в глазах. Как же сильна связь между ними, как же они наслаждаются обществом друг друга! Неужели когда-нибудь кто-нибудь будет испытывать к ней такие же чувства?

Когда Мэгги собралась уходить, Марго подбрасывала Лайлу в воздух, а малышка захлебывалась от смеха. Перед уходом нянька заглянула в уборную на втором этаже. Моя руки, посмотрела на себя в зеркале. Она отказалась от ярко-красной помады — не полностью, но уж точно по выходным дням — и сейчас без нее выглядела не такой агрессивной. Бюст теперь тоже старалась не выпячивать.

Воспользовавшись моментом, Мэгги сделала макияж поярче. Она собиралась вернуться к Тиму, и, хотя тот не возражал, а может, даже не замечал, когда макияж не был абсолютно свежим, все-таки их отношения находились на такой ранней стадии, когда ей самой это было неприятно. Подкрашиваясь и припудриваясь, Мэгги рассматривала деревянные полки над ванной, где детские игрушки стояли в один ряд с дорогими плоскими и круглыми баночками и изысканно безликими коричневыми склянками. В них она узнала образцы со стойки с косметикой, куда в редакции выкладывали те, в коих больше не было нужды.

Естественно, Марго не таскала образцы со стойки, как остальные, — благодаря занимаемому положению она могла напрямую общаться с бьюти-редактором, а значит, имела право первой ночи на все поступавшие образцы. Мэгги тоже пыталась наладить подобные отношения, но Трина отнеслась к ее попыткам с подчеркнутой холодностью.

Для женщин, имеющих детей, человек, замещающий кого-то на время декретного отпуска, — просто «другая женщина», и Трина относилась к ней соответственно. А вот ее помощница, напротив, снабжала Мэгги крохами с барского стола, и та с гордостью расставляла их на полке в своей ванной комнате, пусть им и приходилось соседствовать с «Клерасилом» Кэт. Могла ли Марго игнорировать все эти волшебные и дорогущие мази только потому, что ей казалось, что ее старый добрый заурядный увлажнитель лучше подходит для кожи? Скорее всего, нет — ее кожа всегда выглядела дорого, по крайней мере раньше.

Мэгги убрала свою косметику, вышла на лестничную площадку и прошла мимо открытой двери в спальню Марго и Ника. Темная комната производила впечатление уютного гнездышка. С высоты лестницы она увидела Марго, стоявшую у ее начала, с Лайлой, прижатой к бедру.

По ее позе Бичер сразу же поняла, что что-то произошло — плечи Марго сгорбились, и она согнулась как старуха. Правой рукой прикрывала живот, как будто ее ударили, а ребенок прижимался к ней всем телом.

Но вздрогнуть Мэгги заставило лицо совершенно чужой женщины, смотревшее на нее снизу вверх. Рот, казалось, распахнулся в немом крике. Белки напряженных пронизывающих глаз превратились в глубокие, темные озера, брови над ними выгнулись таким образом, что все лицо словно обвисло в гримасе непереносимой боли.

Женщина дышала тяжело и с присвистом.

Марго превратилась в столетнюю старуху. Она выглядела так, будто ее кто-то преследовал. Нет, не так — будто на нее охотились.

13

Марго

«Сегодня встреча с новенькой».

В былые времена такое сообщение было бы абсолютно нормальным. Я имею в виду то время, когда я, полностью довольная собой, проживала со своей молодой семьей в этом, чем-то напоминающем деревенский, мирке, где дружеские связи переплетались между собой, как ветви деревьев. Теперь же эти ветви превратились в концентрические круги, которые, сжимаясь, выдавливали из меня последние капли воздуха.

Я знаю, что ты сделала.

То, что старейшая подруга могла довести меня до такого ужаса, просто абсурдно, нереально, но пустота в желудке превратилась в тревогу, перешедшую в тошноту. Слишком свежи воспоминания.

Уже давно я так не боялась тебя, Винни…

Прежде чем я смогла разобраться в том, каким образом Винни — молчащая, ожесточенная, скорбящая Винни, с которой я в последний раз общалась еще до того, как умер Джек, и которая не выходила на связь после того рокового сообщения, — смогла прислать мне свое фото рядом с жизнерадостно воркующей Лайлой, на верхней площадке лестницы появилась Мэгги. Угол, под которым я на нее смотрела, искажал ее ноги и торс, так что видела я только испуганное и обеспокоенное лицо.

Мэгги. Какое отношение она имеет ко всему этому?

Я ведь не хотела передавать свое дитя в руки женщины, на которую уже давно была обижена. Мэгги постепенно, обманом, смогла настолько глубоко проникнуть в мою жизнь, как профессиональную, так и частную, что иногда мне с трудом удавалось избавиться от ее присутствия. Но разве я не сказала сама себе, что слишком болезненно все это переживаю? Что отказать Мэгги — значит смертельно обидеть ее?

Ник много времени и сил потратил на то, чтобы объяснить мне, где я ошибаюсь в своей теории о том, что цель Мэгги — узурпировать мою личную жизнь. Наконец я согласилась: он идет с Тимом на футбол, а я оставляю Лайлу с Мэгги. Теперь же я никак не могла понять, как можно было доверить Лайлу женщине, которая мне одновременно нравилась и вызывала у меня страх, и сделать это только для того, чтобы не выглядеть невежливой. Мне вдруг стало казаться, что это характеризует мое отношение к Лайле. Я не могла понять, почему Ник поставил желание Мэгги выше моих материнских инстинктов и выше безопасности нашей дочери.

И вот теперь это… Уже не в первый раз я испытала неприятное и жутковатое ощущение, что меня внимательно изучают. Чуть не задохнулась, поняв, что согнулась в три погибели, как будто кто-то ударил меня в живот. Появление фото физически ранило меня.

— Где вы были? — рявкнула я. — Куда ты ее водила? С кем вы проводили время?

Голос у меня стал как наждачная бумага и напоминал голоса злодеев из мультфильмов. Я выдавила смешок. Не хотелось, чтобы Мэгги знала, насколько я расстроилась.

Хотя этого, пожалуй, уже не скроешь…

— Марго, с тобой все в порядке? — Мэгги стала спускаться по лестнице; ее взгляд, полный тревоги, перебегал с моего белого как мел лица на розовое личико Лайлы. Обычно ничем не омраченная беззубая улыбка дочери сейчас была испорчена неким настороженным беспокойством, которое, кажется, свойственно детям, когда кто-то страдает рядом с ними.

— Что-то случилось? Марго? Тебе позвонили? Опять та жуткая троллиха?

Значит, знает о HelenKnows. Может, это она и есть?

Я чувствовала, как темные зрачки Мэгги шарят по моему лицу, пытаясь что-то в нем найти, в ожидании, когда я заговорю.

Глаза. Взгляды. Открытые рты…

Тот самый момент, когда я могу все рассказать Мэгги, объяснить ей, кто такая Винни и что она сделала. Что мы сделали. Что мы были подругами — самыми лучшими — многие годы задолго до смерти Джека и рождения Лайлы, до тех пор пока глупое фото не ранило Винни в самое сердце. Хотя дело не совсем в этом, не так ли?

Во всем случившемся было слишком много такого, что выходило за рамки обычной обывательской болтовни, а по-другому с Мэгги я не разговаривала. А если расскажу Мэгги — той самой, так странно на меня влиявшей и мягко, но неотвратимо покушавшейся на самые основы моей личности… Что ж, тогда она узнает о моей слабости. Узнает то, о чем я не рассказывала даже Нику. Потому что это слишком ужасно, чтобы о нем рассказывать.

Заместительница и так забралась слишком глубоко мне в душу — я не могла позволить ей проникнуть еще дальше.

— Да нет. Послушай, ничего страшного, — с трудом выговорила я уже своим обычным голосом. — Так, очередная глупость от моей мамы, которую я совсем не ожидала… Так куда вы ходили? Лайле понравилось? Заходили куда-нибудь? С кем встретились?

Я понимала, что задаю гораздо больше вопросов, чем нужно, чтобы они выглядели ничего не значащими. И знала, что вопросы звучат как наводящие, но мне просто необходимо было знать, что же произошло за последние несколько часов такого, что вновь поставило мое безоблачное счастье в зависимость от мстительности Винни.

С наигранным весельем подбрасывая дочку, я прошла в гостиную, где уселась на ковер посреди игрушек. Лайла внимательно рассматривала лица женщин, находившихся рядом с ней, и выражения печали и озадаченности на ее личике сменяли друг друга.

— Мы просто заглянули в соседнее кафе, — ответила наконец Мэгги, рассматривая мое лицо так, будто на нем было написано, куда она может пойти далеко и надолго. — Выбрали длинную дорогу, прогулялись, а потом заглянули в кафе выпить чашечку… И все, как всегда, ворковали над великолепной Лайлой.

Я отвернулась. Скорее всего, Винни сделала фото в тот момент, когда Мэгги этого не видела. Она что, оставила Лайлу и пошла в туалет? Тогда как долго Лайла была одна? Тошнота подступила к горлу, когда я представила себе, что могло случиться с самой драгоценной частью меня. Я мгновенно разозлилась на себя за то, что позволила оставить дитя без защиты.

— А потом я увидела твое сообщение, и мы сразу же направились домой, — закончила Мэгги и засунула руки в задние карманы джинсов.

Укороченные с высокой талией, а не те в обтяжечку, что носила раньше…

— Послушай, с тобой действительно все в порядке? Или что-то случилось?

И опять у меня появился шанс облегчить душу — и вновь я им не воспользовалась.

Ведь это именно то, что ей нужно. Что даст ей власть надо мной.

Теперь я уже не знала, думаю ли о Мэгги или Винни, но продолжала молчать, и дыхание было поверхностным.

— Со мной все в порядке, Мэгги, спасибо, — стыдливо соврала я. — Наверное, разнервничалась, потому что никогда раньше не оставляла Лайлу так надолго, вот и все. Иногда я бываю слишком нервной.

Истина безо всяких подробностей; я постаралась остаться в рамках стереотипа. Для мамочки-новичка вполне естественно испытывать страх и необъяснимую панику, так что, если б я действительно рассказала о том, что со мной происходит — о постоянно растущем ледяном и отстраненном ощущении страха и совершенно логичном желании защитить себя, — Мэгги, возможно, забеспокоилась бы еще больше. Потому что женщины с младенцами не способны ни к отстраненности, ни к логике, а умеют только все крушить вокруг себя и время от времени впадать в истерику и заливаться слезами. Я же не плакала вот уже много недель — казалось, соленая вода внутри испарилась под напором постоянной тревоги.

Когда Мэгги надела свое пальто с леопардовым принтом и за ней захлопнулась дверь, я немедленно схватилась за телефон. Усадив Лайлу среди игрушек, открыла свой почтовый ящик. На меня смотрело знакомое лицо — хоть и похудевшее, но это было лицо Винни, лицо, знакомое мне с двенадцати лет. А прямо над фото размещалось унизительное извинение, посланное мной в ответ на ее последнее послание. Еще выше располагался целый список ободряющих банальностей, которые я посылала ей в течение многих месяцев, чтобы хоть как-то продлить наши отношения.

Лицо Винни было на одном уровне с лицом моей дочери — она наклонилась к деревянному стулу, и их виски соприкасались. Рука с телефоном была вытянута, вторая обнимала пухленькое тельце моей девочки — моя подруга смотрела прямо в объектив камеры, в то время как Лайла рассматривала свое изображение на экране. Одной ручкой она простодушно пыталась дотронуться до него. На губах Винни блуждала улыбка, похожие на бутон розы губки Лайлы сложились в восхищенное «о-о-о-о», а слюнка, постоянно вытекавшая из ее рта на подбородок, блестела в свете лампы.

Выражение лица Винни было вполне искренним. Было видно, что ей приятно быть с Лайлой, приятно неожиданно встретить ее во время прогулки. Крохотное круглое личико улыбалось и мне тоже — растрепанные кудри смешались с собственными рыжеватыми прядями Винни в том месте, где они сдвинули головы, чтобы попасть в кадр. Внутри все похолодело.

Что скажет Ник, если я покажу ему это?

Я была уверена, что он будет в восторге. Для него это станет началом воссоединения и возобновлением дружбы, продолжавшейся долгие годы, за которые мы столько пережили вместе.

Пережили то, о чем он ничего не знает.

А что Ник скажет, если я расскажу ему, насколько напугана?

Он уговорит расслабиться. Мой спокойный и рациональный муж всегда мог обеспечить столь необходимое «отпущение грехов», но сейчас, в тот момент, когда мы с Лайлой оказались в поле зрения Винни, мне нужно было прямо противоположное. Я должна быть настороже. А это значит, что Ник ничего не должен знать. Пока ничего…

Умница-Винни повела себя на первый взгляд совершенно обычно. Чтобы увидеть угрозу в ее действиях, надо знать все.

Я проверила часы: половина седьмого. Обычно в это время я купала Лайлу. Занимаясь дочерью, я научилась полностью отключаться от всего остального — нечто подобное вот уже много лет происходило и во время общения с Ником, — так что я расслабилась, следуя обычной рутине.

Поставить чайник на огонь, приготовить смесь, поместить бутылочку в холодную воду, чтобы она охладилась…

Набрать воду в ваную — звуки падающей воды уже давно превратились для нас с Лайлой в белый шум, который мы полюбили. Лежа на спине, детка дрыгала во все стороны руками и ногами, а я расстелила на полу коврик, где меняла ей одежду, пока вода охлаждалась до нужной температуры.

Когда занимаешься ребенком, не стоит думать о будущем — все происходит здесь и сейчас. Главное — это то, что необходимо малышу, а все остальное может подождать. И ощущение счастья, от которого вот-вот может разорваться сердце, в такие минуты никогда не покидало меня, даже в те периоды, когда мне казалось, что небо готово рухнуть на голову. Я слышала о женщинах, у которых отсутствовала духовная связь с ребенком, которые ухаживали за ним на автомате, пока вдруг на них не обрушивалась любовь. Я к ним не принадлежала — в моих реакциях на Лайлу не было ничего автоматического. И для меня эти реакции были наиболее естественным проявлением человеческого начала, маятником, раскачивающимся между восторгом и тревогой.

Я негодовала, когда в наши отношения проникал окружающий мир, просачиваясь в щели, как какой-нибудь слизняк из фильмов ужасов, чтобы заполнить собой все. Совершенно его не переносила, и это самое яркое из когда-либо имевшихся у меня чувств являлось результатом прошлой жизни. Моей работы и отношений с Мэгги, результатом общения с друзьями и Винни… С Ником? Нет, Ник совсем другой. Я знала, что он, как и я, открыл для себя новые горизонты после появления Лайлы.

Ему не надо срастаться с ней так, как срослась я. Ему достаточно иметь ее рядом с собой и продолжать жить своей жизнью. А мне пришлось измениться, чтобы впустить ее в свою.

Глядя на Лайлу, только что высушенную полотенцем и облаченную в пушистую пижамку, в которой она еще больше была похожа на плюшевого медвежонка, я ощутила знакомое мне блаженное покалывание в области сердца. И я постаралась как можно дольше наслаждаться процессом укладывания детки в кровать, прежде чем вернулась к реалиям.

Прикрыв дверь детской, включив видеонаблюдение и убедившись, что вижу на экране неподвижную крохотную дышащую фигурку, я вновь достала телефон и уселась с ним на диване внизу. Перед этим налила себе бокал вина, не испытав при этом ни малейших угрызений совести. В доме никого не было, чтобы осудить меня. А кровь очистится задолго до того, как наступит время очередной кормежки Лайлы.

В послании Винни не было ни знаков пунктуации, ни открытой враждебности. Ее действия были неявным и смутным проявлением того, что мы обе ощущали, шагом в темноту, когда не знаешь, ждет тебя там твердая почва или нет.

И тем не менее от этих ее действий я почувствовала себя неловко. В них начисто отсутствовала теплота. И делались они для того, чтобы застать меня врасплох и испугать.

Чтобы напомнить…

Сегодня новенькой была Лайла, но в прошлом мы использовали этот термин в отношении другой девочки.

Хелен.

И когда я получила послание, волосы на руках и на затылке встали дыбом.

Я писала и переписывала ответ. Не на экране, чтобы не послать его раньше времени и чтобы Винни не знала, что я пишу, — эта функция чатов всегда казалась мне несколько зловещей. И делала я это до тех пор, пока количество вариантов не превзошло все, написанное мною для Мофф.

Отошлю утром. Из опыта своих прошлых свиданий, хотя опыт этот на фоне сложных вариантов, о которых рассказывала мне Мэгги, выглядел довольно первобытным, я знала, что не стоит посылать человеку серьезный текст на ночь глядя, особенно если он надеется спокойно поспать. Хотя я уже давно так не спала.

Я цедила свое вино, изыканное гави[26], из бокала флорентийского стекла. Набор этих бокалов был подарен нам с Ником на свадьбу. Выйдя из режима записок, я перешла в Инстаграм. Здесь опять увидела фото, сделанное Мэгги: два бокала джин-тоника стояли на деревянном столе, в котором я узнала стол из ближайшего паба, носившего название «Аббатиса».

Когда ты уже объяснишься с Тимом?

Мне пришло в голову, что если я размещу этот вопрос — естественно, сделаю это похитрее и сразу же принесу извинения в духе «какая же я дура», — то расскажу об отношениях моей «замены» сотням читателей Мэгги, которых она заполучила после опубликования ее статьи на тему «Одиночки рулят», и это покажет им, что за мошенница Мэгги на самом деле. Может, стоит разместить комментарий под ее с Тимом фотографией, в котором сообщить о том, что влюбленные вместе проводят романический вечер?

Слишком очевидно.

Таковы были механизмы нашего противостояния с Мэгги. Что бы каждая из нас ни сделала, это немедленно отражалось на другой, даже если это было сделано ненамеренно. Ведь любое вредительство будет немедленно воспринято как акт зависти, ревности и жалкой злобы.

Я быстро пролистала фото малышей с беззубыми улыбками, размещенные женщинами из моего родительского класса, постановочные кадры пиарщиков, с которыми работала в своей прошлой жизни, изображения загородных домов, принадлежавших некоторым из моих коллег, и внимательно изучила минималистические интерьеры в домах других, которые показывали свои лондонские квартиры, а не родовые гнезда.

Потом лениво перешла в Фейсбук, где было меньше лондонской жизни и больше людей, с которыми мы с Винни учились вместе, — ну и, конечно, Мэгги. Здесь ее фото с джин-тоником слегка отличалось от того, что я уже видела, — на заднем плане была видна рука Тима, сжимающая ее руку. Фото было подписано: «Счастливы вместе». Я почувствовала разочарование от того, что Мэгги опередила меня и публично заявила о своих отношениях, так что единственная крохотная тайна, позволявшая мне влиять на нее, испарилась.

Я знала Тима почти десять лет и видела, что сейчас он выглядит счастливее, чем когда-либо. Иногда я чувствовала, что он смотрит на мои отношения со своим лучшим другом — моим мужем — с некоторым томлением. В нем не было сексуального подтекста, а скорее желание иметь то же, что имеем мы. А теперь, когда он это нашел, я чувствовала, как моя значимость для него сходит на нет. И это Мэгги тоже умудрилась отобрать у меня…

Машинально запустив руку в немытые волосы, я с удивлением обнаружила, что немного волнуюсь о Мэгги, женщине, которая только что вступила в, возможно, самый важный период своей жизни, и слегка огорчилась тому, что она не может не поделиться этим, с приличествующей моменту уверенностью, со своей удаленной аудиторией.

«Как ты сказала? А что ты делаешь с ежедневными фотографиями Лайлы?» — поддразнил меня голос Мэгги.

И в этом была та жизнь, единственной альтернативой которой было выключить свет и притвориться, что тебя нет, — так, как это сделала Винни. Что беспокоило меня больше — навязчивое присутствие Мэгги или внезапное исчезновение Винни? Ответить на этот вопрос я не могла.

В углу экрана иконка вспыхнула красным, и я машинально нажала на нее — это был запрос на добавление в друзья.

И вновь на экране появились дурацкая аватарка и дурацкие солнечные очки.

«HelenKnows хочет добавить вас в друзья».

Я поставила свой бокал с вином так резко, что часть пролилась на ковер, и в ужасе задумалась. Что еще нужно этой женщине от меня? Как я смогла заметить, кое-чего она меня уже лишила: присутствия духа, самооценки и отношений с дочерью — ведь она разрушила тот любовный кокон, в котором существовали мы с Лайлой. И это были именно те вещи, разрушением которых медленно, но верно, занимались и Мэгги с Винни.

Не обращая внимания на разлитое вино, я вернулась в Твиттер. Троллиха продолжала бомбардировать публичных женщин язвительными замечаниями по поводу их одежды и профессиональных успехов. Совсем недавно она вступила в открытую битву с популярной телеведущей относительно цвета того костюма, в котором последняя зачитывает новости. И с каждым прочитанным постом — а я заметила, что она часто посылает их большими порциями в ранние утренние часы: Не спите, как и я? — я чувствовала, как мой собственный ужас куда-то испаряется. У HelenKnows были явные проблемы с головой, и она плевалась желчью в любого, кто оказывался у нее на пути. Так что общение со мной, хотя оно и выглядело очень личным, было скорее частью общей битвы, чем охотой на конкретных ведьм.

Эта последняя мысль сблизила нас. Я не могла избавиться от ощущения — оно заключалось в легком пощипывании где-то глубоко внутри, — что она наблюдает за мной даже сквозь задернутые шторы. Ведь я редко пользовалась Фейсбуком, и здесь у меня был только личный аккаунт, а не публичный профиль, как у многих. Так что увидеть запрос на добавление в друзья было очень неожиданно.

На странице самой HelenKnows я ничего не нашла — ни друзей, ни сообщений, ни постов. Я долго размышляла, не стоит ли ее заблокировать, — мне все время казалось, что она об этом мгновенно узнает. И меня беспокоило, что этим я могу ее разозлить, а я не знаю, как она может среагировать на такую демонстрацию неуважения. Но потом я вспомнила, что это она вышла на контакт со мной, что это она вела себя агрессивно — действуя локтями, проникла в мои воспоминания и лишила меня покоя.

То, что она знает, она могла узнать только от одного человека — от Винни…

Хелен я не вспоминала со времени нашей учебы в школе. То есть воспоминания существовали где-то в подкорке, но я научилась не обращать на них внимания. И когда я мучилась от волнения и беспокойства — а такое случалось часто, — то относила это к тому, с чем сталкивалась в данный конкретный момент, а не к тому, что постоянно свербило внутри.

Глаза. Взгляды. Открытые рты. Ее крик, когда она падала. Шум, с которым упала…

Я решительно тряхнула головой. Что-то я слишком часто вспоминаю Хелен.

Удалив этот запрос, я еще раз обновила свою ленту в Фейсбуке. Теперь первой в ней была фотография, размещенная Мэгги, с несколькими лайками и целой лестницей комментариев:

— О-о-о-о, поздравляю, детка!

— Ты это заслужила!

— Хороших выходных, Мэг!

Ну что за жизнь, в которой люди брызжут позитивом напоказ! И мое презрение к Мэгги по поводу ее существования в Сети сильно поколебалось. Ведь это моя жизнь уже многие месяцы характеризуется потерями, смертями и страхами.

«Могла бы предупредить».

Эта фраза внезапно возникла у меня в голове, и я вспомнила о своем ответе Винни, который собиралась послать утром. Он терзал меня, как лезвие, воткнутое в руку, которое необходимо удалить, чтобы рана могла затянуться. Открыв почтовый ящик, я перешла к фото, несколько часов назад присланному Винни — и все? — и напечатала свой ответ:

«Ты всегда легче, чем я, заводила друзей».

Нажав на кнопку «отправить» и полностью отключив телефон, я допила вино. Впервые за многие месяцы мне показалось, что я что-то контролирую. Я знала, что ничего, в сущности, не изменилось, но перестала размышлять о том, чем я могла разозлить самую старую подругу, так же как перестала выворачивать перед ней душу наизнанку, извиняясь за те обстоятельства, на которые никак не могла повлиять, — за смерть одного младенца и распустившуюся жизнь другого. И за то, что произошло много лет назад.

После многих месяцев, полных раскаяния и стыда, я разозлилась.

Винни была докой во всем, что касалось возможностей заставить людей почувствовать вину, — это был ее способ оправдывать то, что она сделала. У нее был талант устыжать — она всегда была спокойна, всегда безмятежна и при этом всегда выглядела немного расстроенной и со всем смирившейся. После того как с Хелен все было кончено, Винни ясно дала мне понять, что больше об этом никто не должен знать, или я буду следующей, хотя ей этого не хотелось бы.

Хватит.

Вновь обретшая смысл жизни и полная энергии, о существовании которой я уже успела забыть за все эти месяцы ночных кошмаров и недосыпания по вине Лайлы, я поставила пустой бокал и встала.

За окнами потемнело — вечерние сумерки сменились ночной темнотой, и тени расползлись по стенам холла. В темноте верхняя площадка лестницы выступала под острым углом. То, что мне было нужно, находилось именно там.

Я решила стереть себя. Исчезнуть из всех социальных сетей, которые, я это чувствовала, уже давно с экрана проникли мне в душу и сделали меня беззащитной перед Мэгги, Винни и троллихой из Твиттера, кем бы она ни была. Я сделаю это с компьютера Ника, чей гигантский экран в дюйм толщиной занимал почти всю свободную комнату, где муж часто работал до рождения Лайлы, создавая символы и логотипы для своих клиентов.

Когда он купил его и я узнала цену, я была потрясена — отрыжка экономной юности, — но втайне покупка доставила мне удовольствие. Она отлично вписалась бы в интерьер лофта на Манхэттене. Этот экран, мечта продвинутого дизайнера, мог быть в какой-то степени и моей тинейджерской мечтой, если бы в том возрасте я знала, как классно может выглядеть матовая сталь.

В принципе, я могла бы удалить все и со своего телефона, но мне хотелось, чтобы удаление было окончательным, и я хотела убедиться, что все сделано «как надо». Слегка пьяная, я решила, что моя смерть в Сети должна стать событием церемониальным. А вот трезвая моя часть вдруг вспомнила, что наши практиканты часто давились от смеха, слыша мои запредельные вопросы из области техники, так что десктопы, как у Ника, все еще являлись единственным средством, с помощью которого дело делается «как надо».

Я впервые сяду за стол с момента рождения Лайлы. И, кажется, волнуюсь…

Включив свет у основания лестницы, я решительно поднялась по ступенькам. Из гостиной, оставшейся у меня за спиной, доносился негромкий гул монитора, на котором была видна Лайла, спавшая в «детской» — ну да, именно в детской. А из-за ее двери на верхней площадке лестницы изредка доносились посапывание и шелест простыней, когда она вертелась. Хотя мне все время казалось, что эти звуки доносятся до меня слишком редко.

В свободной комнате мерцал монитор Ника — всегда включенный, всегда наготове. Глядя на него, я поняла, что он похож на меня такую, какой я бываю ночью, — неподвижную, выглядящую спящей, но готовую вскочить в любое мгновение и выполнить то, что потребует от меня Лайла. Я включила бра на стене, пробралась мимо коробок, которые мы все еще никак не могли распаковать — а ведь прошло уже больше двух лет, — и мешков с детской одеждой, из которой Лайла уже успела вырасти. Одежда ждала, когда мы передадим ее следующему новорожденному.

«Куча мамочкиного горя», — называл эти мешки Ник, подчеркивая мою сентиментальную любовь к крохотным вещам, которые Лайла носила сразу после рождения. Я заметила, что его больше всего волновал следующий этап развития дочери, тогда как я относилась к каждому ее новому умению, к каждому новому действию, как к маленькой смерти — еще на один шаг дальше от того времени, когда мы с ней составляли единое целое. Мне никогда не нравилось само состояние беременности, но я и никогда не хотела, чтобы оно становилось нашим отдаленным прошлым.

Опустившись в кресло, стоявшее перед столом — стоившее почти столько же, сколько монитор, — в которое мы оба влюбились из-за его ретростиля, как влюбились в непомерные размеры того, что стояло перед ним, я пошевелила мышкой, чтобы разбудить компьютер. Черная бездна, простиравшаяся на несколько футов в обе стороны, заполнилась красочными пикселями.

Оказалось, что я смотрю на нечто розовое, и это меня ошеломило. Тень складки здесь, кончик пятна там… Постепенно в фокусе появились ноготь и ресница. А потом — чепец и кролик. Это было фото Джека, сделанное вскоре после его рождения — и смерти, — то самое, что Ник удалил с моего телефона. Сейчас оно занимало весь громадный экран.

Я всегда смеялась над способностью Лайлы пугаться уже после того, как сама причина испуга давно исчезла. Она вздрагивала через несколько мгновений после громкого звука или после того, как кто-то входил в комнату — все это вызывало у меня смех. Но сейчас я переживала ту же отсрочку, пока мое сознание пыталось оценить образ, появившийся передо мной.

Поняв, я вскочила с кресла, как будто оно обожгло мне ноги, и издала крик, напоминавший одновременно и стон недоверия, и вопль ужаса.

Это фото давно исчезло, Ник его удалил.

Я с трудом дышала, пытаясь найти логическое объяснение его присутствию на экране, — и не находила. Ник был единственным человеком, пользовавшимся этим компьютером, и единственным человеком, входившим в эту комнату за последнее время.

Кроме Мэгги…

Мэгги одна находилась в нашем доме всю вторую половину дня, а наверх поднялась якобы только передав мне Лайлу вечером. Как раз после того, как я получила сообщение от Винни.

Теперь я стала вспоминать, что же происходило перед тем, как я получила фото от Винни. Мэгги явно провела наверху больше времени, чем это было необходимо. И я не обратила внимания на то, в какие комнаты она заходила. А ведь дверь в свободную комнату находилась как раз рядом с дверью в ванную…

Значит, это сделала Мэгги. Та самая Мэгги, что лишила меня работы, друзей и привычного образа жизни, а теперь, по-видимому, пытается лишить и рассудка.

Это она разместила здесь фото, чтобы я на него наткнулась. Но зачем?

Винни. Винни в кафе позировала с моей дочерью — с моей очаровательной, розовощекой, здоровой деткой. Винни попросила Мэгги сделать это.

Часть II

Винни Кло

1

Мир без детей — это мир без будущего.

Что ж, я изо всех сил пыталась забыть прошлое — и к чему пришла?

Эти мысли звучали в моей голове в такт шагам, которыми я мерила улицы, пытаясь забыть. Нет, не забыть — я никогда не позволила бы образу сына поблекнуть в моей памяти, и в то же время чувствовала, как какие-то мелкие детали уже исчезают во мгле времени.

Его запах — карамель и ржавчина — постепенно исчезает, его как будто уносит легкий ветерок. Звуки — не-громкое посапывание, которое слышалось до того, как звуки стали более резкими, — становятся тише с течением дней, проходящих без него. А вот робкое ощущение полноты жизни, которое мы с Чарльзом испытывали, держа его на руках, — оно никуда не уходит. Но меня беспокоит, что глубочайшая пустота, давящая как гнет на мои руки, тоже никуда не денется.

По улицам я брожу, чтобы притупить боль, а не для того, чтобы забыть. Чтобы избавиться от тупой безжалостности произошедшего со мной. Как будто, бесконечно переставляя ноги, я могу смягчить остроту своих чувств.

В течение недели я встаю на рассвете, чтобы смешаться с толпой, едущей на поезде. «Ченсери-лейн», «Сент-Полз», «Олдгейт», «Бэнк», «Канари-Уорф».

Серые улицы, обрамленные серыми зданиями, по которым серые люди идут на работу. Это мое тайное прибежище, куда я хожу, просто чтобы чувствовать, что я существую. В офисных кварталах вы редко наткнетесь на детские коляски и на женщин, толкающих их перед собой. Пешеход в лондонских деловых районах — это просто пешеход, а не мужчина, женщина или жена. И не мать.

На этих улицах без детей я пытаюсь вспомнить, кто я есть на самом деле. Чувства никуда не исчезают, даже если мне удается на время избавиться от образов. И в моем сознании нет места ни для кого и ни для чего больше. Нет места для тех вещей, которые, как мне казалось, необходимы. Для людей, которые когда-то были мне небезразличны. Для ошибок уже сделанных и секретов сохраненных.

Может быть, именно поэтому я чувствую, как они рвутся выйти наружу после всех этих лет.

По уик-эндам спрятаться гораздо сложнее. Я все время рискую наткнуться на людей — на счастливые семьи, в полном составе направляющиеся за покупками, в музеи и в театры. То есть в те места, где наслаждаются жизнью, а не мучаются ею.

Иногда я гуляю возле нашего дома, но это нелегко, если вы намеренно переехали в ту часть города, которую выбирают люди, планирующие завести семью. Мне и в голову не могло прийти, что мы будем чем-то от них отличаться — отличаться от тех, кто возвращается домой с живым конвертом в автомобильном кресле, украшенным белой панамкой. И мы тоже вернулись из больницы с конвертом, только Чарльз засунул в него свою испачканную кровью рубашку. Вот с чем мы переступили порог нашего дома.

Не могу сказать, что мне становится легче. Не могу даже сказать, что мне становится просто не так тяжело. Хотя физические признаки уже исчезли. Целых две недели мои груди лопались от молока, и эта боль, похожая на ту, которую испытываешь, когда кто-то становится тебе на грудь коленями, воспринималась мной как облегчение, как нечто, на чем можно было сосредоточиться, помимо постоянного тупого страдания. Кожа на животе оставалась растянутой многие месяцы, хотя наполняли его теперь только протеиновые коктейли, которые Чарльз безмолвно передавал мне. Я заставляла себя пить их, как горючее, поскольку хотела, чтобы мое тело вновь было готово.

И это медленно, но верно происходит. После того как я набрала потерянный вес, месячные вернулись, как будто растаял снег и наружу пробились ростки крокусов, росших вокруг ствола дерева возле нашего дома.

Лоснящиеся волосы начали свежеть: непослушные молодые пряди, которые выпирают в стороны, когда я убираю волосы назад, — единственное, что делает меня похожей на других матерей. Я вижу, как они зачесывают их, пытаясь как-то уложить, но свои я бесконечно накручиваю на пальцы. Они стали расти с его первым вздохом, они доказывают, что он когда-то существовал, а их длина — свидетельство того, сколько мы с Чарльзом прожили в этой нашей новой жизни без него.

Когда родился ребенок Марго, я попыталась порадоваться за нее, но когда она ничего не сказала — не предупредила меня, — что собирается раструбить это онлайн, я поняла, что радоваться я не могу. Ее самодовольство вывело меня из себя. Она ведь даже не представляла себе, насколько ей повезло и насколько близко она была от катастрофы. Никто из рожающих мамочек не знает об этом, потому что их всех заранее уверили в том, что родить — это все равно что вырвать зуб. И, скорее всего, в это надо поверить, потому что мысль о том, что появление на свет жизни, которую ты носишь в себе, может привести к ее или твоей кончине, наверняка сведет тебя с ума. А у дантиста вы никогда не встретите рыдающих пациентов.

В самые черные свои дни я много думала о нашем с Марго прошлом. Это было в те самые дни, когда я могла только тупо, не отрываясь, смотреть на те несколько его фото, которые были у меня в телефоне, пока не садилась батарейка или у меня не кончались силы.

Уже не в первый раз я теряла людей, как раз собираясь начать с ними новую жизнь. И уже не в первый раз Марго вела себя так, словно ничего не произошло.

* * *

Хелен появилась, когда нам было по шестнадцать. Она училась с нами в одном классе, но была на несколько месяцев старше и казалась нам с Марго самой умудренной личностью из всех, с кем приходилось встречаться в нашем, сказать по правде, довольно немногочисленном кругу друзей и знакомых. У нее была копна темных волос, которые она коротко подстригала, а ее школьный галстук бодро и нагло висел на сторону. И через несколько недель я стала точно так же повязывать свой.

Мы с Марго не привыкли делиться с кем-то обществом друг друга. В школе Святого Доминика нас больше никто не интересовал. Все остальные радостно смеялись нашим шуткам, но при этом их смысл доходил до них слишком долго — то есть это была та аудитория, с которой мы, я и Марго, мечтали расстаться как можно скорее.

Марго была высокой и худощавой; именно на это позже запали ее коллеги в мире моды, а в школе многие из наших соучеников смеялись над ней — женщине без бюста в Северной Англии приходится тяжело. У меня же были рыжие кудри — этот крест мне предстояло нести всю жизнь. Каждое утро я тщательно закалывала их, а за день они успевали полностью растрепаться.

Но то, чего нам не хватало с точки зрения внешнего вида, мы компенсировали чувством юмора. Мы думали настолько одинаково, настолько тонко, что иногда казалось, что между нами существует телепатическая связь.

Никто не мог рассмешить меня лучше, чем Марго, — даже Чарльз. Эту способность смеяться до слез, до колик в животе я оставила в прошлом, вместе со своими учебниками и пеналом, но во время учебы Марго было достаточно одного взгляда, слегка приподнятой брови или этой идиотской шутки, когда она натягивала верхнюю губу на зубы и начинала быстро-быстро мигать, чтобы я зашлась в хохоте. И уже через несколько минут билась в конвульсиях на полу — в одну из четвертей учителя разделяли нас на каждом уроке по каждому предмету.

Я с большой теплотой и волнением вспоминаю, как иногда болели мои щеки после переменки, на которой мы смеялись над какой-нибудь нелепейшей шуткой или придумывали нового героя для нашего репертуара. Эти приступы смеха всегда граничили с опасностью задохнуться, потерять над собой контроль, что, в свою очередь, вызывало ощущение растущей паники.

Однажды я рассмешила Марго во время хорового выступления — рассмешила до такой степени, что ноты, которые она выпевала, звучали как глубокий рев, отражались от стен зала и резко контрастировали с окружающими нас спетыми сопрано. После этого любой из нас было достаточно пропеть начальные аккорды этой песни, и мы обе начинали трястись от смеха.

Каждую перемену мы сбегали от наших одноклассников вверх по спиральной лестнице, которая вела нас в пыльные репетиционные комнаты, расположенные под крышей главного здания школы, имевшего довольно брутальный внешний вид. Гениев среди членов школьного духового оркестра, старательно квакавших на своих кларнетах, не было, так что эти комнаты никто не занимал, и мы, устроившись на продавленном диване, записывали наши идиотизмы на грифельных досках и обдирали пузырящуюся краску вместе с кусками засохшей гнили со стен тайного святилища.

А еще мы обнаружили проход в конце одной из комнат, в которой стояло расстроенное старое пианино. Это была небольшая, даже не в рост человека, дверь, спрятанная за кучей двумерных коттеджей с двумерными соломенными крышами — декораций для какой-то давней драматической постановки.

Репетиционные студии были темноватыми, и только эта дверь открывалась навстречу яркому солнечному свету. Прямо у нас над головами располагались стропила гигантской стеклянной крыши столовой, а снизу доносился скрип стульев и позвякивание столовых приборов, выпускаемых местной фабрикой в Шеффилде, по тарелкам. Это была даже не комната, а балкон, галерея для размещения музыкантов, идущая вдоль всего зала столовой, о которой, к сожалению, полностью позабыли из-за того, что в школе Святого Доминика не было никого, кого хоть с натяжкой можно было назвать музыкантом, не говоря уже о каких-то достаточно пышных мероприятиях, требовавших музыкального сопровождения.

Для двух девочек, мечтающих вырваться из школы, вид остальных учеников, поглощающих безвкусные блюда, был одновременно и бодрящим, и удручающим. Мы лежали на животах так, чтобы нас не было видно сквозь перила, деревянные балясины которых были такими гнилыми, что многие из них сломались или вообще рассыпались в прах, — и сплетничали о тех группировках учеников, что расположились под нами.

Мы с Марго научились прятаться, поднимая только головы над нижним краем перил, там, где балясины крепились к полу. И скоро выучили наизусть все прорехи, через которые нас могли увидеть. А еще мы научились ни в коем случае не опираться на перила — они трескались и рассыпались при малейшем прикосновении.

Сверху мы наблюдали, как устанавливаются временные связи, сводятся на нет дружеские отношения, и внимательно следили за проявлением самых диких манер поведения за столом. По очереди мы с Марго комментировали происходящее, как в документальном фильме Би-би-си о дикой природе, и это нам настолько нравилось, что мы периодически останавливались, чтобы восстановить дыхание и промокнуть слезы на глазах.

Там, наверху, на балконе, мы свили себе гнездышко из школьных приколов и грез двух девочек из захолустного городишки.

Мы с Марго очень редко общались с другими учениками — у нас был закрытый частный клуб для двоих. И к тому времени, когда появилась Хелен, прошли уже годы с последней попытки проникнуть в него.

А Хелен и не пыталась — наверное, именно это заинтриговало нас в ней. Она просто появилась в один прекрасный день — насколько я помню, это была среда. Хелен была настолько особенной, что даже в школу пришла не в понедельник. Пришла и уселась особняком, пока учительница ее представляла. Она была заметной девочкой с веснушками, не толстой и не крупной, а женственной — такой, какой мы с Марго станем только через несколько лет. Хелен не была выше нас ростом, но привлекала к себе внимание, потому что держалась очень прямо, с высоко поднятым подбородком. Глаза у нее были как глаза на картине — они смотрели на всех разом, но под разными углами. Ее карие прожектора блуждали в поисках секретов, а тонкогубая улыбка как будто иронизировала над своей хозяйкой.

Так вот, свой первый день Хелен провела, не опустив глаза долу и пытаясь приспособиться к классу, а правильно отвечая на вопросы по биологии, французскому и географии, как будто ей было наплевать на то, что мы все о ней думаем.

И только поступив в университет и встретившись там с выпускницами частных школ, я поняла, что закалило Хелен и превратило ее в уверенную в себе и взрослую девушку — из тех, что редко встретишь среди шлакоблоков, типовых сборных домиков и вечно готовых к драке жителей района, окружавшего школу Святого Доминика. Сама она об этом никогда не говорила, а мы так и не догадались спросить.

В классе никто, кроме нас, не знал, как положено вести себя в таких случаях, так что мы с Марго первыми представились ей на следующее утро. Я не просто так поставила Марго на второе место — из нас двоих я была наиболее самоуверенной. Я назвала Хелен наши имена с таким видом, как будто вручала ребенку давно ожидаемый рождественский подарок. Выражение ее лица никак не изменилось, но в глазах промелькнули благодарность и любопытство.

— Ну, и как тебе здесь? — спросила я таким равнодушным тоном, на какой способна только шестнадцатилетняя девочка.

В этот момент я опиралась на стол, за которым сидела Хелен, ожидая звонка на урок и читая, что подчеркивало ее статус новенькой. Марго топталась рядом, не зная, как ей встать, чтобы выглядеть одновременно и открытой, и занятой, то есть не слишком доступно. (Одна из причин, почему в будущем она будет курить до тридцати лет.)

— Неплохо, спасибо. Хотя новые друзья мне бы не помешали. А вы не хотите сходить в «Пепперкорн» во время перерыва на обед?

Этими словами Хелен положила начало новой традиции. Я видела, что Марго не может прийти в себя от того, как легко и просто новенькая превратила свои слабости, свою пассивность в силу и актив. Она произнесла это приглашение голосом настоящей светской львицы, хотя речь шла всего лишь о затрапезном кафе через дорогу от школы.

Я тоже никогда не забуду ту небрежность, с которой Хелен сделала это. Это ее мастерство сразу же привлекло меня к ней. Позже я часто задумывалась, осознавала ли новенькая, что манипулирует нами обеими, или это было ее естественное поведение.

* * *

Неудивительно, что очень скоро Хелен оказалась в репетиционных вместе с нами. Я как раз бросила свой рюкзак на пол и устроилась на продавленном диване, а Марго уселась за древнее пианино, бесконечно нажимая на клавишу с самой высокой нотой и пытаясь отделить сам звук от стука молоточка.

— Ну и кого это черт принес? — проворчала она, когда за дверью на лестничную площадку раздался громкий шум. Мы вскочили практически одновременно — раньше нас здесь никто не беспокоил. Мы вообще не были уверены, что кто-то еще знает об этих помещениях. Согнувшись, в дверь вошла Хелен — ее волосы были все в пыли, а на рукавах зеленого школьного пиджака висели обрывки паутины. В тот день я впервые увидела на ее лице выражение, не похожее на привычную для нее скуку.

— Как здесь здорово! — Она провела рукой по каракулям, написанным на одной из досок.

— Ты что, следила за нами? — подозрительно спросила Марго из противоположного конца комнаты. Конечно, следила.

— Ну да; простите, что испугала, — Хелен озорно пожала плечами. — Просто я хотела узнать, почему вас никогда не бывает на ланче. Где вы в это время прячетесь. — Она осмотрела зачуханную комнату, с обрывками декораций, валяющимися по углам, и расстроенными музыкальными инструментами с порванными струнами, как будто это была сокровищница. — А кто-нибудь еще сюда приходит? Они просто не знают, что теряют…

После этого сразу же заговорила Марго, что меня обрадовало. Сама я пока не решила, как поступить в подобной ситуации, — мы с Марго так много напридумывали о себе в этих репетиционных, что неожиданное появление Хелен выглядело как некое вторжение в нашу частную жизнь, а не как попытка стать членом нашего закрытого клуба.

— Это еще не всё, — сказала Марго и встала, отодвинув задники с одной стороны инструмента. Она открыла дверь-недомерок, ведущую на галерею, и пригласила Хелен выйти. — Только не выпрямляйся. Не надо, чтобы тебя кто-то видел.

Согнувшись, мы прошли вслед за Хелен и переглянулись у нее за спиной. Мне тогда показалось, что мы открыли дверь на нечто большее, чем просто балкон.

Я следила за тем, как Хелен осматривается кругом; над ней были громадные окна, выходившие прямо в небо, а под ней — полная людей столовая. Я не могла не ощутить гордость — или, может быть, самодовольство — от того, что это мы показали ей все это богатство.

— Это… так… крууууто, — выдохнула Хелен. — Боже, как же мы тут с вами повеселимся…

Лицо Марго, стоявшей у нее за спиной, опустилось.

Так почему же мы так удивились тому, что Хелен уже ждет нас, когда на следующий день поднялись по скрипучим ступенькам?

— Я подумала, что мы можем немного переставить мебель. — Хелен уже успела притащить стул из передней и поставить крутящуюся музыкальную табуретку между пианино и диваном как кофейный столик. — Так все выглядит по-новому.

— Ты все стерла с досок. — Голос Марго звучал так, как будто рот у нее был полон опилок. Она внимательно рассматривала стены, с которых исчезла наша написанная мелом тарабарщина. — Ты не имела права этого делать.

Казалось, такой тон слегка удивил Хелен и в то же время произвел на нее впечатление.

— Ой, простите. Я подумала, что это какие-то старые каракули… Мир?

Я никогда не видела, чтобы Марго соглашалась с чем-то с меньшим энтузиазмом, чем в тот момент, но, казалось, это вполне удовлетворило Хелен — кукушку, которую мы с Марго впустили в наше гнездышко.

2

Теперь во время перерыва на ланч мы ходили в кафе. Репетиционные по сравнению с ним выглядели печально и неряшливо — детское логово рядом с тем, что тогда казалось нам изысканным пристанищем.

Мы с Марго пили молочный коктейль, а Хелен — мятный чай; я видела, что Марго считает это выпендрежем. Чай я попробовала, но первый же глоток вызвал у меня позыв к тошноте, который я с трудом подавила.

— Хорошо влияет на кожу, — смеясь, заметила Хелен.

Она была не такой классной, как Марго. Слишком хладнокровна, чтобы зайтись в хохоте так, как это делали раньше мы с моей подругой. Правда, когда она смеялась — это больше походило на резкий выдох через обе ноздри, — я ощущала гордость от того, что мне удалось вызвать этот смех, и я так зациклилась на желании испытывать этот триумф вновь и вновь, что Марго перестала казаться мне такой уж классной.

После уроков мы втроем отправлялись домой к одной из нас — якобы с целью приготовить домашнее задание, но гораздо чаще смотрели «Эм-ти-ви» и читали журналы. У Хелен был запас зачитанного глянца, хранившийся в укромном уголке в ее спальне, в том месте, где когда-то был камин.

Она жила в помещении старого амбара, переделанного под жилье, — в домах, в которых жили мы с Марго, построенных уже после войны, не было такого количества закоулков и укромных мест, как в доме Хелен.

Коллекция слегка растрепанных журналов, принадлежавшая Марго, была собрана из тех изданий, что лежали на столиках в комнате ожидания перед кабинетом ее отца-дантиста. Она вполне успешно соперничала с коллекцией Хелен, и мы часто рассматривали их, лежа на лоскутном одеяле, ворсистом голубом ковре или сидя на кресле-мешке в форме бургера, притворяясь умудренными опытом дамами. Хелен хотела стать барристером[27]; я мечтала о том, чтобы стать галеристом — просто поскольку мне казалось, что это звучит изысканно. Марго же сказала, что хочет писать о людях более интересных, чем те, с которыми ей довелось встретиться в жизни — имени Хелен она при этом не назвала.

Во время таких посиделок Марго обычно вынимала заколки из моих волос и пыталась придать им новые формы, следуя инструкциям Хелен. Однажды я стала красить ногти Марго в то же самое время, когда она красила мои — как и всегда, наши руки переплелись, составив знак инь и ян. Какое-то время Хелен следила за нами, а потом предложила сделать то же самое втроем. Закончилось все тем, что костяшки наших пальцев были покрыты пятнами лака исчерна-красной расцветки. Вся разница между мной и Марго заключалась в том, что мне это показалось смешным.

Времена года сменялись с калейдоскопической быстротой. В один прекрасный день мы вдруг заметили, что на дворе царит весна, а мы все трое стали просто неразлучными. Мы вместе хулиганили, менялись одеждой и записывали друг для друга кассеты — при этом никогда не забывали сделать еще одну, лишнюю, копию, чтобы слушать музыку всем вместе.

Я предпочитала порывистые гитарные аккорды, Марго — популярную музыку, под которую мы могли танцевать. Хелен, чья старшая сестра училась за границей в Марселе, выбирала французские песни, которые мы пытались петь, копируя звучание французских слов. Лично мне эти мелодии не нравились, но я чувствовала, что не в них главная ценность этих песен. Много лет спустя, когда на одном из наших первых свиданий Чарльз небрежно заговорил о них, я была рада, что уже слышала что-то об «Эм-си Солаар»[28]. И только тогда поняла, что приобщение к мировой культуре может иногда быть совершенно случайным и достаточно бесцеремонным.

Я уже успела забыть, что Хелен новенькая и для нас человек малознакомый, когда заболела и несколько дней не ходила в школу, а Марго и Хелен продолжали посещать кафе без меня. Марго я знала достаточно хорошо, чтобы понять, что ей во время этих посещений было некомфортно без меня, моей постоянной поддержки — я, со своей стороны, хотела быть ее защитницей, ощущая при этом небольшое превосходство.

Марго так никогда и не смогла понять, что для нее идеальная цифра — 3. Втроем можно было как-то ослабить ее внутреннее напряжение, втроем можно было разговорить ее так, что она даже могла показаться болтливой. В компании из троих она могла расцвести, но я знала, как отчаянно ей хочется, чтобы нас опять оказалось двое. А я в это время поняла, что мне нравится, как Хелен смогла вписаться в эти закрытые отношения, связывавшие нас с Марго.

В Хелен я обнаружила безрассудство, которым всегда хотела обладать, боясь при этом совершать безрассудные поступки в одиночестве. Марго предпочитала покой и безопасность, тепло и уют, а я хотела испытывать дрожь от принимаемых судьбоносных решений, хотела подставлять лицо штормовому ветру, проживая жизнь на самой грани… Так вот, Хелен, кажется, никогда не боялась рискнуть.

В тот день, когда я заболела, их беседа должна была быть более напряженной, чем всегда, — в этом я была уверена. Я размышляла об этом, лежа на диване, укрытая пледом, связанным бабушкой, и слушая бормотание телевизора где-то на заднем плане. Марго без меня будет молчаливой и застенчивой, не зная, что сказать. И чем больше она будет стараться что-то придумать, тем сложнее ей будет чем-то заинтересовать Хелен. Наша тройственная дружба основывалась на том, что я выступала в качестве переводчика, чтобы Марго могла понять, что имеет в виду Хелен, и ответить ей. А если уж говорить о Хелен, то я ей нравилась, а Марго она воспринимала как никому не нужный, но неотъемлемый элемент.

Когда через час в дверь позвонили, я уже знала, что это Хелен — еще до того, как Ма проводила ее в гостиную. Ее рюкзак упал на пол, она сняла пиджак и плюхнулась в кресло напротив меня.

— Я сказала Марго, что мне надо помочь маме по дому, — начала Хелен, глядя мне прямо в глаза, как будто пыталась прочесть мысли, крутившиеся у меня в голове. — И вообще, у нас не нашлось темы для беседы…

Она уставилась на потертый манжет своего школьного свитера, а я заерзала на подушках. Мне не давало покоя то, каким ребенком я должна показаться ей в этой своей клетчатой пижаме, с грязными волосами, бледной физиономией и запахом немытого тела.

Тут мне пришло в голову, что Хелен, навестив меня во время болезни, поступила как взрослая женщина. Наверное, так поступают все взрослые женщины, которые беспокоятся друг о друге — я имела в виду тех, что живут в квартирах в зданиях из стекла и бетона с балконами и цветами в горшках. Они заходят друг к другу, предлагая купить что-то в магазине или прибраться — такое внимание и забота являются неотъемлемой частью независимой взрослой жизни. Мы же с Марго еще находились на той стадии, когда матери звонили в школу и объясняли наше отсутствие, а мы довольствовались тем, что увидим друг друга на следующий день. Хелен выглядела гораздо более самостоятельной, чем мы, и это произвело на меня большое впечатление.

— Марго смешная, правда? — Хотя все внимание Хелен, казалось, было сосредоточено на торчащих нитках ее свитера, в голосе слышалось ожидание моей реакции. И я поняла, что она хочет заставить меня сказать что-то предательское по отношению к Марго.

А я хорошо знала, как Марго, должно быть, была рада, что их встреча закончилась так быстро, и что она будет в отчаянии, узнав, что Хелен свернула ее только для того, чтобы прийти ко мне.

— Она иногда здорово нервничает…

Я попыталась защитить свою лучшую подругу, хотя мне этого не сильно хотелось. Я представила себе, как Хелен врет без зазрения совести, а потом поспешно уходит, чтобы не пропустить автобус до моего дома. А Марго отправилась бы прямо домой — ничего другого ей просто не могло прийти в голову. И в этот момент мне показалось, что Хелен действительно обо мне беспокоится, что для нее это не хиханьки-хаханьки, что она абсолютно серьезна, а не шутит и не притворяется.

Я небрежно пожала плечами в надежде на то, что этот жест отвлечет ее внимание от моих хвостиков и пижамы, от пустой суповой тарелки на подносе, который Ма принесла во время ланча, от детских программ на экране телевизора, работающего с выключенным звуком. И сказала то, что, по моему мнению, сказала бы, если б мы сейчас сидели за хромированной барной стойкой, скрестив под ней ноги без обуви, уставшие после трудового дня, и пальцами снимая оливки с зубочисток, торчащих из напоминающих вазы бокалов…

— Наверное, она еще слишком молода, — произнесла я.

Казалось, это произвело на Хелен должное впечатление, и ледяная глыба, появившаяся у меня в желудке при мысли о том, что этими словами я предала Марго, что я рассказала новенькой чужую тайну, растаяла.

Когда позже Марго позвонила, чтобы узнать, как я себя чувствую, я ничего не сказала ей о своей посетительнице.

3

Всё решили одни-единственные праздники. Марго пришлось пропустить всего неделю в конце четверти, потому что при таком раскладе ее родители могли снять коттедж подешевле, но этого оказалось вполне достаточно. Я махала Марго на прощание, стоя на крыльце Хелен — наши силуэты были видны на фоне падающего из двери света, — пока она брела по подъездной дорожке, усердно поворачивая голову через каждую пару шагов, чтобы убедиться, что мы всё еще смотрим ей вслед. В тот вечер ей надо было пораньше вернуться домой, чтобы упаковать чемоданы, — на следующее утро они собирались уехать чуть свет.

При расставании Марго выглядела обеспокоенной — она не отрываясь смотрела нам в глаза, требуя, чтобы мы писали ей, пока ее не будет. Эта ее постоянная тревога вкупе с застенчивостью и почти патологическим желанием знать, что происходит в ее отсутствие, наполнили ее жизнь после появления Хелен отчаянием, но только сейчас я наконец поняла, насколько это отчаяние, тяжелое и привязчивое, стало ее неотъемлемой частью.

Когда в конце подъездной дорожки она свернула за угол и скрылась из виду, Хелен повернулась ко мне, и на ее губах медленно появилась улыбка.

— Ну что ж, — сказала она, — может быть, теперь мы действительно повеселимся? Позвони своей матери и скажи ей, что ты остаешься ночевать у меня.

До этого вечера я никогда не напивалась — да и в тот день я была не очень пьяна, по крайней мере, не по взрослым стандартам, — но мне казалось, что я по-настоящему захмелела от того, что в тот вечер предложила мне Хелен. С помощью старой косметички ее сестры мы по-взрослому разрисовали наши еще по-детски припухлые физиономии — Хелен нанесла на мои веки серебряную подводку для глаз, которая по бокам раздваивалась, превращаясь в молнии, и подвела мои губы матовой бордовой помадой. Из ящика она выудила ярко-красный шелковый лифчик и показала мне, как, набив его чашечки туалетной бумагой, можно получить два идеальных полушария с вываливающимися бугорками плоти.

Со словами «я это конфискую!» Хелен вынула из моих волос заколку, больше подходящую училке, и накрутила мои волосы перед зеркалом, которое в ее спальне стояло прислоненным к стенке. В нем я могла видеть и себя, и ее, пока она занималась этим. Себя в этом отражении я не узнала — даже Марго понадобилось бы несколько мгновений, чтобы определить, что же это за надутое существо, — но при этом чувствовала себя гораздо комфортнее, чем когда-либо. Почему я никогда раньше не видела эту девушку? Это Хелен умудрилась извлечь ее на поверхность.

Мы попробовали все напитки в баре ее родителей — он располагался в центре дубового книжного шкафа. Когда опускалась крышка, перед вами во всей своей красе представала батарея бутылок. Мы прослушали все музыкальные подборки, записанные друг для друга, и потанцевали под них на диванах. После этого отправились на автобусную остановку, чтобы поехать в клуб, о существовании которого я не подозревала, а Хелен была уверена, что нас туда пустят.

Там мы еще потанцевали, отхлебывая из липких бутылок, содержавших какой-то лимонный алкоголь с газом, от которого сильно пахло вкусовыми добавками. Когда загорелись уличные фонари, мы вышли на улицу и Хелен нашла нам такси, пока я выдыхала клубы пара в усыпанное звездами небо и размышляла о том, что все это — начало совершенно новой для меня жизни.

Думала ли я тогда о Марго? Нет, о ней я вспомнила только на следующее утро, когда с трудом оторвала свою голову от подушки в двуспальной кровати Хелен. Мое сознание вновь заработало, и я почувствовала жуткую жажду. У нас с Марго были односпальные кровати, так что, когда мы оставались друг у друга, нам приходилось спать валетом. А в то утро я проснулась рядом с Хелен, как будто была ее женой.

Я проснулась взрослой и с нетерпением ждала продолжения банкета.

У Марго не было никаких шансов.

Вернувшись в школу с отдыха, она рассказала, что в Нормандии шел дождь и она все время просидела в доме. Быстро прочитав все захваченные с собой книги, Марго истратила все деньги, положенные на телефон, посылая мне бесчисленные сообщения. Хелен она тоже не забывала. С тех пор я бессчетное количество раз думала, чем все могло бы закончиться, если б социальные сети и групповые чаты существовали уже тогда.

Она писала, потому что изо всех сил старалась, чтобы мы ее не забыли, — задавала вопросы, ответы на которые давно знала, высказывала глубокомысленные суждения по поводу ничего не значащих вещей. Даже придумывала истории о своей семье, которые, по ее мнению, могли нас заинтересовать, — но деньги кончились, а с ними закончились и наши ответы.

К тому времени, когда Марго вернулась домой, мы с Хелен изменились — возможно, эти изменения были ничтожными и незаметными для окружающих, но они стали необратимыми. И обычные шуточки Марго, которые в былое время вызывали смех, теперь произносились ею как в вату. Мы вздыхали, прежде чем ответить на ее вопросы. Когда она начинала говорить, ее старая подруга и подруга новая обменивались взглядами; и чем больше она старалась казаться таинственной и интригующей, тем больше раздражала, и мы теряли к ней всякий интерес.

Когда Марго вернулась с этих своих каникул, я все рассказала ей о нашем загуле — это было в тот редкий теперь момент, когда мы остались наедине. Хелен в это время лежала с широко открытым ртом в зубоврачебном кресле в кабинете отца Марго. А его дочь лежала, положив голову мне на колени, и я выщипывала ее и без того идеальные брови, превращая их в пару модных в том сезоне «головастиков» — в этом положении я хорошо видела, как ее холодноватые голубые глаза потемнели от беспокойства.

— Как ты могла решиться на такое? А маме ты что сказала? А что, если б кто-то засек, что ты пьешь?

Я следила за тем, как ее осторожный разум воздвигает всевозможные препятствия на пути к веселью — те самые препятствия, которые я с удовольствием разрушила вместе с Хелен. И тогда я поняла, что выросла из наших с Марго отношений.

Но пока все выглядело так, будто между нами ничего не произошло — пока оно действительно не произошло.

На одной из переменок Марго заметила, что я слушаю подписанную от руки пленку, которую Хелен для нее не скопировала. Это были песни, которые мы слушали в ту нашу ночь. В тот день мы не стали дожидаться Марго у ворот, а когда она в одиночестве появилась в «Пепперкорне», передо мной стоял мятный чай.

Теперь, как мать умершего ребенка, я понимаю, что жестокость жизни хуже всего тогда, когда она беспричинна. Когда ее невозможно объяснить, пытаясь найти логическую связь между причиной и следствием. Когда умер Джек, я часто задавалась вопросом, не наказание ли это за все то дурное, что я совершила. Чарльз совершенно справедливо велел мне забыть об этих предрассудках.

Помню, как однажды Марго спросила, чем она меня обидела и почему мы с Хелен избегаем ее общества, почему мы стараемся закрыться от нее; в ответ я только пожала плечами. Никакой причины не было, мы просто так себя вели, и это показывает, насколько жестокими мы были — ведь все именно так и происходит между девочками-подростками.

На следующий день после того, как мы не подождали ее, Марго подошла к нам с Хелен, и я попыталась не-уклюже извиниться.

— Понимаешь, на французском нас поставили в пару, и теперь Хелен готовит меня к устному тесту, — пробормотала я, глядя в землю. — Ты же знаешь, как здорово она владеет французским…

— Ах да! Ну конечно… — Марго нерешительно улыбнулась. — Но я могла бы вас подождать, у меня есть чем заняться. Вы занимайтесь своим делом, а я…

По выражению наших лиц она поняла, что мы скорее ждем, когда она закончит, чем слушаем то, что она нам говорит. Я ощущала ее взгляд на своей спине, пока мы поднимались по холму, а потом она повернулась и побежала к автобусу. Ее щеки горели от обиды, горло сжималось от горьких слез, но она смогла сдержаться, пока не добралась домой.

Когда мы пришли в дом Хелен — она жила в фахверковом[29] доме, расположенном на тенистой улице, где подъездные дорожки гораздо длиннее тех, что были в нашем районе, — Хелен показала мне письмо, которое она напечатала на компьютере, прятавшемся в укромном уголке на лестничной площадке. Письмо предназначалось Марго: это было краткая, составленная в деловом стиле характеристика — список неких ошибок, — нацеленная на то, как сказала мне Хелен, чтобы Марго немного повзрослела, после чего смогла бы вновь тусоваться с нами.

«…слишком обращаешь внимание на то, что думают о тебе люди, — прочитала я, пробегая глазами строчки и чувствуя, как к горлу волнами подступает тошнота, а пальцы, держащие мышку, холодеют и становятся влажными. — То, что ты робкая, — не оправдание… могла бы вести себя более непосредственно… по-детски… бесхребетная… застенчивая… Неужели все надо превращать в шутку?»

Хотя от этих наблюдений Хелен мне стало немного не по себе, они полностью совпадали с моими собственными. Я ни за что не высказала бы их Марго прямо в лицо, но меня уже достали подобные жалобы, которые я выслушивала у нее за спиной, — особенно они участились в последнее время. Для меня это письмо было еще одним свидетельством зрелости Хелен, ее готовности решать проблемы, а не откладывать их в долгий ящик. Казалось, она искренне сожалеет, что Марго может от нас отдалиться.

— Ну, и что ты думаешь по этому поводу? — спросила Хелен, запуская руку в свою короткую стрижку. — Мне просто хотелось, чтобы она поняла, что может сохранить нашу дружбу, если захочет. Ты же тоже так считаешь?

Она распечатала письмо, положила его в конверт с окошком, найденный в верхнем ящике стола, протянула его мне и нехотя сказала:

— Вин, тебе надо передать это ей завтра на математике. Ей будет легче получить его от тебя.

А потом мы спустились вниз и смотрели австралийские сериалы, как пара веселых маленьких психопаток, легко переключившись с письма, которое должно было разбить сердце нашей подруги, на обсуждение причесок героинь.

* * *

Письмо я передала Марго на следующем уроке, который мы посещали вместе. Я сунула его ей в руки, садясь рядом, и она вопросительно посмотрела на меня. Взгляд ее говорил: «Et tu Brute!»[30]. Я кожей ощущала, как Марго читает его рядом со мной. С каждым параграфом она все сильнее горбилась и становилась все меньше и меньше — листок дрожал у нее в руке. Все внутри меня перевернулось, когда она дочитала до конца, а я вдруг поняла, что причиной этому была не эмпатия, а скорее возбуждение.

Когда прозвонил звонок, Марго молча собрала свои пожитки и вышла из класса раньше меня. К тому моменту, как я оказалась в коридоре, она уже затерялась в толпе, а меня поджидала Хелен.

Поджав губы и пожимая плечами, она указала куда-то в толпу:

— Ей это не слишком понравилось, правда?

4

Более неподходящее время найти было трудно. Потом я много раз думала о том, не пошло бы все по-другому, если б Хелен появилась на год или два раньше. Ведь тогда Марго могла бы присоединиться к какой-то другой группе учениц — это было бы не сложно сделать в школе, где большинство не оставалось на шестой год. И она вполне могла бы существовать — с раненой, но не зарубцевавшейся душой.

А в тот год наш класс считал дни до конца семестра и выпускных экзаменов, после чего мы были свободны, как ветер. Так что в тот момент никто не был заинтересован в новых друзьях. И Марго не могла винить в этом равнодушии наших одноклассников — по правде говоря, они ее тоже мало интересовали.

Я практически не видела ее в период между вручением письма и тем, что произошло после. Когда я позвонила ей домой вечером того дня, ее мама сказала мне — в тягучем местном произношении появилась какая-то новая жесткость, — что Марго занята и не может подойти к телефону.

Однажды Марго встретила меня после урока, на котором — она это знала — я была без Хелен, и подошла спросить, что же все-таки происходит. Это было, по-моему, через месяц после ее каникул, после нашей с Хелен ночи в городе и после письма. Мы избегали ее компании, не включали в наши планы и отгораживались от попыток заговорить с нами.

Сначала я испытывала вину, но ее желание вернуться в нашу компанию было настолько навязчивым, что мне стала нравиться та власть, которую давал мне возникший между нами разрыв.

Она протянула мне кассету с записями — этот жест в ее исполнении выглядел настолько драматическим, что мне захотелось рассмеяться ей в лицо. Хелен, вышедшая в этот момент из класса на втором этаже и спустившаяся на один лестничный пролет, увидела, как мы разговариваем.

— В чем дело, Марго? Ты же видишь, она не хочет с тобой говорить. Как и я. — Голос Хелен звучал холодно, но в нем были те спокойствие и рассудительность, которые, по мнению подростков, могли оправдать их ужасное поведение. Говорила она так, словно перечисляла очевидные факты.

— А я не с тобой разговариваю, — пробормотала Марго, глядя себе под ноги. В тот момент мне захотелось, чтобы она, по крайней мере, посмотрела Хелен в глаза, продемонстрировала свою волю и таким образом не позволила бы унижать себя еще больше.

Я чувствовала себя неловко с этой нервной девочкой, которую бросили ее подруги и которая грустила от этого, хотя они и вели себя с ней очень жестоко. Мне было неловко от того, что ей не хватает подруг, которые продолжают мучать ее. Эта неловкость была сродни жалости, хотя в ней не было никакого сострадания, а только презрение.

— А мне тебе нечего сказать, Марго, — ответила я. — Да и ты, судя по всему, не можешь сказать ничего стоящего — как, впрочем, и всегда. — Я театрально закатила глаза, и Хелен восхищенно захихикала.

— Не связывайся с ней, Вин, не стоит, — говорила она обычно, стоя рядом со мной во время наших разборок в те несколько раз, когда Марго пыталась со мной заговорить.

Мы не доставали Марго, не обзывали и не пытались унизить — и это, наверное, было самым страшным. Мы были просто… равнодушны к ней. Помню, как я пожимала плечами, как бы оправдываясь, словно хотела сказать: «Да, все это очень печально, Хелен. Печально, что человек может быть таким законченным лузером, что никто не хочет быть его другом».

После этого Марго замолчала. Ведь для светской беседы у нее было не то настроение. Я знала, что сейчас она думает только об одном — о том, что когда-то жизнь была лучше, что она когда-то была счастлива, и что до появления Хелен все было гораздо проще.

Даже не проверяя, я знала, что Марго большую часть времени проводит в репетиционных. По утрам она слушала там свой «Уокман»[31], а во время ланча читала, лежа на диване, который мы когда-то делили на двоих, книгу. Так ей было удобнее, чем сидеть в библиотеке, где тебя буравит своими глазками противный библиотекарь. Книги приносились из дома — их она выбирала на полках в кабинете своей матери за их жутковатые названия: «Самсон-борец»[32], «Отверженные», «De profundis[33]». Много лет спустя Марго сказала мне, что последняя книга заставила ее почувствовать себя получше — по крайней мере, во время чтения.

Когда звенел звонок, ей приходилось заставлять себя спускаться вниз, на лестничные площадки, которые пересекались лестницами, заполненными в перерывах учениками и напоминавшими причудливую смесь Эшера[34] и Лаури[35].

И только через несколько лет мне пришло в голову, что Хелен, возможно, тоже сожалела о том письме. Девочки-подростки обычно не испытывают чувства вины. Мы не хотели знать о том, что думает о нас Марго, и поэтому исключили ее из наших разговоров. Я повторяла себе, что не нанималась следить за ней, хотя меня не покидало постоянное ощущение того, что я предала свою старинную подругу.

И за это я на нее обижалась — я ведь просто хотела наслаждаться будущим, которое открыла мне Хелен. Почему же Марго хочет постоянно напоминать мне о детстве, которое я хотела оставить позади, и о той ошибке, которая будет омрачать наше сосуществование еще долгие годы?

Письмо. Мы достигли негласного соглашения никогда больше о нем не вспоминать. И тем не менее сама мысль о нем заставляла меня ежиться — я понимала, насколько жестоки мы тогда были. Хотя мне казалось, что тогда Марго основательно достала Хелен. А еще я думала, что Марго в какой-то степени была рада нашему безразличию — это значило, что мы не будем обсуждать ее недостатки с одноклассниками.

А ведь этого ждали, к этому готовились. Несмотря на то, что ученики школы Святого Доминика смотрели на нас с Марго — и на Хелен, когда та появилась, — как на гадких, заумных и шикарных девчонок со своими собственными шутками и языком, они были готовы собраться и наблюдать, как узы, так крепко нас соединявшие, стали вдруг рваться. Наша жизнь превратилась в мыльную оперу, а одноклассники играли в ней роль хора из греческой трагедии[36]. В холлах и на лестницах все замолкали, когда мы появлялись поблизости, из боязни пропустить то, о чем мы говорили.

А новенькая меж тем вела себя так, как будто училась с нами уже много лет. Она проходила по холлам и классным комнатам с таким видом, будто школа принадлежит ей. Я всегда вспоминала об этой ее уверенности, когда сталкивалась с клонами Хелен в Кембридже и, уже позже, в галерее. С богатыми, уверенными в себе людьми, с младых ногтей привыкшими к тому, что они — соль земли, а не лузеры, главная цель которых занять на этой земле как можно меньше места.

Что такая девочка, как Хелен, делает в школе Святого Доминика, было для меня загадкой, но поняла я это значительно позже. Многие годы я представляла себе возможные скандалы, связанные с ее отцом-солиситором[37], будь то банкротство, мошенничество или защита свидетеля. Одно было очевидно — девочка, проведшая в нашей школе три месяца, чувствовала себя в ней гораздо увереннее, чем Марго, хотя последняя пришла туда вместе со мной в великоватом пиджаке и с рюкзаком размером с нее саму. И с тех пор так и не выросла.

Марго всегда смотрела на меня снизу вверх, а на кого я должна была смотреть снизу вверх? Хелен же была девушкой более искушенной, чье мнение действительно принимали во внимание. Девушкой, что могла помочь мне стать той женщиной, которой я так отчаянно хотела быть.

5

Через пару недель мы с Хелен вновь вышли в свет. Уходя из дома с рюкзаком, доверху набитым одеждой и косметикой, я сказала Ма, что мы посмотрим кино и закажем пиццу, а потом поиграем в пинг-понг в игровой Хелен. Пока в подобную пургу еще можно было поверить — ведь мы находились как раз в переходном периоде между подростками и девушками. Этакие роковые красотки, до сих пор смотрящие мультики.

Я безумно радовалась встрече с новенькой, но не с Хелен, а со своим вторым «я», смотрящим на меня из зеркала — с лощеными волосами на висках и с губами вишневого цвета. С той девушкой, которая танцевала на сцене, смогла перебраться через барьер безопасности на ее краю, и висела на нем над толпой, пока ее осыпали банкнотами.

Все было так же здорово, как и в первый раз, начиная с ритуала подготовки к выходу — Хелен стащила внизу бутылку дешевого сладкого игристого вина — и кончая долгим стоянием в очереди в клуб, когда мы повторяли про себя фальшивые даты наших дней рождения, которые должны были сообщить вышибале, если б он спросил.

И если с Марго я бы испытывала легкое смущение, как будто мы были детьми, играющими во взрослых, то с Хелен ничего подобного не было — ведь ее зрелость была вовсе не наигранной. Наоборот, она придавала мне самой ощущение достоверности происходящего. Тогда я еще не понимала, что она была так же не уверена в своих действиях, как и я. И все, чего мне хотелось, так это чтобы мои глаза так же широко смотрели на мир, как в прошлый раз, когда мы с Хелен провели свою первую ночь в роли почти настоящих женщин.

Из группы подростков, стоявших немного за нами, послышался какой-то шум, и, оглянувшись, я узнала среди них несколько учеников из нашей школы. Разозлившись сперва на то, что наши приключения стали образцом для подражания для других — особенно для тех, на пренебрежении которыми я построила всю свою школьную жизнь, — позже решила, что от меня не убудет, если они увидят меня уже умудренной в области ночных развлечений дамой.

Вначале я ее едва заметила, но позже мой взгляд, когда я смотрела поверх голов девушек, стоявших позади нас, остановился на пепельной блондинке на периферии толпы. Марго стояла прямо напротив и сквозь очередь смотрела на меня равнодушным взглядом. Мы с ней достаточно давно дружили, так что, увидев ее, я на уровне подсознания почувствовала радость, улыбнулась и чуть было не поздоровалась.

— Что. Она. Здесь. Делает? — Голос Хелен походил на скрежет наждачной бумаги.

— Похоже, у нее появились новые друзья. — Я пожала плечами и повернулась лицом к началу очереди, но чувство легкости, чувство ожидания чего-то необычного, нового, свободного… куда-то исчезло.

Я быстро поняла, что это исчезновение связано с появлением Марго. Она знала меня как облупленную, и я разозлилась на нее за то, что она смотрела на меня как на пустое место.

Ну как я могу стать другой, если моя прошлая жизнь меня не отпускает?

И, честное слово, я не удивилась, когда Марго завернули у входа — у нее, как у ребенка, все было написано на лице, а от необходимости врать секьюрити она вполне могла потерять сознание. Стоя в очереди в гардероб, мы радостно проследили за тем, как ее завернули, и в тот самый момент, когда перед ней опустилась рука вышибалы, Марго встретилась со мной взглядом. У меня было такое ощущение, будто я закрыла дверь перед плачущим ребенком.

Прошлая Винни тут же отошла бы от кассы и вернулась бы домой вместе с подругой — бурлящая от возмущения, но сохраняющая благородство. Винни новая поколебалась чуть дольше положенного, а потом…

— Она сама может найти дорогу домой, Вин! — крикнула Хелен мне в ухо, пытаясь перекрыть грохот музыки. — Пошли же!

Не знаю, сколько времени мы провели в клубе, прежде чем я увидела ее снова. Время здесь проходило незаметно, минуты под рев музыки убегали, и их бег был совершенно неощутим. Мы станцевали уже под десять или одиннадцать песен, когда я заметила Марго, стоящую по другую сторону барной стойки, к которой я подошла, чтобы взять новый стакан.

Она сходила в магазин, купила бутылку водки и прикончила ее, вновь стоя в очереди. Чтобы как-то изменить свой облик, закатала майку и заткнула ее под лифчик. Я помнила этот бледный живот, на который я пару лет назад пыталась перевести паршивую татуировку в виде розы — это было на теннисе — и, бросив наконец это занятие, мы пару часов перебрасывали мяч с одной половины корта на другую.

А еще она одолжила у кого-то помаду, чтобы секьюрити не смогли ее узнать. Кажется, они в любом случае не обратили бы на нее внимания: еще одна девчонка, еще одно лицо, еще одно тело… В темноте все мы выглядим одинаково.

Я была впечатлена. Шокирована, но впечатлена. Я бы сказала даже, что испытала некое облегчение. На мгновение мне пришло в голову, что мы сможем отлично повеселиться все вместе, что она подойдет к Хелен и что, может быть, все у нас троих сложится…

Какой же я была дурой.

Марго слегка покачивалась, и я поняла, что она пьяна.

— Ты меня бросила, — с трудом произнесла она и икнула. На губах у нее появилась подозрительная пена.

Я пришла в ужас от того, что она может блевануть прямо здесь и сейчас, от того, что лужа ядовитой жидкости и вонь расскажут о нас всю правду — мы абсолютные новички на этом празднике жизни, — поэтому я оттащила ее к диванчику, стоявшему в темноте на краю танцпола, и силой усадила на него. Ее глаза закрылись еще до того, как она с мягким шлепком опустилась на кожзам.

— С ней все в порядке? — раздался из тусклых сумерек мужской голос.

— Ей просто надо немного передохнуть, — ответила я и вернулась к Хелен, которая извивалась под знакомые гитарные риффы в нескольких метрах от нас.

Я дала себе слово не спускать с Марго глаз. Но не так, как это делала бы мамаша-наседка, а просто время от времени смотреть в ее сторону и проверять, не валяется ли она в луже рвоты. Но когда я вновь посмотрела в ее сторону, Марго уже не было. Я так громко застонала от отчаяния, что окружающим могло показаться, будто я подпеваю гремящей музыке. Ну почему же мне снова за нее отвечать?

Я жестом показала Хелен, что иду в туалет. Она уверенно махнула мне в ответ, крича что-то прямо в ухо мужчине с длинными волосами и без рубашки.

Воздух в клубе был душным и влажным — он весь пропитался сигаретным дымом и испарениями сухого льда, и мне казалось, что я шарю по залу в поисках Марго не только глазами, но и руками. Злясь от того, что мне пришлось уйти с танцпола, где мы с Хелен веселились вовсю, я чувствовала, как меня охватывает праведный гнев — ведь если Марго напилась до такой степени, что едва может стоять, то это ее проблема, а я просто оказываю ей услугу. Я мысленно уже проговорила все, что скажу ей, когда найду — найду свою дурную и неопытную подружку. Это будет настоящий выговор за то, что я зря потеряла время. А потом мне пришло в голову, что она, возможно, ничего не сможет услышать…

Проталкиваясь сквозь толпы людей, сжимавших в руках бутылки и едва прикрываемые пакетики с еще не знакомым мне порошком, я чувствовала себя как принц, раздвигающий в самой чаще леса ветви шиповника в поисках принцессы. И чем дальше продвигалась, тем больше злилась. Марго никогда не умела себя контролировать — это всегда было моей заботой. Неудивительно, что я потеряла терпение.

Я поискала ее в туалетах, вспомнив как в наш прошлый визит видела кабинку, из-под двери которой торчала неестественно вывернутая неподвижная нога, и втайне надеясь, что Марго смогла добраться до них — не столько ради себя, сколько ради меня — еще до того, как ее неминуемо вывернуло. На мой зов никто не ответил. И среди девушек значительно старше меня, которые поправляли макияж и рассказывали о своих проблемах всем, кто соглашался слушать, я не заметила ни одной блондинки.

Теперь — к бару, плотно окруженному к этому времени страждущими, которым уже достаточно, но они твердо настроены взять еще, и танцорами под веществами, пьющими словно после нескольких дней жажды.

Я проверила под грудами пальто, сложенными вдоль одной из стен, и нашла там, к своему удивлению и омерзению, спящую женщину с полузакрытыми глазами и открытым ртом, и с лужицей слюны на блестящем топе. Мысленно заменив ткань со стразами на рубище, я подумала, что именно так все должно было выглядеть в Средние века. И с облегчением поняла, что это не моя подруга, но с раздражением отметила, что ночь — моя ночь — скоро закончится.

Наконец я оказалась перед коридором, выходившим на улицу, и остановилась, прикусив губу. Марго что, отправилась домой? Это было бы самым разумным, но в том состоянии, в каком я видела ее, она вряд ли была способна мыслить разумно.

Размышляя, я услышала смех у себя за спиной — он доносился из-за двери клубного офиса. Так обычно смеются мужчины, пытаясь скрыть свое смущение, — громко, но совершенно бездушно. Все внутри перевернулось.

Я чуть-чуть приоткрыла дверь и заглянула в щелку, в которую была видна висящая в воздухе пыль, сформировавшаяся на ярком свете в некое подобие фигур. А потом увидела две широкоплечие фигуры в черном, крепко стоящие на ногах в «мартенсах». Наклонившись, чтобы лучше видеть, я заметила еще одну пару тяжелых ботинок между двумя белыми кедами-«конверсами», почерневшими от пивной жижи. Марго купила их всего несколько недель назад.

— Ничо так сикуха, — услышала я рык одного из стоявших ко мне спиной, вызвавший хриплый смех у всех троих.

Если б я в тот момент задумалась о безопасности, то вряд ли сделала бы то, что было необходимо именно здесь и сейчас — как можно быстрее вывести Марго из комнаты. Так что я, не задумываясь, распахнула дверь, зажмурилась на ярком свету и крикнула: «Марго, пора, твой предок ждет на улице!»

— Какого х…?

Спины раздвинулись под моим напором, и я смогла наконец увидеть то, чем они все любовались.

Марго сидела на стуле, раскинувшись и опустив голову на грудь — лицо ее было в тени, тогда как все остальное отлично просматривалось на ярком свету. Майка была разорвана до пупа, и маленькие девичьи груди торчали из мягкого хлопкового бюстгальтера. Джинсовая юбка, задранная до пояса, открывала вид на розовые трусы, выглядевшие совершенно детскими, принимая во внимание общую ситуацию и намерения мужиков.

И вот здесь, в этой самой комнате, я наконец ясно поняла, почему мы с Хелен постарались от нее избавиться — здесь в ярком свете, освещавшем жирные поры и несбритые волосы на одутловатых рожах, склонившихся над ней, Марго выглядела именно той сбитой с толку маленькой девочкой, которой она и должна была выглядеть в шестнадцать лет.

Третий как раз наклонялся над ней и расстегивал ширинку, да так и замер, наклонившись вперед с одной рукой в штанах.

— Какого хера ты делаешь? — раздался сзади меня низкий рык. — Сюда нельзя.

Пот, покрывавший меня после танцев, внезапно показался мне холодным, как лед. Услышав звуки разговора, Марго подняла голову, и я впервые увидела кровь, испачкавшую ей нос, — она была такой же заметной и явной, как и ужас в глазах, когда они встретились с моими.

Я почувствовала стыд и сожаление от того, что отказалась от Марго из-за ее наивности, ее эмоциональности и из-за того, что она не хотела прятать все это под флером искушенного цинизма, который старались культивировать мы с Хелен. От того, что для наших пресыщенных альтер-эго она оказалась надоедливой мелкой простачкой.

— Твой предок приехал, Марго, — повторила я, не желая общаться ни с кем, кроме нее. Да и что можно сказать мужчинам, о которых тебя предупреждали всю твою жизнь? Как уговорить их отказаться от того, чего ты боишься больше всего на свете?

— Так сдристывайте нахер! — Склонившийся над Марго мужик сделал шаг назад и взмахом руки и кивком головы указал мне на выход. Обычно подобный жест делают, когда кто-то придерживает для тебя дверь, но на этот раз этим жестом указывали на дверь испачканной кровью девушке, над которой, на ее счастье, не успели надругаться по полной.

Марго задвигалась очень быстро. Проходя мимо, она схватила сумочку со стола, стоявшего за спиной одного из мужчин, и врезалась прямо в меня как раз в тот момент, когда плевок повис у нее в волосах на затылке.

— Проваливай, кошелка, — крикнул один из них, когда мы выбрались из комнаты.

Выйдя в коридор, мы поняли, что ночь закончилась. Над забитым танцующими танцполом зажглись лампы, и люди стали постепенно уходить с него. В ярком электрическом свете клуб, который обещал так много, превратился в помещение без окон, наполненное уставшими людьми и их мусором.

Всхлипывая, Марго опустилась на пол. Порванная майка распахнулась, и под ней стало видно детское нижнее белье. Пальто куда-то исчезло, так же, как и ее вера — в меня, в самое себя, в людей, проходивших мимо и направлявшихся к выходу. Возле нас их шаги замедлялись, и они наклонялись, чтобы посмотреть, не нуждается ли эта плачущая девочка в помощи.

— Бухая, — сказал один из них.

— Сикуха, — усмехнулся в ответ другой, и я обернулась, уверенная, что те уроды с широкими плечами последовали за нами, но это были не они. Раньше я никогда не слышала подобного термина, но теперь стала понимать, какой тип мужчин может его использовать.

Вместе со мной Марго приехала в дом Хелен. Ей некуда было деваться, потому что девочки, с которыми она пришла, давно уехали. Их комендантский час начинался раньше, чем у Хелен, — я вообще не была уверена, что мать Хелен его устанавливает. Вернувшись на эту изысканно деревенскую кухню, усевшись с кружкой чая за широкий деревянный стол и не обращая внимания на слезы Марго, я спросила ее: «Хочешь поговорить?»

Марго покачала головой.

— При ней не хочу, — тихо сказала она, и Хелен закатила глаза.

6

На следующее утро Марго смыла кровь с лица и трижды промыла голову, стараясь избавиться от табачного запаха в волосах. При этом она практически не разговаривала ни со мной, ни с Хелен, пока собирала пожитки и запихивала порванную майку на самое дно сумки. Когда дверь за ней захлопнулась, мы с Хелен обменялись взглядами и выдохнули, хотя до этого даже не подозревали, что непроизвольно задержали дыхание.

Весь уик-энд от Марго ничего не было слышно, хотя я и звонила, и писала ей. У меня все никак не шел из головы вид ее склоненной головы, когда она сидела на стуле. Перед глазами стоял самый крупный из мужиков, наклонившийся над ней. Но самым ужасным было ощущение того, что она вроде бы полностью смирилась с тем, что должно было произойти. Это совершенно потрясло меня — и не потому, что я думала, что она должна была более активно сопротивляться насильникам, а потому, что ее смирение ясно показало мне всю разницу между мужчинами и женщинами, скрывавшуюся под тонким флером цивилизации.

Спустя несколько лет, летом, когда я подрабатывала в супермаркете в перерыве между семестрами, один старший коллега захлопнул дверь в раздевалку и продемонстрировал мне свой прибор, как будто это был какой-то новый товар, который я должна проверить. И когда после этого я просыпалась по ночам или краснела от стыда, то это было вовсе не из-за непристойности ситуации — меня охватывал ужас: на какую-то долю секунды я тогда испугалась, что не выйду из раздевалки прежней, и то, что там произойдет, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Такие мужики навсегда остаются с нами, хотя мы этого и не подозреваем. Остаются их шарящие руки, плотно сжатые губы, слишком долгие взгляды и шаги, которые всегда звучат слишком близко. Именно из-за этого мы иногда делаем большие крюки по дороге домой, не можем в темноте проходить через парк и держим ключи в руках как оружие. Мы избавляемся от памяти о большинстве из них, как змеи избавляются от старой кожи, хотя в момент встречи они и производят на нас впечатление. Уверена, тот членосуй из супермаркета теперь меня и не вспомнит. У него, наверное, уже есть ребенок, но думать о чужих детях для меня сейчас еще тяжелее. Тяжелее, чем молить о воскрешении своего собственного…

В тот момент мне было на пять лет больше, чем Марго в ту ночь в клубе. И я уже знала, как мужчины должны относиться ко мне, разговаривать со мной, дотрагиваться до меня, и как это может быть приятно. В шестнадцать Марго еще не с чем было сравнивать, она еще не знала, как на это реагировать. И то, как она впервые столкнулась с обыденным зверством в костюме «реального пацана», навсегда останется в ее — и в моей — жизни.

Воскресным вечером накануне новой учебной недели Марго все-таки написала мне: «Встретимся в репетиционных в обед».

Я отшила Хелен, точно так же как когда-то она отшила Марго, словами о том, что мне необходимо задержаться, и бросилась вверх по лестнице в наше старое убежище. Мы сдержанно поздоровались друг с другом, как какая-то викторианская пара, любящая, но держащаяся в рамках приличий. Гнев и сожаление усиливали ее обычное косноязычие, а у меня на языке вертелись извинения за то, как я обошлась с ней в клубе. Посмотрев на Марго несколько мгновений, я кинулась в ее объятия, и когда почувствовала, как ее руки обнимают меня, расплакалась.

— Мне очень жаль, вот… — всхлипнула я в ее прическу. — Очень, очень жаль. Я такая глупая корова, а ты… а ты…

Крепко обняв меня, Марго сказала, что сильно скучала, и поблагодарила за то, что я вызволила ее из той комнаты. А потом, сидя на продавленном диване, где мы бесчисленное количество раз валялись и хохотали, Марго рассказала мне, что же с ней случилось.

Оказалось, что она пришла в себя в коридоре и почувствовала, что на ней лежит мужчина, и в тот момент ее больше волновал его вес, чем то, что с ней происходило. Она испугалась, что под его тяжестью из нее выйдет весь воздух и она не сможет дышать.

В конце концов мужчину оттащил его друг — тому удалось найти двух девиц, готовых поехать к ним домой. С улыбающимися и слегка поплывшими от выпитого лицами и отзывчивыми телами. К счастью для Марго, они показались насильникам более подходящим вариантом, чем шестнадцатилетняя девчонка, лежащая без сознания на заплеванном полу с разорванной майкой и задранной юбкой.

Один из вышибал помог ей подняться и отвел в кабинет, сказав, что принесет ей воды, но вернулся в сопровождении еще двух мужиков, которых она никогда до этого не видела. Один из них ударил ее, когда она попыталась сбежать. После этого она мешком повалилась на стул и притворилась, что находится в астрале.

В тот день мы вновь стали подругами — это произошло на том самом чердаке, который был нашим вот уже многие годы.

— Но… — сказала Марго негромко, но твердо после того, как я согласилась сообщить Хелен о возобновлении нашей дружбы, не касаясь всего остального. — Но… Я не хочу, чтобы она была с нами.

С этим было трудно не согласиться. Все, что связывало меня с Хелен — ее гламурность, бунтарство, умение утонченно интриговать, — теперь было поставлено под сомнение, потому что мы с Марго узнали всему этому цену. Черствость, страх и мерзость. Хелен оказалась ничуть не взрослее нас. А я опять хотела вернуться в мир, в котором школьницы — охраняемый вид, а не добыча.

— Обещаю, — заверила я Марго. — Я объясню ей, что она нарушила порядок. Нас с тобой слишком многое связывает, и Хелен должна это понять.

* * *

Хелен мы нашли сидящей на пороге одного из математических классов, в наушниках и жующей жвачку.

Я только успела начать свою декларацию, как она прервала меня и осмотрела Марго, стоявшую рядом, — при этом на ее лице промелькнул весь спектр эмоций, начиная с отвращения и кончая полным безразличием.

— Только не говори мне, что она опять вместе с нами, тень твоя несчастная… Попадает в переплет, потому что не может в него не попасть, и вдруг вновь становится интересной? Как трогательно…

— Да ладно тебе, Хелен, — попыталась возразить я. — Мы с Марго…

— Да, и ты от нее недалеко ушла! — взорвалась Хелен. — С этой твоей прической библиотекарши и вечными подвываниями: «Ой, Хелен, какая же ты взрослая!», «Ой, я не могу задерживаться, Ма меня убьет!».

То, как она издевалась над моими кудряшками и моим местным акцентом, очень сильно оскорбило меня. Я знала ее отношение к людям, живущим в нашем районе, и теперь пришла в ужас, поняв, что она думает обо мне в действительности. Марго, стоявшая рядом, съежилась — Хелен не удосужилась даже встать, чтобы размазать нас по стене.

— Боже, да что же вы за парочка никчемушных лузеров?! — рявкнула Хелен. — Есть ли в этой школе хоть один нормальный человек?!

Она жестом велела нам уходить, и этот жест кое-что мне напомнил. Так же вышибала «пригласил» Марго встать со стула. Хелен воткнула наушники в уши и, сжав зубы, отвернулась. Мы ее больше не интересовали.

А я полагала, что новенькая, по крайней мере, захочет восстановить наше триединство… И уже мысленно представляла себе, как после уроков буду следить за их игрой в словесный теннис, где каждая будет пытаться подать навылет. А вместо этого, поняла я с огромным облегчением, Хелен предпочла кинуть подруг, хотя я до сих пор не могла прийти в себя от того, с каким ядом она нас всех охарактеризовала.

Меня всю трясло, когда я думала о том, что Хелен держала меня за деревенщину, хотя я и наслаждалась жизнью в ее компании. Какой же удобной идиоткой оказалась я для новенькой, согласившись предать свою старинную подругу по первому требованию и — теперь я это хорошо понимала — просто для удовольствия Хелен…

У меня было гораздо меньше причин не любить ее, чем у Марго, но сейчас я сгорала от стыда из-за того, что позволила так легко обдурить себя. Я знала, что теперь уже никогда не прощу ее за то, что она с такой надменностью относилась ко мне, за то, что чуть не уничтожила мою едва проклюнувшуюся уверенность в себе. От любви я очень легко перешла к ненависти.

Позже Хелен стала говорить всем, что не хочет иметь с нами дело. Что мы долбанутые. Пара сопливых детишек, которые не знают, как веселиться по-настоящему, не умеют быть крутыми, не умеют пить — и начисто лишены умения быть своим в доску. Репутации в школе ничего не значили, так что наши одноклассники с удовольствием ее слушали.

Самым обидным было не то, что она сочиняла дешевые лесбийские байки, а то, что раструбила о наших, доверенных ей по секрету, амбициях и мечтаниях, выходивших далеко за периметр школьной ограды, о робких надеждах, над которыми с такой радостью издевались те, у кого таких устремлений не было и в помине. Раньше мы с Марго сами высмеивали их и всегда брали над ними верх, а теперь уже над нами издевались вполне открыто.

Мы все больше и больше времени проводили в репетиционных. Эти комнаты с низкими потолками теперь напоминали блиндаж, где мы прятались от артиллерийских обстрелов одноклассников — мы смотрели на них с балкона, как из траншеи. Здесь мы могли расслабиться, не чувствуя на себе презрительного взгляда Хелен. Мы располагались на досках музыкальной галереи и наблюдали за жизнью школы, разворачивавшейся под нами.

Вот Бобби Дэвис плюхает гороховое пюре на волосы приятеля. А вот Мэнди Элтон показывает средний палец учительнице у нее за спиной. Ну и, конечно, Хелен, от которой на нас веяло холодом всякий раз, когда мы оказывались в непосредственной близости от нее. Отсюда она выглядела одинокой и печальной — маленькая девочка с книгой в руках и с вечными наушниками, быстро поглощающая бутерброд.

— Мне ее немного жаль, — сказала я примерно месяц спустя после нашего с Марго воссоединения, наблюдая за тем, как Хелен осматривает столовую, прячась за «Над пропастью во ржи». — Она настолько запуталась, что и нас тоже хотела запутать.

— А мне — нет, — холодно откликнулась Марго. После случившегося в клубе ее голос звучал так холодно, а лицо при этом ничего не выражало, что я начинала бояться. — Она заслужила все, что с ней происходит.

7

Увидеть человека в неизбывном горе — это все равно что увидеть его полностью обнаженным. Или нет, не так — это все равно что увидеть его совсем без кожи, со всеми внутренними органами и сосудами наружу. Это ошарашивает, и требуется какое-то время, чтобы вновь получить возможность спокойно обсуждать, что подать к чаю, или погоду за окном, или спрашивать, есть ли шанс, что разбитое сердце срастется.

В короткие мгновения перед тем, как крохотная грудная клетка Джека перестала двигаться — я никогда не видела ее так близко перед собой, и мне казалось, что каждый вздох отнимает у него последние силы, так тяжело они ему давались, — заполнившее больничную палату отчаяние заставило нас с Чарльзом распрощаться со всеми нашими человеческими устремлениями, со всеми былыми бедами.

Они остались в наших рыданиях, в наших упорных мотаниях головой, как будто мы пытались остановить неизбежное. Я все время повторяла: «Нет, нет, нет…», а Чарльз молчал до самого конца. И когда Джек — маленький мальчик, о котором он мечтал, на появление которого надеялся и имя которому придумал уже давным-давно, потому что рано или поздно у нас должен был родиться именно мальчик, — ушел от нас, он выкрикнул только одно слово: «Не надо!». Это была команда, приказ, который отец дает своему ребенку, оказавшемуся слишком близко к опасности — правда, в нашем случае команда так и осталась невыполненной.

В том, что вы вместе переживаете какие-то критические моменты жизни, когда отброшены в сторону все ограничения, налагаемые цивилизацией, и наружу вылезает все нутряное и инстинктивное, есть что-то особенное. Шекспир назвал это «ароматом смерти». Очень сложно восстановить нормальные человеческие отношения. По крайней мере, это требует времени.

Так и случилось после Хелен…

* * *

Я сразу же заметила ее — девочка с шапкой темных вьющихся волос смотрела вниз, пытаясь разглядеть среди полуденной толпы две головы, которых сегодня не было рядом с ней. В принципе, она не пыталась спрятаться — просто присела за деревянными перилами. А это значит, что я поймала как раз тот самый момент, когда она увидела нас с Марго, вошедших в столовую плечом к плечу. Потом мы повернули направо, направляясь к ступеням винтовой лестницы.

В тот день Марго предложила прогуляться по холму до «Пепперкорна» и заказать там сэндвичи навынос, чтобы потом вернуться в школу и съесть их в пыльных репетиционных залах, в которые она сейчас как раз и направлялась.

Хелен была слишком далеко от меня, чтобы я могла рассмотреть, есть ли в выражении ее лица что-то от уязвленной гордости, но никакое расстояние не могло скрыть ее неприкрытую ярость от того, что мы с Марго не оказались в том месте, где она хотела бы нас видеть, что она ничего не знает о наших планах и что уже не держит руку на пульсе нашей жизни.

Встав, Хелен смотрела на нас сверху вниз. Как раз в этот момент Марго взяла меня под руку и помахала Хелен с едва заметной ухмылкой на лице.

Озадаченная, я повернулась к подруге.

А когда поняла, все внутри похолодело.

Последующие события разворачивались как сквозь щелкающий затвор фотокамеры, когда кажется, что следующий кадр будет длиться бесконечно, и в то же время нет никакой возможности предотвратить его.

И хотя все во мне протестовало против этого, Хелен все-таки оперлась на деревянные перила прямо перед ней.

Раздался звук, напоминающий тот, который издает виолончель, когда ее начинают настраивать, — пискливый и безжизненный.

Потом последовала короткая, длиной в один удар сердца, пауза. Похожая на паузу после удара тарелок в «Грустном понедельнике»[38], песне, которую Марго записала для нас всего несколько месяцев назад. Длилась она никак не больше секунды, но показалась мне вечностью.

Когда перила подались под ее весом, Хелен наклонилась вперед, и кислое выражение на ее лице сменилось удивлением — она перестала быть похожей на ту беззаботную девочку, которую мы находили неотразимой.

И если скрип гнилого дерева не привлек внимание находившихся внизу к той трагедии, которая разворачивалась у них над головами, то последовавший за ним крик заставил всех посмотреть вверх. Звук повис над нами и трясся — точь-в-точь как обломившийся балкон. Все внизу затихли. Раздался треск, похожий на треск ломающихся толстых стеблей сельдерея, и Хелен ударилась об пол с высоты в двадцать футов, где она находилась всего несколько мгновений назад, приземлившись в каких-то нескольких дюймах от того места, где стояли мы с Марго.

А потом раздались крики.

Ученики и учителя бросились к Хелен, чтобы посмотреть, можно ли ей чем-то помочь.

— Это была не моя вина, — прошептала Марго, остолбеневшая от страха.

Глядя, как струйка крови подбирается к ее ботинку, я сказала:

— Я знаю, что ты сделала.

8

В тот день полиция захотела допросить нас еще до того, как мы перешли в руки родителей. После первоначального волнения и ужаса наступило время неизбежных и мучительных поисков правды.

— Что случилось, девочки? Расскажите же нам. — Миссис Уилсон, с лицом пепельного цвета, заставила нас подняться на возвышение и предстать перед директором и его заместителями.

Что случилось? Мы с Марго спокойно разговаривали, а потом — неверный шаг, треск, паника, и там, где только что стояла девочка, образовалось пустое место. А на зеленом линолеуме появилось черное пятно крови.

Выбора у нас практически не было. Если б мы начали отвечать на вопросы, то это привело бы к новым вопросам. Вопросам о том, как и почему, о том, где мы были, и о том, кто и что знает.

— Мы даже не знали, что она забралась туда, — ответила я нашей учительнице на голубом глазу. — Только вошли с сэндвичами…

Все оказалось совсем просто.

И сержанту, который допрашивал меня на диване набивного ситца в гостиной дома моих родителей, я тоже сказала, что мы не только не знали, что Хелен находилась в тот момент в репетиционных, но и вообще не ведали о существовании музыкальной галереи.

Забирались ли мы по винтовой лестнице? Конечно, все так делали. Задерживались ли мы наверху? Нет, спасибо, там слишком стремно. О какой секретной двери идет речь?

Марго сказала то же самое — опять в дело вступила наша телепатическая связь, только на этот раз никто из нас не смеялся.

Офицер полиции что-то записывал и задавал новые вопросы. К некоторым ответам он возвращался и пробовал подойти к ним под другим углом. Казалось, он ни разу не засомневался в моих словах — его поведение было просто частью профессиональной привычки, отточенной на подозреваемых, которые врали гораздо правдоподобнее, чем потрясенная и шокированная школьница, сидящая напротив него.

К тому моменту, когда допрос закончился, меня всю трясло, зубы отбивали чечетку, и я не могла заставить себя сидеть спокойно — то ли это результат интенсивного опроса, то ли желание скрыть нечто, что, по моему мнению, было неправдой; сказать трудно. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы полицейский ушел.

«Когда он уйдет, — успокаивала я себя, — ты сможешь расслабиться и перевести дыхание, успокоить трясущиеся конечности и подождать, пока уровень адреналина не снизится».

Все закончилось так быстро, что моя мама назвала это беспрецедентным, но школа хотела, чтобы дело утряслось до того, как этот балкон — а вместе с ним и хлипкая развалюха целиком — станут достоянием местной прессы. Так что все согласились с нашей версией событий, и жизнь вернулась в свою обычную колею. Почти…

В тот момент, когда тело Хелен коснулось пола, мы с Марго вновь стали единым целым, и наша внутренняя связь стала еще сильнее, чем когда-либо, — только на этот раз нас связало то, что мы сделали, то, чему мы позволили случиться, то, о чем мы никому не сказали. Раньше мы были просто нужны друг другу — теперь каждой из нас было нужно только одно: молчание.

Я дала Марго понять, что если она вздумает уйти от меня, то я могу разрушить ее жизнь одним мановением пальца. Все, что мне для этого понадобится, — это изменить свои показания: «Я знаю, что ты сделала. Ты довела ее». В нашей дружбе я всегда была лидером и сама решала, куда мы пойдем в субботу, что мы купим, какая музыка нам нравится, как подстрижемся или каким лаком покрасим ногти. А теперь я отвечала еще и за будущее Марго.

Сейчас я понимаю — Чарльз уже много лет говорит мне об этом, — что я высекла сама себя. Та моя угроза изменить показания превратила Марго в нервное и зависимое от меня существо, так что все кончилось тем, что большую часть своей взрослой жизни я посвятила решению ее проблем и подтиранию ее соплей. Сколько раз мы с Чарльзом садились обедать, и тут раздавался звонок телефона или в дверь, и на пороге появлялась бледная как смерть Марго со своим обычным коровьим выражением на лице и словами: «Прости, мне нужна твоя помощь» или «Прости, но не могла бы ты меня выслушать?» или «Прости, но я никак не могу собраться…»

Я никогда не хотела задуматься над тем, почему она такая дерганая; что из того, что произошло в прошлом, заставило ее сомневаться в правильности своих суждений в настоящем, теперь, когда она уже стала успешной и взрослой женщиной. И уж совсем не хотелось мне думать о том, что во всем этом есть и доля моей вины.

* * *

Я так никогда и не узнала, куда отвезли Хелен, хотя наиболее подходящий ей реабилитационный центр находился недалеко от Лондона, города, откуда и приехала ее семья. Мои родители и те из учителей, которые решались вспомнить об инциденте, употребляли такие слова, как «вытяжение» и «прикована к постели». Кто-то сказал мне, что большую часть времени Хелен будет проводить в больнице. Кости ее ног разлетелись на мелкие кусочки, позвоночник тоже был поврежден, а это значило, что ей надо провести в полной неподвижности по крайней мере месяца три.

А еще мне сказали, что ей необходим головной фиксатор, что показалось мне чем-то из области черного юмора, особенно если вспомнить о том, как она обращалась с Марго. Но потом я прочитала, что речь идет о вкручивании винтов в череп. Так что ничего смешного в этом не было.

Мне сказали, что пройдет много месяцев, прежде чем она снова сможет сидеть, может быть, годы, прежде чем сможет ходить, — но рано или поздно это произойдет, и тогда она вновь станет нормальным человеком. Так что все, кто узнает ее во взрослом возрасте, не догадаются, через что ей пришлось пройти. Это сказала мне миссис Уилсон в первый день, когда я пришла в школу после случившегося.

— А я могу ей написать? — спросила я тогда.

Я уже знала, что пошлю ей: музыкальные записи и зашифрованные послания со всякими смешными историями — этого будет достаточно, пока мы не встретимся вновь.

— Боюсь, милая, что ее родители запретили сообщать новый адрес, — ответила учительница. — Хелен хочет начать жизнь с чистого листа.

Этим все и закончилось.

А потом я чувствовала себя как друг ветерана войны, человека, которому не дает покоя то, что делал он и что сделали с ним. Радость и дух товарищества куда-то исчезли. Как и чистота отношений. И смех. Мы с Марго больше никуда не выходили вместе и все два года перед поступлением в университет держались друг за друга как за никому не нужный балласт.

В Кембридже я испытала облегчение. Новые друзья, с которыми не было проблем — по крайней мере, проблем, обусловленных ужасами действительности. Жизнь вращалась вокруг обычных вопросов здоровья, красоты и прочих статусных мелочей. Обычные интересы великовозрастных детей, еще не успевших столкнуться с реалиями жизни. И мое общение с ними не давило на меня, как мельничный жернов. С ними я вновь стала наслаждаться своей молодостью, поскольку то, что случилось со мной, Марго и Хелен, казалось, состарило меня на несколько десятилетий еще до того, как мне исполнилось семнадцать.

Мы с Марго были единственными, кто знал правду о причине падения Хелен, и мы тащили на себе этот груз, как могильщики тащат на плечах гроб. И хотя мы никогда не обсуждали этого, теперь я понимаю, что в нашем чувстве вины было и успокоение, общее, хотя и не одинаковое для каждой из нас. И наша дружба, обосновавшаяся на пороховой бочке, могла сохраниться лишь в том случае, если мы обе выполним взятые на себя обязательства.

Именно поэтому мы не теряли друг друга из виду все эти годы. Мы были похожи, у нас имелись общие интересы, мы беспокоились друг о друге — но объединяла нас все-таки совместная вина. Я старалась дистанцироваться от Марго, насколько это было возможно, но у нас уже выработались определенные стереотипы в общении — я не могла отказать ей в случае необходимости.

Когда она сообщила мне, что беременна, всего через несколько месяцев после моего сообщения о том же, мне показалось, что это возможность начать все с чистого листа. Цветы часто вырастают на мусорных кучах. И пока обменивались посланиями, вместе ходили за покупками и что-то планировали, мы вновь становились ближе друг другу. Стали подругами неразлейвода, к нам вернулась наша старая телепатическая связь. Однажды Марго позвонила мне сразу же после того, как у меня начались схватки Бракстона-Хикса[39].

Но после смерти Джека все испарилось за одну ночь. Я не хотела, чтобы она ко мне приближалась. Ненавидела ее. Проклинала ее за ее неосознанное самодовольство, за то, что она ведет жизнь, которую должна была вести я, и за то, что в ее теле зреет плод, в то время как мое превратилось в стерильную скорлупу, полную ощущения невос-полнимой утраты.

Смерть Джека затронула нечто, спрятанное очень глубоко у меня в душе — так дождевые капли, падающие на гладкую поверхность пруда, рано или поздно взбаламучивают ил на дне. Те чувства, которые я глубоко прятала с самой школы, вдруг выплеснулись на поверхность. Давно знакомое негодование и прошлые ошибки преследовали меня, как эринии[40].

Увидев фото Лайлы, которое Марго разместила в Инстаграме, я убедила себя, что меня разозлило именно ее недомыслие — то, что она, ничуть не смутившись, стала размахивать фотографией своей здоровой и жизнерадостной малышки, как флагом. Но в тот момент я лгала себе самой. Я не злилась — я была в ярости.

Корона из растущих пучками волосиков цвета сена под крохотным шерстяным капюшоном. Лицо Ника и глаза Марго. Я, наверное, всю жизнь провела, глядя в эти глаза, а им вечно что-то было от меня нужно. Сейчас им требовалась моя преданность. Я поняла, что девочка в кафе — их дочь, и в тот же самый момент она навсегда завоевала мое сердце — пушистое существо, одетое в дорогой вязаный комбинезончик. По одному виду вещи я догадалась, с каким удовольствием мать покупала ее. При этом я разозлилась еще больше, потому что это простое удовольствие было доступно Марго и недоступно для меня. И это после всего, что она сделала…

В случаях какой-то тяжелой утраты вам обычно говорят, что время — лучший лекарь, что большое видится на расстоянии. Но это не работает, когда вы потеряли ребенка. Его смерть настолько невообразима, что время и расстояние просто дают вам возможность еще больше возмутиться по поводу несправедливости произошедшего и поразмышлять по поводу того, кем мог бы стать ваш ребенок и чего он мог бы достичь в жизни. В некоторых группах поддержки, куда я пыталась ходить в самом начале, имелись ветераны, посещавшие собрания вот уже тридцать лет.

Нет, единственное, что может примирить вас с потерей ребенка, — это появление нового.

Часть III

1

Мэгги

Выйдя из дома Марго и дойдя до главной улицы, Мэгги услышала, как ее окликнула какая-то женщина. В голосе слышался сильный местный акцент с глубокой хрипотцой, которую можно было объяснить холодом на улице: «Простите! Послушайте!»

Мэгги повернулась к женщине лицом. И увидела ту, что сидела в кафе, — она шла в ее сторону, запахивая потуже зеленую парку и слегка наклоняясь навстречу легкому ветерку.

— Я вас разыскивала, — сказала женщина. — Вы оставили это на столе, и я надеялась вас догнать.

И женщина протянула ей чашку-поильник Лайлы кислотного фиолетового цвета. Мэгги считала, что она убрала ее на дно коляски, но, по-видимому, забыла взять, запутавшись во множестве вещей девочки. Решив, что Марго не будет слишком злиться из-за исчезновения какой-то чашки, Мэгги решила захватить ее с собой на обед на следующей неделе. А сейчас лучше дать Марго немного успокоиться после всего, что только что произошло.

— Спасибо! Как это мило с вашей стороны! — ответила Мэгги. — Я совсем не привыкла таскать с собой все эти детские причиндалы — это была дочка подруги… Я уже вернула ее маме.

И она пожала плечами, надеясь, что в этом движении достаточно и любви к ребенку, и облегчения от того, что она от него избавилась.

— Простите меня, пожалуйста, — женщина нервно переступала с ноги на ногу, — а вы не та женщина — вы только правда простите меня, если я слишком назойлива, — которая была на обложке последнего номера «От»? — Она улыбнулась с извиняющимся видом и покрепче ухватилась за рукав своей куртки армейского кроя.

Вот оно! Мэгги не стала скрывать, что ей невероятно приятно быть узнанной. Это случилось с ней впервые. Если б у нее был хвост как у павлина, то она распустила бы его от восторга.

— Ну да, это я, — призналась она и протянула руку. — Мэгги Бичер. Надеюсь, вам понравился материал?

Женщина коротко хохотнула. Было видно, как она расслабилась, и смущение от того, что ей пришлось задать столь прямой вопрос, куда-то испарилось. Она крепко пожала протянутую руку Мэгги.

— Винни Кло. Действительно понравился. То есть, я хочу сказать, сама замужем, а там было так много всякого, с чем я уже сталкивалась. А то, что вам не нужен…

Мимо промчалась «Скорая помощь». Винни замолчала и посмотрела на часы.

— Что ж, не буду вас задерживать…

— Приятно было познакомиться. И еще раз спасибо за это, — ответила Мэгги, приподняв пластиковый поильник, и они разошлись в разные стороны.

Честно говоря, Мэгги не хотелось провести весь вечер в баре с Тимом, выслушивая его рассказы о Марго. Ей так же надоела женщина, с которой она, кажется, делила свою жизнь, как и Марго, должно быть, надоела ее «замена». Эта психологическая эквилибристика продолжалась теперь не только на работе, но и дома.

Иногда ей казалось, что минуты не проходит без того, чтобы она не думала о женщине, чье место заняла на время ее декретного отпуска. Мэгги размышляла о том, что Марго о ней думает, освободится ли она когда-нибудь от ее тени, проведет ли она с ней следующий вечер или утро, выпьет ли вместе с ней кофе или пойдет на ланч, или они займутся уходом за крошкой.

Все дело в том, что сегодня Марго несколько потрясла Мэгги. Она была потрясена тем, как та себя вела, странно и неожиданно, тем, как мало было общего между ее окаменевшим выражением лица и общими, ничего не значащими фразами, которые она произносила. А еще тем, что Марго, кажется, не понимала, как заметны были усилия, предпринятые, чтобы убедить гостью: ничего страшного не произошло. К тому моменту, когда Марго выставила ее за дверь, Мэгги решила, что та посчитала удачной свою попытку. Конечно, ей до этого не было никакого дела, но, принимая во внимание, что за последнее время их жизни переплелись, как ветви плюща на железной ограде, она посчитала своим долгом выяснить, что же в действительности произошло с шокированной женщиной.

Так что, хотя ей и не хотелось проводить вечер в беседах о Марго, именно так все и случилось.

— Честно говоря, я немного беспокоюсь за нее, — призналась она Тиму после того, как они поздоровались, поцеловались и нашли свободный столик. Он спросил, как прошло с Лайлой. Здесь все было в порядке — Мэгги отлично провела время с крошкой.

Она рассказала Тиму об играх на ковре, как они веселились, разрушая постройки из кубиков, — при этом ни слова не сказав о том, как надоело строить и восстанавливать их. А еще она рассказала об их походе в кафе. Начала было о встрече с Винни, но глаза Тима к тому времени уже слегка осоловели, поэтому Мэгги просто сказала, что к ней на улице впервые подошла читательница. И Тиму хватило ума показать, что на него это тоже произвело впечатление.

А потом, тщательно подбирая слова, она поведала о Марго. Ей приходилось читать о женщинах, которые могли совершенно спокойно сидеть в кресле, когда в противоположном конце комнаты часами заливались слезами их дети; о женщинах, которые с головой погружали своих детей под воду во время мытья и душили их только для того, чтобы получить хоть минуту покоя. Она вовсе не собиралась вмешиваться и говорить о том, что у Марго послеродовая депрессия, и в то же время ей хотелось донести до Тима, насколько нервным и раздражительным показалось ей поведение Марго.

Мэгги хотела, чтобы Тим проникся ее заботами и рассказал обо всем Нику, но чтобы при этом муж Марго не решил, что ту надо сажать на какие-то препараты или применять к ней какие-то другие, не менее серьезные, меры. Люди иногда делают слишком быстрые выводы, если дело касается молодых мамочек. А так как она замещала Марго, то решила, что инициировать подобные разговоры с ее стороны было бы неправильно. Ей нужен был кто-то, кто стал бы ее рупором.

Кроме того, она не хотела показывать, что эта идея захватила ее — ей надо было, чтобы Тим передал о ее сомнениях Нику так, чтобы тот подумал: это его собственная идея. То есть надо было заставить Тима поверить в то, что Мэгги не хочет ничего делать за спиной Марго.

Она тянула время, употребляя такие слова, как «предательство» и «строго между нами», заставляя Тима потребовать от нее откровенности. Бедный Тим; он, казалось, не мог решить, о ком волноваться больше — о Марго или о своей девушке.

— Что-то, или кто-то, явно ее беспокоит… — Мэгги притворилась, что колеблется — как будто заранее не проговорила все, что хотела сказать Тиму, про себя — словно эта мысль пришла ей в голову только что. — Эта жуткая женщина слишком часто пишет ей в Твиттере — я это точно знаю, потому что в этих твитах она помечает и меня.

То, что продолжала писать троллиха, было еще одной причиной неловкости, возникшей между ней и Марго. Они никогда не обсуждали этого — заговорить об этом было бы слишком ужасно, потому что все те резкости, которыми полнились твиты, были слишком близки к действительности. Когда Мэгги могла, она отвечала троллихе — только для того, чтобы поставить женщину на место или чтобы поддержать Марго. Результат того же чувства долга и беспокойства о том, как она будет выглядеть со стороны, которое сейчас заставляло ее наизнанку выворачивать душу перед Тимом.

В самом начале троллиха даже немного польстила Мэгги. Но чем жестче и болезненнее становились ее уколы — литературный стиль Марго, ее карьера, ее фигура, как она выглядит, даже какая она мать, — тем меньше радовалась Мэгги тому, что она наконец стала фешен-редактором, и тем больше начинала жалеть ту, в кого все эти стрелы были направлены. Да что она о себе думает, эта Хелен, или как там ее?

— Слушай, но я до конца в этом не уверена, — поспешно продолжила она, так как изменения в поведении Марго нельзя было объяснить только наличием троллихи. — Она все время так нервничает, как будто ждет какой-то беды. Все время молчит и ни на что не реагирует, как будто, спрашивая ее: «Как дела?», я тем самым пытаюсь залезть к ней в душу.

Кивнув, Тим отхлебнул джин-тоника — его ресницы выглядели особенно длинными на фоне края бокала.

— Она всегда была молчуньей, — заметил он. — Я так почти ничего и не знаю о ее жизни до Ника, как и о ее работе. Друзей у нее тоже не так уж много. Была одна подруга, но, мне кажется, они больше не общаются. Она никогда не вспоминает о своих родственниках. Однажды Ник отпраздновал с ними Рождество и потом рассказывал, что все было очень напряженно. Думаю, они плохо ладят.

— Это ты о ком? — переспросила Мэгги. Мысль о том, что у мисс Идеал далеко не идеальная семья, показалась ей интересной. Она вновь ощутила предательскую дрожь злорадства, которую вызывали у нее многочисленные обиды, обычно глубоко спрятанные.

Мэгги продолжила разговор, добавив в свои рассуждения психолога-любителя чуть-чуть эмпатии с тем, чтобы продемонстрировать скорее заботу, чем заинтересованность во вкусных фактах.

— Я не пытаюсь проникнуть в ее секреты или добраться до какой-то старой семейной ссоры — просто беспокоюсь, что она переживает непростые времена. Тяжело проводить с ребенком все дни напролет. Марго женщина энергичная, так что для нее жизнь действительно сильно изменилась. Может, просто приступ клаустрофобии?

— Ну да, — осторожно согласился с ней Тим. — Я уверен, скоро она выберется.

«Боже, — подумала Мэгги, — неужели мне придется сказать ему все прямо в лоб?»

Она всегда считала, что мужчины настолько тупы во всем, что касается чувств, только потому, что это соответствует их пофигистскому отношению к жизни, типа «где-бы-выпить-под-футбол». Поэтому они предпочитают ничего не замечать вокруг, чтобы не портить настроение. Но зная Тима так, как знала его только она, зная, что он человек мягкий и отзывчивый, принимающий проблемы друзей близко к сердцу, и увидев, как быстро он захотел откреститься от проблем Марго, Мэгги задумалась: а не приходит ли мужикам хоть иногда в голову мысль о том, что все можно изменить к лучшему? Вдруг именно поэтому они никогда ничего не обсуждают друг с другом, предпочитая просто заехать в лоб, когда накатывает тоска — причем заехать так, чтобы искры из глаз посыпались, — а после, ни о чем не задумываясь, отправиться домой? Может, женщины перегибают палку в обратную сторону — в том, с каким удовольствием препарируют ошибки подруг, а потом долго обдумывают ответный удар, прежде чем начать действовать? Но они хотя бы способны заметить, когда рядом с ними кто-то плачет…

— Как думаешь, сможешь переговорить об этом с Ником? — продолжила давить Мэгги. Хотя проще, наверное, было бы расписать для него всю мизансцену. — Чтобы он знал, что за ней нужен присмотр. То есть я хочу сказать, что знаю: у них всё в абсолютном порядке. Но никогда не помешает повнимательнее приглядеться друг к другу, ведь правда?

Карие глаза Тима расширились, когда он понял, что Мэгги действительно обеспокоена.

— Конечно, переговорю, — ответил он и накрыл ее руку, лежавшую на деревянном столе, своей. — Обязательно скажу Нику, что мы обеспокоены, и добьюсь того, чтобы он заставил Марго провериться.

Миссия завершена.

Мэгги достала телефон и сделала фото их рук, держащих стаканы. И почувствовала, как то ощущение загнанности, появившееся у нее, когда она увидела опущенное лицо Марго, напоминающее трагическую маску из театра кабуки, сменилось полным умиротворением.

Оказывается, ей просто хотелось избавиться от ощущения, что она является виновницей той тяжелой ситуации, в которой оказалась Марго.

* * *

На следующее утро произошла неожиданная встреча. Мэгги как раз шла в булочную, чтобы купить багет для ветчины, которую готовил дома Тим. Хлеб, выпекаемый в этом заведении, пользовался у местных жителей такой популярностью, что очередь иногда растягивалась на целый квартал. Пару недель назад Мэгги поместила фото очереди в Инстаграме, снабдив его надписью: «Для воскресных сэндвичей — только выпечка Эрла!» Фото получило тысячи лайков, включая — естественно — один от Марго.

— Привет, — поздоровалась с ней Винни, подойдя после того, как Мэгги расплатилась за свежий хлеб. — Живете где-то неподалеку?

На улицах Кэмдена, окружавших жилье Мэгги, были только грязные, шумные бары. Над перекрестками висели облака дыма от марихуаны, круглосуточно светились неоновые вывески кебабных и вечно бродила безликая серая толпа. По соседству жили десятки таких же арендаторов, как и они с Кэт, ничем не связанных друг с другом. А вот Лондон Тима и Марго полон аккуратных сквериков, библиотек и игровых площадок. Заранее распланированная жизнь текла в нем спокойно и размеренно, так что светские беседы на ходу между местными обитателями, равно как и пожелания всего самого хорошего, выглядели вполне к месту.

А с другой стороны — неужели этот район так мал, что она вот уже третий раз встречает за уик-энд одну и ту же женщину?

Мэгги хихикнула про себя. Всего несколько месяцев назад она посчитала бы этот район слишком провинциальным — хипстеры называют его Крэнфордом[41], — но сейчас ей самой очень хотелось стать его частью. Очень-очень, и она ждала этого момента, понимая, что расслабляться еще слишком рано. Ее сердце начинало биться быстрее, а внутри все сжималось от перспективы стать частью этого ежедневного и размеренного существования, когда прекрасно знаешь, что с тобой произойдет лет этак через пять.

— Вроде того, — ответила она, покраснев. — То есть мне бы этого хотелось. Я сейчас встречаюсь с парнем, который живет неподалеку, и вот… в общем… надеюсь… хотя мы еще не дошли до этого…

— Все понятно, — рассмеялась Винни, прижимая хлеб к груди и скрестив пальцы на обеих руках. — Для нас, женщин, это последнее из табу — разговор о том, чтобы съехаться. Можно найти блестящую работу, можно в одиночку объехать весь мир, но боже тебя сохрани заговорить о совместной жизни слишком рано.

Лучше Мэгги и сама не сказала бы.

— Смешно, правда? У нас, кажется, в генах заложено опасение спугнуть их.

— Хороших спугнуть не так-то просто… — Винни закатила глаза. — Послушайте, если вы собираетесь стать нашей соседкой, то давайте как-нибудь встретимся и пропустим по стаканчику.

— С удовольствием. — Мэгги сняла перчатку, чтобы занести номер Винни в телефон.

— Отлично! — Ее новая знакомая повернулась, собираясь уходить. — Наслаждайтесь воскресными сэндвичами.

Она напомнила о себе очень быстро. Вечером того же дня на телефон Мэгги, среди новых лайков по поводу ее последнего фото — это были совершенно обалденные и дорогущие атласные туфли на шпильках, украшенные бриллиантами, которые она одолжила из гардеробной журнала для официального приема в офисе Тима, куда они собирались идти через пару дней, — пришло сообщение: «Не хотите ли распить бутылочку вина “Аббатисе” на неделе?» Винни разместила рядом с приглашением ряд маленьких эмодзи в виде весело позванивающих фужеров шампанского.

Они договорились на среду, как раз накануне приема у Тима. А вечер до этой встречи она вместе с Тимом провела у Ника и Марго, где вновь обедали, сидя за столом из тика.

На этот обед Мэгги явилась прямо с работы, слегка запыхавшаяся, так как задержалась из-за доставки, которую она как на иголках ждала весь день. Пенни одолжила ей платье от Марка Моро, чтобы та надела его на прием к Тиму.

Хотя назвать эту вещь платьем было не совсем правильно — то было одеяние для коктейля, сшитое из льдяно-голубого шелка, блестящее и декорированное серебряным бисером по всей площади. Длина ниже колена, длинные рукава, закрытая шея. Еще не наряд для красной дорожки, но такой, что на него гарантированно обратят внимание, когда Мэгги войдет в помещение. А еще она могла быть уверенной, что это будет самый дорогой наряд на ежегодной встрече лондонских риелторов. Мэгги мысленно поблагодарила Бога за то, что наряд стал ее забесплатно, хотя и только на одну ночь.

— Завтра его надо переслать в Лос-Анджелес для фотосессии какой-то селебрити, — предупредила ее Пенни. — Так что ты должна вернуть его мне как только проснешься, и оно должно быть абсолютно чистым.

Мэгги была готова защищать платье ценой собственной жизни.

Когда Ник открыл ей дверь, она, шутливо шатаясь, прошла в холл и устроила небольшое шоу, плюхнувшись в кресло и притворившись, что совершенно измучена. Платье в дизайнерском футляре и оберточной бумаге оказалось у ее ног. Из кухни доносился одуряющий аромат кокоса, а Марго помешивала что-то в большой кастрюле из керамики, стоявшей на плите.

— Мэгги! — Она развернулась и помахала ей рукой, держа в другой руке деревянную ложку, а потом сделала несколько шагов навстречу Мэгги, чтобы обнять ее. При этом не отрывала глаз от футляра с логотипом. — Рада тебя видеть. А что, черт побери, у тебя там? Небольшой сувенир от Марка?

Мэгги пыталась рассмотреть на ее лице хоть какую-то реакцию — скрытую или нет, — но ничего не заметила. Более того, там не было вообще никаких эмоций. Ей пришло в голову, что это могло быть результатом приема каких-то препаратов. Тим рассказал, что поделился ее опасениями с Ником, и последний, испугавшись, опять отправил Марго к доктору.

— Что-то вроде того, — ответила Мэгги, притворяясь смущенной и понимая, что демонстрация энтузиазма с ее стороны может показаться хвастовством. Ведь она будет рассказывать о своей блестящей светской жизни женщине, прикованной к дому маленьким ребенком.

— Это для большого события у Тима в четверг. Но только тихо — Мофф ничего не знает! — Мэгги с видом конспиратора потерла свой нос.

Марго склонила голову набок.

— Не знает о событии или о платье? — уточнила она.

— И о том, и о другом, — призналась Мэгги. — О Тиме она тоже ничего не знает — думает, что я все еще та одиночка, которая рулит. Кроме того, платье должно быть в субботу в Лос-Анджелесе на фотосессии. Так что я не самая большая знаменитость, которую оно будет украшать на этой неделе.

— Дай угадаю, — сказала Марго, заглянув в футляр. — Модель номер двадцать семь?

Конечно, она заранее знала, какую модель выбрала Мэгги. Даже находясь в декретном отпуске, Марго прекрасно ориентировалась, какие из показанных на подиуме лучшие, наиболее фотографируемые и критически важные.

Мэгги сглотнула от разочарования, причину которого она не смогла бы объяснить. Ведь это она будет той женщиной, которая в модели № 27 пойдет на этой неделе на роскошную вечеринку, а Марго так и останется домохозяйкой, занятой приготовлением пюре и карри в трениках и поношенной футболке. Так почему же она чувствует себя так, как будто ее кто-то затмил, как будто Марго щеголяет перед ней своими знаниями?

— Я хотела бы взглянуть на него после обеда, если согласишься распаковать. — Марго подмигнула и вернулась к плите.

Получилось так, что обед закончился довольно поздно, потому что в середине его проснулась маленькая Лайла и наотрез отказалась вновь засыпать.

И только вернувшись в квартиру Тима, Мэгги заметила ярко-желтое пятно от куркумы, упавшей в футляр с деревянной ложки Марго. Платье, которое следовало оставить в первозданной чистоте, было безнадежно испорчено.

2

Марго

Когда я проснулась — вся в поту, задыхающаяся, с открытым ртом, откуда рвался беззвучный крик, — первым делом посмотрела на зеленые цифры на моем будильнике, чтобы убедиться в том, что знала заранее — до рассвета еще далеко, но мое утро уже началось.

Сны, мучившие меня, были совершенно безжалостными. Мне было что-то необходимо, я что-то искала, я должна была что-то передать — что бы это ни было, оно всегда располагалось на верхней площадке бесконечной лестницы. Иногда, когда я на нее взбиралась, внизу начинала плакать Лайла. Этот сон был, пожалуй, самым тяжелым. Иногда я тащила с собой Джека — из носа у него текла кровь — и его кролика, постоянно боясь, что я могу его выронить. Этот сон был еще хуже.

Сейчас сны стали не такими частыми, их интенсивность ослабела. По утрам у меня уже не так слипались глаза, а аритмия в течение дня повторялась все реже и реже. Но после того, как я нашла фото, присланное Винни, на экране нашего компьютера, все вернулось на круги своя. На посланное в ответ сообщение я не получила никакого ответа.

Четыре часа пятьдесят одна минута.

Мне не удалось убрать мои аккаунты в Инстаграме и Фейсбуке — лицо маленького Джека на экране компьютера настолько меня шокировало, что я кубарем скатилась вниз в поисках чего-нибудь выпить. Мой настрой никогда не возвращаться в соцсети куда-то испарился, и я стала читать их еще чаще, чем раньше. Так что сейчас, пока мой муж спал рядом в темноте, я тоже открыла их. До меня доносилось чуть слышное посапывание Лайлы в соседней комнате.

Обе эти женщины, Мэгги и Винни, настолько вошли в мою жизнь — причем сделали это уже давно, когда пересеклись с ней, как круги на диаграммах, — что я сначала не смогла понять сообщение, появившееся в верхней части экрана, хотя и прочитала его несколько раз:

«Мэгги Бичер и Винни Кло теперь друзья».

После случившегося с Хелен я общалась с одной женщиной по имени Шейла, которая носила серую льняную блузку, украшенную брошью в виде букета цветов. Встречались мы с ней раз в неделю, и тогда мне казалось, что продолжается это, по-моему, никак не меньше десятилетия.

— И что ты теперь чувствуешь? — обычно спрашивала меня Шейла, как будто чувства можно разложить по полочкам как цвета, выбирая их из целой кучи, как фломастеры.

Печаль. Сомнения. Одиночество. Страх…

Я повторяю сейчас эти слова, хотя не видела Шейлу вот уже много лет, точно так же, как перечисляла их во время наших регулярных встреч.

Я вновь, словно сквозь толщу воды, взглянула на слова на экране. И почувствовала, как на плечи мне будто накинули какую-то холодную и тяжелую амуницию.

— Прими их и двигайся дальше, — советовала мне Шейла, но она не знала и, наверное, не понимала, с чем мне пришлось столкнуться — как свидетельнице, но в то же время и как причине того, что произошло. Я так же была виновата в падении Хелен, как если бы сама подтолкнула ее.

И вновь я опустила телефон. Теперь я не смогу свалить на Лайлу то волнение и ту усталость, которые будут преследовать меня весь день. Девочка после испорченного обеда с Мэгги и Тимом спала теперь каждую ночь как сурок по двенадцать часов подряд.

Позже, утром, выполнив все рутинные действия, связанные с кормлением Лайлы завтраком, я уложила ее в коляску, планируя прогуляться в парк. Нам обеим пойдет на пользу свежий, чистый воздух. Когда я вышла на яркое солнце, освещавшее этот холодный день, у меня изо рта повалил пар. Перетаскивая коляску через порог и спуская по лестнице, я услышала какой-то хруст. Лайла уже привыкла к тому, что ее основательно трясет, когда мы выходим из дома, — этот очень неуклюжий маневр нам приходилось повторять по несколько раз в день. Но сегодня что-то попалось под колеса.

Мы с Ником давно перестали удивляться тому великому разнообразию мусора, который через живую изгородь бросали на наш участок прохожие. Все это было частью привилегии жить в той части Лондона, которая еще и наполовину не превратилась в тот район, каким станет когда-нибудь. Иногда это были куриные косточки, брошенные проходящими мимо школьниками, иногда — ставочные квитанции неудачливых игроков. Однажды сквозь жалюзи на окнах спальни я наблюдала, как запоздалый алкаш сидел в полночь на нашей ограде и смешивал напиток, что-то напевая при этом. На следующее утро я нашла на том месте аккуратно поставленную пустую бутылку из-под водки, будто ждущую, когда ее уберет бармен. Вскоре после того, как мы сюда переехали, кто-то зашвырнул на нашу цветочную клумбу кожаный портфель, набитый порнографическими журналами, так что мы от души веселились оттого, что извращенец твердо решил-таки расстаться со своей пагубной страстью именно у наших ворот.

С высоты своего роста я не могла рассмотреть, что было брошено на участок сегодня, но, когда разворачивала коляску, чтобы взглянуть получше, под колесом скрипело что-то твердое. Сначала я подумала, что это какое-то гигантское насекомое, и страшно испугалась — под тяжестью сетчатой сумки для покупок, подвешенной к коляске, на земле словно развернулись блестящие черные подкрылки.

Я так давно не видела ничего подобного, что мне понадобилось какое-то время, чтобы понять наконец, что же это такое. То, что я вначале приняла за блестевшие внутренности, было окружено осколками пластика — я раздавила старую магнитофонную кассету. Мысленно вспомнила, как открывается крышка плеера, как в деку вставляется кассета, как потом крышка вновь закрывается, и меня охватила ностальгия. В нынешнем своем состоянии я чувствовала симпатию к любому артефакту, пострадавшему от чего-то более нового и блестящего.

Но когда я наклонилась, чтобы собрать обломки, эта симпатия сменилась на холодную, пульсирующую тяжесть в сердце. Стикер с полумесяцем, желтые звезды, красная гитара. Надписанная от руки этикетка испачкалась и выцвела. Я тупо смотрела на пленку, опутавшую мои пальцы, будто это была кровь.

Одна из наших кассет. Из тех компиляций, что мы — Винни, Хелен и я — записывали друг для друга в школе. По почерку можно было догадаться, что она принадлежала Хелен.

Ты что, вернулась?

Оступившись в своем согнутом положении, я упала назад и больно ударилась копчиком об острый бетонный угол крыльца. На нижней губе появились капельки пота, они же покрыли мои виски и ладони. Я не отрываясь смотрела на магнитофонную ленту на своих пальцах. Отступив на шаг в сторону, сплюнула желчь, наполнившую мой рот.

Кассета принадлежала не Хелен, а Винни.

И в ее появлении было предупреждение.

Над нашими головами пролетел самолет, и Лайла весело заворковала.

Поверх ручки коляски я увидела ее голубые глаза — улыбающиеся, но в то же время недоуменные. Я мгновенно вскочила на ноги, чтобы успокоить ее. При этом рукавом вытирала свой мокрый подбородок и одновременно стряхивала с рук черные путы. Бросила пластиковый корпус кассеты на землю и яростно растоптала его ногами. Потом, до того как Ник вернется домой, уберу.

В парк я отправилась с ощущением, что на меня напали. Прошлое, от которого я так сильно старалась отгородиться, появилось прямо на крыльце моего дома.

Когда Ник вернется домой, я расскажу ему о Мэгги и Винни. Я расскажу ему все и о селфи, и о Фейсбуке, и о фотографии на экране компьютера. Он о ней ничего не говорил, но наверняка видел. А вот про кассету с музыкой я промолчу — чтобы объяснить ее появление, придется рассказать больше, чем я была готова выдать.

В своем рассказе я дошла до того момента, когда Мэгги, гулявшая с Лайлой, встретила в кафе женщину.

— Здорово, правда? — совершенно механически произнес мой муж, глядя на телевизионный экран и поглощая овощи из своей тарелки. — Мэгги все лучше и лучше узнает наш район. Тим говорил, что она очень много времени проводит здесь, — он думает, что, может быть, таким образом она хочет окончательно перебраться к нему…

— Но женщина… — заикаясь, прервала его я. — Мэгги не… Это была не просто случайная встреча…

Ник нехотя повернул голову в ту сторону, где в углу дивана сидела я — его лицо было намеренно пустым, а глаза ничего не выражали.

— Только не начинай, — просто сказал он. Посмотрев на вилку в руке, откашлялся. — Прошу тебя, не сегодня.

— Почему ты не на моей стороне? — спросила я высоким и печальным голосом.

— Марго, я всегда на твоей стороне. Но не хочу, чтобы ты загоняла себя. — Он поднял руку, чтобы накрыть мою, но я убрала ее еще до того, как его пальцы коснулись моих.

В былые времена, если я замолкала на какое-то время, Ник всегда спрашивал меня, что случилось. Мы оба знали, что я использую молчание как наказание, как этакий ледяной упрек. И в его задачу входило — после всех ссор и споров — вновь разговорить меня. А сейчас я видела, что он изо всех сил старается не делать этого. Я почувствовала его облегчение, когда часы пробили половину десятого и он смог потянуться, закинуть руки за голову и сообщить, что идет спать, потому что глаза слипаются.

К тому времени, когда я закончила мыть посуду и зашла к Лайле, мирно посапывающей в своей постельке, Ник уже спал. По крайней мере, лежал он неподвижно, и лампа с его стороны кровати была погашена. Придется искать какой-то другой способ доносить до него свои мысли.

В выходные, после большого события на работе Тима, мы все четверо встретились в кафе, чтобы выпить чашечку кофе и согреть руки после катания Лайлы на качелях. Ник и Тим сами списались и договорились. Судя по выражению лица Мэгги, она рассчитывала провести утро наедине со своим бойфрендом.

— Ну и какое впечатление произвело твое платье? — Я подмигнула ей, стараясь ничем не показать, что мне все уже известно.

— В конце концов я надела другое, — коротко ответила Мэгги, а я представила себе самое главное — солидный счет из химчистки, который ей пришлось оплатить.

— Хотя время мы провели великолепно, — продолжила она, вспомнив сам вечер, и я постаралась как-то совместить два факта — тот, что я за нее рада, ведь женщина была так очевидно счастлива в любви, и тот, что я регулярно злилась на нее по ночам.

Я даже рассмеялась, когда она сделала «козу» Лайле, сидя напротив меня.

— Она так хорошо играет с Лайлой, правда? — сказала я, пока Мэгги выходила в туалет. И Ник, и Тим, оба улыбнулись мне, причем первый был доволен тем, что я вообще заговорила о Мэгги, а второй явно радовался комплименту, который я высказала его пассии.

Отхлебнув кофе, я продолжила:

— Она все время говорит мне, как ей хочется завести своего собственного малыша. Как я понимаю, скоро переезжает? А вы двое не теряете времени!

Я притворилась, что не заметила, как Ник удивленно приподнял брови, но обрадовалась, что, когда Мэгги вернулась, энтузиазм Тима несколько поутих.

3

Винни

Я тоже сыграла свою роль, но не забывайте, что мне было всего шестнадцать. И я еще ничего не знала в этой жизни.

После смерти Джека я подумала, что смогу наконец покончить с этим. Завершить дружбу, которая за все эти долгие годы лишила меня последних проблесков гуманности и навеки связала меня с невротичкой, которой всегда отчаянно требовалось мое одобрение — и мое прощение. И дело было не в том, что я просто не могла видеть ее с ребенком на руках, счастливую и умиротворенную, а в том, что меня стали посещать мрачные мысли относительно будущего.

Куда денется младенец, если возобновят дело о старом преступлении и Марго заберут на допрос? Кто лучше, чем старинная подруга ее матери, сможет помочь в воспитании девочки, если этот старый шантаж вновь повлияет на душевное состояние матери? Такая возможность была настолько пьянящей, что я думала о ней днями напролет, сидя в кресле-качалке, глядя на сад и наслаждаясь тем расслабленным оцепенением, в котором я теперь проводила большую часть дня.

Разве я должна что-то Марго после всего, что она сделала?

4

Мэгги

Когда на экране телефона высветился номер Ника, Мэгги занималась йогой на берегу озера и не смогла сразу же ответить.

В день она получала по несколько подобных предложений: йога на берегу озера, обед на крыше небоскреба, закрытый просмотр тех блокбастеров, которые простым людям приходилось смотреть вместе с шумными толпами зрителей; и она соглашалась практически на все, если только они не мешали ее встречам с Тимом. Мэгги была уверена, что все эти приглашения прекратятся, как только она покинет «От».

Со сменой сезона, когда суровая зима уступила место гораздо более теплым месяцам, приблизился юбилей того дня, когда Мэгги впервые переступила порог редакции, а это автоматически означало, что не за горами и ее последний день. Теперь она знала, что ощущает король, мучающийся от осознания того, что наследники с нетерпением ждут его смерти.

Мэгги привыкла жить настоящим, не думая о будущем. Возможно, вечер в день юбилея будет достаточно теплым, чтобы можно было сесть и выпить на улице. Может быть, девочки из офиса присоединятся к ней. Она давно уже не укрепляла свою дружбу с ними.

В последний раз, когда встречались все вместе — наверное, с месяц назад или около того, — они сбросили пальто на спинки кресел, забыли обо всех офисных мелочах и стали обсуждать тот факт, что время пребывания Мэгги в издательстве приблизилось к своему последнему триместру. Они тогда посмеялись над терминологией беременности, и не потому, что не уважали Марго, а потому, что охранник Клайв вечно говорил о Мэгги: «Уже на сносях». Ну хоть «новенькая» — это прозвание продержалось аж полгода.

— Ну и куда мне положить этот пакет для той, что уже на сносях? — спрашивал он девочек на своем кокни, хотя Мэгги сидела прямо перед ним и его маленькой тележкой.

Сначала это ее злило — она видела в этом заговор против нее и в пользу Марго. Такие мысли портили ей жизнь в первые месяцы работы, хотя были результатом только ее собственной паранойи. Позже Мэгги поняла, что Клайв просто ее стесняется.

Холли и Амма были расстроены перспективой ее ухода, но, будучи профессионалами, или, если угодно, абсолютно послушными боссу, ничего не говорили ни об уходе, ни о том, сможет ли она остаться. Как они с Марго не решались признаться друг другу в том, что между ними существует шаткое равновесие, так и девочки были немного смущены этим. Естественно, Мэгги ощущала эту ситуацию особенно остро — она понимала, что в один прекрасный день от нее избавятся, как от старого и давно прочитанного номера журнала.

В тот вечер, в отличие от Холли и Аммы, Мэгги не напилась. Она вынуждена была признать, что наличие постоянного партнера совершило чудо с ее питейными привычками. Она не могла даже представить себе, что Тим увидит ее входящей шатаясь в его квартиру, как это случалось, когда они жили вместе с Кэт. Более того, весь вечер Мэгги считала минуты до того момента, когда сможет встать и вернуться к любимому.

Иногда ей приходило в голову, что всю эту светскую жизнь она ведет только для того, чтобы показать Тиму, что у нее есть дела поинтереснее, чем проводить все свое время с ним. Но все это было до того, как она встретила Винни.

Когда на прошлой неделе они встретились в баре, то вечер и общение были такими, какие бывают только в самом начале дружбы: они перепрыгивали с темы на тему, обнаруживая общие интересы и какие-то важные для обеих моменты — все это происходило так быстро, что иногда они не успевали закончить фразу или завершить обсуждение вопроса.

Винни была умна, очаровательна, внимательна и обладала хорошим чувством юмора. Она притягивала к себе и в то же время не утомляла. Но при этом в ней была какая-то тайна. Они говорили так быстро, что Мэгги не смогла задать своей собеседнице ни одного вопроса — та просто отмахивалась от них, задавая собственные. В тот вечер Винни была душой их маленькой компании, расположившейся в деревянной кабинке — это было очевидно. А вот раскрывать перед Мэгги свою душу она не торопилась.

Проснувшись на следующий день под звуки будильника, с больной головой и пересохшим ртом от выпитого накануне, Мэгги могла только надеяться на то, что не утомила собеседницу рассказами о себе. Она знала за собой такую слабость после нескольких выпитых бокалов. Сама же Мэгги так почти ничего и не узнала о жизни Винни, кроме того, что та была замужем, работала в галерее, а сейчас находилась в длительном отпуске. Накануне она рассталась с Винни с ощущением, что между ними осталось много недосказанного.

И вот сейчас, стоя на четвереньках на колышущемся от каждого движения матрасе, наполненном водой из Серпентайн[42] (считается, что эти колыхания улучшают ток энергии в теле), Мэгги размышляла о том, что же хотел сказать ей Ник. Ей вовсе не хотелось обсуждать с ним как, по ее мнению, его жена медленно лишается рассудка — она хотела, если честно, чтобы эти разговоры были как можно меньше связаны лично с ней. Мэгги совсем не стремилась, чтобы в глазах по крайней мере Марго она выглядела неблагодарной наследницей, точащей нож за спиной.

Как оказалось, Ник просто хотел узнать, свободна ли она вечером в пятницу.

— Ты, конечно, можешь отказаться, но я хотел бы вывести Марго в ресторан, — объяснил он, когда она перезвонила. Говорил он необычным для него напряженным и нервным голосом. — Мне кажется, нам неплохо будет провести вечерок вдвоем, вернуться в старые добрые времена… А ты так классно справляешься с Лайлой — будет идеально, если сможешь помочь.

Пятница, пятница… Перед мысленным взором появились голубые, с золотым обрезом, страницы еже-дневника в кожаном переплете, который она купила себе на первую зарплату в «От». Она уже согласилась на приглашение большого дизайнерского бренда сходить на новый мюзикл, от которого все без ума — и не потому что она очень любила этот жанр, а потому что на него так трудно достать билеты, что если она разместит в Инстаграме их фото, то это вызовет массу зависти — и лайков!

А может, удастся разместить фото, не сходив на сам спектакль? Ведь она окажет Нику услугу, после которой он однозначно примет ее сторону и сможет объяснить Марго, что та еще не готова выйти на работу, а Тиму объяснит наконец, что именно Мэгги является его Единственной. После еще одного уик-энда, проведенного в квартире бойфренда, и внимательного изучения ее окрестностей Мэгги укрепилась во мнении, что для нее это идеальное место.

А то, что она однажды уже оставалась в доме Марго в одиночестве, только усилило ее желание повторить это еще раз. Когда Джонс ездила в фитнес-центр, Мэгги воспользовалась этим, чтобы получше узнать дом супругов изнутри. Ее интересует не столько интерьер, сколько печать индивидуальности, решила она про себя, разгуливая по комнатам с Лайлой на руках. Девочка играла ее серебряным ожерельем своими слабыми крохотными пальчиками.

Все в доме было подобрано таким образом, чтобы сразу же заявить о статусе его владельцев. Бронзовые ручки на синих шкафчиках на кухне и вьющиеся растения, свисающие с потолка, где они располагались в таких кашпо, которые раньше можно было найти только в домах немецких бабушек, и которые совсем недавно стали достоянием посвященной публики, совсем как биркенштоки[43]. Светлые доски пола, выложенные елочкой, и кремовый берберский ковер. Раньше Мэгги никогда не слыхала об этих моднючих коврах, и даже подпрыгнула перед экраном компьютера, когда увидела их цену — 3000 фунтов! В тот день она радостно ухмыльнулась, заметив, что на него попали крошки любимых рисовых печений Лайлы.

Оценивающе рассматривая простой кирпичный камин, врезанный в беленую стену, Мэгги вспомнила о всех тех цветах и приглашениях, которые она гордо разместила у задней стенки ее с Кэти съемной квартиры. Ей даже в голову не приходило, что камин — полезная в этом плане вещь.

Конечно, ей уже приходилось бывать в этих комнатах, а сейчас хотелось подробно осмотреть верхний этаж. Ведь, побывав в доме Марго несколько раз, Мэгги ограничивалась тем, что ела в столовой, болтала с хозяйкой на кухне, небрежно опершись на кухонную мебель, или сидела на диване с бокалом вина в руках. А вот наверху находилась святая святых Марго. И Мэгги всегда отчаянно хотелось проникнуть туда.

Взбираясь по крутым ступенькам, она рассматривала постеры, развешанные на стене. Малоизвестные фотографы, раннефламандская живопись, ретроспективы прошлых модных показов — все это было приобретено в европейских галереях, а не у заурядных лондонских антикваров. Мэгги мечтала о том времени, когда они с Тимом смогут наконец выработать общий взгляд на искусство, а потом будут хвастаться им перед гостями.

Спальня хозяев: кровать аккуратно застелена белыми простынями, а на прикроватных тумбочках книги и детские принадлежности — причем вещи Лайлы выдержаны в том же изысканном оттенке серого цвета что и спальня, который кое-где подчеркивался скандинавской сосной и белым лакированным деревом. Стены сан-узла украшали ползучие растения, по цвету подходящие к серо-зеленой плитке и к постироничной[44] (или это была уже постпостирония?) сантехнике цвета авокадо.

Когда Мэгги увидела все это идеально подобранное по цвету и форме изящество и сравнила его с грязноватой ванной, где они с Кэти принимали душ, окруженные заплесневелыми стенами, и где им приходилось постоянно протирать эти стены, чтобы плесень не распространилась еще дальше, ее охватила зависть. В съемных квартирах не бывает такой вещи, как удобный и чистый санузел. Мэгги уже давно мечтала о туалете, которым пользовались бы только члены ее семьи и ближайшие друзья.

Она почувствовала знакомое отвращение к себе самой, когда подумала о том, как среагируют окружающие, если узнают, что она завидует туалету Марго. Это будет даже не жалость. Зависть в принципе одна из наименее привлекательных человеческих черт, а зависть Мэгги, казалось, вообще не имела пределов. Дверь в ванную она закрыла, дуясь на саму себя. «А Марго чувствует себя так же, когда читает мои посты?» Иногда ей даже хотелось, чтобы противница открыто продемонстрировала свое недовольство ими, чтобы она наконец могла понять, что эти посты ее достали. Почему? Да потому что Мэгги даже по прошествии всех этих месяцев действительно продолжает ее доставать.

А Марго всегда лайкает ее посты — и противопоставить этому факту нечего.

А что, если эти посты показывают ее неудовлетворенность и разочарованность собственной жизнью? Что, если они демонстрируют ее раздражение тем, что что-то досталось кому-то другому, а не ей? Правда, для того, чтобы эта мысль пришла ей в голову, Мэгги пришлось порыскать по дому Марго. Ведь в соцсети она писала, сознавая, что это каким-то образом подействует на образ мысли читающих ее женщин и выведет их из зоны комфорта. Сейчас понимание этого еще больше испортило настроение Мэгги.

Слава богу, следующая комната немного успокоила ее эго. Это была нежилая комната, полная каких-то коробок и полиэтиленовых пакетов, в которых, кажется, хранилась ношеная одежда. Вдоль стен высились готовые в любой момент рассыпаться пирамиды из книг.

«А вот здесь порядка совсем мало», — подумала Мэгги, радуясь, что нашла доказательство того, что Марго тоже простая смертная. При этом она не могла не заметить люксовый компьютер, из тех, что говорят о своих хозяевах «а он творческая личность», и идеально сохранившееся кресло середины прошлого века, придвинутое к столу, на котором этот компьютер стоял.

Радуясь, что этот «чулан» ясно показал Ника и Марго такими же людьми, как и все остальные, Мэгги вместе с Лайлой спустилась вниз и одела девочку на прогулку.

Провести в этом доме еще один вечер будет совсем не внапряг. Вроде как в гостинице. Ведь в прошлый раз она так до конца и не изучила санузел.

— Ну и что ты на это скажешь, Мэгги? — спросил меж тем Ник. — Мне очень неудобно опять к тебе обращаться, но Лайла тебя уже знает, и это не впервой… Я знаю, что Марго тоже выбрала бы тебя…

Ну ладно, ладно.

— Конечно, я помогу, — ответила она, собирая свои причиндалы для занятий йогой. Мэгги была рада, что благодаря ей они смогут выбраться из дома и провести вечер вдвоем, что случалось теперь совсем не часто. — Просто скажи, когда я должна прийти.

В конце разговора тон Ника изменился на более спокойный, и Мэгги было приятно, что изменился он благодаря ей. Ник такой милый… И вовсе не заслуживает быть частью тех мучений, через которые сейчас проходила Марго.

Мэгги вернулась в офис, взбодренная утренней разминкой и вдохновленная тем, что сможет быть кому-то полезной. Погода явно налаживалась, и солнечные лучи приятно согревали ее лицо, тогда как всего неделю назад его еще кусал холодный ветер.

Усаживаясь за стол Марго, Мэгги заметила, что сотрудники редакции трудятся в поте лица — приближалось время сдачи в печать следующего номера. Редакторы отделов и их помощники передавали гранки формата А3 на стол фешен-редактора, а их версии меньшего формата размещались на стене, где их постоянно меняли местами до того момента, пока их окончательно не одобряли и материалы не уходили в типографию, где превращались в те самые журналы, которые попадали в руки читателей.

— А, Мэгги! Рада вас видеть, — сказала Мофф, не отрываясь от гранок, которые читала, опираясь на один из шкафов, стоявших в конце ряда столов фешен-отдела. Холли взглянула на Мэгги, и в ее глазах мелькнуло подобие извинения за то, что позднее появление Бичер не прошло незамеченным и отмазаться не получилось.

— Загляните ко мне в кабинет, хорошо? — Мофф взглянула на Мэгги поверх рабочих очков-половинок, которыми она пользовалась для чтения. — Нам надо обсудить ваше будущее в «От».

5

Марго

Утром следующего понедельника, после нескольких часов, проведенных в полной неподвижности рядом с мужем в ожидании плача дочери или сигнала будильника Ника, я приступила к ритуалу очищения сознания от последствий еще одной неспокойной ночи и кошмарных сновидений. Приготовила утренний кофе для себя и банановое пюре для Лайлы, которая уже радостно тянулась к нему из своего эргономичного датского детского стула. Глубокое дыхание и концентрация только на дочке, причмокивающей, засунув липкую ложку в рот.

Как мне прожить этот день?

Так, как я живу уже многие годы — просто стараясь не думать о том, о чем лучше не думать. И, следуя этому правилу, я стала с ложки кормить свою перепачканную банановой мякотью девочку, которая радостно гулила в промежутках между глотками.

Это продолжалось до тех пор, пока оранжевая пластмассовая миска не опустела, крохотный подбородок не был вытерт — что само по себе было нелегким делом, принимая во внимание нелюбовь Лайлы к гигиеническим процедурам, — а наполнившийся подгузник быстро и эффективно заменен на новый.

Как пришло, так и ушло.

В этот момент мой телефон, лежавший на журнальном столике экраном вниз, пока мы с Лайлой складывали кубики, а потом разрушали созданное, просигнализировал, что мне пришло новое сообщение.

Устроив малышку между двумя подушками в углу, я взяла его. Мофф.

«Надеюсь, дома всё в порядке. Может, пора поговорить о твоих планах? Я предложила Мэгги колонку».

Мой желудок провалился куда-то глубоко-глубоко, туда, где заживал шрам от кесарева сечения. Язык похолодел, в горле появилась горечь.

Я думала, моя зависть к Мэгги достигла своего пика, когда она с горящими глазами стояла на моей кухне и рассказывала о платье стоимостью в 7000 фунтов, которое лежало у ее ног, завернутое в десятки слоев оберточной бумаги. Рассказывала женщине, которая вот уже несколько месяцев не могла сходить в туалет в одиночестве, о приеме с шампанским и вечере-гала в музее с позолоченным куполом, который собиралась посетить вместе с Тимом. Заранее я ничего не планировала, но когда поняла, что большая ложка с масалой[45] у меня в руках вполне сойдет за оружие, и нацелила ее на дорогой футляр, я испытала такое наслаждение, как будто дала Мэгги пощечину.

Колонку. Теперь она будет открывать каждый номер. Первое, что увидит читатель, — ее лицо.

И это было правдой. Колумнисты улыбались рядом со своими текстами в самом начале журнала, чтобы читатель мог сразу понять главную идею номера. Они были открытыми и гламурными, таким, какими хотели быть их читательницы, такими, какими мечтали стать я, Винни и Хелен. На фото, размещенных рядом с их текстами, они беспечно смеялись, а иногда их фото во весь рост располагали таким образом, что они как бы облокачивались на свой текст — все это делало их почти знаменитостями, которых узнавали на улице и приглашали на телевидение.

Позиция, о которой мечтает любой журналист. Собственная колонка приподнимает над серой массой рабочих лошадок — к которым в данном случае относятся даже фешен-редакторы — и вводит в гораздо более узкий круг, включающий настоящих селебрити. И не только это — теперь только один дедлайн в неделю или даже в месяц, если повезет; работать можно дома, но при этом получать так, словно каждый день пашешь с девяти утра и до пяти вечера. Свободное время можно посвящать продвижению себя как бренда, выбирая для этого наиболее выгодные радио- и телепередачи.

Собственная колонка означает, что ты — лицо издания, олицетворяешь его миссию.

Я проработала целых десять лет, и Мофф так ни разу и не заикнулась о колонке. Мэгги проработала всего десять месяцев и получила ее, даже не слишком напрягаясь…

Ни для кого уже не было тайной, что Мэгги более привлекательна и симпатична, чем я. Более харизматична. Конечно, это назначение было не столь обидным или вызывающим, как если б ее сразу назначили на мое место, но то, что Мэгги займет более статусную, чем моя, позицию, меня здорово огорчило. Так же как и то, что часть созданного мной за все эти годы теперь автоматически перешла к женщине, замещавшей меня и просидевшей на моем месте меньше года.

Там, где я уже приелась, Мэгги смотрелась свежо — читатели хотели, чтобы с ними общалась она, а не я. И как мне теперь смотреть в глаза сотрудникам, когда я выйду из отпуска?

Глаза Хелен. Падая, она встретилась со мной взглядом…

И как теперь они будут ко мне относиться? Как к своей начальнице? Или как к какому-то недоразумению, к давно забытой фигуре, которая к тому же сейчас сильно увеличилась в размерах?

Пиарщики будут обходить меня со своими компаниями и предложениями, потому что человек, с которым они работали все последнее время, никуда не делся. Человек более молодой, симпатичный и худой. Более легкий на подъем. В конце концов, более известный и интересный.

Мой мир перевернулся. Так я чувствовала себя в ночных кошмарах. Жертвой, за которой охотятся, предательницей, полностью омертвевшей и виновной во всех смертных грехах.

Мэгги, во всем этом виновата только ты.

И все же…

Нет, это моя вина. Я привела ее. Надо было найти им какое-нибудь дерьмо — оставить вместо себя полный отстой. А я дала Мофф будущую колумнистку.

Я никак не могла понять, когда же началась эта война между нами, и вспомнила, как Мэгги во время собеседования опростоволосилась с моим — нет, с нашим — именем. Было ли это первым в целом ряду хорошо спланированных мелких уколов и едва заметных умалений моей роли, случившихся за последний год и направленных на подрыв моего авторитета?

И все-таки я никак не могла заставить себя возненавидеть Мэгги — у нас с женщиной, которая в настоящий момент сидела за моим столом, было слишком много общего: похожее чувство юмора, похожие вкусы. Мы были так схожи, что, казалось, знаем друг друга вот уже много лет. В самом начале я отнеслась к своей замене, как к собственному искаженному отражению в кривом зеркале на ярмарочной площади. Я высокая — она ниже среднего, у меня светлые волосы — у нее темные, она миленькая — я жесткая, она открытая — я закомплексованная. Но последнее время я испытывала в присутствии Мэгги какую-то непонятную тревогу, как будто все мои самые тайные воспоминания и образы вот-вот станут всеобщим достоянием.

Мне вовсе не хотелось снова вспоминать тот день в школе, так что я отогнала эти мысли, перечитала текст Мофф и сразу же отправила ей ответ. Чтобы не передумать.

«Отличная идея! Теперь она сможет написать о своем бойфренде!»

Я понимала, что это мелко, но знала также, что босс будет раздосадована, и не только самим фактом существования Тима, но и тем, что Мэгги ей об этом ничего не сказала.

Все многочисленные шутки Мофф о том, что я слишком рано превратилась в даму бальзаковского возраста, были достаточно добродушными, но в них содержалась непререкаемая истина: она была уверена, что любая успешная женщина, заведшая сердечного друга, потеряна для общества — именно поэтому никогда не выходила замуж, хотя от желающих не было отбоя. Когда несколько лет назад я сказала ей, что мы с Ником поженились в рождественские каникулы, она взглянула на меня так, будто я достойна жалости.

Занимаясь своими обычными делами — изучением песенок для детей в соседней библиотеке, беседой с Джеммой за чашкой кофе, раскачиванием Лайлы на качелях и напеванием ей до тех пор, пока она не уснет, — я весь день кипела от зависти и обиды. Лайла отвлекала меня от этих мыслей, но они возвращались каждый раз, когда я переставала думать только о ней.

День клонился к вечеру, и когда пришло время Нику возвращаться с работы, я ощутила сожаление и стыд, а вслед за этим — уныние от того, что потерпела поражение. Мэгги ведь сразу же поймет, что это я сообщила Мофф о ее связи с Тимом — я нарушила свое собственное правило, запрещавшее мне показывать своей заместительнице, что она меня достала.

Она не должна воспринимать это как свою победу. Должна думать, что тебе все равно. Не должна догадаться, что победила…

Может быть, в другой жизни мы могли бы стать подругами, но в этой я не могла простить Мэгги того, что она из протеже стала ровней и даже поднялась на одну ступеньку выше.

6

Мэгги

Когда Мофф сказала Мэгги, что дает ей колонку, исполняющая обязанности фешен-редактора в «От» чуть не завизжала от восторга. Но она с трудом сдержалась, а главная наградила ее снисходительной полуулыбкой, потому что все эмоции были хорошо видны на ее якобы непроницаемой физиономии.

Колонка. Ее страница, ее рупор, ее лицо. Мэгги вспомнила, как, будучи подростком, она читала известных колумнистов и завидовала им. Завидовала их внешнему виду, их чувству юмора, их восхитительной жизни, которая, казалось, проходила в офисах со стеклянными перегородками, в невероятно обставленных апартаментах и в самых новых ресторанах, иностранные названия которых можно было произнести только проведя много времени с их завсегдатаями. Не стоит и упоминать о том, что фото многих из этих людей украшали стены ее девичей спальни.

И вот теперь у нее появился шанс стать одной из них — шанс, о котором она могла только мечтать, пока в ее жизнь не вмешалось Провидение. С получением колонки она сможет навсегда забыть о своей прошлой жизни, когда ей приходилось зубами выгрызать публикации в какой-нибудь паршивой газетенке. А что же дальше — телевидение, книга, права на экранизацию? Она опять пытается бежать впереди паровоза…

— Вы же понимаете, что эта колонка будет посвящена моде, так что Марго останется вашим редактором, — продолжала между тем Мофф, медленно и бесшумно барабаня пальцами по столу. — Я сама сообщу ей об этом. Начинаете вы со следующего номера. И смотрите — так держать!

Похвалить без фокусов Мофф была не в состоянии — ее похвала включала в себя целый спектр противоречивых микродвижений лицевых мускулов, начиная от медленного опускания век (в знак одобрения) и кончая нехотя поднятой бровью (в знак признательности). В ее устах последнее предложение звучало панегириком.

Выпорхнув, словно на крыльях, из углового кабинета, Мэгги прошла по серым плиткам «взлетной полосы» — при этом ее волосы развевались, а бедра покачивались безо всяких усилий — и поняла, что больше всего ей хочется поделиться этой новостью с Марго. Она единственная из всех друзей Мэгги была способна оценить важность нового назначения, его величие. Ведь Мэгги смогла удовлетворить все свои амбиции и достичь пика в своей карьере. А Марго с удовольствием бы посмеялась над рассказом Мэгги о том, как Мофф оценила ее усилия и, может быть, даже пожала бы ей руку и сказала, что это потрясающая новость.

Никто, кроме Марго, не мог понять, насколько это было великолепно, но именно поэтому Мэгги не могла позвонить ей и рассказать обо всем. Марго будет просто убита. Ведь никто не ожидал ничего подобного — Мэгги была готова уйти, когда Марго появится, и предоставить ей возможность дожидаться нового назначения и собственной колонки.

Так что же, она предала Марго? Не выполнила своих обязательств? Но не могла же Марго думать, что Мэгги ради нее откажется от такого предложения…

Она сидела за столом, вычитывала гранки, подчеркивала предложения, нуждавшиеся в доработке, и добавляла эпитеты к гламурным изображениям. И с каждой минутой все больше и больше злилась на Марго за то, что та, сама того не подозревая, заставляла ее испытывать чувство вины. Да, она благодарна Джонс за то, что та составила ей протекцию, но разве этого достаточно, чтобы Мэгги позабыла о собственных амбициях и своем счастье? Или что, она должна теперь благодарить Марго до конца дней своих?

Мэгги была практически уверена, что Марго против ее встреч с Тимом, и все больше убеждалась в том, что она против того, чтобы ей дали собственную колонку. Но жизнь — это постоянная переоценка окружающих тебя людей, некоторые из которых вовсе не так благодарны, как хотелось бы, а то и вовсе думают, что им что-то должны. Разве не так?

В общем, она набрала номер Винни и договорилась с ней о встрече вечером.

7

Винни

Я не планировала рассказывать Мэгги о Джеке. По крайней мере, не в самом начале. Когда люди о нем узнавали, то уже не могли думать ни о чем другом — их голоса, обычные и часто бесцеремонные, превращались в шепот, каким часто говорят в церкви, и от этого я злилась еще больше. Мне хотелось запустить в них чем-нибудь тяжелым, чтобы продемонстрировать, что какие-то силы у меня еще остались.

Должна признаться, мне понравилось время, проведенное в компании Мэгги, потому что я вспомнила, какой бывает настоящая дружба и как здорово наблюдать за тем, как притираются друг к другу два характера, понимать, что у них общего и в чем они различаются. Нехотя мне пришлось согласиться с тем, что, наверное, в эти прошедшие месяцы мне сильно не хватало Марго.

А еще мне понравилось смеяться и не испытывать при этом чувства вины. Ведь в нашем с Чарльзом доме веселье теперь было редким гостем.

Так что я была рада, когда Мэгги ворвалась в паб и, с ходу выпалив все о своем успехе на работе, предложила его отметить. Собственная колонка! Я произнесла все положенные в такой ситуации слова, думая при этом о Марго и о том, что колонка могла бы значить для нее. А еще о том, что она должна чувствовать, когда вместо нее колонку получила Мэгги.

Я искренне радовалась за Мэгги, но моя радость была связана не только с моим отношением к ней — я испытала приступ жестокого удовлетворения. Марго всегда была счастливицей — да, она много работала, но все давалось ей слишком легко. Фантастическая работа, отличный муж. Она и забеременела как бы походя, не приложив к этому ни малейших усилий, а нам с Чарльзом пришлось мучиться целый год, чтобы потом…

Пока мы пили за успех Мэгги, произнося тосты все более заплетающимися языками, я мысленно бередила рану моей старейшей подруги с тем же энтузиазмом, с каким произносила здравицы в честь подруги самой новой. Наконец произошло нечто, что сдерет позолоту с уютной клетки Марго и превратит ее жизнь в некоторое подобие моей, такой мутной и мрачной.

После того как мы прикончили пару бутылок и Мэгги отправилась в туалет, я погрузилась в такой ступор, размышляя о Марго и Джеке — о нем я думаю всегда, — что пришлось попросить ее повторить то, что она сказала, вернувшись к столу.

— Я сказала, что в пятницу вечером буду присматривать за малышкой, — со смехом повторила Мэгги. — Знаю, звучит дико… Послушай, а почему бы тебе не составить мне компанию?

Я не успела остановить навернувшиеся на глаза слезы. Казалось, на сердце у меня стало еще тяжелее, чем обычно. Ноздри заполнились запахом карамели, который потом сменился запахом металлической ржавчины, и я очнулась, когда уже рассказывала Мэгги о маленьком мальчике, которого отобрали у меня всего через час после того, как я родила.

О его крохотных пальчиках, чьи пухлые подушечки напоминали ряд розовых горошин в стручке. О завитке темных волосиков на самой макушке, который мы прикрыли белой шапочкой. О том моменте, когда его смерть полностью изменила мою жизнь: раньше я активно в ней участвовала, а теперь смотрела на нее как бы со стороны, как астронавт смотрит на Землю из космоса, зная нечто столь ужасное, что большинство людей просто не смогло бы воспринять.

— Боже мой, бедняжка… — Мэгги накрыла своей рукой мою, лежавшую на столе.

Слезы, капающие у меня с носа, попадали на ее кисть, но голос мой был твердым, он больше не дрожал от душивших меня эмоций. В последнее время я вообще стала экспертом и могла делать что угодно, не прекращая плакать: разговаривать, смотреть телевизор, убирать квартиру, звонить в банк, ходить в супермаркет…

— Мне так жаль, — произнесла Мэгги серьезным голосом. — Твою мать, гребаный ужас…

За то, что она выругалась, я полюбила ее еще больше. Я прекратила ходить в группы поддержки, где специалисты употребляли всякие эвфемизмы, чтобы описать произошедшее со мной, говоря, что «Джек меня покинул», что «он отошел в мир иной»… Он умер, вашу мать, и в этом-то весь гребаный ужас.

— Дело не только в том, что произошло, — продолжила я. — Дело в Чарльзе. Он наотрез отказывается говорить об этом. Я хочу… мы оба хотим… еще одного ребенка… Но я не знаю, как… Он не хочет ничего обсуждать — говорит, что в этом нет никакого смысла. Каждый раз он затыкает мне рот и говорит, что мне надо двигаться дальше.

И вот на этом месте мой голос наконец дрогнул.

Об этом я еще никому не говорила — да и с кем я могла это обсудить? Мы с Чарльзом напоминали людей, выживших после атомного взрыва и стоящих по разные стороны воронки, которую он оставил в нашей жизни, в нашем доме, в наших сердцах. Я все еще разгребала мусор и спотыкалась об обломки, не в состоянии прийти в себя, а Чарльз уже пытался потихоньку восстанавливать разрушенные стены.

Я надеялась, что появление ребенка вновь объединит нас, и при этом боялась, что этот взрыв развел нас слишком далеко и пропасть между нами уже не преодолеть.

— Винни, все это просто ужасно… — попыталась успокоить меня Мэгги. — А ты можешь обсудить это с кем-нибудь? Я уверена, время залечит…

Кивнув, я уставилась на деревянную столешницу, покрытую выцарапанными на ней именами и влажными липкими следами там, где раньше стояли бокалы. Разговор с Мэгги помог мне хоть немного расслабиться — она знала, что надо сказать, хотя и не ведала ответов на мои вопросы.

— Да, и не заморачивайся по поводу пятницы, — продолжила Мэгги. — Думаю, что уход за детьми — последнее, чем бы ты хотела заняться.

Однако в этом она сильно ошиблась. Я бы все отдала за возможность взять этого цыпленка на руки, успокоить ее и петь ей колыбельные до тех пор, пока она не уснет. Гладить ей переносицу до тех пор, пока глазки не закроются — я читала об этом в книжках, но так и не попробовала в жизни.

— А ты будешь сидеть с той белокурой куколкой? — Я постаралась произнести это небрежно, как будто это только что пришло мне в голову.

— Ну да, с Лайлой, — кивнула Мэгги. — Ее мать — та женщина, которую я сейчас замещаю на время декрета. Мне кажется, она переживает непростое время.

Так Мэгги впервые упомянула Марго, и между нами словно проскочил электрический разряд — я ощутила, что мы испытываем одинаковое раздражение к женщине, которую хорошо знаем. Появился шанс рассказать Мэгги все, открыться ей, но я предпочла его не использовать, поскольку, лишь сохранив анонимность, я могла рассчитывать попасть в пятницу в дом Марго. Необходимо было маскироваться, чтобы добраться до Лайлы. Я велела себе не торопиться, чтобы не упустить возможность вдохнуть детский запах ее макушки, как это было с Джеком.

Уже давно я хотела встретиться с женщиной, занявшей место Марго. Достаточно хорошо зная старую подругу, я была уверена, что любая ее замена в лучшем случае воспринималась бы ею как неизбежный компромисс, а в худшем — как пустяк, абсолютно не стоящий внимания. В жизни же все выглядело много хуже моих предположений — и на мгновение я задумалась, а какую роль могла бы сыграть во всем этом я?

Я равнодушно вспомнила о тех вечерах, которые мы с Марго проводили в пабах, на вечеринках, в моей старой квартире, когда она плакалась мне в жилетку по поводу работы, зарплаты и мимолетных несправедливых уколов, которые Марго получала от работавших с ней женщин, облеченных властью и смотрящих на нее сверху вниз только потому, что она нормальный человек. Что касается Мэгги, то она вроде бы получает от этой работы удовольствие. Марго же, по ее словам, не испытывала ничего, кроме раздражения. Может, все это результат развития нашей дружбы после того, что случилось в школе — мы стали делиться друг с другом своими страхами, а не успехами.

Вот уже несколько месяцев я следила за Мэгги в Инстаграме, надеясь узнать, как она будет ощущать себя на работе, о которой я столько узнала за последние годы. Ведь сейчас дружба заключается не в реальном общении, а в рыскании по соцсетям. Их меню выглядит как торговое предложение в стиле «а еще вас может заинтересовать…» со списком полезных покупок, чем как информация о людях, с которыми вам может быть интересно. Ну да, почему бы сайтам «друзей» не работать так же, как приложениям для свиданий?

Видишь набор пикселей раньше, чем слышишь голос человека. К тому времени ты уже изучил его свадебные фотографии, просмотрел фото с отдыха, выяснил все о бывших и детях. Начинаешь говорить с кем-то о его ремонте на кухне раньше, чем вас представят друг другу, и только потом понимаешь, что, по идее, не твое дело. Все как в шоу, потому что все вокруг знают, что ты уже смотрел, изучал, любопытствовал. Во всем этом нет никакой тайны, никаких «познакомимся поближе» — секретов сейчас просто не существует. За исключением нашего с Марго.

Именно поэтому, узнав сначала Лайлу, а потом Мэгги, я стащила поильник из сетки, прикрепленной под детской коляской — он был мне необходим, чтобы иметь повод заговорить с Мэгги. Из ее Инстаграма я знала, что она уже посещала нашу булочную, но то, что мы встретились там на следующий день, было действительно чистым совпадением. Самая тщательная подготовка не дала бы такого результата.

— Бедная женщина, — задумчиво произнесла я. — А знаешь, я все-таки присоединюсь к тебе на какое-то время. Пора начинать постепенно привыкать к чужим детям, и будет здорово, если начну я в тихом и спокойном месте. И с тобой рядом.

Мэгги крепко пожала мою руку, и ее наполненные слезами глаза встретились с моими, когда она наклонилась, чтобы посмотреть мне в лицо. В ответ я изобразила изумительнейшую улыбку — дрожащую и одновременно храбрую, — хотя в душе была тверже стали.

8

Марго

@HelenKnows: а как так получилось, что тебе не предложили колонку, @hautemargot?

Телефон сообщил мне о комментарии, появившемся под последним постом Мэгги в Инстаграме как раз в тот момент, когда я размышляла над проблемой, что надеть вечером.

Ника я просто возненавидела. Как он мог договориться с Мэгги о том, что она посидит с Лайлой, не спросив меня? Он знал, как я ненавижу сюрпризы, но в один прекрасный вечер вернулся с работы, все уже заранее спланировав и с таким выражением на лице, что я не смогла ему отказать. В очередной раз…

Так что я засунула свои подозрения куда подальше и не стала никому о них говорить, потому что знала, как все это будет выглядеть со стороны.

Как абсолютный бред. Шизофрения.

И все-таки она вновь появилась — эта троллиха, отлично знающая все самые слабые места в моей эмоциональной защите.

Винни…

Конечно, ею мог быть кто-то еще из моих одноклассников, но такое маловероятно, потому что ни один из них не знал меня настолько хорошо, чтобы затаить против меня обиду.

Я просто хотела знать, чего же ей все-таки надо? Все домашние дела сегодня я делала под гнетом страха и тревоги.

Именно этого ты, Винни, и добиваешься, не так ли?

И это была чистая правда — у нас всегда было так: чем больше я боялась, тем прочнее становилось положение Винни.

На Мэгги злиться не за что — она просто запостила инфу о своем новом назначении, — но все-таки я злилась. Она прислала мне милое сообщение со словами благодарности — писала, что очень ценит ту возможность, которую я предоставила ей в начале работы в журнале, что знает: если б я не переговорила о ней с Мофф, такой возможности ей не представилось бы…

У меня было такое ощущение, что я съела целый лимон без сахара. Все во мне сжималось от стыда, когда я вспоминала о том, что не так давно написала о ней Мофф. Правда, та ничего мне не ответила, и сейчас я была ей за это благодарна. Я сожалела о том, что попыталась как-то приземлить Мэгги в глазах босса, но потом она разместила слащавое селфи в Инстаграме с идиотской подписью о том, как она «выросла как автор» и как счастлива стать новым колумнистом «От», и я поняла: готова съесть целый пакет лимонов, только чтобы кто-нибудь поумерил ее пыл.

Но не успела я открыть телефон, чтобы прочитать комментарии под этим фото — на странице @HelenKnows так ничего и не появилось, — как пост исчез. Вероятно, Мэгги решила удалить его приличия ради. Сначала я не могла не признать, что с ее стороны это было очень мило, но потом разозлилась на эту благотворительность.

Зарычав, я дернула себя за свои светлые волосы и состроила самую чудовищную, хотя и откровенную, гримасу из всех возможных. Я была страшно недовольна собой, но вдруг увидела в зеркале испуганное личико Лайлы. Пришлось сделать козу и немного потанцевать, чтобы выражение страха превратилось в эмодзи радости: радостную улыбку на круглой физиономии.

Я усадила Лайлу на кровати и обложила со всех сторон подушками. В руки ей я дала набор яиц из пластика, с которыми она так хорошо играла. И вот теперь я — мать, которая была раньше кем-то другим, — пытаюсь вспомнить, кем и чем я когда-то была, с тем чтобы попытаться превратиться в женщину, приглашенную на обед в пятницу вечером.

Я уже не помню, сколько пар джинсов отказывались застегнуться на мне, сколько маек едва натянулись на мой живот и сколько блузок подчеркнули тяжесть моего бюста. С таким удивлением смотрела я на расстояние между пуговицей и петлей, как будто увидела знамение божие. Я знала, что несколько увеличилась в размерах, но чтобы настолько?! Когда это мне удалось? И каким образом? Живя в эластичных поясах практически с начала второй половины беременности, я совершенно не обращала внимания на то, во что превратилась.

«Интересно, а люди обсуждают меня за моей спиной?» — подумала я, отлично зная это ощущение.

Слава богу, что Мофф этого не видит.

Хотя Мэгги почти наверняка все заметила.

Ну конечно заметила, твою мать… И это, скорее всего, ее сильно обрадовало!

Хотя это было несправедливо по отношению к Мэгги — она девушка незлопамятная.

Или я ошибаюсь?

Потерпев поражение в битве со своими прошлыми нарядами, я натянула джинсы для молодых мам, где задница упряталась за счет низкого пояса, который, тем не менее, впился в плоть на боках. Сверху я натянула свой свитер светло-голубого цвета с металлическим отливом, который в последний раз надевала на рождественскую вечеринку.

Такой же, но только другого цвета, поторопилась купить Мэгги!

Убрала синюшные мешки под глазами и нездоровый оттенок щек, положив на них немного тонального крема, а потом подвела веки жидкой тушью, которую использовала шесть дней в неделю до тех пор, пока не появилась Лайла, и до которой после рождения ребенка я не дотрагивалась. Пришлось приложить усилия, чтобы открыть тушь: присох колпачок. Я чувствовала себя так, как будто возвращаюсь в прошлое.

И неважно, что увеличилась в размерах — Ник не видел меня в боевой раскраске вот уже много месяцев. И он оценит то, что я с собой сделала. Хотя усилий на все это пришлось затратить гораздо больше, чем раньше.

Когда на пороге появилась Мэгги, мы стали кружить друг вокруг друга, как два боксера на ринге. Обычно мы старались как можно нежнее относиться к чувствам соперницы, хотя, тем не менее, не упускали возможности ущипнуть визави побольнее. И вот теперь, когда Мэгги появилась у меня в доме, я не смогла поздравить свою конкурентку с успехом. Она была в таком восторге, выглядела такой свежей и энергичной по сравнению с тем, что я смогла из себя сотворить за последние полчаса, что мне было почти физически больно смотреть на нее.

Только не сейчас.

В ушах звучал голос Винни — он, как и в былые времена, призывал меня успокоиться, смириться и дистанцироваться от грустных мыслей.

— Спасибо тебе большое еще раз, — фальшиво поблагодарила я, пока Мэгги вешала свое пальто в холле. Это был бежевый габардиновый макинтош того же фасона, что много лет назад я нашла в гардеробной редакции — но ее пальто было новое, с иголочки и без единого пятнышка.

Все во мне противилось тому, что я собиралась оставить свое самое большое сокровище в компании женщины, которая умудрилась испортить мое последнее драгоценное воспоминание.

Я неожиданно вспомнила сон, где Лайлу передавали мимо меня, у меня над головой на той самой бесконечной лестнице. Отмахнувшись от него, я натянуто улыбнулась.

— Лайла в постели, кажется, уже засыпает, — я прислушалась, стоя у основания лестницы, к тому, что происходило наверху. Оттуда доносилось едва слышное чириканье — две ноты, высокая и низкая, повторялись снова и снова. — Она теперь поет, прежде чем окончательно отключиться. — От любви слова застревали у меня в горле.

Мэгги приложила руку к сердцу, демонстрируя свою солидарность. Пожалуй, это была единственная область, в которой мы не пытались взять верх — обе обожали девочку, ворковавшую у нас над головами. На мониторе, который я установила на кухне, было видно, как она слегка раскачивает кроватку.

— Только никому не открывай, — настойчиво попросила я. — Не впускай…

— С нами все будет в порядке, — промурлыкала Мэгги, уже готовая захлопнуть за мной дверь, когда я вышла на покрытое терракотовой плиткой крыльцо. — Вперед! Устрой себе отличный вечер! Напейся, в конце концов! Ударься во все тяжкие, как в юности!

В юности я никогда не ударялась во все тяжкие — тратила все время на то, чтобы не свихнуться.

9

Мэгги

Ей пришлось почти силой вытолкать Марго за дверь. Мэгги никогда не видела человека, который настолько не радовался бы тому, что идет на свидание. Сама она могла быть в космосе, в астрале, в монастыре, в коме — и тем не менее каждая ее клеточка знала, когда наступает пятница. Для нее это был самый важный день недели. Если, конечно, не приходилось проводить его, приглядывая за чужими детьми.

Тот факт, что вечер, проведенный дома, казался ей не менее интересным, чем тот же вечер, проведенный в веселой компании, когда ты посещаешь новые места, пробуешь новые блюда и веселишься напропалую, Мэгги объяснила вновь приобретенной зрелостью. Хотя, скорее всего, ей просто нравилось находиться в доме Марго. По сравнению с ним дому Кэт «немного» не хватало шарма.

У Марго она полностью расслаблялась — дом был таким тихим и спокойным, таким уютным и организованным… Его можно было назвать домом взрослых людей. Все в нем было с размахом — начиная от мягкости подушек и обширной выставки керамических тарелок и кончая желтоватым светом обычных ламп накаливания, которые, как и раньше, висели повсюду. Мэгги и Кэт существовали под безжалостным светом галогеновых ламп.

Первый раз, когда она присматривала за Лайлой, Мэгги на несколько мгновений представила себе, что дом принадлежит ей, и бродила как хозяйка, переставляя вещи с места на место. Так что она вовсе не была против вечера, проведенного у Марго. Более того, даже прилегла на кровать, на которой спали супруги, просто чтобы проверить, насколько она удобна. Ей показалось, что она улеглась на матрас из зефира.

Марго положила под простыни пуховое одеяло, и теперь, лежа на кровати, Мэгги ощущала себя античным божеством, расположившимся на облаке. Ей было интересно, познала ли Марго это ощущение там же, где и она, — в бутик-отеле в Нью-Йорке во время Недели моды? Когда она сама почувствовала это, у нее реально отвалилась челюсть.

С тех пор Мэгги раскрыла множество подобных секретов, которые делали даже самую привилегированную жизнь еще более удобной. Она даже стала записывать их в ежедневник: яичница-болтунья с чуточкой сливок, фруктовое жидкое мыло, куда добавлены мелкие семена, которые массируют твои руки, пока ты их моешь, атласные наволочки, чтобы за ночь не вспушивались волосы. Мэгги понимала, что сам факт записи подобных вещей несколько принижает ее, но ей было важно задокументировать проявления жизни высшего света, чтобы не забыть, когда она лишится их.

Мэгги вздохнула. Собственная колонка — это, конечно, здорово, но отнюдь не значит, что Марго не вернется на свое место и не подвинет ее.

10

Марго

Мне понадобилось десять минут, чтобы добраться до главной улицы района, где я встречалась с Ником в баре. Все это время я размышляла, смогу ли когда-нибудь вновь нормально себя чувствовать на улице в одиночестве. Идти по ней и не ощущать груз постоянной ответственности. Уходить из дома и не знать, вернусь ли я в тот же вечер или утром следующего дня. И если захочется, гулять сколько мне вздумается.

Однажды я так и сделала — провела весь уик-энд в здании какого-то склада, где нелегально открыли грязный танцпол. В восемь часов утра в воскресенье я появилась на пороге дома Винни вся в какой-то бурой грязи — ею был покрыт весь железнодорожный тупик, по которому я два дня маршировала под повторяющиеся оглушающие басовые ноты. Позже Винни сказала мне, что выглядела я как испуганный кролик. Прежде всего она запихнула меня под душ, а потом поменяла все свои планы на воскресенье чтобы иметь возможность остаться со мной и очистить мои глаза, размером с блюдца, от плескавшегося в них ужаса. Отлично зная все мои страхи, Винни понимала, как привести меня в чувство.

Сегодня я точно знала, где окажусь в восемь часов утра в воскресенье — буду готовить банановое пюре под звуки радиоприемника. То есть делать то, от чего девушка-завсегдатай танцпола открещивалась бы изо всех сил, — а женщина на десять лет старше делает с громадным удовольствием, потому что сам процесс ее успокаивает. Теперь эта женщина завернула за угол и оказалась в самой гуще непонятных двадцатилетних существ, демонстрирующих волосы, выкрашенные в раздражающие цвета, и выцветшие джинсы.

Бар, в котором мой муж назначил мне встречу, появился совсем недавно. Последний раз, когда я выходила в свет, его не было. Так что он был моложе Лайлы. Именно это заведения в нашем районе продавали, и именно на этом они делали деньги — на новизне и загадочности. Скудно декорированные помещения — сплошь голый кирпич, — которыми управляют худые и многомудрые молодые люди и девушки. Наружная беленая часть стен с рекламой давно исчезнувших брендов дочиста вытерта астеничными субъектами с пирсингом и страстной любовью к кофе и ликерам, а внутри стены оставлены как есть, и по слоям на них можно проследить историю здания.

Краска и обои напомнили о моих растяжках. Интересно: если б хипстеры открыли заведение внутри моего тела, смогли бы они раскопать меня настоящую под слоями бывших реинкарнаций, под которыми я закуклилась?

Я знаю, что ты сделала…

Эта мысль заставила меня отступить назад и убрать руку с двери, которую я уже была готова открыть.

Не дури. Ты же не старая кошелка. До недавнего времени ты была фешен-редактором глянцевого журнала. Так входи же, твою мать…

Ник ждал меня у стойки бара с двумя покрытыми влагой бокалами, украшенными веточками розмарина. Он знал, что мне нравится запах розмарина — Лайлу мы тоже чуть не назвали Розмари. Я дотронулась до его руки — он повернулся ко мне, измученный заботами и предчувствующий что-то недоброе, и улыбнулся.

— Ты пришла… — Наклонился, чтобы поцеловать меня, обнял за талию, а потом обвел рукой помещение — вокруг сидели ничем не обремененные люди, пили пиво и разговаривали. — Помнишь?

И я… вспомнила. Короткий проблеск, похожий на сохранившееся на коже ощущение после того, как до нее давным-давно дотронулись, или на мелодию, которую не слышал уже много лет. Я могла напеть все песни с пленки, оставленной мне Винни, ни разу не услышав их.

Я узнала саму мизансцену, но не понимала, какова моя роль. Поэтому положила сумку на стул рядом с мужем и отправилась в туалет, где еще раз повторила сегодняшнюю мантру о том, что я ни за что не испорчу нам этот вечер.

Вернувшись, выпалила то, что больше всего занимало меня в тот момент, и почувствовала, как глаза мои наполнились теплой водичкой.

— Мофф дала Мэгги постоянную колонку. — Я села и отхлебнула из бокала. — Я раздавлена и не знаю, что делать. Наверное, должна порадоваться за нее, но меня тошнит от всего этого.

— Да, неприятно. — Ник обнял меня за плечи, но по его внешнему виду было незаметно, чтобы он расстроился. — Из тебя вышел бы отличный колумнист. Но ведь Мэгги будет теперь писать всего один материал в месяц, а все остальное время будет заниматься фрилансом. А ты будешь в редакции каждый день, вот. В самой гуще. Не забывай, что это все еще работа твоей мечты. Ничего ведь не изменилось.

— Они думают, что она лучше меня, — пробормотала я. — Она им больше нравится. Она хорошенькая и симпатичнее меня…

— Марго, только не начинай, — тон Ника сразу же изменился. — Тебе надо завязывать. Это плохо для твоего здоровья. Мэгги не настолько хороша, как тебе кажется. Она просто справляется с той работой, от которой ты временно освобождена. Когда вернешься — работа снова станет твоей и, будем надеяться, все обиды исчезнут. Они и должны исчезнуть, потому что Мэгги уже стала постоянным членом нашей компании, и у нее все так хорошо складывается с Тимом…

Он изучающе посмотрел на веточку в своем бокале и стал помешивать ею кубики льда.

— Я не понимаю, откуда у тебя взялась навязчивая идея относительно Мэгги… — Помолчал. — Хотя догадываюсь. Послушай, не хотел говорить об этом сегодня, но раз уж так… Я все знаю о Винни.

Все внутри меня заледенело, и его голос доносился до меня, как будто он был где-то далеко, а не сидел на соседнем стуле. Я перебирала бронзовые украшения на сумке.

— Чарльз рассказал, что в субботу видел тебя возле их дома. — Ник развел руками, демонстрируя таким образом свое недоумение. — А я думал, что ты ходишь на занятия с велотренажерами… Мне показалось, что тебе это очень нравится. Что ты делала возле их дома? Шпионила?

Я задержала дыхание. И услышав о том, что было известно Нику, расслабилась. На секунду, на какое-то короткое мгновение, мне показалось, что Винни все ему рассказала. Ведь она много раз грозилась сделать это. Обычно она говорила об этом по вечерам — доводила меня до того, что я начинала рыдать и умолять ее ничего не предпринимать.

Да, в прошлый уик-энд я была возле дома Винни. Я не хотела разговаривать с ней и не планировала звонить в ее дверь. Но меня тянуло к дому, в котором жила женщина, играющая такую большую роль в моей жизни. Я хотела посмотреть со стороны, изменилось ли в нем хоть что-то, появились ли на нем следы горя, заполнявшего его изнутри. И, может быть, мельком увидеть его жильцов и напомнить себе, что они обыкновенные люди, а не злые, мстительные пародии на людей, занимающие все мои мысли.

Чего Ник не знал — если не считать самого главного, — так это того, что мне приходилось собирать в кулак всю волю, чтобы не ходить туда каждый день, начиная с того самого дня, когда послание Винни положило конец нашей дружбе. И какая-то часть меня хотела этого — то, что произошло в субботу, оказалось бесполезным времяпрепровождением, ничего мне не давшим, а ведь я потратила шесть месяцев, копя силы, чтобы решиться на это. И вот я постояла под мелким дождиком, спрятавшись (по крайней мере, мне так казалось) за контейнерами для мусора в самом конце подъездной дорожки, не менее пяти минут, — пока не поняла, что тусклый и скучный дом не может предложить никакого утешения ни мне, ни двоим людям, вынужденным существовать в нем как в ловушке.

— Ты что, общаешься с Чарльзом? — спросила я вместо ответа. Предательство Ника больно ранило меня.

Но почему? Ведь когда Винни кинула меня, ты видел, как сильно это меня расстроило. И почему ты ничего не сказал мне?

— Он сам написал мне, когда увидел тебя возле дома, — честно сказать, мне показалось, что он забеспокоился. — Ты ведешь себя довольно странно. Чего ты хотела этим добиться?

Я вздохнула и вытащила телефон.

— Ничего. Не знаю… Глупая идея. Может, двинем в ресторан, а? Я только позвоню Мэгги и проверю, все ли в порядке дома.

Но когда я стала искать в телефоне номер Мэгги, Ник протянул руку и остановил меня. Глаза у него были серьезные и любящие.

— Всё там в порядке. Кончай волноваться. Мэгги наверняка смотрит телик и поглощает чипсы.

Этого от нее вполне можно было ожидать. Она больше всего любила броситься на пышные подушки на нашем диване и воскликнуть, что они гораздо удобнее, чем у нее в квартире. А сейчас она наверняка прижала по-душку из органической шерсти к животу, как сделала как-то в воскресенье после бранча. И тут я почувствовала некое расположение по отношению к своей заместительнице. Но это продолжалось только до того момента, как я услышала следующую фразу Ника.

— Кроме того, она сказала, что у нее есть подруга, которая живет неподалеку и зайдет, чтобы составить ей компанию.

11

Мэгги

Надо признаться, постель Марго оказалась слишком удобной. Когда Мэгги открыла глаза, комната уже погрузилась в сумерки. Сев в кровати, она потерла виски. Почему-то подумала о Винни. Она что, просыпается и сразу же начинает думать о смерти Джека?

Мэгги и самой приходилось сталкиваться с горем и тяжелыми утратами, но ни одна из них не могла сравниться с трагедией, пережитой Винни. Бичер в своей жизни теряла бабушек и дедушек, пожилых родственников и старинных друзей своих родителей. Но все это происходило в рамках естественного течения жизни — печаль и чувство потери смягчались временем, неизбежной логикой возраста и неотвратимостью происходящего.

Когда она училась в университете, девочка, жившая с ней в одном коридоре, погибла в автомобильной катастрофе в самом начале первого семестра, через месяц после того, как покинула дом, в котором благополучно провела восемнадцать лет жизни. Ее звали Линдси Дидс — она была дружелюбна, но Мэгги не была ее близкой подругой. Если б она не умерла, то почти наверняка Мэгги не помнила бы ее в таких деталях, начиная от бокового пробора на голове и кончая ровными белоснежными зубами. Вот так неожиданная смерть влияет на мозг, и этот случай был, наверное, единственным в жизни Мэгги, когда она так явно столкнулась с тем, как несправедлива иногда бывает жизнь к молодым.

Неудивительно, что Винни и ее муж никак не могли понять друг друга. Хотя Мэгги надеялась, что следующие шаги они сделают уже вместе — по лицу Винни, когда та рассказывала ей свою историю, было понятно, как сильно она надеется на своего мужа. Из собственного тяжелого опыта и долгих лет одиночества, проведенных за изучением парочек, которые оказывались за соседними столиками в ресторанах, прогуливались рука об руку по улицам и сидели плечом к плечу в поездах метро, она знала, что такая любовь, как у Винни с мужем, — большая редкость, и некоторые не испытывают ее за всю жизнь никогда.

Она обязательно постарается помочь своей новой подруге.

Ежась от прохлады, царившей в спальне, Мэгги слезла с удобного матраса и засунула голову в комнату Лайлы, где малышка продолжала спать, слегка посапывая. Удовлетворенная, Мэгги решила спуститься вниз, чтобы проверить, как работает монитор рядом с диваном, и дождаться прихода Винни.

12

Марго

— Подруга? — переспросила я. Кровь шумела у меня в висках, и голову будто сдавило обручем.

Нет, нет, нет… Винни…

Селфи с Лайлой, тот факт, что они с Мэгги стали друзьями в Фейсбуке, кассета, оставленная на крыльце… Все это говорило только об одном — Винни все ближе и ближе подбирается к моему дому.

К дому, в котором за все эти годы она бывала бессчетное количество раз по разным приятным случаям. Она была в нем, когда мы получили ключи и пили дешевую шипучку из одноразовых стаканчиков в комнате, где не было ничего, кроме изъеденного плесенью старого ковра и влажных пятен на стенах. Была, когда я призналась, что беременна, и сжала старую подругу в объятиях, несмотря на ее торчащий живот.

Винни всегда была в этом доме, так же, как всегда была в моей памяти, — ведь она присутствовала в тот самый день, и теперь только от нас с ней зависело, чтобы он оставался нашим вечным секретом.

Хотя Винни сама разорвала нашу связь, когда умер Джек, и она исчезла, а потом появилась вновь, враждебная и травмированная. Я хорошо знала такую Винни — внезапно выпустившую когти, внезапно возненавидевшую — и боялась ее. Когда-то я боялась только за себя, теперь же у меня была Лайла.

Лайла… Моя Лайла. И сейчас она дома с Мэгги. С Мэгги, что уже подсидела меня на работе, а теперь пригласила Винни, чтобы вместе с ней закончить задуманное…

— Мне надо вернуться. — С этими словами я встала, натянула пальто и распахнула дверь, чтобы выйти. Колокольчики, прикрепленные над ней, зазвонили вразнобой.

Людей на тротуаре было не меньше, чем тревожных мыслей в голове, и я перешла с шага на трусцу. Начиная с конца первого триместра я не двигалась с такой скоростью — тогда я прекратила регулярные пробежки из-за тошноты и из-за нехватки воздуха. Пробежки эти я совершала в засыпанном листьями парке — том самом, в котором теперь почти каждый день прогуливалась с Лайлой в коляске. Мысленно я отругала себя за то, что так и не попыталась восстановить после родов былые кондиции.

Ты не можешь защитить свое дитя, потому что не захотела напрягаться.

Пришлось перейти на быструю ходьбу, потому что выбранная скорость оказалась слишком высока — показалось, что чем быстрее я пытаюсь переставлять ноги, тем медленнее они двигаются. На ходу я постоянно проверяла свой телефон на тот случай, если Мэгги поместила что-то в соцсетях после моего ухода.

Ничего…

Мне вспомнилось, как телефон зафиксировал неприятие заместительницы, которое я ощущала сразу после рождения Лайлы, особенно по утрам. Он запомнил ее страницы в соцсетях и предлагал их для изучения именно тогда, когда я была наиболее уязвима и внушаема.

Двигалась я словно в одном из своих снов — ноги прилипали к земле, и я была совсем не уверена в том, куда иду и что собираюсь там обнаружить.

Винни никогда не причинит Лайле зла…

Но я же уже когда-то думала о том, что и мне она не сделает ничего плохого. А чем стала моя жизнь после Хелен, как не чередой угроз и издевательств — мягких, неявных и в то же время постоянных, — которые исходили от Винни?

Дошла до угла здания — здесь дорога расширялась и превращалась в подобие деревенской лужайки: наши качели, никем не занятые, покачивались в темноте. До дома оставалось минут пять.

В руке завибрировал проснувшийся телефон, и на экране высветился номер Ника. Эти цифры, как тайный код, напомнили мне о его до боли знакомой физиономии и силе обнимающих меня рук.

— Марго? Какого черта ты творишь? — закричал он в трубку.

— Это Винни! — нервно крикнула я в ответ. — Винни сейчас с Мэгги! Мэгги оставила фото… Джека. Мертвого. На экране компьютера. Это Винни попросила ее. А теперь она в нашем доме!

Линия замолчала. Вздох, попытка что-то сказать, а потом я услышала:

— Марго, это сделал я. — Голос Ника звучал холодно и твердо — его было почти невозможно узнать. — Фото на экране оставил я.

13

Мэгги

Мэгги не смогла сдержаться, чтобы еще раз не заглянуть в неприбранную свободную комнату. Ее тянуло к этому бардаку, который доказывал, что Марго такая же обычная женщина, как и все остальные.

Мешки все еще были свалены в неаккуратные кучи — пол под ними едва виднелся. Рядом с громадным экраном компьютера, стоявшим на впечатляющих размеров столе, лежали какие-то бумаги Ника. Файлы и папки чуть не лопались, полные написанных от руки заметок и различных листочков.

Закрыв дверь, Мэгги спустилась на кухню.

Во время одного из своих предыдущих визитов в поисках посуды для стола она обнаружила на кухне целый ящик небольших декоративных мисок. Сработанные вручную и покрытые глазурью; некоторые грубые и словно недоделанные, другие расписанные, с золотистыми ободками. Для Мэгги они стали олицетворением разницы, существовавшей между ее и Марго образами жизни. Они с Кэт ели чипсы прямо из пакетов, Мэгги же могла выбирать из целой кучи разных мисок и плошек.

Она никак не могла решить, что лучше — разбить одну или забрать домой.

Из глубины ящика Мэгги выудила неуклюжий стеклянный сосуд средней величины, насыпала в него арахис и отнесла в гостиную, где смотрела телевизор. Здесь она устроилась на диване с таким количеством подушек и подушечек, что почувствовала себя махараджей. Султаншей предместья. Кстати, неплохая подпись под селфи. Да что там селфи — из этого может получиться отличная колонка.

Мэгги снова улыбнулась, вспомнив о своей последней победе.

Погрузившись в изучение лент, которые обновляла каждые пять минут, Мэгги с трудом услышала звук шагов на тропинке, ведущей к дому, — его заглушал наложенный хохот в ситкоме по телевизору.

Звук звонка вернул ее в дом Марго, к Лайле, спящей наверху и периодически поворачивающейся на крупнозернистом экране детского монитора. Мэгги проверила время на экране телефона — со времени ухода хозяйки прошло чуть больше часа.

— Винни! — воскликнула она в пустой комнате.

14

Марго

Такого ужаса я не испытывала со школы. С момента падения Хелен.

Хелен. С ее настойчивым желанием изменить нашу жизнь. Она считала, что до ее появления эта жизнь была слишком унылой, а ведь мы просто были счастливы.

Мне вдруг пришло в голову, что с Ником я тоже счастлива, но не в последнее время.

В голове у меня беспрерывно прокручивались сцены нашей с ним жизни — они разворачивались перед моим внутренним взором с какими-то перебоями и под разными ракурсами. Вот Ник успокаивает меня после смерти Джека, вот я безуспешно стараюсь включиться в их с Тимом и Мэгги беседу, которую мой уставший мозг кормящей матери с трудом понимает, а вот лицо моего мужа, измученное и уставшее, когда я пытаюсь объяснить ему, насколько я встревожена.

Как раз накануне рождения Лайлы люди в офисе и в Сети стали использовать новое словосочетание. Мне пришлось воспользоваться помощью «Гугла», когда я наткнулась на него совсем недавно в какой-то статье, потому что никак не могла вспомнить, что оно обозначает. А вот прошлая я обязательно вспомнила бы…

Газлайтинг[46] (сущ.) — метод психологического давления, при котором манипулятор заставляет жертву усомниться в ее психической адекватности. Обычно манипулятором выступает муж, а жертвой — жена.

Пример употребления: «В первой серии она подверглась газлайтингу со стороны мужа».

Теперь я неожиданно вспомнила это слово, губы у меня затряслись, а зубы невольно стали выбивать чечетку.

Ведь это Ник принес в дом коробку с изломанными и отвергнутыми вещами от Винни — я полагала, что эти вещи она испортила от ярости на меня, но он вполне мог сделать это и сам, до того как я заглянула в нее. Ник общался с Чарльзом и ничего мне не сказал. Настаивал на том, чтобы Тим с Мэгги бывали у нас как можно чаще, хотя он знал мое отношение к этим визитам — более того, это он обычно начинал разговор о вещах, о которых я еще не успела ничего узнать. И самое главное — муж наблюдал, как я все больше и больше нервничаю и по поводу работы, и по поводу оскорблений в Сети — вдруг это тоже он?

А ведь каждый раз, когда я к нему обращалась, он убеждал меня, что я чрезмерно остро на все реагирую.

Так что же, все это из моей головы? А он только вложил в нее нужное?

От осознания этого я расплакалась. По щекам потекли слезы. Голова закружилась и закололо сердце.

— Марго, ты еще здесь? — Его голос был едва слышен — я совсем забыла, что держу в руке телефон. В ответ я смогла промычать только что-то нечленораздельное.

— Послушай, — продолжил Ник измученным голосом, — Чарльз несколько недель назад прислал мне письмо по электронке. Ведь прошел уже почти год со… И он попросил меня сделать коллаж с теми фотографиями Джека, которые у них есть. Вот я и оставил одну на экране, не свернул. Поверь, мне очень жаль — я же знаю, как ты относишься к этому фото…

Он помолчал.

— Так что это сделал я, а не Мэгги. И нет здесь ни тайны, ни заговора.

Я остановилась посреди улицы как вкопанная. Ведь я уже полностью сложила в голове картину вселенского заговора, организованного человеком, за которым была замужем и которого любила больше всех на свете — кроме Лайлы, конечно; да и Лайла оказалась у меня на первом месте только потому, что она была наполовину Ником!

Ты, подруга, окончательно сходишь с ума…

— Слушай, я иду за тобой. — Голос у Ника был суровый, но не взбешенный — в нем слышались раздражение и обида. — Кому-то надо было заплатить за эти чертовы коктейли. Можешь подождать?

А если это не Ник, то тогда…

— Нет! — рявкнула я, задыхаясь от той скорости, которую сама выбрала. — Мне срочно нужно домой!

Опустив телефон, я побежала. Мне надо туда попасть. И увидеть то, что меня там ждет, что бы это ни было, принять любое наказание, которое придумает для меня Винни.

После всех этих лет, когда она себя сдерживала…

На бегу я вновь почувствовала вибрацию телефона — сообщение с неизвестного номера:

«Наслаждайся своим выходом в свет @hautemargot».

Она знает, что меня нет дома. Знает, что Лайла без меня. Это может быть только Винни.

Резко остановившись, я посмотрела в оба конца улицы — но ничего не увидела, да и не ожидала увидеть — и сделала последний рывок.

15

Винни

Виртуальные действия людей не имеют никакого отношения к их поведению в реальной жизни; я имею в виду то, что они говорят в Сети, когда не видят выражения лиц тех, кому предназначены слова.

16

Марго

Когда я повернула на нашу подъездную дорожку, было уже совсем темно, а ветер шумел меж ветвей больших старых деревьев, росших вдоль нее. И только подойдя к кирпичной стене, я заметила, что ворота распахнуты настежь, а их половинки покачиваются на ветру.

Неужто забыла запереть?

Я чуть не проскочила мимо — мимо простой черепаховой заколки на ступеньке крыльца.

И сразу же представила себе, как она входит в каштановые волосы. Я почувствовала ее холод у себя между пальцами, когда я превращала свой хвостик в пучок. Вспомнила, как сжимала ее зубами, тренируя французское произношение. Я использовала подобные заколки бессчетное количество раз, но мне была известна только одна девушка с непокорной шевелюрой, которой они были необходимы.

Такие заколки вышли из моды вместе с мохером и голубыми тенями для век, став, как и они, уделом грымз и синих чулков.

И Винни…

Она была здесь.

Стыдно признаться, но на какое-то мгновение я почувствовала облегчение. Облегчение от того, что Ник ошибся и все это мне не просто почудилось. Все, что не давало мне покоя вот уже многие месяцы — постоянные страхи и не исчезающее ощущение опасности, — казалось несерьезным всем, за исключением меня самой. Вообще эмоции только что родивших мамочек кажутся людям несерьезными. А я все еще одна из них, измученная и подверженная неконтролируемым перепадам настроения.

Только в моем случае все это не так. Я оказалась права.

Я наклонилась, чтобы поднять заколку и, выпрямляясь, чуть не вздрогнула, когда ворота с шумом захлопнулись за спиной.

Наконец-то Винни пришла за мной. И за моей малышкой.

17

Винни

Горе делает тебя сумасшедшей. Постоянное давление неослабевающего страдания, по каплям сочащаяся боль — все это похоже на какую-то рекламную мелодию из ящика, от которой никак не можешь избавиться. Вы только представьте себе, что всю оставшуюся жизнь в вашей голове будет звучать одна и та же мелодия.

18

Марго

Винни была здесь. А где же Мэгги?

Меня охватила дрожь, когда я ворвалась в пустой холл. Светильники в виде белых шаров освещали гостиную, включены были и деревянные торшеры. На экране телевизора мелькали какие-то кадры — женщина из рекламы шампуня намыливала голову, — но звук был приглушен.

С бьющимся сердцем я бесшумно пересекла безлюдную комнату и заглянула на кухню в конце коридора — пустую и темную. Во французских дверях, выходящих в сад, отразилась я сама, вперившаяся в свое собственное отражение.

— Мэгги?

Нет ответа.

Я помолчала, восстанавливая дыхание, прежде чем позвать:

— Винни?

И опять тишина.

Может, Ник все-таки прав? Неужели я схожу с ума?

Потом я услышала сопение. Писк и плач. Знакомые звуки просыпающейся дочери. Но они звучали совсем рядом, а не в ее спальне. Прямо на лестничной площадке второго этажа.

Из теней наверху неожиданно появилась какая-то фигура.

Пожалуйста, только не это!

Я уже знала, что произойдет в следующий момент. Кто бы сомневался. Ведь я переживала это вновь и вновь вот уже двадцать лет…

19

Винни

От перспективы провести вечер в доме Марго неожиданно прекратился постоянный шум у меня в голове — впервые со смерти Джека.

20

Марго

Винни стояла за перилами, так же как когда-то, давным-давно, надо мной стояла Хелен.

— Лайла… — Я неожиданно разучилась говорить.

Глаза, смотрящие мне прямо в душу…

— Марго, — голос Винни был хриплым и встревоженным. Когда она сделала шаг вперед, я увидела, что одна ее рука поднята, как будто она запрещала мне подойти ближе. Пальцы этой руки, вытянутые в мою сторону, дрожали. А на согнутом локте второй руки я рассмотрела очертания маленького свертка, который — я знала это так же хорошо, как знаю свое собственное лицо, — был мягким, теплым и живым.

Раньше, в школе, когда полиция и учителя задавали нам бесконечные вопросы, мне уже доводилось видеть на лице Винни это выражение решительной непреклонности.

Ее крик при падении… Звук упавшего тела…

Казалось, лестничная площадка расположена так же высоко, как и тот балкон в далеком прошлом. Даже если б я бросилась вперед, не было никакой гарантии, что я успела бы поймать Лайлу, в случае если женщина, бывшая когда-то моей ближайшей подругой, уронила бы ее через перила.

Я сделала шаг по направлению к первой ступеньке.

— Девочка моя…

— Нет, Марго, — сказала Винни. Глаза ее блуждали, не в состоянии сфокусироваться на мне. — Она не твоя. — Этот поворот головы, эта дикость во взгляде — казалось, что Винни вся вибрирует от охвативших ее эмоций. От ярости…

Я знала, насколько она на меня зла. Знала, что она никогда не простит мне этого здорового, красивого ребенка. Живого — в то время как своего она потеряла. И осторожно сделала еще один шаг вперед.

— Нет! — Я вскинула руки, дрожащая и испуганная, с одной только целью — успокоить ее, убедиться, что с моей дочерью все в порядке. Мне хотелось прижать Лайлу к груди, утешить ее, коснуться губами ее переносицы, ощутить носом мягкость ее щек, насладиться вкусом ямки у основания шеи.

— Ты этого не хочешь. — Мне стало жутковато от того, что голос Винни смягчился. — И нам этого не нужно. Нам было хорошо друг с другом. И нам не нужен никто третий.

В полумраке холла я, не отрываясь, смотрела на нее, как в свое время в лучах солнечного света я фальшиво улыбалась Хелен.

Взгляд… Крик…

То, что я сделала с Хелен, показалось мне, на одно очень короткое мгновение, правильным. И сразу же я почувствовала сожаление, а потом на меня нахлынула паника, когда я увидела, как новенькая взялась руками за трухлявые, прогнившие перила. И это тоже продолжалось всего мгновение — правда, оно показалось мне длиннее жизни. А потом мое сердце вновь забилось, но я стала другой.

Той, которая сделала это.

Это была не моя вина.

После отъезда полиции я решила, что теперь все опять будет нормально. Своим подростковым умом я не понимала, что если склеить разбитую вазу, то линии, по которым она была склеена, всегда будут заметны, всегда будут представлять опасность для восстановленной вещи. Ведь я хотела, чтобы Винни в моей компании было бы так же комфортно, как и раньше, до Хелен. А вместо этого я нашла в ней сожаление сквозь плотно сжатые губы и мученическое смирение. Долг… Она терпела меня, потому что чувствовала себя виноватой в том, что произошло. Она терпела меня, потому что солгала, чтобы меня выгородить. А я старалась угодить ей, потому что боялась.

— Ты что здесь делаешь, Винни? — Мой голос показался мне самой высоким, неестественным и пронзительным, а ведь я старалась, чтобы он прозвучал как обычно. И даже равнодушно.

Как голос Хелен…

— Мы должны наконец покончить с этим, — продолжила Винни. — Мы слишком долго позволяли этому медленно разрушать нас.

— Я от тебя ничего не слышу вот уже много месяцев, — вскипела я. — Ты меня игнорируешь. Прислала мне всю эту ерунду… — И сделала еще один шаг, протянув руки к дочери и мысленно заклиная Винни вернуть ее мне.

— Стоп! — прервала она меня слегка придушенным голосом. — Ни шагу дальше!

— Я знаю, что в Твиттере была ты… Все эти угрозы…

Ее дикий взгляд и неестественная бледность говорили о том, что кажущееся спокойствие дается ей нелегко.

— Прошу, Марго. Мне так жаль, — произнесла Винни. В ее голосе было много патетики, но я, тем не менее, почувствовала ужас.

Ужас от того, что она могла сделать.

— Не меня тебе следует бояться, — осторожно сказала Винни.

И я увидела, что она тоже испугана.

А потом заметила какое-то движение, и в полумраке за спиной у Винни возникла еще одна фигура.

— Дай помогу, Вин, — раздался голос из темноты. — Больше не нужно страдать.

21

Мэгги

Услышав звонок в дверь, Мэгги встала так резко, что миска с арахисом перевернулась, и орешки рассыпались повсюду — они раскатились по полу и попали во множество укромных уголков в диване.

— Приветик, — сказала она, распахивая входную дверь. — Ты как раз вовремя, чтобы спасти меня от падения в бездну Инстаграма.

Но это была не Винни. И не Марго. И не Ник. Вместо них на крыльце стоял нервно улыбающийся темноволосый мужчина.

Так, кажется, в семидесятые начинались порнофильмы: ошибочный адрес и изнывающая от одиночества домохозяйка? Или порно, или фильм ужасов, подумала Мэгги — и сразу же мысленно отругала себя за свое слишком живое воображение.

Мужчина кивнул и потер руки, как будто хотел согреться, а потом засунул их в карманы застегнутой на молнию черной толстовки. Кроме толстовки, на нем были темно-синие тренировочные штаны. Судя по щетине, он не брился вот уже несколько дней.

— А вы кто?..

22

Марго

— Дай помогу, Вин, — вновь произнес тот же голос.

Это Чарльз. Старина Чарльз.

Слава богу!

— Я пришел тебе помочь, — пояснил Чарльз жене. — Чтобы все наладилось.

Услышав голос Чарльза, я почувствовала облегчение. Он знает, как успокоить Винни, как ее остановить. Как забрать у нее мою крохотную, невинную дочурку. Чарльз всегда был очень спокойным и доброжелательным. Я увидела, как поза Винни изменилась, будто слова мужа подорвали ее решимость. Ужас, охвативший меня, стал постепенно слабеть.

Мои пальцы сводило от желания обнять мою крошку, чье хныканье доносилось до меня сверху.

— Ты не прав, Чарли, — Винни печально покачала головой. — Из этого ничего не получится.

В тот момент, когда она повернулась корпусом к своему мужу, серебряный свет луны упал на ее руки сквозь окно на площадке. И в руках у нее я увидела плюшевого медвежонка, одного из тех, что подарили Лайле на день ее рождения.

Лайлы у нее в руках не было.

23

Мэгги

— Привет, — протяжно произнес мужчина. — Я друг Ника. Зашел кое-что забрать.

Он улыбнулся — улыбка получилась слегка сумеречной, — и Мэгги подумала: уж не пьян ли он? Уже приходилось встречать подобных модно прикинутых типов.

Улыбнувшись в ответ, Мэгги освободила проход.

— Ясно! А что именно? Ник для вас что-то оставил?

Пока Мэгги оглядывалась в поисках чего-нибудь хоть отдаленно напоминающего передачу, мужчина вошел и закрыл за собой дверь.

— Ник делал для меня кое-какую графику, — пояснил он. — Я хочу забрать свои фотографии. Они были в конверте. Вы не возражаете, если я…

Мужчина вытащил одну руку из кармана толстовки и махнул ею в сторону лестницы. Вопрос он так и не закончил.

Папки…

— Нет, конечно, — ответила Мэгги. — Я их видела. Сейчас принесу.

Но друг Ника был уже возле первой ступеньки лестницы.

— Я сам — мне надо проверить, все ли они там…

Мэгги заколебалась: отказать ему было бы невежливо, а с другой стороны, нельзя позволять ему копаться в вещах хозяев.

Но она постаралась отбросить эту мысль, потому что сама занималась тем же самым всего какой-нибудь час назад.

Мужчина уже успел подняться на первые несколько ступенек, прежде чем она придумала достойный ответ. Он быстро преодолел оставшиеся, и его спина исчезла из виду, когда он завернул за угол, направляясь к кабинету.

Мэгги не могла не подумать, что все это выглядит несколько странно. Она прислушалась к происходившему наверху, но ничего не услышала. Он провел там всего какие-то тридцать секунд.

Прошло еще секунд тридцать, и ей в голову пришла мысль — как раз в тот момент, когда небольшой монитор на столе мигнул своим крупнозернистым изображением, среагировав на движение в комнате Лайлы.

Марго просила никому не открывать дверь. А еще никого не впускать внутрь.

На экране Мэгги увидела, как в колыбель просунулась рука.

Все это выглядело до нелепости мелодраматично, чтобы быть правдой — наверняка есть какое-то вполне логичное объяснение тому, почему мужчина оказался в комнате Лайлы, — но Мэгги бросилась вверх по ступенькам, даже не успев толком сообразить, что она делает. Оказавшись в дверях детской, она увидела темную тень, склонившуюся над кроваткой.

Когда Мэгги заговорила, то заговорила шепотом, похожим на крик, а первая мысль, которая пришла ей в голову — так по-британски! — была: «А не слишком ли я груба?»

— Осторожно, не разбудите ее! Вы нашли все, что искали?

Прошептав это, она услышала, как мужчина что-то мурлычет в колыбель. Сначала Мэгги подумала, что это не известная ей колыбельная.

— Детка, детка, — негромко напевал мужчина. Мэгги задержала дыхание и задумалась, что ей делать дальше.

— Винни будет так любить тебя, — приговаривал незнакомец.

Винни? А при чем здесь она? Голова Мэгги пошла кругом, пока она одновременно пыталась проследить за Лайлой и за тенью этого человека — кем бы он ни был, — и при этом не побеспокоить ни девочку, ни нежданного пришельца.

Этот мужчина, этот приятель Ника… Если он знает Винни, тогда Винни, скорее всего, знает Марго.

А почему Винни не удосужилась сказать об этом ей, когда она рассказывала о своей работе на месте Марго в «От»? Когда она дала Винни адрес того места, где будет сидеть с ребенком? Ведь Винни должна была немедленно узнать его, если они с Марго знакомы…

И где сама Винни? Почему она до сих пор не по-явилась?

Пока колесики со скрипом вращались у нее в голове, Мэгги пришла в голову мысль, которая заставила ее забыть обо всем на свете: «А вдруг это… Чарльз?»

Мужчина выпрямился, и Мэгги с облегчением увидела, что он оставил Лайлу в кроватке. Все эти вопросы она задаст ему внизу.

«Вообще-то он немного странный», — решила про себя Мэгги.

Это, наверное, то самое, о чем Винни говорила в пабе, — что смерть сына повлияла на Чарльза еще больше, чем на нее саму. Мэгги почувствовала приступ жалости к осиротевшему отцу.

Чарльз повернулся, посмотрел на нее, и, казалось, решил выйти из детской. Он что, приглашает ее пройти вслед за ним? Мэгги с готовностью кивнула в сторону лестничной площадки, где свет, лившийся снизу, освещал ступеньки.

Но, не выходя за порог детской, Чарльз поднес руку к ее лицу, схватил за подбородок и сноровисто ударил головой о серую гипсовую стену за спиной — сначала один раз, а потом второй, — так просто, как будто разбивал яйцо о край сковородки.

24

Марго

У меня перехватило горло, когда я увидела свою малышку у него на руках. А лунный свет, осветивший ее сморщенное и ничего не понимающее личико, осветил и лицо Чарльза. И я поняла, что происходит что-то ужасное.

Глаза у него были красными и опухшими, а щеки, обычно гладко выбритые, покрывала многодневная щетина.

— Посмотри, что у меня есть для тебя, Вин, — произнес Чарльз высоким голосом, в котором ясно слышались слезы. Слова были невразумительными, как будто во рту у него перекатывались камешки.

— А она хорошенькая, правда? — Голос Винни звучал легко и весело. — Милый, дай мне ее на руки, чтобы я могла прижать ее к себе…

— Это для тебя, — повторил Чарльз. — Чтобы все у нас было хорошо.

Когда он сделал шаг в сторону жены и протянул к ней руки, я увидела свою драгоценную детку, извивающуюся в чужих руках и не понимающую, что, черт побери, она делает вне своей кроватки. Глазами дочка искала меня.

— Чарльз… — Винни медленно шагнула ему навстречу. Он посмотрел на нее так, как будто пытался вспомнить, зачем он здесь.

Винни замерла. Я услышала, как она осторожно набрала воздух в легкие.

— Со мной все в порядке, Чарльз. Мне уже лучше. Иди сюда, дорогой. Давай вернем Лайлу мамочке.

Чарльз не шевельнулся — темная фигура на фоне еще более темной лестничной площадки.

— Просто хочу, чтобы ты опять была счастлива, Вин. Я просто… просто…

— Я все знаю, — Винни говорила мягко, но твердо. — И мы обязательно будем счастливы, дорогой. Лайла — не наш ребенок, Чарли. Она — дочь Марго. И сейчас ты должен ее вернуть. — С этими словами она протянула к нему руки.

Я хорошо знала этот тон. Мягкий и доброжелательный. Таким тоном она лгала, когда хотела меня защитить. Именно от этого тона я приходила в ужас все эти годы, боясь, что рано или поздно она меня сдаст. Теперь же мне слышалось в нем спасение и Лайлы, и мое собственное — а может, даже спасение самой Винни, — хотя присутствовали и стальные нотки беспокойства, которые она не могла спрятать от меня. Я знала ее слишком хорошо.

За все эти месяцы, проведенные с Лайлой, я поняла, что в уходе за новорожденным требовалось не меньше первобытной интуиции, чем знаний в области медицины или педагогики. И когда Лайла была расстроена и требовала чего-то непонятного, я просто прислушивалась к голосу крови. Этот же голос теперь подсказывал мне внимательно слушать Винни.

С того места, где я стояла, словно вросшая в пол, со сведенными судорогой мускулами, чтобы вдруг не закричать и не броситься на него, мне было видно опустошенное лицо Чарльза. Теперь он всхлипывал. Всегда элегантный, ухоженный Чарльз, со своей престижной работой дизайнера роскошных квартир, сейчас ничем не напоминал себя прежнего, а больше походил в моих глазах на только что родившую первенца мамочку, перепачканную, неухоженную и со слезами, катящимися по щекам.

В самом начале я была такой же. Все время боялась выпустить из рук этот божественный, неожиданный подарок, эту только что родившуюся девочку, которая вдруг наполнила мою жизнь содержанием, хотя я и раньше не замечала, что мне чего-то в ней не хватает. Тогда же у меня появилось ощущение, что если я предам ее хоть в чем-то, то лишусь всего на свете.

Появление ребенка меняет тебя, ты уже никогда не будешь прежней.

Я хорошо помню эти мнения, о которых никого не спрашивала, но которые с мрачным видом высказывались на протяжении всего срока моей беременности.

Было ли мне его жалко? Нет. Не сейчас, когда у него в руках мой ребенок.

Винни сделала еще один шаг в его направлении — и в этот самый момент за спиной распахнулась дверь, и в холл влетел Ник.

— Марго, какого черта… — начал было он, но тут увидел Чарльза. — Минутку, приятель. Ты что с ней делаешь?

Заткнись, заткнись, заткнись, Ник…

Услышав мужской голос, Чарльз дернул головой, и отчаяние на его лице сменилось гневом. И всю ту ненависть, все то неприятие, всю ту ревность, которые, как я считала, волнами насылала на меня в течение всего моего декретного отпуска Винни, теперь я увидела на лице ее мужа. И раз и навсегда поняла, кто присылал мне эти мерзкие сообщения. И кто оставил пленку на моем крыльце.

— Приятель, — сказал, как плюнул, Чарльз. — А ведь ты, твою мать, так ничего и не понял. Ведь тебя же здесь почти не было. Ты же провел с ней самый минимум. Жалкие три недели. А потом вернулся на работу. Ты ведь ее совсем не знаешь, так?

Если б он не держал в руках мою дочь, я, наверно, зааплодировала бы. Ник выглядел так, как будто ему заехали по физиономии, — и я тоже будто получила по лицу. До сего момента я даже не представляла себе, насколько Ник возмущал меня все это время.

— Чарльз… — Винни вновь заговорила хорошо знакомым мне низким голосом, которым пользовалась, когда хотела вывести меня из панического состояния. — Чарли, дорогой, давай пойдем домой, ладно?

Он придвинулся ближе к верхней ступеньке лестницы в том месте, откуда через перила открывался вид на холл на первом этаже. Я заметила, что Винни тоже сделала несколько шагов в его сторону.

— Ты только посмотри на нее! — всхлипнул Чарльз. — Только представь себе, через что ей пришлось пройти!

Он указал рукой на Винни; при этом вторая его рука, на которой он держал Лайлу, совершила круг над ограждением и даже вышла далеко за него. От этого мой желудок вдруг оказался у меня в горле, и я издала короткий гортанный крик. Взгляд Чарльза вновь сконцентрировался на мне.

— А ты!.. После всего того, что ты натворила! Ты, твою мать, ничем этого не заслужила! Ни ты, ни твой муж! Вы не заслужили ее!

И он вытянул малышку — мою доченьку, мою драгоценную девочку — высоко над перилами. Она оказалась как раз у нас над головами. Лайла была безмятежным ребенком, доверчивым и непуганым — бывало, Ник и я по несколько раз в день благодарили ее за выдержку. Но сейчас, когда ее поднял в воздух некто, кого она совсем не знала, моя детка наконец поняла, что что-то здесь не так. И начала, плача, извиваться в руках Чарльза.

Только не снова… Только не Лайла. Прошу тебя, Господи. Все что угодно, но только не это…

25

Винни

Я как раз вернулась домой, проведя несколько часов в своем тайном прибежище, где наблюдала за тем, как офисные клерки заканчивали рабочую неделю, пьяные уже от одного предвкушения всех тех пинт пива, которые они собирались опрокинуть, и бокалов кислого вина, которые собирались пропустить еще до того, как доберутся до полированных стоек во всегдашних местах водопоя, носящих псевдодиккенсовские названия и расположенных здесь на каждом углу.

И тут я поняла, что больше не могу ходить к дому Марго, как не могу сдать старинную подругу в полицию. Я была совершенно измучена и ненавидела себя за это.

Нам, Чарльзу и мне, необходимо было что-то решать с нашим будущим. Мы переедем из дома, куда Джек так никогда и не приехал из родильного отделения и где детская, закрытая и запечатанная, как место преступления, ничуть не изменилась с того самого дня, когда меня увезли рожать. Мы обязательно переедем. В конце концов, это же сработало в случае с Хелен, хотя сломанные кости заживают быстрее, чем разбитые сердца.

Добравшись до дома, я нашла Чарльза рыдающим перед компьютером в кабинете — голова его лежала на грубой древесине старого стола из полицейского участка, который мы разыскали на блошином рынке, когда стали жить вместе лет десять назад. Его слезы, попадавшие на столешницу, покрыли ее солеными пятнами разных цветов и размеров.

Спрашивать, что случилось, не было смысла. Как он точно знал, о чем я думаю, раскачиваясь, молчаливая и бледная, в своем кресле-качалке, тупо уставившись взглядом в стену, так и я видела, что на него вновь накатило. Иногда это случается внезапно, словно ты опять возвращаешься в прошлое, словно не провела почти год, стараясь примириться с ним.

Хотя мне хотелось спросить его: «Почему?». Почему он так много времени проводит перед экраном, наезжая на людей, которых даже не знает и никогда не встречал. Это что, доставляет ему удовольствие? И сам факт того, что Марго испугана, делает его жизнь легче и приятнее?

Сквозь слезы Чарльз признал, что это не так. Что все это заставляет его ненавидеть себя еще больше.

Мне было противно видеть его.

После всего того, что случилось, я практически силой заставила себя смотреть на окружающий мир с конструктивной точки зрения: начать жизнь сначала, восстановить здоровье и разобраться с тараканами в голове. Он же закрылся от всех, даже от меня, и спрятался за этим экраном, чтобы сеять в Сети свое горе. Чтобы заставить людей, не имеющих к нему никакого отношения, почувствовать себя чуть хуже, будто он упаковывал частицы своей боли в капли желчи и раздавал порциями другим людям, как кусочки свадебного торта. И делать это он собирался до того самого момента, пока боль окончательно не утихнет.

Возможно, нечто похожее я пыталась сделать с Марго.

Я сразу и не заметила, что ее имя было среди тех, кого Чарльз избрал своими жертвами, окунув в цифровое дерьмо, а когда заметила, то заставила его сказать мне свой пароль и отправила в постель, скормив пару таблеток транквилизатора, который нам с ним выписали. Еще одна мелочь, упакованная в дорожную сумку и положенная рядом с крохотными комбинезончиками, а также брошюрами похоронных бюро, с которыми я вовсе не планировала появиться в доме после рождения моего первенца.

— Почему эта гребаная Марго должна быть, мать ее, так счастлива? — вопил Чарльз, пока я его не успокоила. — Почему у нее все получилось? Да чем она это заслужила? Ведь это же вполне могло случиться и с ней!

Даже мое горе не заставило меня так думать — хотя, конечно, сама мысль посещала, и не один раз. Но я и своему самому страшному врагу не пожелала бы пережить то, что пережили мы, — не говоря уже о моей вроде как лучшей подруге.

Я почитала комментарии, которые Чарльз написал ей в Твиттере. Это были всякие мелочи — насчет ее веса, внешнего вида, того, как успешно Мэгги справляется с ее работой в журнале; не могу не признать, что выбирал он самые болевые точки. Издевки били точно в цель.

Я была потрясена тем, что в горе у Чарльза вдруг появилось достаточно воображения, чтобы превратиться в подобие жестокой девочки-подростка, и задумалась, а не потому ли подростки так жестоко относятся друг к другу, что они постоянно находятся в состоянии траура — по поводу своего детства, своей невинности, безопасности своего нежного возраста?

Мне было интересно, считает ли Марго, что автор этих комментов — я; вспоминает ли она мои рыжие волосы, видя на экране дурацкие солнечные очки-переростки HelenKnows? Я догадывалась, что это вполне может так и быть. Представляла себе, как она по-отечески качает головой и говорит окружающим: «Винни пришлось так много пережить», как будто это все объясняет. В такие минуты я злилась на себя: куда катится моя жизнь?

Я должна была извиниться перед Марго за все то, что натворил Чарльз, и за то, как я сама вела себя с ней. А потом мы сможем расстаться навсегда, и наша дружба постепенно увянет — останется лишь поднимать тосты во время встреч выпускников, да в те редкие рождественские праздники, когда мы обе вдруг окажемся на севере Англии. А когда у нас родятся дети, мы коротко поздравим друг друга с этим событием в Фейсбуке и будем продолжать жить каждая своей жизнью.

И тот факт, что Хелен удалось на целых двадцать лет продлить дружбу, которую она мечтала разрушить как можно скорее, показался мне уже из области черного юмора.

Одну за другой я закрывала страницы на компьютере Чарльза, вздрагивая каждый раз, когда замечала бессмысленную жестокость его слов. Они коробили непреходящую память о моем маленьком мальчике — память, на которую ничуть не повлияло происходящее во внешнем мире: она осталась все такой же чистой и незапятнанной, какой и была в самом начале.

Пролистывая мужнины твиты и глядя на них слегка отстраненным взглядом, чтобы окончательно не погрузиться в яд и ненависть, которые самый близкий мне человек изливал на окружающих, я заметила, что все это началось задолго до смерти Джека. Какие-то глупые уколы, которые он наносил интересующимся новостями женщинам, какие-то стычки с мужчинами, проголосовавшими не так, как он. Я и не подозревала о той скрытой за экраном, полной горечи жизни, которую он вел.

Позже я подумаю, как обсудить все это с ним. Но не сейчас. Всему свое время.

Я стала рыться в центральном ящике стола в поисках той вещи, которую собиралась утром захватить с собой к Марго, — ключи, которые она дала мне, когда они поселились по соседству. Тогда Марго сказала, что дает их на всякий пожарный случай. Как будто вся наша дружба не держалась вот на таком пожарном случае. Как будто он не притягивал нас друг к другу вот уже много лет.

Я могла бы отослать эти ключи вместе с подарками, которые вернула ей. Но я не сделала этого. И мне не хотелось задавать себе вопрос: «Почему?»

Бросив их на керамическую тарелку, стоявшую на столике возле входной двери, я с силой потерла лицо. Мне казалось, что виски у меня раздулись, а голова похожа на перегретый радиатор, который пора опорожнить. Сейчас приму душ и переоденусь во что-нибудь удобное. А потом сяду перед ящиком, и пусть он промывает мне мозги, как в любой другой пятничный вечер промывает мозги любой другой женщине лет тридцати, у которой в спальне спит ребенок, а не муж, напичканный таблетками ради его же безопасности.

Мы ведь так много значили друг для друга — что же произошло? Конечно, в каком-то смысле случай с Хелен вынес мне мозг, но на самом деле это, наверное, произошло в том затрапезном клубе, когда я была больше всего нужна Марго. Я понимала, что никогда не прощу себе случившегося там, но, что гораздо важнее, никогда не прощу ее за произошедшее. Хотя в этом вряд ли была ее вина. Если б мы с Хелен не оставили ее тогда на улице, если б мы все вместе вернулись домой и отложили попытку повеселиться на какой-нибудь другой день, если б действительно сидели дома и смотрели кино, как и обещали родителям — что тогда получилось бы из тех трех девочек?

Мысленно я добавила еще одно извинение к тому длинному списку, который собиралась высказать Марго утром. Он уже очень давно ждал своего часа и был совершенно необходим, если я собиралась двигаться дальше — мне было жаль, что тогда я оставила ее в одиночестве и не смогла защитить. Мне было жаль, что у нее создалось впечатление: в том, что мы ничего не сказали Хелен, была только ее вина — этакий грех бездействия.

Я ведь тоже промолчала — тогда, много лет назад…

Выключив воду, я протянула руку к полотенцу на вешалке. И услышала, как внизу раздался какой-то лязгающий звук. Сначала я вздрогнула от неожиданности, а потом вспомнила, что это, должно быть, громыхает стиральная машина, загруженная тем, что я тогда воспринимала как маскарадный костюм Чарльза, — тренировочными штанами и толстовкой, которые он обычно надевал перед тем, как уединиться в кабинете.

Все эти месяцы, пока муж отошел от практики, я думала, что он изучает архитектурные журналы, и с симпатией вспоминала, какие отличные рубашки и брюки Чарльз надевал раньше, даже работая из дома. Он всегда был привередлив. Я обожала ту тщательность, с которой он в начале наших отношений относился к своему внешнему виду — будучи сама по натуре девушкой неряшливой, я всегда думала о нем как о человеке, способном превратить меня во что-то более-менее презентабельное.

Я была настолько занята своей потерей, занята тем, что оказалась матерью без ребенка, что не заметила, как Чарльз тоже изменился. И сейчас радовалась, что он спит, восстанавливаясь во сне. Отныне буду стараться сделать как можно лучше для нас обоих, буду обращать внимание на то, что происходит у меня под носом, вместо того, чтобы бродить среди теней прошлого, на которое я уже никак не могу повлиять.

Я вытерла тело и намазалась увлажняющим кремом. На те места, где бился пульс, нанесла лавандовое масло, чтобы понизить уровень нервозности и улучшить сон. Затем натянула чистые пижамные штаны, как обычно, заколола волосы, надела футболку и вошла в спальню, чтобы взять халат в изножье нашей с Чарльзом кровати. Мимо его неподвижного тела я намеревалась пройти как можно тише.

Но этого не потребовалось. Одеяло было отброшено в сторону, а на матрасе остался только отпечаток тела.

Я вновь вышла на лестничную площадку.

— Чарльз? — позвала я и услышала в ответ полное молчание. Даже стиральная машина прекратила работать. И только спустившись до половины лестницы, я поняла, что белье, которое я загрузила в нее утром, должно было бы давно постираться. Так что звук, который я слышала в ванной, был звуком закрываемой входной двери.

Сначала я не задумалась, куда он мог отправиться — меня скорее интересовало, каким образом это ему удалось. Мне стало нехорошо от того, что Чарльз может отправиться бог знает куда в том ступоре, в котором он должен находиться после дозы лекарства, которую я ему дала. Но хуже всего мне стало, когда я подумала, что он в таком состоянии может взять машину. Если он попадет в аварию… Этого мое измученное сердце и огрубевшая от слез кожа лица уже не выдержат.

Я бросилась к придверной тарелке и с облегчением увидела, что электронный ключ от нашего убитого хетч-бэка все еще на месте. Но ведь рядом лежали ключи от дома Марго — с соответствующей, написанной от руки, меткой, перевязанные непонятной синей лентой от какой-то дизайнерской сумки. Все внутри меня похолодело.

Теперь я знала, куда направляется Чарльз. И мне вовсе не хотелось думать о его мотивах.

26

Марго

Я замерла на месте, окаменевшая, как в одном из своих снов, а детка у меня над головой с каждым мгновением становилась все ближе и ближе к падению с высоты. Мои глаза не отрывались от Чарльза, как в свое время не отрывались они от стоявшей на балконе Хелен.

Умоляю.

А потом — в темноте за спиной Чарльза — началось какое-то движение, и он, нетвердо стоявший на ногах с вытянутыми вперед руками, качнулся в сторону, когда что-то врезалось в него. В тусклом свете на лестничной площадке я заметила светлые волосы и невысокую фигуру, появившуюся со стороны детской.

Мэгги.

Закачавшись от удара, Чарльз стал разжимать пальцы, которыми держал Лайлу — так люди бросают грязное белье в стиральную машину. На моих глазах Винни преодолела последние несколько футов, разделявшие их.

Я вспомнила о другой девочке в объятиях мужчины, которая не могла сказать, что с ней происходит. Это было целую вечность назад, и ту девочку Винни тоже спасла.

Никогда не любила размышлять о том, что могло случиться, если б она тогда не ворвалась в тот кабинет. Старая подруга была девочкой смелой, в груди у нее билось благородное сердце. А сейчас я заметила, насколько она похудела, насколько горе изменило ее, — и сердце заныло, хотя сейчас я всеми своими помыслами была с Лайлой. Но в моем сердце всегда будет место и для Винни.

Ребенок — мой ребенок — несколько мгновений находился в воздухе, прежде чем грохнуться на руки подруги. На те самые сильные и надежные руки, которые, несмотря ни на что, бессчетное количество раз обнимали меня долгие годы.

И я вспомнила, как мы давным-давно жили с Винни. Это было еще до Хелен, до смерти Джека. Как здорово мы подходили друг другу, как радостно проводили дни вместе, как верны были друг другу…

Винни пришла, чтобы помочь Лайле, а не причинить ей зло. Она уговаривала Чарльза, как когда-то уговаривала меня…

Теперь все внимание Винни было сконцентрировано на крохотном личике, смотрящем прямо на нее. Она изу-чала черты лица, которые — теперь я была в этом уверена — за грядущие годы узнает не хуже моих.

Размахивая руками во все стороны, Чарльз пытался восстановить равновесие. Я поняла, почему его голос показался мне таким странным. Он был под воздействием каких-то препаратов. Что бы это ни было, его чувства притупились и реакции замедлились, а это, в свою очередь, нарушило чувство равновесия.

Я увидела, что все эти дерганья руками и попытки выпрямиться — предвестники падения. Но упал не Чарльз. С глухим звуком его рука ударила Мэгги, пытавшуюся оторваться от него после столкновения. Именно Мэгги покатилась по ступенькам вниз — с самого верха и до самого низа. Прямо мне в ноги.

Несколько раз, прежде чем замереть бесформенной грудой, она здорово ударилась, кубарем летя как раз туда, где на широких деревянных половицах стояли мы с Ником. В эти самые половицы она и врезалась лбом — с громким треском.

Пока я опускалась на колени рядом с ней, выкрикивая ее имя, у меня возникло знакомое ощущение, что я сверху смотрю на свое будущее, медленно утекающее между пальцами. Что смотрю на грядущие годы, которые теперь не будут похожи на те, что уже вроде бы стали формироваться, и пойдут теперь совсем по-другому.

Я так много времени проводила, пытаясь понять, чего же Мэгги у меня отобрала, что не заметила, как же много она дала мне взамен.

27

Винни

Крохотные пальчики сжали мой палец так же, как это когда-то сделал Джек. В полумраке площадки голубые глаза Лайлы смотрели прямо на меня. У Джека глаза были карие.

Я вновь потеряла его.

28

Мэгги

Она лежала на полу перед всеми, и возле ее головы расцветал чернильный цветок.

Совсем не так планировала она провести вечер пятницы. Вокруг стали выстраиваться туфли и ботинки, вместо тишины были разговоры. Ласковые слова, сказанные мягкими женскими голосами, — сила этих слов была в той спокойной уверенности, с которой их произносили.

Рядом находились две молодые женщины — у одной на руках младенец, а вторая опустилась на колени. Мэгги поняла, что не может повернуть голову и посмотреть в лицо Марго, а когда все-таки попыталась это сделать, мягкий, приятный голос, доносившийся откуда-то сверху, запретил ей шевелиться.

— Лайла… — с трудом выговорила она и почувствовала, как в горле лопнул пузырь.

— Она здесь, и с ней все в порядке, — успокоила ее Марго. Что-то перешло из темноты на свет, и Мэгги услышала рядом негромкий писк. — Мэгги, ты ведь… Теперь я навечно твоя…

Мэгги почувствовала накатывающую боль в ногах. Как звук взлетающего самолета, она грозила сделаться все сильнее и сильнее.

А потом Мэгги услышала, что кто-то плачет. Мужчина. Плачет от горя и непонимания.

— Мне так жаль, Мэгги… — Голос Ника прерывался, так же как и его дыхание.

— У нас нет на это времени, — тон Марго стал резче. — Уведи Чарльза на кухню и не выпускай оттуда.

— Сейчас подъедет «Скорая», — произнес кто-то — Винни — с дрожью в голосе. То было первое проявление чувств среди этих владеющих собой людей. И женщины возле Мэгги переглянулись.

Ни одна из них не задала вопрос, потому что ни одна не знала, как на него ответить.

А вот Мэгги знала. Она знала, что это значит — хотеть что-то, не принадлежащее тебе, настолько сильно, что сердце начинает болеть, а в глазах темнеет от зависти. Она знала, какой недоброй может быть жизнь, если тебе не с кем ее разделить.

А еще она знала — просто потому, что почти год жила чужой жизнью, — что существование состоит из тектонических плит, постоянно наезжающих друг на друга. Они перехлестываются и в радости, и порой в горе. И если ни одна не поддается, то они разрушаются — часто жутко и непоправимо, — и все это делает жизнь человека короче и уязвимей.

— Я упала, — прошептала Мэгги и закрыла глаза. Она могла видеть только цветные пятна. — Скажите, что я случайно упала…

29

Марго

Выйдя из душа и протянув руку за полотенцем, я почувствовала знакомую пульсацию в животе. Это напоминало несколько коротких ударов где-то глубоко внутри, и я вздрогнула.

Одежду я разложила на кровати. Черные брюки и синяя шелковая блузка, кожаные туфли на низком блочном каблуке и легкий серый бесформенный жакет — мрачноватый костюм для предстоящего тяжелого дня. Казалось, он говорил о своей хозяйке: «Она женщина серьезная. Слушайте ее. Верьте ей».

Я слышала, как Лайла завтракает внизу с Ником. В последние недели все у них шло по заранее заведенному порядку. Он делал яичницу-болтунью из одного яйца — одного-единственного! Мы смеялись над тем, насколько жалко это выглядит, хотя в реальности это было проявлением тех наших извращенных родительских чувств, которые вызывал в нас этот единственный желток. Одновременно Ник готовил себе свой дорогущий кофе в серебряной турке. А потом садился и с помощью пластмассовой ложки отправлял желтые комочки прямо дочери в рот, попивая эспрессо и рассказывая ей о том, что они будут делать в течение грядущего дня.

— Честно говоря, Лайла, сегодня у нас очень сложный день. — Казалось, я слышала, как он говорит это вымазанной желтком светловолосой головке, сидящей на высоком стульчике прямо перед ним. — Встречи в девять, в десять и даже в одиннадцать!

Улыбаясь, я вытерлась насухо и нанесла на тело увлажняющий крем — тот же самый, каким я пользовалась во время беременности.

Увлажняйте кожу, и у вас не будет растяжек.

Я ощущала покалывание кожи живота и знала, что оно будет становиться все сильнее и сильнее, как бы поднимаясь на поверхность откуда-то из самых глубин, двигаясь синхронно со стрелкой на напольных весах — невероятно медленно она все-таки возвращается туда, где была до рождения Лайлы. Небольшая округлость уже никуда не денется — осознание этого освободило меня от комплексов, хотя в этом нет ничего плохого. Ведь когда-то в ней кто-то жил. Сейчас помещение пусто, но, может, там появится и новый жилец…

И опять пульсация — сейчас округлость стала просто комком нервов.

«Нет», — подумала я, нанося тональный крем на лицо, придавая себе легкий оттенок загара и завершая все это нанесением туши и карандашной подводки на верхние веки. Косметики больше, чем раньше, но и времена изменились. Я сама изменилась. И иногда мне нужна была помощь — в этом тоже нет ничего плохого.

Может, это непонятное ощущение где-то в глубине больше похоже на приятное волнение?

— Ты нужна нам, Марго, — объявила Мофф, когда все узнала, и сердце мое слегка дрогнуло от мысли, что я могу понадобиться для чего-то, помимо смены подгузников, кормления и распевания колыбельных. Хотя все сразу нахлынуло, едва я вспомнила о причинах этой моей необходимости.

Мэгги!

Теперь я понимала, что она дала мне возможность расслабиться и превратиться в другую женщину — женщину-мать, — не нарушая при этом тех связей, которые были у этой женщины со мной прошлой. Она же обеспечила мне контакт с офисом. Большинство женщин на время декрета полностью исключают из производственной жизни — некоторые из них даже не знают тех, кто займет их место, — а мне оставили щелку, через которую я могла подсматривать, появись у меня такое желание.

А я, вместо того чтобы пользоваться ею по назначению, своим возбужденным дыханием настолько затуманила видимость, что в конце могла узреть только смутные искаженные домыслы собственного производства. Весь последний год я скрупулезно подсчитывала достижения Мэгги и сравнивала их с моими, не понимая, что мы обе выполняем одну и ту же работу. Я родила ребенка, поэтому и не должна была писать редакционную статью.

А тот факт, что мне все-таки удалось настучать ее в комнате на втором этаже всего через неделю после несчастья, говорит только о том, что прошлая я никуда не делась, а просто ждала, когда же мне установят нормальный дедлайн. Если б только мне хватило уверенности в себе, чтобы пораньше понять, что я могу и работать, и растить кроху, тогда, возможно, я с большим энтузиазмом занялась бы последним.

Хотя спасла жизнь Лайлы именно Мэгги. Мэгги и Винни. Две женщины, которых я больше всего боялась, о которых больше всего думала и которые причиняли мне больше всего боли в последние месяцы, в период пестования дитя. В этом как раз и заключается вся жестокость декретного отпуска — мозги начинают работать наиболее интенсивно именно тогда, когда тело расслабляется.

Поняв в тот вечер, что Лайле ничего не угрожает, я разрыдалась. Слезы текли по щекам, как капли дождя по стеклу, а когда я посмотрела на Винни, то увидела, как они сверкают и на ее щеках. Девочка, которую вовремя поймали, освободила двух женщин, намертво связанных в течение многих десятков лет. И мальчик, умерший, не успев родиться, будет жить в этой спасенной девочке.

А сейчас, стоя в ярких солнечных лучах, пробивающихся сквозь ставни, я отбросила эти мысли и еще раз взглянула на отражение в зеркале. В этой одежде я выглядела старше, чем обычно, — выглядела более опытной, доступной, домашней и менее напряженной. Возможно, потому, что главный кошмар нашей жизни исчез сразу же после того, как Мэгги дала нам разрешение солгать — ради Чарльза, но, главное, ради Винни. Мэгги все-таки успела это понять.

Как и многие другие вещи…

Когда подъехала «Скорая», мужчины и женщины в желтых жилетах немедленно стали выяснять, что же произошло.

— Она как раз спускалась по ступенькам, когда мы открыли входную дверь, — спокойно объяснила я и показала на свое пальто, которое не успела снять. — Дело в том, что мы с мужем не должны были вернуться так рано, но по дороге в паб встретили друзей и решили устроить вечеринку дома; думаю, она споткнулась от неожиданности…

Они осмотрели нас — Винни и меня, — а потом гостиную с разбросанными по полу орешками и большим бокалом, стоявшим на журнальном столике. Бокал был пуст.

Неужели похоже на то, что здесь была борьба? А была ли она вообще?

Закатив глаза, они обратились к Мэгги.

— Немного перебрали? — спросил один из них.

— Вроде того, — согласилась она и потеряла сознание.

Прежде чем увезти ее, они сказали нам, что у нее сломана нога — со стороны все выглядит довольно мрачно, но с гипсом все пройдет достаточно быстро. Плюс пара шишек на затылке и сотрясение мозга. Кровь, которая выглядела вполне зловеще на половицах, натекла из крохотной ранки на виске, появившейся в том самом месте, где голова соприкоснулась с краем ступеньки.

— А кто поедет с ней? — спросила женщина-парамедик.

— Я, — немедленно откликнулась я, оставив Винни с Чарльзом и Ником, державшим малышку на руках…

И с тех самых пор он так и не отпускает ее от себя. Спускаясь по лестнице, я особенно внимательно смотрела себе под ноги — у итальянских дизайнерских ботинок очень скользкие подошвы.

— Ну что, сегодня много дел? — спросила я, надевая куртку и проверяя, все ли взяла с собой. И вновь ощутила дрожь нетерпения.

— Как и всегда, — улыбаясь, ответил Ник. Когда он улыбался, его глаза щурились так же, как у Лайлы. — Сначала у нас ритмика, потом — встреча в парке, а после — важный деловой ланч в кафе возле пруда с уточками.

Ник предложил взять отпуск на работе сразу же, как только я вернулась из больницы. Я оставила Мэгги только тогда, когда в палате появился Тим, возбужденный и взволнованный. Он сразу же рассыпался в благодарностях всем нам за то, что мы оказались рядом.

Если б ты только знал…

Я надеялась, что Мэгги скажет ему всю правду. Потому что мне известно, как тяжело придерживаться выдуманной версии событий, когда думаешь о них постоянно. Теперь, после того, как поведала обо всем Нику, я думаю об этом все меньше и меньше. Кстати, он отнесся к этому без ожидаемого мной разочарования и осуждения, а только с пониманием. Муж взял мои руки в свои, поцеловал их и извинился за то, что не слышал меня, не помог.

А еще он был первым человеком, сказавшим мне, что я ни в чем не виновата.

И вот теперь я смотрю на них с Лайлой, которая наслаждается каждым новым днем — как наслаждаюсь им я. Эта чистая и одновременно сжимающая сердце радость скрашивает мне усталость и разочаровывающую монотонность часов, проведенных с маленьким ребенком. И я знаю, что сейчас мы с мужем понимаем друг друга лучше, чем когда бы то ни было прежде. Хотя иногда и раздражаем, и в этом тоже нет ничего страшного.

Последний раз я видела Винни в квартире Тима через шесть недель после случившегося. Мэгги тоже была там — согласно легенде, она нуждалась в периоде восстановления, но мы-то знали, что она переехала надол-го. Я отправилась к ним, когда у нас на пороге появился Тим — он собирался вместе с Ником смотреть футбол. Так что все выглядело в стиле «пост сдал, пост принял».

Винни открыла мне дверь в квартиру Тима и сжала меня в объятиях, а потом повела по холлу — полному велосипедов и редкого спортивного оборудования, которое так любят собирать мужчины, — в гостиную, где на диване лежала Мэгги. Загипсованная нога покоилась на куче подушек.

И здесь, в этой комнате, мы втроем пришли к соглашению. Или, если хотите, вчетвером — Лайла терпеливо сидела на ковре между нами, играя со своими кубиками, шариками и крохотными яйцами. А мы вспоминали, оценивали, примирялись и делились самым сокровенным. Мэгги шутила, что лучшее средство против переломов ног — это «разговорная терапия», и вместе с ее лечением восстанавливались отношения между нами. На этот раз не осталось никаких секретов и не возникло никаких шатких союзов. Мы обошлись без Хелен — она была изгнана из наших рядов.

Я не знала, что мне теперь ожидать от нашей дружбы с Винни. Хотя она никогда не будет такой, как раньше — и, наверное, это к лучшему.

— Хорошо провели время без меня? — поинтересовалась я, разглядывая лежащие передо мной открытые пакеты с чипсами, чайник с чаем, розетки для варенья и кадр из любимого сериала Мэгги, застывший на плоском экране телевизора — красы и гордости Тима.

— Честно сказать, мы все время ждали тебя, — ответила Мэгги. — Вино не забыла?

В ответ я подняла сумку и принесла три бокала из бара возле стены.

— Э-э-э, на этот раз без меня, — сказала Винни и покраснела.

Она рассказала, что все произошло накануне того вечера у меня в доме, но она об этом ничего не знала. Поэтому Винни и собрала нас сегодня после того, как побывала в клинике, где лежал Чарльз и где она поведала ему новости. Так что теперь ему есть ради чего выздоравливать.

А еще она сказала, что Чарльз стал гораздо спокойнее. То, что он согласился лечиться в Апворт-Парк, было непременным условием той договоренности, которая позволит ему избежать тюрьмы. В ту ночь перед рассветом соглашение было достигнуто не только между мной и Винни, но и между ней и Чарльзом. Винни тогда сказала, что ему необходима медицинская помощь, дабы восстановить их семью, и он, весь в слезах, согласился.

После новости Винни мы трое какое-то время молча смотрели друг на друга, а потом разразились девственно-чистыми и искренними слезами радости. Мы стали так хорошо понимать друг друга, что это было сродни телепатии.

После того как я разлила вино по двум бокалам, в комнате повисла уютная тишина. Две женщины, которые так много значили для меня в прошедшем году, останутся со мной и в будущем, хотя пока я не знала, на каких условиях. Мэгги наверняка будет моей коллегой, союзницей в офисе и человеком, на которого я всегда смогу положиться во всем, что касается юмора и поддержки. А Винни будет… новой мамочкой.

Когда я подумала о том, как появление Лайлы изменило меня, то поняла, что моя жизнь как бы разделилась на две — одна уже закончилась, а вторая как раз началась после этого рождения. Человек тот же, а вот история уже другая. Без сомнения, Винни придется пройти через нечто похожее — наша дружба уже успела так сильно измениться, что я была полна оптимизма относительно преображения подруги в самом начале ее биографии. Хотя сейчас мы обе были готовы подождать и посмотреть.

— Передай Мофф, что у меня появились реально интересные мысли относительно больничной одежды, о которой я хочу написать в своей следующей колонке, — попросила меня Мэгги. Бокалом в руке она делала те же самые движения, что и Мофф, когда находилась в возбуждении.

— Ей это точно понравится, — заметила я. — Гламурненько.

— Я серьезно, — Мэгги протянула руку за хумусом. — Она будет так рада увидеть тебя… Мне грех жаловаться, но все это время главная ждала, когда ты вернешься. — И она отсалютовала мне бокалом.

— Хотя тебе она этого никогда не скажет, — подколола Винни, приподняв одну бровь, и мы все рассмеялись. И продолжали смеяться весь вечер.

* * *

Телефон завибрировал — сообщение от Мэгги.

«Ни пуха!» — эта фраза сопровождалась фото ноги в гипсе[47].

А я уже успела забыть, что такое настоящая дружба.

Пока Ник убирал остатки тоста и яичницы Лайлы — со стола, ее стульчика, пола и даже со стены, — я обняла дочь и уткнулась в ее лицо, чтобы ощутить носом прохладную, мягкую щечку. Она на несколько мгновений прижалась своим лицом к моему, и один голубой глаз уставился прямо в мой — я почувствовала движения ее подбородка, когда она стала сосать палец.

А потом я вернула ее Нику и через холл прошла к входной двери.

— Все будет отлично, — сказал муж, целуя меня в щеку. Он держал Лайлу так, чтобы она видела, как я вожусь с замком. Подняв ее левую ручку, Ник помахал ею.

— Пока, родная! — обратилась я к своей детке. — Увидимся! — крикнула мужу и шагнула через порог.

Я сразу же почувствовала, как мне недостает веса Лайлы на руках, но, идя по дорожке к тротуару, я широко развела их в стороны и как старого друга поприветствовала атомосферу часа пик в это теплое, слегка туманное утро.

Спустя сорок достаточно нервных минут появившись в мире стеклянных стен и вращающихся дверей, на приемной стойке я увидела новое лицо, которое не узнала. Девушка с темными вьющимися волосами и усталыми глазами спросила мои данные для нового пропуска, как будто я здесь новенькая.

— Меня зовут Марго Джонс. Я фешен-редактор журнала «От», и год назад у меня родился ребенок, — пояснила я и протянула ей телефон, чтобы показать фото Лайлы — на нем детка была с пушистыми волосами, в кардигане цвета яичного желтка.

Как раз в этот момент телефон вновь завибрировал, и я взглянула на экран. Сообщение от Винни.

«Хорошего тебе первого дня в офисе!»

Я уже знала, он действительно будет хорошим.

Благодарности

Хочу поблагодарить всех тех, кто помог мне в создании романа, и особенно моего блестящего агента Лору Макдугалл, верившую в меня с самого начала, и Кейт Мисьяк, сначала давшую мне шанс написать книгу, а потом научившую, как это делается. Хочу поблагодарить Кару Уэлш, Хилари Тиман, Денизу Кронин и всех остальных в издательстве «Пингвин букс» в Нью-Йорке за работу в сверхурочные часы, а также Ким Аткинс в компании «Ходдер» в Лондоне. Спасибо Алекс за поддержку и бесконечное терпение и за помощь в уходе за детьми, без которой я не смогла бы сесть за работу. И Фриде, за то, что так хорошо спала и так много улыбалась. Спасибо родителям — моим первым читателям и самым большим болельщикам: вы научили меня писать, но я все равно не могу выразить словами, как вы важны для меня. Моим сестрам за их восторженное ожидание. Спасибо Джо Сэмюэл за необходимые контакты. Анне — за ее мудрость и сарказм. Николе — за то, что много времени посвятила моему усовершенствованию. Хэтти — за то, что она лучшая подруга и лучшая помощница во всем, что касается ухода за ребенком — ты дала мне возможность наслаждаться моей малышкой и научила, как побороть самые жуткие страхи.

Вопросы и темы для обсуждения книги

1. Большая часть книги посвящена отношениям между женщинами и их общению. Вам когда-нибудь приходили в голову мысли, которые появлялись у Марго, Мэгги и Винни, когда те общались с другими женщинами?

2. Марго не хочет уходить в декретный отпуск, считая, что в этом случае ее положению в журнале что-то угрожает. Вы тоже волновались бы о чем-то подобном? Почему?

3. После того, как Винни и Чарльз потеряли ребенка, на первое место выходит горе Винни, а Чарльз отступает на второй план. Как по-вашему, почему?

4. Как вы думаете, какая Винни мать, хотя она и потеряла ребенка? Как эта потеря влияет на ее восприятие самой себя?

5. Становясь все более успешной на позиции Марго, Мэгги уже не хочет уходить с занимаемой должности. Как, по-вашему, это честно с ее стороны? Вы бы чувствовали то же самое на ее месте?

6. И Марго, и Мэгги пытаются найти баланс между работой и домом. Марго разрывается между карьерой, на выстраивание которой она потратила многие годы, и материнством, а Мэгги — между построением этой самой карьеры и поисками надежного партнера. Как вы относитесь к этой их борьбе?

7. Марго все еще чувствует вину за то, что произошло в школе. Как вы думаете, виновата ли она? Можете ли сочувствовать ей, независимо от ее виновности или невиновности?

8. Сохранится ли дружба Марго, Мэгги и Винни, по вашему мнению? И как вы считаете — трагедии укрепляют или разрушают отношения?

9. Как вы думаете, останутся ли Винни и Чарльз вместе после того, что произошло в книге? Вы поддержали бы решение Винни? Почему?

Примечания

1

Первая часть выражения «от-кутюр» (фр. «haute couture»), «высокая мода»; само по себе может означать «вершина», «сливки», «элита», «лучшее из лучшего» и пр.

2

«Дьявол носит “Прада”» — фильм 2006 г., рассказывающий о девушке, которая делает карьеру в модном журнале «Подиум».

3

Жаклин Ли Бувье Кеннеди Онассис (1929–1994) — вдова президента США Дж. Ф. Кеннеди и греческого миллиардера А. Онассиса, в свое время заметная фигура в мире высокой моды.

4

Лоферы — туфли, напоминающие мокасины на толстой подошве, с каблуком и часто без декоративных «кисточек».

5

Также «Принц Уэльский»; популярный клетчатый орнамент, как правило, черно-бело-серой гаммы, на основе шотладского тартана (где видны четкие квадраты и перпендикулярно пересекающиеся группы полос) с плетением, формирующим ломаные ячейки, известные как «гусиные лапки».

6

Классический стиль Британии XVIII в., названный по имени королей Георгов I–III.

7

«Мэри-джейн» — туфли с закругленным мыском на ремешке, напоминающие детские или кукольные.

8

От названия сатирического романа американского писателя Брета Истона Эллиса (1998) о неприглядных сторонах гламурной жизни.

9

Синдром выжившего — аспект посттравматического стрессового расстройства, вина, появляющаяся у оставшихся в живых после автокатастроф, стихийных бедствий, военных действий и т. п. по отношению к погибшим.

10

Мейфэр — один из самых фешенебельных районов в центральном Лондоне.

11

Знаменитый ресторан в Мейфэре.

12

Четырежды экранизированный в Голливуде роман американского писателя Дж. Финнея (1955); две экранизации стали культовыми. Сюжет рассказывает о замещении людей дубликатами, выращенными из непонятных растений.

13

Сильвия Плат (1932–1963) — американская поэтесса и писательница, автор культовых сборника стихотворений «Ариэль» и романа «Под стеклянным колпаком».

14

«Пинтерест» — популярный сервис для составления индивидуальных коллекций изображений; одна из самых популярных тем подборок — дизайн интерьера.

15

Броги — туфли с орнаментом на мыске и других частях, выполненным с помощью перфорации.

16

Экранизация (1992) триллера Дж. Лутца (1990), где сума-сшедшая убийца копирует внешность своей соседки.

17

Приглушенным голосом (ит.).

18

Piazza — площадь (ит.).

19

Улица элитных магазинов в Мейфэре.

20

Поезда, соединяющие Британию с Францией и Бельгией.

21

Дефанс — деловой квартал Большого Парижа, известный как «парижский Манхэттен».

22

Вест-Энд — престижная западная часть центра Лондона, средоточие высокобюджетной театрально-концертной деятельности.

23

В романе О. Уайльда «Портрет Дориана Грея» (1890) портрет главного героя стареет вместо оригинала, остающегося вечно молодым и прекрасным.

24

Один из наиболее аристократических районов Лондона; расположен на западе центральной части.

25

Имеется в виду порода собак, а не минерал, который редко, но бывает шоколадного оттенка (правда, очень светлого, а не густого, как у шоколадных лабрадоров-ретриверов).

26

Итальянское белое из Пьемонта.

27

Высший ранг британской адвокатуры.

28

Клод М’Барали (р. 1969) — франкоязычный исполнитель хип-хопа из Сенегала.

29

Фахверк — строительный метод, при котором заметную роль — конструктивную и/или декоративную — играет каркасная конструкция из деревянных балок, хотя здание в целом не деревянное.

30

«И ты, Брут!» (лат.)

31

Линия портативных аудиоплееров «Сони».

32

Поэма выдающегося английского поэта Джона Мильтона (1671).

33

«Из бездны» (лат.) — письмо-исповедь О. Уайльда (1897), написанное в тюрьме, где он содержался за гомосексуализм, и опубликованное после его смерти.

34

Мауриц Корнелис Эшер (1898–1972) — нидерландский художник, мастер оптических иллюзий и реалистичного изображения невозможных объектов; один из самых известных примеров его творчества — литография «Относительность» (1953) с головоломным изображением лестниц.

35

Лоуренс Стивен Лаури (1887–1976) — английский художник, известный индустриальными и городскими пейзажами, где часто выписано огромное количество людей.

36

Роль этой группы актеров в древнегреческих театральных представлениях заключалась в объяснении для зрителя происходящего на сцене, а также в провозглашении морали, вытекающей из действия.

37

Второй ранг британской адвокатуры, низший по отношению к ранее упоминавшимся барристерам.

38

Песня британской синти-поп группы «Нью Ордер» (1982).

39

Ложные схватки у некоторых женщин на 6-м месяце беременности, которые часто путают с истинно родовыми схватками.

40

В древнегреческой мифологии богини мщения.

41

В честь идиллического провинциального городка из одно-именного романа Элизабет Гаскелл (1851), очень известного в Британии.

42

Озеро в лондонском Гайд-парке.

43

Сандалии с пробковой анатомической подошвой производства одноименной германской компании.

44

Постирония в широком смысле — поведение, в котором трудно отличить иронию, игру от серьезных намерений.

45

Индийское название смесей специй.

46

Англ. «газовое освещение»; по названию пьесы (1938) британского драматурга Патрика Хамилтона «Газовый свет» и двух ее экранизаций (1940 и 1944), где показаны описываемые здесь манипулятивные отношения.

47

Английский аналог этого пожелания звучит как «Чтоб тебе ногу сломать!».

Content

Харриет Уокер
Новая девушка

Часть I

1 Марго Джонс

2 Мэгги Бичер

3 Марго

4 Мэгги

5 Марго

6 Мэгги

7 Марго

8 Мэгги

9 Марго

10 Мэгги

11 Марго

12 Мэгги

13 Марго

Часть II Винни Кло

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть III

1 Мэгги

2 Марго

3 Винни

4 Мэгги

5 Марго

6 Мэгги

7 Винни

8 Марго

9 Мэгги

10 Марго

11 Мэгги

12 Марго

13 Мэгги

14 Марго

15 Винни

16 Марго

17 Винни

18 Марго

19 Винни

20 Марго

21 Мэгги

22 Марго

23 Мэгги

24 Марго

25 Винни

26 Марго

27 Винни

28 Мэгги

29 Марго

Благодарности

Вопросы и темы для обсуждения книги

Примечания