Алекс Шульман

Выжившие

© Юченкова А., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Часть 1

Загородный дом

Глава 1

23:59

Полицейский автомобиль медленно пробирается сквозь заросли по узкой дорожке к участку. Вот и загородный дом, одиноко стоящий, проглядывающий сквозь неплотные сумерки июньской ночи. Простой деревянный дом, немного кривоватый, неправильных пропорций, он кажется выше, чем нужно. Белые уголки поблекли, красная краска на стенах южной стороны выгорела. Черепица заросла травой, крыша напоминает кожу доисторического животного. Ветер стих, похолодало, стекла запотели. Лишь окно верхнего этажа светится ярко-желтым светом.

А там, внизу, озеро, темное, тихое, у самой кромки воды растут березы. Баня, в которой мальчики мылись вместе с отцом летними вечерами, а затем осторожно спускались к воде, наступая на острые камни, балансируя вытянутыми руками, словно на распятии. «Хорошо!» – рычал отец, первым бросаясь в воду, и его рык долго звенел над озером, а потом наступала тишина. Такая тишина бывает лишь в глуши, вдалеке от других людей, от этой тишины Бенжамину иногда становилось страшновато, а иногда казалось, что все вокруг слушает их.

Чуть дальше у самой воды стоит лодочный сарай, дерево потемнело, а вся конструкция накренилась к воде. Чуть выше – амбар, балки изъедены миллионами термитов, а цементный пол изгажен животными, приходившими сюда последние семьдесят лет. Между амбаром и домом небольшая площадка, где мальчики играли в футбол. Она неровная, так что тот, кто стоял спиной к озеру, все время был вынужден бегать вверх.

Таково место действия: несколько маленьких строений на полянке, сзади лес, впереди вода. Неприступный уголок, такой же глухой, как и раньше. Если отойти подальше и посмотреть в эту сторону, вообще не увидишь никаких следов человека. Изредка дети слышали приглушенные звуки работающего на низких оборотах двигателя – по грунтовой дороге на другом берегу озера проезжала машина, в сухие летние деньки замечали дымок, поднимавшийся над лесом. Но они никогда никого не видели в этом уголке, который они почти не покидали и куда никто никогда не приезжал, они были совсем одни. Впрочем, однажды они видели охотника. Мальчики играли в лесу и внезапно наткнулись на него. Седой мужчина в зеленом бесшумно проскользнул между деревьями метрах в двадцати от них. Поравнявшись с мальчиками, он равнодушно взглянул на них, приложил палец к губам и исчез в чаще леса. Они ничего о нем так и не узнали, как о мистическом метеорите, подобравшемся слишком близко к земле, но пролетевшем мимо. Мальчики никогда не говорили о нем, и Бенжамину даже иногда казалось, что этого и вовсе не было.

Солнце село два часа назад, полицейский автомобиль осторожно пробирается по дорожке. Водитель оглядывается, пытаясь разглядеть, какой след остается за ним, а потом перегибается через руль, пытаясь увидеть что-то наверху, но деревья заслоняют весь вид. Невероятной высоты ели поднимаются выше крыши дома. Еще когда мальчики были маленькими, ели уже были огромными, а уж теперь и подавно. Они тянутся вверх на тридцать-сорок метров. Отец всегда гордился местной растительностью, как будто в этом была его заслуга. Но сам он всего лишь бросал в землю семена редиса в начале июня, а через пару недель приводил детей на огород, чтобы посмотреть на показавшиеся из земли розоватые колобки. Сейчас вокруг дома почти ничего не растет, местами трава полностью вытоптана. Яблоня, которую папа подарил маме на день рождения, никуда не делась, вот только почти не выросла и совсем не плодоносит. Кое-где почва тяжелая, черная, без камней, в других местах горные породы лежат очень близко, почти сразу же под травой. Отец устанавливал загон для кур и копал землю, иногда лопата мягко и легко входила в насытившуюся дождем траву, а иногда сразу же упиралась в камень, и отец вскрикивал, его руки дрожали, сражаясь с неподатливой землей.

Полицейский выходит из машины. Привычным движением приглушает рацию на плече, которая продолжает свое бесконечное щебетание. Он высокий. В темной форме кажется очень внушительным, по земле ступает тяжело.

Синие проблесковые маячки отражаются в высоких деревьях.

Сцена крайне живописная: синие горы над озером, синий свет полицейской мигалки.

Полицейский шагает к дому и останавливается. Нерешительно осматривается. На ступеньках, ведущих к дому, сидят трое мужчин. Они плачут и обнимаются. Все одеты в костюмы, на шеях галстуки. На траве перед ними урна с прахом. Он встречается глазами с одним из мужчин, тот встает. Двое других сидят, прижавшись друг к другу. Они в крови, сильно избиты, полицейский понимает, почему, кроме него, сюда едет «Скорая».

– Меня зовут Бенжамин. Это я вам звонил.

Полицейский шарит в карманах в поисках блокнота. Он еще не знает, что эту историю вряд ли можно записать на бумаге, не знает, что сейчас перед ним предстает финал длящейся уже много десятилетий истории о трех братьях, которые давным-давно сбежали отсюда, но были вынуждены вернуться. Все здесь так запутано, все переплетено. Сейчас происходит кое-что очень важное, но на самом деле все случилось давным-давно. Сидящие на ступеньках плачущие братья, их опухшие окровавленные лица – лишь последний круг на воде, оставленный тем, что произошло очень-очень давно.

Глава 2

Соревнование по плаванию

По вечерам Бенжамин с сачком и ведром стоял у воды чуть выше того места, где сидели мама и папа. Они следовали за вечерним солнцем, двигая стулья и стол, когда те попадали в тень. Медленно отодвигались от сумерек. Под столом сидела Молли, собачка, и с удивлением следила за тем, как исчезает ее тень, а потом брела за остальными вдоль кромки воды. Сейчас родители добрались до конечной станции; они наблюдали, как солнце опускается за верхушки деревьев на другом берегу озера. Они всегда сидели рядом, плечом к плечу, так, чтобы смотреть на воду. Белые пластиковые стулья утопали в высокой траве, маленький деревянный столик, на который они ставили стаканы с пивом, поблескивал на вечернем солнце. Разделочная доска с палкой салями, куском мортаделлы и редиской. На траве между ними – сумка-холодильник, в которой охлаждалась водка. Перед тем как глотнуть, папа каждый раз коротко выдыхал «Хей!», чокался с воздухом и выпивал. Папа начал резать колбасу, столик зашатался, пиво расплескалось, легкое раздражение появилось на мамином лице – поморщившись, она приподняла стакан и подождала, пока он закончит. Папа ничего не заметил, не то что Бенжамин. Он видел все малейшие перемены, всегда стоял чуть поодаль, чтобы они могли посидеть спокойно, но все-таки так, чтобы слышать каждое их слово, контролировать атмосферу и настроение. Он слышал их обычное бурчание, слышал, как стучит по тарелке вилка, как зажигается сигарета, слышал их смех, значит, все в порядке.

Бенжамин брел по берегу, сжимая в руке сачок. Он проводил им по воде, и иногда ему удавалось взглянуть прямо в отражение солнца, от этого в глазах появлялись темные пятна. Он балансировал на больших камнях, искал на дне головастиков, удивительных животных, черных, неуклюжих, похожих на плавучие запятые. Он поднял парочку за хвост и сразу же опустил в красное ведерко. Так было заведено. Он собирал головастиков, пока родители были рядом, а потом, когда солнце садилось и они уходили в дом, отпускал головастиков в озеро и тоже спешил за ними. Так продолжалось каждый вечер. Однажды он забыл головастиков в ведре. На следующий день все они были мертвы, засохли на солнце. Он испугался, что об этом узнает отец, и выбросил ведро в озеро. Бенжамин знал, что папа был в доме, но его взгляд, казалось, буравил шею мальчика.

– Мама!

Бенжамин оглянулся и увидел, как по лестнице от дома спускается его младший брат. Даже отсюда было заметно, что он рассержен. Но загородный дом – не место для таких эмоций. Особенно этим летом – они приехали сюда на неделю раньше, чем обычно, и родители запретили им смотреть телевизор все каникулы. Сообщили об этом в торжественной обстановке, и Пьер расстроился сильнее других, когда папа выключил телевизор из розетки и положил шнур сверху на аппарат. Он свисал оттуда, словно с виселицы, как напоминание всем членам семьи о том, что происходит с техникой, которая не дает семье проводить лето на улице.

У Пьера были журналы комиксов, которые он медленно, спотыкаясь на длинных словах, читал вслух себе под нос, лежа на животе на траве. Но в конце концов ему надоедало, и он спускался к родителям. Бенжамин знал, что мама с папой могут отреагировать по-разному. Иногда можно было забраться к маме на руки, и она сидела, поглаживая сына по спине. А иногда появление сына раздражало ее, и волшебное время исчезало навсегда.

– Мне нечего делать, – сказал Пьер.

– Может, поможешь Бенжамину ловить головастиков? – предложила мама.

– Нет, – ответил он. Он остановился возле маминого стула, щурясь от низкого солнца.

– А Нильс? Может, вы вместе что-нибудь придумаете? – сказала мама.

– Что? – спросил Пьер.

Молчание. Они, мама и папа, сидели, словно обессиленные, словно утонувшие в пластмассовых стульях, пришибленные алкоголем. Они смотрели на озеро. Казалось, они думают, придумывают какие-нибудь развлечения, но вслух они ничего не говорили.

– Хей! – крикнул отец, опрокинул стопку, улыбнулся и трижды хлопнул в ладоши. – Так, – закричал он. – Всем мальчикам через две минуты быть здесь в плавках!

Бенжамин взглянул на него, отошел на несколько шагов от кромки воды и бросил сачок в траву.

– Мальчики! – крикнул отец. – Общий сбор!

Нильс лежал в гамаке, натянутом между двумя березами возле дома, и слушал музыку. Бенжамин старался прислушиваться к звучанию семьи, Нильс же старательно его избегал. Бенжамин всегда держался поближе к родителям, Нильс же отдалялся, как только мог. Он всегда находился не там, где все, никогда ни в чем не участвовал. По вечерам, когда братья ложились спать, через фанерные стены им было слышно, как родители ссорятся. Бенжамин внимательно вслушивался в каждое слово, пытался уловить масштаб трагедии. Иногда они кричали друг другу ужасные гадости, говорили друг другу такие вещи, что казалось, катастрофа неизбежна. Бенжамин часами не спал, проворачивая в голове всю ссору. Нильс, казалось, совершенно не обращал на это никакого внимания.

– Сумасшедший дом, – бурчал он, отворачиваясь к стенке и засыпая. Его это не касалось, днем он держался в стороне, стараясь не попадаться на глаза, разве что иногда у него случались вспышки ярости, они неожиданно возникали и так же неожиданно стихали. – Черт! – слышалось из гамака, и Нильс, ругаясь и истерически отгоняя подобравшуюся к нему осу, выскакивал на полянку. – Чертово отродье! – вопил он, несколько раз хлопая руками в воздухе. И все стихало.

– Нильс! – крикнул отец. – Сбор на пляже!

– Он не слышит, – сказала мама. – Он слушает музыку.

Папа крикнул громче. Никакой реакции с гамака. Мама вздохнула, поднялась, подошла к Нильсу и демонстративно помахала руками у него перед глазами. Он снял наушники.

– Папа зовет! – сказала она.

Сбор на пляже. Золотой момент. В глазах отца загорелся тот огонек, который так любили мальчики, огонек, обещавший игру и веселье. Его голос, сообщавший об очередном соревновании, звучал очень торжественно. Он был очень серьезен, но в уголках губ таилась улыбка. Все было очень церемонно, возвышенно, как будто на кону стояло что-то очень важное.

– Правила просты, – сказал он, расхаживая перед тремя стройными мальчиками в плавках. – По моей команде мальчики прыгают в воду, доплывают до буйка и возвращаются на берег. Тот, кто придет первым, будет объявлен победителем.

Мальчики напряглись.

– Все понятно? – спросил он. – Сейчас мы посмотрим, кто из вас самый быстрый.

Бенжамин похлопал себя по худеньким бедрам, он видел, что так всегда делают спортсмены перед решающим стартом.

– Подождите, – сказал отец и снял с руки часы. – Я засеку время.

Папины пальцы были слишком большими для маленьких кнопок наручных часов, и он несколько раз выругался, пока пытался наладить секундомер. Он посмотрел на сыновей.

– На старт!

Бенжамин и Пьер пихались, пытаясь занять самую выгодную позицию.

– А ну, прекратите, – сказал папа. – Сейчас же перестаньте!

– Вы сейчас все испортите! – предупредила мама, все так же сидя за столом и наполняя бокал.

Братьям было семь, девять и тринадцать, и когда они играли вместе в футбол или в карты, то иногда ругались так сильно, что Бенжамину казалось, что между ними все давным-давно сломалось. Ссоры становились еще яростнее, когда папа сравнивал братьев между собой, когда он прямо говорил, что хочет проверить, кто из его сыновей лучше.

– На старт!.. Внимание!.. Марш!

Бенжамин бросился к воде, обгоняя братьев. Нырнул. Позади, на берегу, мама и папа подбадривали своих спортсменов.

– Браво!

– Хей-я!

Несколько быстрых гребков, и каменистое дно под ним исчезло. У берега вода была по-июньски холодной, а чуть дальше становилась еще холоднее. Течения приходили и исчезали, словно озеро было живым и хотело испытать их разной температурой воды. Белый буек спокойно лежал на зеркальной поверхности озера прямо перед ними. Несколько часов назад братья сами спустили его на воду, когда вместе с отцом ставили сеть. Но Бенжамину казалось, что он стоял гораздо ближе к берегу. Они плыли молча, берегли силы. Три головы в черной воде, крики с берега становились все тише. Солнце скрылось за верхушками деревьев на другом берегу. Стемнело, внезапно вода под ними стала совсем другой. Бенжамину показалось, что она чужая. Внезапно он подумал обо всех тех существах, которые находились сейчас под ним, тех, кому, может быть, вовсе не нравилось, что мальчики здесь плавают. Он вспомнил, как они с братьями сидели в лодке, пока папа вытаскивал из сети рыбу и бросал ее в лодку. Братья наклонялись и рассматривали острые зубы щуки, колючие плавники окуня. Иногда рыба билась, и братья вскрикивали и отпрыгивали от нее, и папа, испуганный неожиданными криками, ругался на них. Потом, успокоившись, сматывая сеть, он говорил им: «Не бойтесь рыбу». Бенжамин подумал, что, может быть, эти существа сейчас плывут прямо рядом с ними или под ними, скрытые темной водой. Белый буек, окрасившийся в розовый цвет под закатным солнцем, был еще далеко.

Через несколько минут от начала заплыва стартовый порядок изменился – Нильс намного опередил Бенжамина, Пьер держался последним. Но когда сгустились сумерки и холод начал кусать их за ноги, братья снова объединились. Они плыли совсем рядом. Возможно, они даже не замечали этого и, конечно, никогда бы не признались друг другу, но там, в воде, они не хотели терять друг друга.

Головы все глубже погружались в воду. Гребки становились короче. Вначале вода бурлила от движений мальчиков, но сейчас все стихло. Когда они доплыли до буйка, Бенжамин обернулся и посмотрел на дом. Отсюда он казался красным кубиком лего. Только сейчас Бенжамин понял, как далеко они заплыли.

Усталость словно появилась из ниоткуда. От молочной кислоты стало трудно поднимать руки. От удивления он словно бы забыл, как двигать ногами, он просто не понимал, как это делается. Холод распространился от шеи вверх по затылку. Он слышал свое дыхание, оно становилось чаще, поверхностнее, в груди появился ледяной ком: обратный путь ему не одолеть. Он увидел, как Нильс запрокинул голову, чтобы вода не попадала в рот.

– Нильс, – позвал Бенжамин. Нильс не отреагировал, просто плыл дальше, уставившись в небо. Бенжамин догнал старшего брата, они оба тяжело дышали. Их взгляды встретились, и Бенжамин увидел в глазах брата страх, незнакомый ему раньше.

– Как ты? – спросил Бенжамин.

– Не знаю… – прошептал он. – Не знаю, смогу ли я….

Нильс уцепился за буек обеими руками и повис на нем, но тот не выдержал его веса и ушел в темную глубину. Мальчик взглянул на берег.

– Ничего не выйдет, – пробормотал Нильс. – Слишком далеко.

Бенжамин вспомнил все, чему его учили в школе плавания, долгие лекции тренера о безопасности на воде.

– Нужно успокоиться, – сказал он Нильсу. – Грести реже. Дышать медленнее.

Он взглянул на Пьера.

– Как ты? – спросил он.

– Мне страшно, – ответил Пьер.

– Мне тоже, – сказал Бенжамин.

– Я не хочу умирать! – закричал Пьер. Его полные слез глаза чуть выступали над поверхностью воды.

– Иди сюда! – сказал Бенжамин. – Иди ко мне!

Братья сблизились.

– Мы поможем друг другу, – сказал Бенжамин.

Они вместе поплыли в сторону берега.

– Длинные гребки, – сказал Бенжамин. – Гребем вместе.

Пьер перестал плакать и сосредоточенно поплыл вперед. Через некоторое время они поймали единый ритм гребков и дыхания, вдох – выдох, долгий вдох – долгий выдох.

Бенжамин посмотрел на Пьера и засмеялся.

– У тебя губы синие.

– У тебя тоже.

Они похихикали друг над другом. Снова сосредоточились. Голова над водой. Медленные гребки.

Бенжамин видел вдалеке дом, маленькую футбольную площадку с вытоптанной травой, каждый день он играл там в футбол с Пьером. Погреб и кусты ягод слева, туда они ходили после обеда за малиной и черной смородиной и возвращались со свежими царапинами на загорелых ногах. А сзади в сумерках темнели высоченные ели.

Братья приближались к берегу.

Когда до берега оставалось всего метров пятнадцать, Нильс прибавил скорости и начал грести, как сумасшедший. Бенжамин обругал себя за глупую доверчивость и пустился догонять брата. Озеро внезапно вскипело, схватка братьев стала ожесточеннее. Пьер тут же безнадежно отстал. Нильс раньше Бенжамина добрался до берега, но из воды они выскочили почти одновременно. Бенжамин схватил Нильса за руку, чтобы опередить его, но тот сумел вырваться. Они добежали до беседки. Остановились, оглядываясь.

Бенжамин шагнул к дому и заглянул в одно из окон. Там, в кухне, виднелась папина фигура. Его большая спина, склонившаяся над столом.

– Они ушли, – сказал Бенжамин.

Уперевшись руками в колени, Нильс пытался перевести дыхание.

Тяжело дыша, на полянку поднялся Пьер. Он удивленно разглядывал пустой стол. Три недоумевающих брата стояли на поляне. Три неровных дыхания в полной тишине.

Глава 3

22:00

Нильс изо всех сил швыряет урну своему брату. Пьер к этому не готов, и урна ударяется ему в грудь. Бенжамин тут же слышит, как что-то у Пьера в груди ломается. Наверное, ребро. Бенжамин всегда видел на три шага вперед, всегда предугадывал конфликты между членами семьи еще до того, как они разгорались. Он замечал малейшие признаки раздражения, такие тонкие, едва уловимые, и всегда знал, как начнется ссора и чем она закончится. Но сейчас все было иначе. До тех пор, пока в теле Пьера что-то не сломалось, Бенжамин ничего такого не чувствовал. До сих пор все было спокойно. Пьер лежит у кромки воды и щупает грудь. Нильс уже рядом:

– Как ты?

Он наклоняется, чтобы помочь брату подняться. Он испуган.

Пьер бьет брата по ногам, и тот падает на каменистый берег. Пьер бросается на него, они катаются по берегу, колотят друг друга кулаками по лицу, груди, плечам. Они не останавливаются ни на секунду. Вся эта сцена кажется Бенжамину нереальной, как будто постановочной, они ведь разговаривают друг с другом, одновременно пытаясь друг друга убить.

Бенжамин поднимает урну, которая валяется на берегу. Крышка с нее слетела, и часть праха высыпалась на землю. Остатки скелета серого цвета, уходящего в синеву, он просто подмечает это, пока поднимает урну и закрывает крышку: не так он представлял себе прах матери. Он держит урну обеими руками, немного отходит назад, встает прямо перед дерущимися братьями. Эта сцена завораживает его так же, как и раньше. Он видит яростную драку, чувствует неловкость. Неужели Пьер не мог выбрать другой день, чтобы избить своего брата до полусмерти? Он дрался с подросткового возраста. Воспоминания о школьных временах: Бенжамин идет по школьному двору и видит мальчишек, сгрудившихся, чтобы посмотреть на драку. Между куртками Бенжамин видит своего брата, склонившегося над кем-то. Он проходит мимо, не хочет видеть, как колотит кого-то его брат, бьет даже тогда, когда противник уже не двигается, кажется безжизненным. Пьер хорошо умеет драться, но здесь, на берегу, силы равны, потому что у него сломано ребро, и он едва может выпрямиться. Большинство ударов братьев попадают в воздух или мимо цели, некоторые блокируются. Но иногда атаки оказываются весьма успешными. Пьер попадает Нильсу в глаз, и Бенжамин видит, как струйка крови стекает по щеке на шею. Нильс скрутил Пьера, кажется, он пытается сломать ему шею. Он рвет Пьеру волосы, и когда наконец отпускает его, несколько прядок волос Пьера застревают у него между пальцами. Братья устали. На мгновение кажется, что сил продолжать у них не осталось. Они сидят у кромки воды в нескольких метрах друг от друга и переглядываются. А потом начинают снова. Драка длится долго, они хотят друг друга уничтожить и совсем не торопятся.

И все время говорят.

Нильс пытается пнуть брата, но промахивается и падает на землю. Пьер отступает и поднимает камень, изо всех сил бросает его в брата. Камень пролетает мимо, но Пьер поднимает еще один и снова бросает его, в этот раз камень попадает Нильсу в щеку. Снова кровь. Бенжамин осторожно поднимается по склону, сжимая в руках урну так сильно, что белеют пальцы. Он поворачивается и медленно идет к дому. Он заходит внутрь, идет в кухню, достает свой мобильный телефон. Набирает 112.

– Мои братья дерутся, – говорит он. – Боюсь, они поубивают друг друга.

– Вы можете вмешаться? – спрашивает женщина в трубке.

– Нет.

– Почему? Вы ранены?

– Нет, нет…

– Тогда почему вы не можете вмешаться?

Бенжамин прижимает трубку к уху. Почему он не может вмешаться? Он смотрит в окно. Здесь повсюду он в детстве играл. Именно здесь, на этой земле, все когда-то началось, и здесь же все закончилось. Он не может вмешаться, потому что однажды именно здесь он застыл и с тех пор не может двигаться. Ему все еще девять, а там, внизу, дерутся взрослые мужчины – его братья, которые смогли жить дальше.

Он видит контуры двух человек, пытающихся убить друг друга. Не самый достойный финал, хотя и предсказуемый. А чем еще это все могло закончиться? Что еще может произойти, если приходится вернуться туда, откуда убегаешь всю свою жизнь? Сейчас братья дерутся по колено в воде. Бенжамин видит, как Пьер сбивает Нильса с ног так, что тот падает в воду. Нильс лежит, не встает, и Пьер ничего не делает, чтобы ему помочь.

Бенжамина поражает мысль: они оба погибнут там.

Он бросает телефон и бежит вниз. Он несется по каменным ступенькам, по тропинке к озеру, мышцы все помнят, даже на большой скорости ему удается обойти все препятствия, он огибает выступающий из земли корень, перескакивает через острый камень. Он бежит через свое детство. Он пробегает мимо того места, с которого родители обычно наблюдали за заходящим солнцем. Он проносится мимо леса, встающего стеной на востоке, мимо лодочного сарая. Он бежит. Когда он последний раз бегал? Не помнит. Свою взрослую жизнь он проживал словно на паузе, словно зажатый в скобки, а сейчас чувствует, как колотится в груди сердце, как его наполняет эйфория: он может, у него есть силы, но больше всего – он хочет. Он чувствует, что его что-то наконец волнует. И он перепрыгивает через маленький затон, где когда-то ловил головастиков, и бросается в воду. Он бросается к братьям, он готов вклиниться между ними, но видит, что это уже не нужно. Они перестали драться. Они стоят рядышком по пояс в воде в нескольких метрах от берега. Они смотрят друг на друга. У них одинаковые темные волосы, одинаковые каштанового цвета глаза. Они молчат. На озере тихо. Слышно только, как плачут три брата.

Они сидят на ступеньках, осматривая раны друг друга. Они не просят прощения, они просто не умеют этого делать, их никогда этому не учили. Они осторожно ощупывают друг друга, смазывают раны, прижимаются лбами друг к другу. Три брата заботятся друг о друге.

В вязкой, влажной тишине летней ночи Бенжамин внезапно слышит звук приближающейся к ним через лес машины. Он смотрит на склон. Полицейский автомобиль медленно пробирается сквозь заросли по узкой дорожке к участку. Вот и загородный дом, одиноко стоящий дом, проглядывающий сквозь неплотные сумерки июньской ночи.

Глава 4

Столб дыма

Мама и папа пообедали в беседке. Папа собрал тарелки и стаканы. Мама взяла бутылку белого вина и аккуратно поставила ее в холодильник. Затем из туалета раздался звук спускаемой воды. Папа прополоскал горло и сплюнул в раковину. Затем оба тяжело поднялись по ступенькам. Бенжамин слышал, как хлопнула дверь в спальню, и все стихло.

Они называли это «сиестой». Ничего странного, объясняли они детям – в Испании так все делают. Хорошо вздремнуть часок после обеда, чтобы начать вечер свежими и отдохнувшими. Для Бенжамина это был долгий час безделья, за которым следовали очень странные полчаса, когда родители заходили в беседку и тихо сидели на пластмассовых стульях. В это время Бенжамин старался держаться подальше, чтобы дать им возможность спокойно проснуться, но потом все-таки подходил, и братья тоже стягивались сюда с разных сторон участка, потому что иногда после сиесты мама читала детям вслух. В хорошую погоду они усаживались на пледе в саду, а в дождь забирались на кухонную софу перед камином. Дети сидели тихо и слушали, как мама читает старых классиков, книги, которые, как она считала, они должны знать. В такие моменты существовал лишь мамин голос, больше ничего. Свободной рукой она поглаживала кого-нибудь из мальчиков по голове, и чем дольше она читала, тем ближе придвигались к ней сыновья, пока наконец не начинало казаться, что они все сидят в обнимку, и непонятно, где начинается один ребенок, а где заканчивается другой. Дочитав до конца главы, мама резко захлопывала книгу перед носом мальчиков, и все вскрикивали от неожиданности.

Бенжамин сидел на ступеньках. Он ждал. Он рассматривал свои угловатые загорелые ноги, укус комара на худенькой коленке, чувствовал запах обожженной солнцем кожи и «Салюбрюна», которым папа смазывал ожоги. Сердце забилось чаще, хотя он почти не двигался. Он не тосковал, нет, он чувствовал что-то, чего и сам не мог объяснить. Ему было грустно, и он сам не знал почему. Он посмотрел на спускающийся к озеру холм, на побелевшую выжженную солнцем траву. И почувствовал, как все вокруг него рушится. Казалось, что поляну накрыли стеклянной крышкой. Он смотрел на осу, кружившую над тарелкой с соусом, оставшейся на столе. Оса была тяжелой, двигалась неуверенно, с ней что-то было не так, крылышки двигались слишком медленно, все тяжелее и тяжелее, и вот она попала в соус и увязла в нем. Бенжамин следил за тем, как насекомое изо всех сил пытается выбраться, его движения становились реже, наконец оно замерло. Он прислушался к пению птиц, внезапно ему показалось, что они тоже чирикают медленнее, в половину обычной скорости. Затем все стихло. Бенжамина охватил страх. Остановилось время? Он пять раз хлопнул в ладоши, он всегда так делал, чтобы вернуться в сознание.

– Эй! – закричал Бенжамин. Он вскочил, снова хлопнул в ладоши пять раз так сильно, что рукам стало больно.

– Что ты делаешь?

Чуть ниже, у озера, стоял Пьер и смотрел на него.

– Ничего, – ответил Бенжамин.

– Пойдем рыбу ловить!

– Ага.

Бенжамин вошел в дом и надел стоявшие в коридоре сапоги. Потом обошел вокруг дома и взял удочку, прислоненную к стене.

– Я знаю, где взять червяков, – сказал Пьер.

Они пошли за сарай, земля там была влажной. Всего два удара лопатой, и перед ними полная яма червей. Братья вытащили их из земли и сложили в банку, червяки не двигались и совсем не сопротивлялись внезапному плену. Пьер тряс и переворачивал банку, чтобы оживить червяков, но те явно спокойно восприняли грядущую смерть – даже когда Бенжамин насадил их на крючок, они абсолютно не протестовали, просто бессильно повисли на кусочке стали.

Они немного поспорили о том, кто будет держать удочку. Красно-белый поплавок был хорошо заметен на черной воде; правда, иногда он исчезал в солнечной дорожке на озере. К воде подошли сестрички Ларссон, три местные курочки, они пришли вместе, но каждая была занята своим делом. Курочки сосредоточенно клевали землю, тихонько кудахча. Бенжамину всегда становилось не по себе, когда они приближались, ведь в их поведении совершенно не было логики. Он напрягся; могло произойти все, что угодно, как на рынке, когда к тебе внезапно пристает пьяница. Отец говорил, что одна из куриц слепая, она может разозлиться в любой момент, решив, что ей что-то угрожает. Бенжамин часто вглядывался в пустые глаза куриц, но так и не смог вычислить слепуху. А может, слепые все три? Когда они взволнованно бегали по участку, казалось именно так. Несколько лет назад именно папа купил куриц, чтобы наконец осуществить свою мечту о свежих яйцах на завтрак. Папа кормил их, бросал им корм и кричал – пот-пот-пот, а по вечерам загонял их в сарай, он колотил половником по кастрюле, и этот звук эхом раздавался по всему участку. Каждое утро Пьер должен был ходить в курятник к сестричкам Ларссон и собирать яйца, он бежал по дорожке обратно к дому с корзинкой в руках, а папа торопился поставить на огонь кастрюлю с водой. Это была их традиция, Пьера и папы, и Бенжамину тоже становилось приятно, спокойно, можно было выдохнуть.

Куры прекратили клевать землю и уставились пустыми глазами на стоявших у воды мальчиков. Бенжамин припугнул их, сестры Ларссон вскинулись и, глухо кудахча, отправились дальше, не поднимая глаз от земли. Скоро они совсем исчезли.

Поплавок дернулся, когда удочку держал Пьер. Сначала поплавок просто повело в сторону, а затем он полностью оказался под водой.

– Клюет! – закричал Пьер. – Держи! – он сунул удочку в руки Бенжамина.

Бенжамин сделал так, как учил его папа, он не стал резко дергать удочку, а осторожно повел ее к берегу. Бенжамин тянул в одну сторону, рыба – в другую, причем с поразительной силой. Под водой появились контуры чудища, он увидел, как яростно оно пытается освободиться, и закричал:

– Скорее, ведро!

Пьер недоуменно оглядывался.

– Ведро? – спросил он.

– Нильс! – закричал Бенжамин. – Мы поймали рыбу, беги сюда с ведром!

Он увидел, как закачался гамак, Нильс бросился к дому и тут же, уже с красным ведром в руке, рванул к озеру. Бенжамин старался не тянуть слишком сильно, боялся, что порвется леска, но ему приходилось сопротивляться попыткам рыбы утянуть его в озеро. Нильс шагнул в воду и опустил ведро.

– Тяни! – закричал он.

Рыба билась о водную гладь, приближаясь к берегу. Нильс шагнул еще глубже, его шорты намокли, он подцепил рыбу.

– Поймал! – закричал он.

Они сгрудились вокруг ведра и уставились на добычу.

– Кто это? – спросил Пьер.

– Окунь, – ответил Нильс. – Нужно его отпустить.

– Почему? – ошеломленно спросил Пьер.

– Слишком маленький, – ответил брат. – Таких не едят.

Бенжамин посмотрел в ведро и увидел, как рыба бьется о его стенки. Она была меньше, чем ему казалось, когда он боролся с ней в воде. Чешуйчатая кожа сверкала, острый плавник торчал над спиной.

– Ты уверен? – спросил Бенжамин.

Нильс усмехнулся.

– Папа посмеется над вами, если вы ему покажете такой улов.

Пьер поднял ведро и уверенными шагами направился к дому. Бенжамин пошел за ним.

– Что вы делаете? Ее нужно отпустить! – закричал Нильс. Они не отвечали, и он побежал за ними.

В кухне Пьер поставил ведро на стол. Он стоял и разглядывал рыбу, и красные стенки ведра отражались на его лице, отчего казалось, что он покраснел.

– Зажарим ее живьем? – тихо спросил он.

Нильс в изумлении посмотрел на брата.

– Ты больной, что ли? – сказал он.

Он повернулся и вышел, Бенжамин услышал, как, проходя под окнами, Нильс пробормотал:

– Сумасшедший дом!

Бенжамин проследил за братом, увидел, как тот снова улегся в свой гамак.

– Зажарим ее живьем, – повторил Пьер.

– Нет, – сказал Бенжамин. – Не надо.

Пьер встал на стул и достал сковородку, висевшую на стене над кухонным столом. Он поставил ее на конфорку, неуверенно поглядывая на ручки плиты. Он повернул одну из них, и газ тут же зашипел. Пьер наклонился и осмотрел горелку плиты.

– А как зажечь огонь? – спросил он. Он крутил ручку вперед и назад, было слышно, как газ то включается, то выключается. Пьер повернулся к Бенжамину.

– Помоги мне!

– Нужно взять спички, – ответил Бенжамин.

– Ты мне поможешь или нет?

– Пьер, – сказал Бенжамин. – Нельзя жарить живую рыбу.

– Прекрати! – оборвал его Пьер. – Помоги лучше!

Газ снова зашипел, на втором этаже хлопнуло окно, ласточки, свившие гнездо под крышей дома, заскреблись по стенам, словно хотели почесать дому спинку, вечернее солнце осветило потертый кухонный стол, золотистую колоду карт, оставленную родителями после вчерашней игры, солнечные лучи пробежали по фигурам двух братьев, высветили кучки дохлых мух, лежащих между рамами. Бенжамин посмотрел в окно и снова перевел взгляд на Пьера. Затем он достал с верхней полки спички, зажег одну и поднес к горелке, которая тут же вспыхнула красным пламенем.

– Масло надо или чего еще? – спросил Пьер и огляделся. Бенжамин не ответил. Пьер заглянул в холодильник и начал перебирать продукты, сам не зная, что ищет. Он вернулся к сковородке, от нее поднимался легкий дымок. Пьер взял красное ведро и вытряхнул его содержимое на сковородку. Рыба упала и при первом контакте с чугуном подпрыгнула вверх. Больше такого не повторялось. Она прилипла к сковородке, жабры ее поднимались, хвост подергивался. Рыба сделала несколько бесплодных попыток вырваться, но кожа уже начала плавиться и прижарилась к поверхности.

От сковородки валил густой дым. Бенжамин молча смотрел на происходящее. Пьер попытался приподнять рыбу лопаткой и перевернуть ее. Он тер и тянул, щурился от попадающего в глаза дыма, и наконец ему удалось оторвать рыбу от сковородки. Кусочки рыбьей кожи пристали к тем местам, где она только что лежала. Рыба подпрыгнула, сделала пол-оборота в воздухе и упала на то же место. Братья отскочили от плиты и уставились на сковородку.

– Она все еще жива! – вскричал Бенжамин. – Нужно ее убить!

– Ты и убей, я не могу! – ответил Пьер.

– Почему я? – спросил Бенжамин.

Пьер толкал Бенжамина к плите.

– Прикончи ее!

Рыба снова взвилась в воздух.

– Это ты во всем виноват! – закричал Бенжамин.

Пьер застыл на месте, уставившись с разинутым ртом на сковородку. Бенжамин шагнул к плите, повернул ручку и включил огонь на максимум. Он отошел назад и встал рядом с братом. Сквозь дым слышался тихий звук, рыба била хвостом по сковороде, казалось, что ее хлопки ускоряются в такт с увеличивающимся жаром. Бенжамин почувствовал, что ноги его больше не держат, и ухватился за спинку стула. Резкий шипящий звук, и рыба лопнула, на сковороду вылились кишки, дым стал гуще, и от всего происходящего Бенжамину показалось, что вмешался сам Господь Бог. Солнечные лучи создавали в дыму каналы, столбы, божественные шлюзы, по которым рыба напрямую попадала в Царствие Небесное. Внезапно Бенжамину все стало кристально ясно, словно все происшествия на земле сконцентрировались вокруг этой сковородки, словно планета всем своим весом давила на газовую плиту.

Все кончилось.

Стало тихо.

Бенжамин подошел к сковородке, положил ее в мойку и включил воду, одно шипение сменилось другим, а потом все стихло. Он посмотрел на маленькую обугленную рыбку на сковородке. Он выбросил ее в мусорное ведро и набросал сверху бумагу. Он подошел к Пьеру, который застыл в нескольких шагах от плиты.

– Так нельзя, Пьер!

Пьер серьезно взглянул на брата.

– Уходи, я со всем разберусь, – сказал Бенжамин.

Пьер ушел. Бенжамин увидел, как он припустил к сараю. Бенжамин отскребал прилипшую рыбью кожу от сковородки, поливая ее горячей водой.

Затем он вышел и сел на ступеньки. Снаружи было так светло, что в глазах у него потемнело. Он услышал в доме какие-то звуки, шаги на лестнице, к нему подошла собака, проснувшаяся от послеобеденной дремы.

– Яхаду-яхадо, – прошептал Бенжамин – так всегда приманивала собаку мама – и похлопал себя по коленям. Молли запрыгнула к нему на руки и улеглась. Он гладил собаку и чувствовал, как успокаивается ритм сердца от того, что к его груди прижимается ее теплое тело. Он встал, спустился по тропинке к озеру и уселся вместе с Молли на большой камень. Казалось, что произошло затмение, и когда цвета вернулись к нему, Бенжамин понял, что не ошибся: мир изменился. Он видел рябь на поверхности воды, оставшейся от всплывшей за кормом рыбы. Он видел круги на воде, обратил внимание, что они не увеличиваются и не уменьшаются. Круги просто становятся рябью. Он взглянул на затон и увидел там что-то необычное. Круги на воде сходились к центру, словно фильм прокручивали задом наперед. Внезапно над озером эхом разнесся крик. Бенжамин оглянулся, пытаясь понять, кто кричит. Затем закричал сам. Он понял, что время не остановилось – оно повернулось вспять.

Он закрыл руками глаза.

– Яхаду-яхадо!

Кто это кричал? Сквозь пальцы он посмотрел на полянку и увидел там маму и папу, они только что проснулись и сидели там. Мама увидела на руках у Бенжамина собаку и позвала ее. И тогда мир снова начал вращаться в правильную сторону.

Он отпустил Молли, которая бросилась к маме, а Бенжамин побежал за ней по тропинке. Родители сидели, уставившись в землю. Мама достала пачку сигарет и положила ее на стол, потянулась к собаке.

– Привет, дружище! – хрипло сказал отец.

– Привет! – ответил Бенжамин.

Он уселся на траву. Тишина. Мама взглянула на него.

– Почеши мне спинку, – попросила она.

Бенжамин встал, подошел к маме, она прикрыла глаза и блаженно вздохнула, когда его рука оказалась у нее под свитером.

– Подожди, – сказала она и расстегнула лифчик, чтобы ему было удобнее чесать. Он почувствовал след от резинки на ее коже, когда провел рукой от шеи вниз к лопаткам. И он чесал ей спину именно так, как ей нравилось, потому что ему хотелось, чтобы этот момент никогда не кончался. Мама взглянула на Бенжамина.

– Почему ты плачешь, милый?

Бенжамин не ответил, продолжая почесывать мамину спину.

– Что случилось?

– Ничего, – ответил он.

– Мальчик мой, – сказала мама. – Не надо плакать.

И она умолкла, склонив голову.

– Чуть ниже.

Уголком глаза Бенжамин заметил сестричек Ларссон, они брели в сторону беседки. Здесь они остановились, оглядывая происходящее. Он чувствовал, как бьется его сердце. Он думал о рыбе, о дымящей сковороде, о коже, приставшей к поверхности сковороды. Куры смотрели на него. Они знали, что он натворил, и молча осуждали его.

А он чесал спину мамы и не мог отвести взгляд от кур. Он не решался посмотреть на стол, боялся, что увидит там остатки обеда, поймет, что они только что поели и что мама и папа сейчас пойдут на свою сиесту.

Глава 5

20:00

Бенжамин стоит у воды с букетом засохших лютиков в руке. Рядом стоят его братья. В руках у Нильса урна. Она тяжелая, так что он все время перекладывает ее из руки в руку, у него озадаченное выражение лица, словно мама застала его в постели.

– Нужно что-то сказать, – говорит Нильс. – Или как это вообще делается?

– Не знаю, – отвечает Бенжамин.

– Нужна какая-то церемония или как?

– Пожалуй, просто сделаем это.

– Подождите, – говорит Пьер. – Мне нужно отлить.

Он отходит на пару шагов, поворачивается к озеру и расстегивает штаны.

– Знаешь что, – говорит Нильс. – Все-таки нужно как-то посерьезнее относиться ко всему этому.

– Согласен. Но мне нужно отлить.

Бенжамин смотрит на спину Пьера, видит, как струя его мочи ударяется о прибрежные камни. Он видит, как Нильс пытается перехватить урну поудобнее.

– Хочешь, я ее подержу?

Нильс качает головой.

Озеро абсолютно спокойно, и Бенжамину кажется, что лес окружает его и сверху, и снизу. Он видит сразу два неба, оба светятся розово-золотым светом. Солнце садится за мощные ели. Чуть дальше в заливе покачивается на тихой воде буек.

– Смотрите-ка, – говорит Бенжамин и показывает на буек. – Это же наш?

Нильс осторожно почесывает комариный укус на подбородке и вглядывается в крохотную точку на горизонте.

– Черт возьми, – говорит он, прикрывая глаза от солнца, чтобы лучше видеть. – Когда мы были здесь в последний раз? Возможно, мы поставили сеть за день до того, как все произошло. А потом тут была такая неразбериха, и мы так быстро уехали домой. Может…

Он посмеивается.

– Может, мы забыли вытащить сеть, когда уезжали отсюда?

Бенжамин смотрит на буек, он довольно далеко, но все-таки достаточно близко, чтобы разглядеть его форму. У него обгрызенные края – той зимой крысы добрались до лодочного сарая.

– Ты думаешь, она простояла там все это время? – спрашивает Бенжамин.

– Да.

Перед глазами Бенжамина сеть. Пять метров в глубину, колеблющаяся масса рыбы на разной стадии разложения. Кожа и кости, глаза, уставившиеся в темноту, все застыло в вязких масках из водорослей, идут годы, наверху что-то происходит, семья срывается с места и исчезает, вокруг одна пустота, времена года сменяют друг друга, проходят десятилетия, все постоянно меняется, а на глубине пяти метров все еще висит сеть и терпеливо поджидает тех, кто подходит слишком близко.

– Надо бы ее вытащить, – говорит Нильс.

– Да, – отвечает Бенжамин.

– Завтра, перед тем как уезжать.

Пьер издает какой-то звук, приглушенный вскрик, словно он хочет возразить, но не находит слов, и в то же время, отвернувшись от братьев, он взмахивает рукой, избавляясь от последних капель.

– К чертовой матери! – кричит он, застегивая брюки. – Сделаем это прямо сейчас!

– Сейчас мы проведем церемонию, – говорит Нильс.

– Да это подождет, – говорит Пьер. – Три брата снова в лодке в открытом море. Последний путь на закате солнца. Маме бы понравилось!

– Нет, не сейчас, – говорит Нильс, но Пьер уже ушел, прыгая по большим камням у берега. – Как думаете, лодка все там же? – кричит он. Бенжамин и Нильс переглядываются. Нильс посмеивается. Они идут за братом к лодочному сараю.

Да, лодка здесь. На больших бревнах, точно так, как они ее оставили, лежит большая старая пластиковая лодка. Дно, да и сиденье на носу поросли мхом, а в воде, собирающейся на корме, сформировалась собственная экосистема из водорослей и тины, но сама лодка цела. Весла, как обычно, лежат на полу под брезентом. Братья встают по обе стороны от лодки, Пьер командует, они кричат: «Ну!» – и тянут ее изо всех сил, так что под днищем скрежещут камни, наконец лодка плюхается в черную воду, и все тут же стихает.

Бенжамин садится на весла, Пьер и Нильс – на корму, из-за этого задняя часть лодки перевешивает, нос взмывает к небесам. Все так знакомо. Бенжамин смотрит на братьев. Они надели черные костюмы и галстуки, чтобы почтить память матери. На Пьере очки от солнца, Бенжамину они кажутся слишком большими и слишком женственными. Нильс снял туфли и носки и закатал брюки, чтобы они не намокли. Они не разговаривают, слушают, как осторожно ударяются весла о воду, как падают капли, когда Бенжамин проводит веслами над водой. Быстро сгущаются сумерки, берег размывается, Бенжамин смотрит наверх и внезапно видит над собой космос, хотя небо все еще синее. Он видит дом над полянкой, дверь распахнута настежь, словно мама и папа скоро выйдут, торопясь спуститься к озеру с маленькой корзинкой, в которой выпивка и колбаса. Он видит газон, заросший дикими цветами. От прохладного ветра по озеру пробегает рябь.

– Хей, – кричит Пьер. Буй совсем близко, братья наготове, как в детстве, занимают заранее распределенные позиции, Бенжамин сдает чуть назад, Нильс наклоняется и хватает буй.

– Приготовьтесь, там, скорее всего, довольно мерзкая картина, – говорит Нильс.

И он начинает тянуть желтую, потерявшую цвет нейлоновую леску, сворачивает ее на дне лодки; сначала сеть идет легко, но постепенно становится все тяжелее. Он не готов к такому сопротивлению, теряет равновесие и садится.

– Черт побери, – бормочет он. – Пьер, помоги!

Пьер и Нильс, пошатываясь, тянут вместе, и сеть поддается, постепенно приближается к поверхности.

– Я вижу крючок! – кричит Пьер. Бенжамин встает и видит контуры сети с ее тайным уловом, похожим на мрак, тянущийся из еще более глубокого мрака, братья тянут и морщатся от боли, когда леска впивается им в ладони, сеть почти выходит на поверхность воды, и тут леска рвется. Лодка раскачивается, братьев кидает в сторону, они наклоняются за борт и видят, как чудовище исчезает во мраке глубин.

Пьер хохочет, хохот эхом отражается над озером. Нильс с улыбкой смотрит на брата. Он тоже начинает смеяться, вместе они заражают смехом Бенжамина, теперь хохочут все трое. Бенжамин разворачивает лодку и гребет к берегу.

В письме, которое братья нашли в маминой квартире, было написано, что она хочет, чтобы ее прах развеяли над озером у загородного дома. Она не написала, где именно нужно это сделать, но они сразу поняли, что нашли правильное место. Здесь, на берегу, прямо у воды, она любила сидеть и читать утренние газеты. Здесь же по вечерам она засиживалась до самого заката, до золотистого неба, вслушивалась в шелест деревьев на ветру, в путешествие ветра от дальних деревьев к ближним, пыталась уловить, чем отличается шум листьев одного дерева от другого. И как бы сильно ни дуло днем, вечером всегда происходило одно и то же – как только заходило солнце, утихал ветер, и успокаивалось озеро. Сейчас, именно в такой момент, именно в этом месте остановились братья. Нильс с урной в руках поворачивается к ним.

– Кажется, мне надо отлить, – говорит Пьер.

– Что, опять? – спрашивает Нильс.

– Да!

– Господь Всемогущий! – бормочет Нильс.

– Не хочется, знаешь ли, обделаться.

– Да уж, – говорит Нильс. – Такое уже случалось.

– Именно, – подтверждает Пьер.

– В этом ты нас превзошел, – говорит Нильс, ухмыляясь. – В детстве чаще всех писался.

– Я радовался жизни, был вечно занят, жалко было тратить время на посещение туалета.

Три брата смеются одинаковым смехом, словно кто-то комкает газетную бумагу.

– Однажды, во втором классе, я описался, когда играл в футбол на площадке, – говорит Пьер. – Несильно, буквально пара капель, но джинсы все равно промокли. На брюках появилось темное пятно размером с пятак. Бьёрн быстро его заметил.

– Я помню Бьёрна, – говорит Бенжамин. – Он всегда замечал человеческие слабости.

– Да. Он увидел пятно, начал показывать на меня пальцем и кричать, что я описался. Все на меня смотрели. А я сказал, что мне просто мяч угодил именно туда. Как раз шел дождь, площадка была мокрая и мяч тоже, так что объяснение было вполне правдоподобным. Бьёрн замолчал, и мы продолжили играть. Я был очень доволен, потому что удачно соврал. Это было просто гениально. Обмочился, но выкрутился.

Братья смеются.

– Но потом я описался ещё раз, – говорит Пьер. – Пятно стало больше. И Бьёрн снова его заметил. Когда перемена закончилась, и мы пошли в школу, он прилепился ко мне и стал меня разглядывать. Он все время смотрел на мои брюки. И когда мы вошли в класс, он крикнул: «Куча-мала на Пьера!»

– Куча-мала? – спрашивает Бенжамин.

– Ага. Вы что, так не делали? Кто-то выкрикивает имя, и все бросаются на тебя, создавая огромную кучу.

– И что случилось? – спрашивает Бенжамин.

– Все прыгнули на меня. Я лежал в самом низу и не мог двинуться. Сверху на мне лежал Бьёрн. Мы лежали лицом к лицу, и я помню его ухмылку. Потом он запустил руку мне в джинсы. Я пытался сопротивляться, но был зажат. Он пошарил в моих мокрых трусах, а потом достал руку и понюхал ее. Он закричал: «Моча! Пьер описался!»

– А учителя там не было? – спрашивает Бенжамин.

– Не помню, – отвечает Пьер. – По крайней мере, никто ничего не сделал.

Пьер подбирает камешек на берегу и бросает его в воду.

– Они все лежали на мне и орали, что я описался.

Бенжамин видит, как шея Пьера покрывается красными пятнами. Ему знакомы эти пятна, он постоянно видел их в детстве, когда Пьер злился или пугался.

– С того места, где я лежал, был виден коридор, – говорит Пьер. – В двери я увидел тебя. Ты просто стоял и смотрел.

Пьер поворачивается к Нильсу и смотрит ему прямо в глаза.

– Нет, – говорит Нильс. – Этого не было.

– Было, – отвечает Пьер. – Ты видел, что я там лежу. И просто ушел.

Нильс покачивает головой, Бенжамин замечает его вымученную, нервную улыбку.

– Говори, что хочешь, – продолжает Пьер. – Я это ясно помню и никогда не забуду. Тогда я об этом не задумывался. А вот в последние годы я вдруг осознал, что чего-то не понимаю. Ты ведь намного старше. Ты бы мог легко войти и прекратить все это.

Пьер смотрит на Нильса.

– А ты просто ушел, – говорит Пьер.

Нильс опускает глаза на урну, которую держит в руках. Он потирает большим пальцем ее крышку, словно хочет стереть пятнышко.

– Не знаю, о чем ты, – говорит он.

– Ты не помнишь? – удивляется Пьер. – Ты часто так делал. Ничего не видел, ничего не слышал. Как только что-то случалось, ты кричал, что живешь в сумасшедшем доме, и запирался в комнате. Но сумасшедший дом был именно там, по другую сторону двери, хоть ты этого и не замечал.

– Сними очки, – внезапно резко говорит Нильс. – Прояви уважение к маме, не выпендривайся!

– Я буду делать, что хочу! – отвечает Пьер.

Бенжамин сосредотачивается. Он чувствует, куда уходит разговор, он замечает это по тому, как держит урну Нильс, как он смотрит на Пьера, как пристально вглядывается ему в глаза.

– А ну-ка послушай, потому что я скажу это всего лишь раз, – твердо говорит Нильс. – Я не хочу слышать от тебя больше ни слова о том, что с тобой в детстве плохо обращались. Ни слова!

– Ты меня предал, – говорит Пьер.

Нильс смотрит на Пьера.

– Я предал? – спрашивает он, ухмыляясь. – Тебя надо пожалеть? Да не было ни дня, чтобы вы с Бенжамином меня не доставали. Из-за вас я все время чувствовал себя ничтожеством. А пожалеть надо тебя?

Пьер отворачивается к озеру и покачивает головой.

– Давай делом займемся, а поплачешь потом.

Нильс шагает к Пьеру, встает рядом с ним.

– Не нужно меня унижать.

Пьер тут же реагирует, он делает большой шаг к брату. Бенжамин отчаянно пытается встать между ними. Все трое стоят, тесно прижавшись друг к другу, они пышут так не похожей на них злобой. Внезапно гнев в их глазах сменяется недоумением. Они беспокойно оглядывают друг друга. Они сами не знают, что делают.

– Давайте успокоимся, – говорит Бенжамин.

– Я не хочу успокаиваться, – говорит Нильс. – Ты думаешь, я в детстве всегда вас сторонился. Да, разве не удивительно, что мне не хотелось быть с вами, если вы называли меня противным и мерзким каждый раз, когда я к вам подходил? А потом еще глазами вытворяли эту штуковину.

– Какую штуковину? – спрашивает Пьер. Он замолкает на минуту. А затем сводит глаза к переносице, имитируя косоглазие Нильса.

Нильс изо всех сил швыряет урну своему брату. Пьер к этому не готов, и урна ударяется ему в грудь. Бенжамин слышит, как что-то ломается у Пьера в груди.

Глава 6

Березовые короли

Ужин в беседке подошел к концу. Мама достала сигарету, поискала зажигалку между опустевшими чашками. Папа недовольно рассматривал свою пустую тарелку – он не наелся. Мама оставила на тарелке жир от свиной отбивной, а папа его заметил и теперь украдкой поглядывал на этот кусочек жира, похожий на обугленный палец. Папа, щурясь, примерялся к нему, пытаясь договориться с самим собой.

– Вот это вот… – сказал он наконец и показал на оставшийся жир. Мама сразу же вонзила в жир вилку и переложила на папину тарелку.

– Спасибо, – сказал папа и принялся за еду. Мама смотрела на него, пока он ел. В ее взгляде сквозило отвращение, но Бенжамин был единственным, кто это видел. Он чувствовал, как раздражает маму папино обжорство, как она ненавидит, когда он шарит глазами по чужим тарелкам, когда он пробирается на кухню после ужина и делает себе бутербродик, когда по вечерам он безвольно вглядывается в просторы холодильника в поисках чего-то, что можно сунуть себе в рот. Иногда мама взрывалась и кричала, что он животное. Чаще всего папа в ответ молчал, просто захлопывал дверцу холодильника и уходил, но иногда яростно орал: «Дай мне спокойно поесть!»

Папа отложил вилку и стукнул ладонью по столу.

– Мальчики! – он вытер лицо салфеткой. – Я хочу показать вам одно место, которое никто из вас раньше не видел. Кто со мной?

Бенжамин и Пьер вскочили. Их загородный дом – весь мир. Маленькие строения, окруженные лесом и водой. А вокруг – неизвестное пространство – мыс, светящаяся пульсирующая зеленая точка на серой карте мира. Папино обещание показать им новое место означало, что мир станет больше. Они приготовились к настоящей экспедиции. Папа надел высокие сапоги до колена, велел Бенжамину и Пьеру надеть бейсболки, чтобы защитить лица от мошек.

– Ты идешь, Нильс? – спросил папа.

– Нет, – ответил он.

– Это секретное место, – сказал папа. – Место, где дети могут разбогатеть.

– Нет, – сказал Нильс, потянулся за стаканом молока и выпил все до последней капли. – Мне лень.

Они спустились по холму, прошли через луг. Папа опустил руку и провел ладонью по высокой траве, сорвал соломинку и засунул ее в рот. Он шел очень уверенно. Бенжамин и Пьер торопились следом, они держались чуть позади, иногда пытаясь заглянуть вперед, чтобы понять, куда же они держат путь. Темнело.

– Ты все еще боишься леса, Бенжамин? – спросил папа.

– Нет, не очень, – ответил мальчик.

– В твое первое лето здесь каждый раз, когда мы заходили в лес, ты начинал плакать, – сказал папа. – Не знаю почему, ты не говорил.

– Нет, – сказал Бенжамин. Он не мог это сформулировать, но лес долго тревожил его, особенно после дождя, когда деревья становились тяжелыми, а болота топкими. Он боялся застрять, боялся, что лес проглотит его, боялся исчезнуть.

– Вот что я знаю о лесе, – сказал отец. – У каждого есть свой лес, знакомый от и до, тот, которого не боишься. И если у тебя есть свой лес, это прекрасно. Если достаточно долго ходить по лесу, будешь знать каждый камешек, каждую тропинку, каждую сломанную березку. И лес станет твоим, будет принадлежать тебе.

Бенжамин взглянул на темную чащу леса. Своим он этот лес не чувствовал.

– Пошли дальше! – сказал отец. – Мы почти пришли.

Они прошли мимо дамбы между озером и рекой – ни Бенжамин, ни Пьер прежде так далеко от дома не уходили. Все вокруг было новым, неизведанным. Они прошли мимо топи с большими вырастающими изо мха камнями, через ельник, и вдруг перед ними открылась поляна. Папа склонился под еловой веткой и пропустил их вперед.

– Добро пожаловать в мое секретное место!

Прямо перед ними предстала рощица молодых березок. Тоненькие, худенькие, тесно прижавшиеся друг к другу березки напоминали поржавевшие уличные фонари, а между их стволами виднелось озеро.

– Что скажете? – спросил папа.

– Класс! – ответил Бенжамин.

Он не хотел показывать, что разочарован. Это ведь просто деревья.

– Сколько их здесь? – спросил Пьер.

– Не знаю, – ответил папа. – Несколько сотен.

– Так много! – восхитился Пьер.

– Подумать только, как нам повезло, – сказал папа, – что эти деревья растут именно здесь. Это очень необычно. Видов берез в Швеции много: повислые, пирамидальные, березы Юнга и всякие другие. А вот эти березы серебристые. – Он положил руку на ствол дерева и посмотрел наверх. – Это самые красивые березы. Запах веников из серебристой березы в бане не сравнится ни с чем другим на земле.

Бенжамин подошел и потрогал одно из деревьев. Он попытался отломать веточку, но та не поддавалась.

– Я покажу тебе, как это делается, – сказал папа. – Никогда не тяни ветку, не сломав ее. И ломай ее вниз, чтобы было за что держаться, если наступишь на горячие камни, выходя из воды.

Бенжамин наблюдал, как папа отламывает одну за другой ветки и собирает их в охапку в левой руке. Он делал это очень легко.

– Не стойте без дела, – сказал папа мальчикам, улыбаясь. – Помогайте!

Они ломали ветки в беззаботном молчании. Внезапно папа взглянул на лес, пробормотал «кукушка», заслышав какие-то звуки, и все снова умолкли, поглощенные делом.

– А вы знаете, почему эти березы называют серебристыми? – спросил папа.

– Нет.

– Кажется, будто это название случайное, правда ведь? Нет в этой березе ничего серебряного. Листья зеленые, ствол серый. Но, говорят, ночью с ними кое-что происходит.

Отец присел на корточки и взглянул на кроны деревьев.

– При полной луне они меняют цвет. И если смотреть внимательно, можно увидеть, что листья сделаны из серебра.

– Правда? – спросил Пьер.

– Да.

Пьер смотрел на папу, широко распахнув глаза.

– Прекрати! – сказал Бенжамин и повернулся к брату. – Понятно же, что это сказка.

Папа засмеялся, потрепал Пьера по голове.

– Но история красивая, правда ведь?

Они ломали и собирали ветки, пока солнце не скрылось за стволами деревьев. Пьер снял бейсболку, отогнал мошек и принялся яростно чесать голову. Папа почти закончил.

– Ну вот, – сказал папа, довольно рассматривая свою охапку березовых веток. – Мне нужно десять березовых веников, которые я повешу сушиться на веранду бани. Они пригодятся нам, если мы когда-нибудь приедем сюда зимой, когда листьев на деревьях не будет. Я дам вам по пять крон за каждый веник, который вы свяжете.

Бенжамин и Пьер хлопнули друг друга по рукам, довольные тем, что у них появилось задание и они смогут заработать денег.

– Пойду, пропустим с мамой по бокальчику, – сказал папа. – Возвращайтесь, как только вам будет что мне показать.

И он направился к дому.

Бенжамин продолжал ломать ветки. Он пытался посчитать, сколько денег можно будет выручить за всю охапку. Десять веников – 50 крон, поделить на двоих. Затем он перевел деньги в жвачку: 50 эре за штуку, получится 50 жвачек, если съедать по одной штуке в день, хватит до конца лета. Он придумал один трюк. Однажды вечером, ложась спать, он положил жвачку на тумбочку у кровати, а проснувшись утром, снова засунул ее в рот и удивился, обнаружив, что к ней вернулся вкус, она стала почти как новая. Он словно перехитрил систему. Это открытие изменило его жизнь, он стал жевать одну и ту же жвачку по несколько дней. А потом он допустил оплошность – начал оставлять жвачки в таких местах, где их находила мама, и она строго-настрого запретила подобные дела.

Бенжамин сломал первую ветку и посмотрел на Пьера, который стоял с пустыми руками, нижняя губа его дрожала.

– Не получается, – сказал он. – Они не ломаются.

– Ничего. Я наломаю тебе.

– Но… – сказал Пьер. – Мне тоже деньги дадут?

– Да, поделим пополам.

Бенжамин сломал еще десять веток и отдал их Пьеру.

– А теперь пошли домой, покажем их отцу.

Они поспешили домой, зажав в руках охапки веток, промчались между елями, мимо дамбы, выбежали на луг перед домом и уже у подножия лестницы заметили за столом маму и папу, они казались островком теплого света в вечерних сумерках. На столе стояла бутылка вина. Папа только что ее открыл. Они положили ветки ему на колени.

– Браво! – сказал папа.

– Какие же вы молодцы! – сказала мама.

Папа осмотрел несколько веток, словно проверяя их качество. Он выложил на стол горку монет в пять крон. Бенжамин, увидев это сияющее богатство, весь покрылся мурашками. Папа взял по одной монетке и торжественно наградил ими сыновей.

– Может, будешь веники вязать, когда вырастешь? – спросила мама.

– Может быть, – сказал Пьер.

– Может быть, – повторила мама и рассмеялась.

Мама протянула руки к детям.

– Мои любимые, – сказала она и заключила их в объятья. – Вы такие молодцы, что делаете что-то вместе.

Она прикоснулась холодной щекой к горячему лбу Бенжамина. От мамы пахло репеллентом и сигаретами. Она прижала головы мальчиков к груди и провела рукой по их головам, а когда отпустила их, волосы растрепались, словно после сна. Мальчики застыли, не в силах отвести глаз от маминой улыбки.

– Первая летняя работа наших мальчиков, – сказал папа, и его глаза внезапно наполнились слезами, он весь лучился мягким светом. – Как это прекрасно! – пробормотал он, ища в кармане платок. Мама взяла его за руку.

– Скорей, мальчишки! – закричал отец, и мальчики бросились бежать. – Бегите и принесите еще! – кричал он, а братья уже одолели половину луга. Ноги сами несли их в этот летний вечер. Теперь дело шло быстрее, Бенжамин ломал ветки, и ему даже не нужно было смотреть, он просто бросал их на землю, а Пьер подбирал и связывал в пучки. Они связали два пучка и побежали обратно той же дорогой, не сводя глаз с маленького огонечка на участке. Папа закричал:

– Они снова это сделали!

И мальчики побежали еще быстрее, взрывая юными ногами землю на тропинке.

– Мальчики снова это сделали!

Папа принял пучки, проверил их, а затем взглянул на детей.

– Вы просто березовые короли!

И они рванули в лес. Становилось темно, тропинка в лесу едва виднелась, ветки больно хлестали их по лицу. Добравшись до места, они увидели озеро за березами, похожее на светло-серую ленту.

– Может, камушки побросаем? – предложил Пьер.

Они прошли через рощу, спустились к озеру, по дороге толкали березки, чтобы те стучались друг о друга. Они прошли по берегу, чтобы отыскать подходящие камушки. Пьер бросил камень в воду, и на том месте, куда он упал, сразу же появилась рыба, на секунду показалась над водой и тут же исчезла в глубине.

– Привет! – закричал Пьер над озером, и эхо отразилось от высоких елей на другом берегу и вернулось обратно.

– Привет! – закричал Бенжамин, Пьер засмеялся.

– Березовые короли! – закричал Пьер во всю силу, и лес признал его правоту.

Другой берег скрылся в легкой туманной пелене. Пьер отшвырнул ногой камешек, прихлопнул комара на руке.

– Все хорошо? – спросил Бенжамин.

– Да, – Пьер удивленно посмотрел на него.

Бенжамин не знал, что сказать, он даже не знал, зачем задал вопрос.

– Будем еще ветки ломать? – спросил Бенжамин.

– Да. Наломаешь мне?

– Конечно.

Совсем скоро они снова мчались по лугу, размахивая березовыми ветками над головами. Папа сидел у стола один.

– А где мама?

– В туалет пошла, – ответил папа, и Бенжамин поискал глазами темные кусты сирени, куда обычно ходила в туалет мама, когда ей не хотелось идти в дом. И действительно, она сидела на корточках, спустив брюки до колен, и смотрела на озеро.

– Ну, посмотрим-ка, что вы на этот раз принесли, – сказал папа, и мальчики протянули ему ветки. – Прекрасно, – сказал папа, проверяя их. – Завтра я научу вас вязать веники. Очень важно делать это правильно, ведь они будут висеть на улице и должны выдержать любую погоду.

– Как дела? – спросила мама, неожиданно появившись из-за кустов.

– Дети принесли веток еще на два веника, – сказал отец.

– Вот как, – сказала мама, садясь. Она потянулась за бутылкой и налила себе еще вина. Она посмотрела на охапки веток в руках у папы, взяла одну из них и взвесила в руке.

– Что это? – спросила она.

Ее голос внезапно изменился, он стал жестким.

– Ваши охапки становятся все тоньше! Посмотрите на эту! – она показала мальчикам одну охапку. – Она вполовину меньше, чем те, которые вы принесли в первый раз.

– Правда? – спросил Бенжамин.

– Даже не пытайся, – ответила мама. – Вы прекрасно все понимаете.

– Что? – спросил Бенжамин.

– Вам только деньги нужны, – сказала она. – Вы жульничаете!

– Please[1], – сказал папа; он всегда переходил на английский, когда хотел сказать что-то маме по секрету, – calm down[2].

– Нет, даже и не подумаю успокаиваться, – сказала мама. – Это отвратительно!

Она внимательно посмотрела на детей.

– Вам нужны деньги? – она взяла стопку монет в пять крон, поймала Пьера за руку и втиснула их все в его ладонь. – На! Забирай!

Она встала, взяла сигареты и зажигалку.

– Я пошла спать!

– Любимая, – закричал ей вслед папа, когда она исчезла в доме. – Come back please[3]!

Пьер положил деньги обратно на стол. Папа сидел на стуле, уставившись на стол. Березовые ветки валялись на земле у ног мальчиков.

– Мы не нарочно, – сказал Бенжамин.

– Я знаю, – сказал папа.

Он встал и задул одну за другой свечи, в спустившейся темноте повернулся к озеру, широко расставив ноги, и замолчал. Бенжамин и Пьер тоже замерли.

– Я знаю, что нужно сделать, чтобы порадовать маму.

Папа повернулся к детям, опустился на колени рядом с ними и зашептал:

– Нарвите ей цветов.

Пьер и Бенжамин не ответили.

– Поставьте букет возле двери спальни. И она обрадуется.

– Но ведь уже темно, – сказал Бенжамин.

– Большой букет и не нужен. Маленький, для мамы. Сможете?

– Да, – пробормотал Бенжамин.

– Соберите лютики. Мама их любит. Маленькие, желтенькие, ну, сами знаете.

Бенжамин и Пьер стояли и смотрели, как папа перекладывает еду с тарелки на тарелку и собирает посуду, чтобы отнести ее в дом. Он взглянул на детей, удивляясь, что они все еще стоят на месте.

– Ну, идите же! – прошептал он.

Бенжамин и Пьер спустились на луг. Лютики были повсюду, в темноте они светились, как матовые лампочки. Летняя ночь обдавала прохладой, трава стала влажной. Бенжамин собирал цветы, наклонившись, и не думал о Пьере, поэтому прошло какое-то время, прежде чем он заметил, что Пьер стоит на коленях посреди луга с тремя лютиками в руках и беззвучно плачет. Бенжамин обнял его, прижал к груди, почувствовал, как содрогается в рыданиях его младший брат.

– Иди ложись, – прошептал Бенжамин. – Я все соберу.

– Нет, – ответил Пьер. – Мама хочет цветы от нас обоих.

– Я наберу на двоих. Мы скажем, что это от нас обоих.

Пьер в темноте побежал по склону, а Бенжамин наклонялся к влажной траве то тут, то там, пытаясь разглядеть цветы; он так близко нагнулся к земле и к букашкам, что почувствовал у себя на животе собственное дыхание. Он взглянул на дом и увидел, как Пьер вошел внутрь, как зажегся свет. Он подумал, что два окна, обращенные к озеру, похожи на глаза. Лестница – на зубы, кривой ухмылкой дом улыбался Бенжамину. Потом он посмотрел на огромные ели и представил, как бы он выглядел оттуда, с верхушки дерева. И как выглядел бы дом: старая крыша, камни возле погреба, симметрично посаженные кусты смородины – сверху симметрия должна быть хорошо заметна, газон, ковром спускающийся к воде, и маленькая черная точка на лугу – он сам, занятый чем-то непонятным в ночи. А там, там, за дамбой, за тысячью елей, огромное серое неизвестное пространство. И Бенжамин последовал за лютиками, позволил им вести себя, добрался до края луга и зашел в лес, не отводя глаз от земли. Он собирал цветы, не думая о том, куда они ведут его, и внезапно оказался возле молодой березовой рощицы. Полная луна проглядывала между стволами деревьев, налетел ветер, деревья зашелестели. Бенжамин шагнул назад, и, когда деревья зашумели, он прикрыл глаза ладонью, чтобы не ослепнуть. Темную рощу заливал блестящий дождь, деревья пылали в серебряном пожаре.

Глава 7

18:00

Бенжамин смотрит в бане на голую спину Нильса. Родинки, словно коричневые дробинки, рассыпаны между лопатками. В детстве они сильно беспокоили Нильса, он постоянно мазал их разными кремами, берег от солнца. А мама все время напоминала ему, что их нельзя расчесывать. Когда Нильс читал у воды или загорал, лежа на животе, Пьер и Бенжамин частенько подкрадывались к нему и сильно чесали ему спину, а Нильс злился и отмахивался от них.

Впервые с детских лет он видит своих братьев голыми. У Пьера пенис абсолютно голый. Ни единой волосинки. Бенжамин видел такие в порнофильмах, но в реальной жизни отсутствие волос выглядит очень необычно. Он смотрит на свой собственный пенис, мертвый орган, коричневый кусок кожи, спрятавшийся в окружающих его волосах. А пенис Пьера лежит на скамье и пульсирует, словно живет собственной жизнью, маленькое склизкое создание. Пьер, видимо, замечает, что Бенжамин на него смотрит, потому что он обматывает себя вокруг пояса полотенцем.

– Я и не знал, что у тебя столько татуировок, – говорит Бенжамин Пьеру. – Некоторые из них я даже не видел.

– Да? Я подумываю свести парочку.

– Какие?

– Ну, например, вот эту.

Он показывает на сжатый кулак с надписью: Save the people of Borneo[4].

– А от чего страдают жители Борнео? – спрашивает Бенжамин.

– Ни от чего, – отвечает Пьер. – Именно поэтому она мне и понравилась.

Бенжамин смеется. Нильс, улыбаясь, качает головой, смотрит вниз на свои ступни.

– Однажды по пьяни я попросил татуировщика нарисовать мне стрелку, смотрящую на член, и написать: It’s not gonna suck itself[5].

Три брата смеются в унисон, три бульканья, перетекающих друг в друга. Нильс смотрит на термометр на стене и говорит:

– Девяносто градусов.

– Мне нужно передохнуть, – говорит Бенжамин и выходит. Останавливается на веранде. На стене висят в ряд шесть сухих березовых веников. Бенжамин прислоняется к выгоревшей стене и смотрит на них. Он протягивает руку к последнему венику, чуть меньше остальных, и осторожно проводит по острым сухим листьям.

Нильс выходит из бани.

– Айда купаться! – кричит он, спрыгивает с маленькой веранды, ойкает, наступив на что-то колючее, и останавливается прямо у воды. Бенжамин думает, что Нильс очень похож сейчас на себя самого в детстве, в те летние дни, когда папа возмущенно кричал ему из бани, что нужно искупаться, что вода прекрасная, чего же он ждет, папа кричал все громче и громче, он просто выходил из себя от возмущения, от того что его сын не может просто запрыгнуть в воду, и в конце концов Нильсу это надоедало, и он просто уходил, так и не искупавшись. Пьер распахивает дверь в баню, выскакивает из жары и мчится к озеру. Он бросается в воду, вытянув вперед руки, шипит «Чёрт!», наступив на камень и почти падая. Потом он ложится на воду и плывет – очень красиво, долгими движениями загребая воду. Бенжамин спускается к воде и встает рядом с Нильсом. Вода низко, наверное, недавно открывали дамбу. Между камнями он замечает маленького окунька, он лежит на боку в мокрой гальке, видимо, не успел удрать, когда спустили воду. Бенжамин наклоняется и берет рыбу в руки.

– Смотрите, – говорит он.

Он осторожно опускает рыбу в воду, смотрит, как та медленно двигается и переворачивается то вверх, то вниз. Рыба покачивается, ее белый живот поднимается почти до поверхности воды. Бенжамин пальцем подталкивает рыбу, пытаясь развернуть ее правильно. Она какое-то время лежит на боку, он видит, как колышутся ее жабры, рыба жива, но у нее не получается поймать баланс, она все время вертится то вверх, то вниз. Еще с детства Бенжамин боится рыб. Он любил рыбачить, но ненавидел, когда клевало. Рывки, когда рыба тянула удочку. Ощущение, что на той стороне есть кто-то живой, кто-то, обладающий сознанием. А когда рыба показывалась на поверхности, билась так, что вода вокруг нее вскипала, боролась за свою жизнь, Бенжамин чувствовал почти экзистенциальный ужас. Папа помогал убить и разделать рыбу. Этот процесс, когда отец клал рыбу животом вверх на скамью и делал разрез ножом.

– Это просто рефлексы, дети, – говорил он, пока рыба билась у него в руках, а она продолжала биться, и он вонзал нож глубже, сильнее, продолжая повторять детям: «Она ничего не чувствует. Она уже умерла». Пару раз рыба билась так долго, что даже папа занервничал, у него забегали глаза, он не знал, что делать.

Эта удивительная перемена от варварства к мастерству в том, как отец обращался с рыбой. Как грубо он вышвыривал внутренности в озеро и как осторожно, при полнейшей тишине, вычищал желчный пузырь, чтобы желчь не испортила вкус рыбы.

Бенжамин сидит на корточках у воды, подталкивает рыбу еще раз. И еще раз.

– Ну давай, рыбешка, – шепчет он. – Я буду бороться за тебя!

Она лежит уже почти правильно, колышется на воде, но вот ей удается проплыть немного, она на мгновение замирает. И вот она уже в озере. Внезапно рыба всплескивает и исчезает в глубине.

Бенжамин смотрит на брата.

– Ага, – говорит Бенжамин. – Вот так-то.

– Да, так-то вот, – отвечает Нильс.

И они плывут, плывут рядышком, всего несколько движений ногами, и они поднимаются из воды, три брата, вместе.

– Ну что, еще разок зайдем в баню? – спрашивает Нильс.

– Конечно, – говорит Пьер. – Кишочки только в озеро опустошу.

– Твою мать, – бормочет Нильс и торопится выйти на берег.

Пьер хохочет.

– Да черт побери, шучу я!

Все вместе они заходят в баню, смотрят в маленькое окошко на воду.

– А не здесь ли мы закопали нашу капсулу времени? – спрашивает Пьер.

Бенжамин поднимается и смотрит.

– Да. Прямо под деревом, мне кажется.

Он вспоминает старую металлическую хлебницу, которую дал им отец, они с Пьером набили ее артефактами и закопали глубоко в землю. Это был научный проект, смысл которого в том, чтобы оставить потомкам важную информацию о жизни людей в XX веке.

– Надо ее достать, – говорит Пьер.

– Это будет непросто, – отвечает Бенжамин.

– Почему это? Просто надо копать!

– Но мы же не знаем точно, где ее закопали.

– Да ну! – говорит Пьер. – Я достану!

Он выскакивает из бани, братья видят, как он проходит по лужайке под окном. Он встает на колени и начинает яростно копать голыми руками. Ему удается достать немного земли, он отбрасывает ее в сторону и пробует снова, но получается плохо, это сразу понятно, он копает, но не продвигается глубже верхнего слоя. Какое-то время он сидит в задумчивости, а потом встает и бежит в сторону сарая.

– Что он делает? – спрашивает Нильс.

– Да он с ума сошел! – отвечает Бенжамин.

Нильс тянется за ведром и выливает на камни воду, поднимается пар, и Бенжамин видит, как у него на груди выступают капельки пота.

– Как тебе здесь? – спрашивает Нильс.

– Не знаю, – отвечает Бенжамин. – Одна часть меня говорит мне, что я вернулся домой. А другая часть кричит мне, чтобы я убирался отсюда подальше.

Нильс смеется.

– У меня так же.

– Удивительно снова видеть это место, – говорит Бенжамин. – Я мысленно был здесь столько раз. Прокручивал случившееся в голове снова и снова. И вот…

Он смотрит в окно.

– Это было странно, – говорит Бенжамин.

– Бенжамин, – говорит Нильс. – Мне очень жаль.

Они смотрят друг на друга, но сразу же отводят глаза. Нильс снова выливает воду на камни, они шипят, Нильс просит их умолкнуть.

Пьер снова появляется под окном. В сабо и с лопатой в руках. Он всматривается в окошко бани и машет руками над головой. Он всаживает лопату в землю так мощно, что пенис подпрыгивает и опускается ему на бедро. И он начинает копать. Он потный и плохо понимает, что делает, с каждым движением он издает утробный звук, усиливающийся до громкого стона.

– Он никогда ее не достанет, – бормочет Бенжамин.

Звук лопаты, ударившейся о металл, слышен даже в бане. Бенжамин и Нильс бросаются к окну, чтобы посмотреть. Пьер падает на землю и продолжает копать руками. Он достает что-то из ямы, и Бенжамин сразу же узнает эту вещь. Она вся в земле, но сквозь землю виднеется поржавевший металл – это хлебница. Пьер широко расставляет ноги, поднимает хлебницу над головой и кричит, как дикарь, добывший огонь. Бенжамин и Нильс выскакивают из бани. Пьер кладет хлебницу на маленький столик в беседке у бани, и все трое собираются вокруг него.

– Готовы? – спрашивает Пьер. – Сейчас произойдет встреча с нашим детством.

Он открывает хлебницу. Наверху лежит номер утренней газеты. На первой странице заголовок: НАТО бомбит Сараево. Под ней маленький конверт. Бенжамин открывает его, сначала ему кажется, что тот пуст, но потом он замечает, что на дне конверта что-то есть. Он вытряхивает содержимое на стол, что-то очень похожее на маленькие пластмассовые полумесяцы. Бенжамин сначала не понимает, что это такое.

– Боже мой! – говорит он чуть позже.

– Это еще что такое? – спрашивает Нильс.

Бенжамин наклоняется, шебуршит желто-белую маленькую кучку, лежащую перед ним.

– Это наши ногти.

– Что? – спрашивает Нильс.

– Мы стригли ногти, – объясняет Бенжамин. – Помнишь, Пьер?

Пьер кивает, он садится за стол. Осторожно трогает маленькие мальчишечьи ногти.

– Мы состригли ногти с твоей левой руки и с моей правой руки. Десять ногтей, чтобы люди будущего поняли, какими мы были.

Бенжамин пытается разложить ногти по порядку, два широких ногтя с больших пальцев посредине, а остальные за ними. Он прикладывает свою руку к маленьким ноготкам и видит себя ребенком.

Пьер достает из хлебницы купюру в десять крон.

– Вы только взгляните, – говорит Пьер.

– Я утащил ее у мамы, – говорит Бенжамин.

– Я помню, – говорит Нильс. – Мы смотрели в окно и видели, как мама тебя поймала.

Бенжамин переглядывается с братьями. Кладет купюру на место. На дне хлебницы лежит букет лютиков, они высохли и хорошо сохранились. Желтые цветочки поблескивают в заходящем солнце. Бенжамин протягивает Пьеру букет. Тот осторожно держит его, рассматривая. Затем смотрит в сторону, закрывает глаза рукой.

– Ну что, попытаемся еще раз подарить их маме? – спрашивает Бенжамин.

Они кое-как вытираются, натягивают костюмы на влажные тела. Идут друг за другом по лужайке вниз к воде.

Бенжамин с букетом засохших лютиков в руке стоит у воды. Рядом стоят его братья. В руках у Нильса урна. Она тяжелая, так что он все время перекладывает ее из руки в руку, у него озадаченное выражение лица, словно мама застала его в постели.

Глава 8

Погреб

– Фу, противно! – сказал Нильс, проходя мимо братьев. – Смотреть на вас не могу!

– Что вы делаете? – спросил отец, который сидел неподалеку и читал газету.

– Мы стрижем ногти! – сказал Пьер. – Мы положим их в капсулу времени.

– Зачем вам ногти в капсуле?

– А вдруг через тысячу лет люди будут выглядеть совсем иначе. И тогда они смогут узнать, как выглядели наши ногти.

– Умно, – ответил отец.

Было раннее утро, солнце стояло еще низко и светило неярко, на траве еще была роса, в тарелках в подогретом солнцем молоке тонули кукурузные хлопья. Дуло сильнее, чем обычно в это время дня, и каждый раз при резком порыве ветра папа крепко вцеплялся в утреннюю газету и смотрел на небо, проверяя, что происходит. Он пил кофе из чашки, оставляя на газете коричневые кружки, потом встал, пошел на кухню, отрезал толстый ломоть хлеба и положил столько масла, что, когда он укусил его, на масле остались следы от зубов. На Бенжамине и Пьере были поношенные пижамы, они сосредоточенно состригали ногти и собирали их в кучку на столе. Закончив, они сложили их в конверт и положили в железную хлебницу, которую им дал отец. Первый артефакт был готов.

– Папа, а можно положить в капсулу газету?

– Конечно, – ответил отец. – Только дочитаю.

Бенжамин разглядывал отца. Тот уже съел два яйца, и Бенжамин очень надеялся, что он успеет доесть до того, как проснется мама, ведь она терпеть не могла, когда он ел яйца.

– У тебя есть деньги? – спросил Бенжамин. – Я хочу положить туда какую-нибудь денежку.

– Возьмите один из тех пятаков, которые вы вчера заработали.

– Нет, нужны бумажные деньги, я напишу на них приветственные слова.

Папа порыскал в карманах брюк, встал, пошел в дом, чтобы посмотреть в кошельке.

– У меня нет денег, – крикнул он. – Спросите у мамы, когда она проснется.

– Что же нам делать сейчас? – спросил Пьер. Неугомонный, как всегда.

– Поищите что-нибудь еще, чтобы положить в хлебницу, – ответил папа.

– Ничего другого нет, – сказал Пьер.

– Тогда поиграйте с Молли, – ответил отец.

Но такой вариант Пьера не устроил, да и никто в семье с ним бы не согласился. Молли не любила играть. Она была беспокойной, нервной и пугливой. Сначала все думали, что это пройдет, что она привыкнет, но потом поняли, что такова ее натура. Казалось, она боялась всего мира, не хотела никакой свободы, предпочитала, чтобы ее носили на руках. Она убегала от папы и держалась от него подальше, несмотря на все его попытки приласкать ее. Ни Нильс, ни Пьер совершенно не интересовались ею и даже, возможно, немного ревновали, потому что мама была с собакой нежнее, чем с сыновьями. Мамина любовь к Молли была сильной, но непостоянной, от этого собака нервничала еще больше. Мама часто хотела, чтобы Молли была только ее, отказывалась делить ее с кем-нибудь еще, но иногда не обращала на собаку никакого внимания. Иногда Бенжамин видел, что Молли чувствовала себя покинутой и одинокой, потому что Пьер и Нильс не занимались ею, папа отчаялся приласкать ее, а мама внезапно охладела к ней.

Бенжамин чувствовал в ней родственную душу. Они тянулись друг к другу, долгими летними часами во время послеобеденной сиесты родителей они понемногу выстраивали взаимоотношения. Потихоньку Бенжамин приручил Молли. Они ходили к озеру и вместе бросали камушки. Гуляли в лесу. Они общались друг с другом.

– Поиграйте с Молли, – сказал папа.

– Но она не захочет с нами играть, – ответил Пьер.

– Захочет, – сказал папа. – Ей просто нужно время.

Пьер побежал к сараю, где лежали его комиксы, а Бенжамин подошел к собаке и взял ее на руки. Он вошел в кухню и сел за стол у окна, положив Молли на колени. Реальность снаружи менялась, когда он смотрел на нее через старое оконное стекло, листва колыхалась, когда он медленно поднимал и опускал голову. Вон папа пошел по тропинке к старому сараю. А у воды виднелась шевелюра Нильса, он всегда сидел там, когда хотел спокойно почитать. А прямо над головой Бенжамина спала мама. Он прислушивался, желая уловить малейшие признаки того, что она проснулась. Он знал, чего именно ему ждать. Первые осторожные шаги босых ног по полу спальни, и сразу же звук, напоминающий удар кнута, – это мама подняла и закрепила гардины. Открылось окно, и желтый дождь пролился за окном кухни – это она вылила горшок, которым пользовалась, когда не хотела спускаться вниз, чтобы сходить в туалет. Тихий щелчок – открылась дверь спальни, неловкие, шуршащие шаги на лестнице, – и вот мама уже внизу, на кухне. Он подумал о рисках и о последствиях, если его застукают, но… слишком много сигналов, он точно успеет удрать. Он встал и прошел в гостиную, где на вешалке висела мамина сумка. Он отыскал кошелек и заглянул во взрослую вселенную – сколько разных банковских карт в маленьких кармашках, парковочные квитанции, сплетничающие о богатой жизни, путеводные нити ко всему тому большому, ради чего она оставляла их, когда ездила на работу. В отделении для банкнот вперемешку лежали купюры по сто, пятьдесят и десять крон. Невероятно много денег. Он осторожно достал десятку, зажав ее между указательным и большим пальцами. Он снова потянулся к сумочке, чтобы положить кошелек на место.

– Что ты делаешь?

Мама уже спустилась на половину лестницы, сейчас остановилась и смотрела на него. Халат распахнут, волосы растрепаны, на щеке след от подушки. Он не мог в это поверить, это же просто невозможно. Как она смогла внезапно появиться здесь без предупреждения? Казалось, что она даже и не ложилась спать вчера, а провела всю ночь здесь, на лестнице, сидела там в темноте и ждала рассвета, ждала этого момента.

– Отвечай, Бенжамин. Что ты делаешь?

– Я хотел попросить у тебя десятку для капсулы времени, но ты спала, так что…

Он замолчал. Мама спустилась по лестнице, забрала Молли из рук Бенжамина, осторожно опустила ее на пол, дала ей убежать, а сама повернулась к сыну. Какое-то время она молча смотрела на него. Кривая ухмылка обнажила ее зубы.

– Красть нельзя! – закричала она.

– Прости, мама, – сказал он. – Прости!

– Отдай!

Он протянул ей купюру.

– Теперь мы немного посидим здесь.

Она опустилась на скамью в гостиной, Бенжамин сел рядом. За окном возникли две фигуры, его братья услышали мамин крик и прибежали посмотреть, что происходит. Они прижались носами к окнам, Бенжамин встретился с ними глазами. Он оглянулся на дверь, надеясь, что войдет папа. Он знал, что оставаться наедине с разозлившейся мамой крайне опасно.

– Когда мне было десять или девять лет… – сказала мама.

Она посмотрела наверх, провела взглядом по потолку, а потом рассмеялась, словно вспомнила какую-то забавную деталь той истории, которую собиралась поведать.

– Мне было девять. Однажды я украла крону из папиного кармана. Я села на велосипед и помчалась в магазин, где собиралась купить себе конфету. Но на полпути я остановилась – в ужасе. Что же я наделала, подумала я. Я простояла там очень долго. А затем быстро поехала домой, проскочила в гостиную и засунула монету обратно в карман пиджака.

В возникшей тишине Бенжамин взглянул на маму. История закончилась, это было понятно, но вот что она хотела сказать? Никакого вывода сделать невозможно, все странно и непонятно. Что она хотела сказать? Она хотела, чтобы он засунул купюру обратно ей в кошелек?

– Но вот это… – она вытащила десятку и помахала ею перед глазами мальчика. – Красть деньги. Так поступать нельзя.

– Прости.

– Зачем ты это сделал?

– Потому что я знал, что ты не дашь мне деньги.

Она посмотрела на него.

– Иди в погреб, посидишь там и подумаешь над своим поведением.

– В погреб?

Так его еще никогда не наказывали. Раньше его всегда отправляли в баню, если ее не топили. Там он сидел в полном одиночестве на верхней полке и думал о своем проступке. Мама воспитывала детей строго, по правилам, но в то же время абсолютно непоследовательно. Мама была жесткой, но непредсказуемой. Бенжамин никогда не знал, сколько ему нужно просидеть в бане и можно ли выходить. Он должен был решить это сам. Из-за этого весь день потом его мучила совесть – а вдруг он вышел из банного ареста слишком рано? Но погреб – это нечто совсем иное. Он ненавидел его влажный мрак. Когда папа посылал его за пивом, Бенжамин оставлял внешнюю и внутреннюю двери распахнутыми, а сам собирался с силами, быстро вбегал внутрь и тут же выбегал.

– А можно, дверь будет открыта? – спросил Бенжамин.

– Хорошо.

Он встал и вышел, Пьер и Нильс смотрели на него, когда он проходил мимо них. Он остановился возле погреба, взялся за ручку его покосившейся двери, посмотрел на шелестящие над ним деревья. Он повернулся и увидел маму, сидящую на стуле в беседке и наблюдающую за ним. Она достала сигарету и нагнулась к столу, чтобы укрыться от ветра и зажечь ее. Он вступил во мрак. Его обдало холодом. Запахом земли. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел контуры помещения. У стены стояла упаковка пивных банок и пакет молока. Немного барахла с прошлых лет, пластмассовый ящик, коробка от торта, который они подарили маме на день рождения когда-то давно. В центре подвала стоял пустой ящик из-под пива. Бенжамин перевернул его и сел. Он смотрел на свои босые ноги, перепачканные землей. Видел, что кожа на бедрах покрылась мурашками. Он пожалел, что не надел куртку, потому что начал замерзать. Через маленький дверной проем он мог смотреть наружу, в лето. Он видел малинник и кусочек футбольной площадки, заднюю стену бани, где сушилась сеть. Он видел, как сквозь высокую траву к нему пробирается собака, она подошла к двери, остановилась и заглянула внутрь.

– Молли, иди ко мне! – прошептал Бенжамин.

Она шагнула в темноту, пытаясь разглядеть Бенжамина.

– Молли! – закричала мама из беседки. – Иди сюда!

Молли посмотрела на маму, затем снова перевела взгляд на Бенжамина.

– Яхаду-яхадо! – закричала мама. – Иди, я дам тебе покушать!

Собака побежала прочь и исчезла.

Бенжамин увидел, как внезапный порыв ветра пронесся по участку, покачал деревья у озера, поднялся к дому, а когда достиг погреба, звучно захлопнул дверь. Стало совсем темно, Бенжамин вскрикнул и выставил вперед руки, стал осторожно продвигаться вперед, пока не уперся в стену кончиками пальцев. Он подумал, что, если будет идти, держась за нее, рано или поздно дойдет до двери. Он двигался вперед на ощупь, держась за шершавую поверхность, но ему казалось, что он погружается лишь глубже во мрак, и он подумал, что никогда не выберется наружу. Наконец он нащупал дерево, с силой ударил по двери, она распахнулась. Он твердо решил не плакать, но не смог сдержаться. Он хотел выйти наружу, даже зная, что мама отправит его обратно. И тут появилось ощущение, что он утратил связь с реальностью, поднялся над ней. Такое часто с ним случалось, и он никогда не мог предугадать, когда это произойдет. На уроке музыки они играли на барабанах, и учитель хотел показать, как можно играть все тише и тише на цимбалах – что-то такое было в этом медленно исчезающем звуке, ускользающем от него, тишина словно означала для него конец света, и Бенжамин закричал прямо посреди урока и очнулся уже совсем в другом месте, тревожные лица родителей склонились над ним.

Он смотрел наружу, чтобы зацепиться за те вещи, которые, как он точно знал, там находились. То ли из-за его эмоционального состояния, то ли из-за слез, то ли из-за абсолютной тьмы, из которой он выбрался на абсолютный свет, все цвета вокруг изменились, они стали ярче, красивее. Словно в старом кинотеатре, в дверном проеме погреба показывали фильм о реальности. Серый электрический столб белел перед его глазами. Вода потемнела, стала цвета воронова крыла. Газон светился и сиял. Папа возвращался из сарая, и вокруг него было сияние, он был похож на сказочного героя, какую-то светящуюся фигуру. Папа заметил, что дверь в погреб открыта.

– Черт возьми, что я говорил? – выругался он и направился к двери. – Эта дверь всегда должна быть закрыта!

– Нет, не закрывай, – спокойно сказала мама, сидя на стуле.

– Почему? – спросил папа.

– Там Бенжамин.

– Что?

Мама не ответила. Бенжамин видел, как папа изумленно переводил взгляд с мамы на погреб и обратно.

– Что он там делает?

– Он украл у меня деньги.

– Он украл деньги?

– Да. Так что теперь он должен посидеть там немного.

Папа шагнул к погребу, подошел совсем близко. Он нагнулся и попытался заглянуть внутрь. Папа стоял всего в трех метрах от Бенжамина, но не видел его. А Бенжамин стоял там и видел папу во всех его красках, видел, что его контур занимает весь дверной проем, огромная фигура в золотом волшебном сиянии. Папа снял фуражку и почесал голову, какое-то время в задумчивости стоял возле двери. Переводил взгляд с мамы на тьму погреба и обратно. А затем ушел.

Бенжамин не знал, сколько времени просидел там. Час? Два? Он видел, как движется солнце, как приходят новые тени, как появилось и растаяло облако. Он сидел в темноте и тишине, видел и слышал все, своим сверхчувствительным слухом улавливал постукивание окон на ветру, звук включаемого насоса и спускаемой воды в туалете, копошащихся под крышей ласточек, а когда мама наконец подошла к погребу и сказала, что он может выйти, его ушам стало больно от этого пронзительного звука.

Бенжамин пошел в сарай, где со своими комиксами сидел Пьер. Пьер посмотрел на него.

– Привет, – сказал он. – Ты вышел? Закончим капсулу?

Бенжамин кивнул.

Братья прошли мимо беседки, в которой сидела мама с газетой в руках.

– Можете это забрать! – сказала она, кивнув на букет лютиков, стоявший в стакане на столе.

Бенжамин забрал цветы и хлебницу, и они с братом направились к озеру. Они встали на колени возле бани и выкопали яму для капсулы. Папа недавно посадил дерево прямо возле бани, так что земля там была свежая, ее легко было копать. Пьер какое-то время участвовал, но потом устал, так что встал и начал бросать камешки в стену лодочного сарая. Бенжамин хотел выкопать яму поглубже, чтобы капсулу случайно не вытащили раньше времени. Он вытер пот со лба и увидел, как папа идет к нему по тропинке. Бенжамин притворился, что не заметил его. Он почувствовал, что папа рядом, потому что тот стоял и смотрел на своего сына.

– Как ты, дружок?

Он не ответил, молча стучал об землю своей маленькой лопаткой для цветов, стараясь сделать яму поглубже.

– Копаешь? – спросил папа.

– Да.

– У меня есть кое-что для твоей капсулы времени.

Бенжамин посмотрел вверх. Папа протягивал ему десять крон.

– Но это же мамины деньги.

– А мы ей ничего не скажем.

Папа сел на корточки. Бенжамин открыл хлебницу и положил в нее десятку. Они закопали яму вместе.

Глава 9

16:00

Они идут гуськом по лесу, тяжело шагая по тропинкам, по которым бегали в детстве. Чуть тормозят на последней разбитой дорожке у холма, снова набирают скорость и на тропинке между домом и сараем оказываются залиты вечерним солнцем. Они садятся за маленький столик. Пьер отходит, копается в машине, а потом возвращается с несколькими банками пива.

– В машине пахнет мясным фаршем, – говорит он. – Кто взял с собой мясной фарш?

– Это пироги из маминой морозилки растаяли, – отвечает Нильс. – Хочешь попробовать?

Пьер смеется, ничего не отвечает, проглатывает колкость. Пиво теплое, оно шипит и пенится, братья молча пьют, глядя на озеро. Звонит телефон Бенжамина, незнакомый номер, он отключает звук и не берет трубку. Телефон звонит снова. Бенжамин опять выключает звук.

– Не ответишь? – спрашивает Нильс.

– Да пошли они, – бормочет Бенжамин.

Приходит смс. Бенжамин сначала читает ее про себя, а потом вслух.

– Здравствуйте, это Юхан Далберг, патологоанатом. Я производил вскрытие тела вашей мамы, если вы хотите узнать причину ее смерти, свяжитесь со мной.

– Нет уж, спасибо, – говорит Пьер. – Даже знать не хочу!

– Прекратите, – говорит Нильс. – Конечно, нужно перезвонить.

Бенжамин разводит руками, показывая, что сделает так, как решат братья.

– Звони, – говорит Нильс.

Бенжамин набирает номер и кладет телефон на стол между братьями. Он называет свое имя и слышит знакомый приглушенный звук, словно кто-то выключает громкую связь и прикладывает трубку к уху, затем голос на той стороне провода говорит «да, хорошо», видимо, связь налажена.

– Да, – говорит патологоанатом. – Обстоятельств смерти вашей матери немного, так что вот, что я могу сказать…

Бенжамин слышит на фоне приглушенный стук, словно мужчина параллельно разгружает посудомоечную машину.

– У меня остались некоторые вопросы, скажем так.

– Да, мы поняли, – отвечает Бенжамин.

– Да, хорошо, – говорит патологоанатом отстраненно и замолкает, Бенжамин слышит, как он шелестит бумагами. – Подождите минутку.

Ну, давай же. Сколько можно томить? Внезапно перед глазами Бенжамина возникает образ мамы на вскрытии. Она лежит на стерильном столе на минус третьем этаже больницы в холоде и одиночестве. Розовый живот его матери, в глубине которого где-то между затвердевшими внутренностями лежит разгадка тайны, ее фиксирует на бумаге патологоанатом, склонившийся над телом, эту информацию он сообщит близким родственникам, сыновьям, которые хотят знать, что произошло, почему все случилось так быстро, как вообще могло произойти так, что человек, еще вчера планировавший поехать на Средиземное море, сегодня умер в ужасных страданиях.

– Да, мы очень озадачены тем, что все произошло так быстро. Так что сразу после констатации смерти было принято решение подробно разобраться в том, что произошло.

– И что вы обнаружили?

– У вашей матери была опухоль щитовидной железы, и уже давно, вы в курсе?

– Да, – ответил Бенжамин.

– Кроме этого, у нее был перитонит. Мы обнаружили отверстие в стенке желудка, желудочный сок попадал в брюшную полость и разъедал ее. К сожалению, это вызывает сильные боли.

Братья смотрят друг на друга. Они были там, они знают, как ей было больно, они видели, как осунулось ее лицо в последние часы жизни, как сначала изогнулись брови, а потом напряженные, усталые губы. Потом стало еще хуже. Она стонала, звала медсестер и кричала им гадости. Она нажала на кнопку вызова, медсестра появилась на пороге палаты. Мать пожаловалась, что у нее болит живот, и медсестра спросила, принести ли ей «Самарин».

– «Самарин?» – переспросила мама. – Вы думаете, у меня изжога? – Она смотрела на медсестру, распахнув рот, взгляд ее кипел от гнева. – Да у меня в животе пожар. Вы понимаете? Я горю!

Несмотря на то что она лежала перед ним такая маленькая и беззащитная, в тот момент, когда ее голос перешел на фальцет, Бенжамина охватил ужас – такой знакомый с детства пронзительный звук, звук ее срыва.

Она кричала много часов.

А потом затихла.

Все еще в полном сознании она уставилась на противоположную стену и не сказала больше ни слова. Сыновья пытались общаться с ней, махали руками у нее перед лицом, звали ее по имени. Но она больше не хотела говорить. Она отказалась это делать, протестуя против боли.

А потом что-то случилось с ее лицом. Должно быть, у нее пересохло во рту, верхняя губа приклеилась к десне. На ее лице застыла гримаса, ухмылка, которая так и стоит перед глазами Бенжамина все эти дни. Молчать она не умела. Она жила гневом, но последние два часа жизни провела молча. Она тихо лежала в постели в углу комнаты, и ее оскаленные зубы поблескивали на вечернем солнце. Кто-то из братьев спросил у врача, в сознании ли она, слышит ли она их. Ведь ее глаза открыты? Но врач не мог ответить ничего определенного.

Мама закрыла глаза. Ее состояние ухудшалось, и палата начала заполняться людьми, а потом людей стало меньше, когда стало понятно, что сделать ничего невозможно. Они повысили дозу морфина, чтобы ей было не больно в последние часы и смерть наступила легче, но никакого облегчения это не принесло, гримаса боли так и застыла на ее лице вплоть до того момента, как ее вынесли из часовни. Патологоанатом рассказывает, какую боль испытывала мать, а перед глазами Бенжамина возникает ее беззвучное прощание на больничной постели. Бенжамин благодарит врача за разговор, кладет трубку, братья сидят молча, уставившись в свои пивные банки, а перед глазами Бенжамина так и стоит ее лицо. Немая ухмылка, так и не покинувшая ее до самого конца.

– Как думаешь, баня готова? – спрашивает Пьер у Бенжамина.

– Я затопил ее час назад, – отвечает Бенжамин. Он смотрит на часы. – Должна уже согреться.

Нильс протягивает свой телефон Пьеру.

– Я сделал несколько хороших фотографий, – говорит Нильс. – Пролистни там.

На телефоне Нильса мама на смертном одре. Пьер стонет и возвращает телефон Нильсу.

– Зачем нам на это смотреть? – спрашивает Пьер.

– Мне кажется, это красиво, – отвечает он. – Видно, что она успокоилась.

– Успокоилась? – возражает Пьер. – Ей больно!

– Нет, она уже умерла, – говорит он. – Мертвым не больно.

– Зачем ты вообще это снимал? – спрашивает Пьер. – Ты извращенец. Фотографируешь мертвецов и показываешь другим. Ты сделал то же самое, когда умер папа. Я не хочу смотреть фотографии моих мертвых родителей.

– Со смертью ничего не кончается, пора бы тебе это признать.

– Да пойми ты, что я не хочу на них смотреть. Не хочу – и точка, – говорит Пьер. – Скорбящий сын не хочет видеть фотографии своих родителей в момент смерти.

– Скорбящий… – бормочет Нильс. Он делает глоток пива.

– Что? – восклицает Пьер. – Что ты хочешь этим сказать?

– Совсем не видно, что ты глубоко скорбишь.

– Заткнись, все скорбят по-разному!

Вокруг стола тишина.

– Можешь ты просто смириться, – говорит Пьер, – с тем, что я не хочу смотреть фотографии с маминой кончины? Прекрати нести всякую чушь!

Нильс не отвечает. Он достает телефон и смотрит в него, нервно улыбаясь, бесцельно листает разные приложения, и постепенно у него просыпается чувство, что с ним обошлись несправедливо. Пьер этого не видит, но Бенжамин чувствует его протест против отвержения, Нильс чувствует себя оскорбленным, все это кипит в нем. Он встает из-за стола и уходит в дом.

– Пьер, – шепчет Бенжамин. – Зачем ты так?

– Да он вообще в своем уме? Я еще в больнице хотел ему это сказать, когда он начал ее снимать. Но сейчас он хочет, чтобы я их посмотрел, это уже вообще за гранью.

– Нам нужно постараться выполнить последнее желание матери. Нам нельзя ссориться.

Пьер ничего не отвечает. Он запускает руку в тарелку с чипсами, которую Нильс поставил на стол, но там пусто. Какое-то время сидит, уставившись на стол, потом встает и заходит в дом. Сквозь открытое окно кухни Бенжамин видит его спину и слышит его громкий голос.

– Прости, я был не прав по поводу этих фотографий.

Нильс смотрит на него, сидя за кухонным столом.

– Ничего, – говорит он. – Не надо было их тебе показывать.

Пьер протягивает руки к брату, Нильс встает, они хлопают друг друга по спине, это похоже на аплодисменты. Бенжамин чувствует напряжение на своем лице и понимает, что улыбается. Объятие длится недолго, но это неважно, ведь оно было, и через несколько минут Бенжамин сидит в беседке и чувствует полное удовлетворение, словно человек, который после штормовой ночи с богатым уловом разматывает сеть, и все кажется бесполезным, видимо, придется ее выбросить. И вдруг он тянет за какую-то нитку, и неожиданно сеть распутывается и свисает свободно, остается только повесить ее сушиться за домом.

Пьер и Нильс выходят на лестницу. В руках у Пьера три банки пива.

– Пора в братскую баню!

Они спускаются по узкой тропинке к озеру. На маленькой веранде бани они стоят близко друг к другу и медленно, словно неохотно, раздеваются. Бенжамин видит одинаковые ожоги на стройных ногах братьев, они остались с того раза, когда они натерли ластиком кожу друг друга до того, что закричали от боли, запахло горелыми волосами и мясом, и папа прибежал и забрал у них из рук ластики. Он видит грибок на ступнях Пьера, воспаление между пальцами. Бенжамин видит голую спину Нильса в бане. Родинки, словно коричневые дробинки, рассыпаны между лопатками.

Глава 10

Рука призрака

Пьер и Бенжамин, оба с красными пальцами, оба вопящие от боли, колотили друг друга по тыльной стороне ладони мухобойкой, пока мама и папа с кухни не прикрикнули и не прогнали их. Тишина в доме! За кухонным столом решаются важные вещи. Бенжамин и Пьер уселись на лестнице, откуда открывался отличный вид на все эти бесконечные бумажки, талоны и формуляры на кухонном столе. Папа взял в руки какую-то бумажку, сосредоточенно рассмотрел ее и положил обратно на то же место. Нильс сидел с краю стола и подписывал какой-то документ, мама отложила его в сторону и положила перед ним еще один. Мама и папа занимались этим уже достаточно долго, сидели вместе с Нильсом и разрабатывали стратегию, бормотали что-то очень серьезно, указывали друг другу на какие-то бумажки и передавали их. Сегодня был последний день подачи документов в гимназию, так что сегодня все должно было произойти. Сегодня все бумаги должны быть отправлены, чтобы старший сын смог продолжить свой путь в мире знаний. Благодаря школьным успехам Нильса мама и папа давно уже относились к нему особенно. Он был надеждой семьи, тем самым человеком, из которого что-то выйдет. Так было всегда. Он так хорошо учился в первом классе, что перепрыгнул через второй и пошел сразу в третий. Каждый раз, возвращаясь из школы, он приносил в своем рюкзаке что-то, чем он мог похвастаться, очередной триумф. Сочинение, которое родители с удовольствием зачитывали друг другу, школьный проект, который все обсуждают. Когда Нильс возвращался из школы с результатами какого-нибудь экзамена, мама собирала всех, она не вскрывала коричневый конверт до тех пор, пока не собиралась вся семья, лишь тогда она надевала очки для чтения и сначала в полной тишине вчитывалась в результаты. Нильс стоял рядом в тревожном ожидании, одна рука на поясе, вторая – на бедре. И вот наконец мама до конца осознавала величину успеха Нильса, она качала головой и смотрела на него с улыбкой поверх очков: «Ну, какой же ты умница!» – говорила она. Всегда повторялось одно и то же: она протягивала результаты Бенжамину и Пьеру и говорила: «Смотрите и учитесь!»

На улице шел дождь. Лампы не зажигали, только желтый свет на кухне лился на будущее Нильса, разложенное на столе. Бенжамин и Пьер сидели на сумеречной лестнице и молча следили за происходящим, прислушиваясь к важному разговору.

– Ты уверен, что хочешь выбрать немецкий? – говорила мама, глядя в бумаги.

– Да, я уверен, – отвечал Нильс.

– Хорошо, – говорила мама. – Просто жаль французский. Мне казалось, тебе нравился этот язык, он такой изящный и красивый.

– Я хочу узнать, можно ли добавить еще один язык сверх программы, и тогда я смогу учить и французский, и немецкий. Но сначала надо поступить в школу и на работу.

Родители обменялись гордыми взглядами. Бенжамин посмотрел на Пьера и увидел, что тот осторожно показал Нильсу средний палец. Бенжамин прыснул и сделал так же.

– Fuck you, – прошептал Пьер.

– Fuck you, – прошептал Бенжамин.

– Fuck you forever, – прошептал Пьер.

Бенжамин толкнул Пьера в бок.

– О нет, – воскликнул Бенжамин, глядя на свой средний палец.

– Что? – спросил Пьер.

– Ты не видишь? Рука призрака.

Пьер увидел, как изменилась рука Бенжамина, растопыренные пальцы внезапно превратились в кривые ветки мертвого дерева, рука повернулась к нему. Пьер вскочил и побежал вниз по лестнице, Бенжамин поспешил за ним, он гнался за братом по кухне, схватил его и повалил на пол.

– Рука призрака! – кричал он. – Это не я! Кто-то управляет моей рукой!

Бенжамин перевернул Пьера на спину и прижал коленями его руки к полу, а потом начал щекотать живот, грудь, подмышки брата.

– Прекрати! – кричал Пьер, пытаясь освободиться.

– Я не могу прекратить! Это не я!

Бенжамин щекотал брата сильнее. Пьеру не хватало воздуха, его лицо сморщилось в счастливой гримасе, и хотя Бенжамин слышал угрозы с кухонного стола, рычание Нильса и предупреждения папы, он продолжал, потому что в бурлящем смехе Пьера было столько света и кислорода. Пьер беззвучно хохотал, болтая головой направо, налево, снова направо, а потом заплакал. Бенжамин тут же отпустил его.

– Что такое? – взволнованно спросил он. – Тебе больно?

Пьер не ответил. Он повернулся на бок и закрыл лицо руками. Бенжамин встал и увидел лужицу мочи на полу и темное пятно на брюках брата. Молли первой подбежала к лужице, понюхала ее и удалилась.

– Мама… – сказал Бенжамин и кивнул на лужицу.

– О господи! – вздохнула она, вставая.

Она взяла тряпку, вытерла мочу, подошла к мойке и выжала тряпку. Когда она сжала тряпку, моча потекла по ее пальцам, но она не обратила на это внимания. Она спокойно относилась к человеческим жидкостям, всегда была такой. Она могла прийти в ярость от того, что папа забыл поднять крышку унитаза, она кричала и ругалась, но потом даже не протирала стульчак, просто садилась, и папина моча впитывалась ей в бедра. Мама еще раз вытерла тряпкой пол. Бенжамин подошел к Пьеру, тот лежал на полу и плакал.

– Ничего страшного, – сказал Бенжамин. Он положил руку на спину брата. – Со мной такое все время случается.

– Нет, это неправда, – прошептал сквозь слезы Пьер.

– Правда-правда, – заверил Бенжамин. – Погоди-ка!

Бенжамин притворился, что прислушивается к себе, посмотрел на потолок. Пьер наблюдал за ним сквозь ладони.

– Вот и я описался! – сказал Бенжамин.

Пьер засмеялся сквозь слезы. Мама выжала в мойку последние капли.

– Иди переоденься! – сказала она Пьеру.

Мама взяла газету и сигареты и ушла в гостиную. Папа закончил церемонию на столе и положил толстую стопку бумаг в конверт. Он вытащил свой толстый язык, расслабленный, похожий на медвежий, полизал им марку и наклеил. Невероятное количество марок приклеил он на письмо Нильса.

– Сегодня великий день! – проговорил папа. Его раздувало от гордости. – Мой взрослый мальчик, – сказал он и обнял своего сына. Нильс попытался обнять его в ответ. Он прижался к папе, его безжизненные руки, как колбаски, обвились вокруг папиного живота.

– Тебе пора! – сказал отец, и Нильс бросился вверх по лестнице переодеваться.

Бенжамин вышел на улицу и уселся на лестнице, он смотрел на холм и на дорожку, по которой скоро уедет Нильс. Эта узкая дорожка была дорогой сюда. И она же – дорогой отсюда. Этот перешеек из гравия словно связывал дом с реальностью. А если она зарастет, это место сойдет с ума, оно утратит сознание. Иногда Бенжамин сидел и смотрел на дорожку только затем, чтобы убедиться, что она существует. Пару раз за лето папа выходил туда с косой и убирал траву, проросшую посреди колеи, чтобы проезд оставался свободным. Дети всегда шли с ним, им разрешалось стоять и смотреть, а если они подходили слишком близко, папа громко ругался и демонстрировал им острое лезвие косы.

– Однажды один мужик отрезал ею ногу и даже не заметил!

Если другие дети уставали и отставали, Бенжамин шел за папой до самой вершины холма, останавливался там и осматривался. Закончив, они всегда разглядывали свою работу.

– Вот на что это должно быть похоже, – говорил папа, – на длинную травяную соплю.

Он смеялся, ворошил Бенжамину волосы, и они спускались по тропинке домой.

Бенжамин посмотрел на мопед Нильса, стоявший у погреба. Его брату еще не исполнилось пятнадцати, но мама с папой доверяли ему, они знали, что он ездит осторожно. Бенжамин никогда на нем не ездил, но когда его только купили, ему разрешили сесть и погазовать, не двигаясь, и он почувствовал мощь мопеда, понял, на что тот на самом деле способен. Это был путь наружу, на ту сторону. Теперь у Нильса появилась возможность сбежать. Именно он, тот, кто никогда никуда не удирал, стал обладателем средства, благодаря которому мог бы исчезнуть быстрее быстрого и дальше далекого. Бенжамин сидел на нем и вращал рычаг правой рукой, а Нильс приглядывал за своим транспортом. Бенжамин понял, что из-за мопеда все изменится, из-за него наступит окончательное одиночество, поэтому он газовал, газовал, мотор рычал, заглушая отчаяние мальчика.

Каждое утро Нильс уезжал в город, он устроился на летнюю подработку в продуктовый магазин, обратно он возвращался вечером, привозя с собой запах города. В конце смены Нильс всегда заглядывал в кондитерский отдел и вместо того, чтобы подмести упавшие конфеты, собирал их в пакет и привозил Бенжамину и Пьеру. Они вываливали их на кухонный стол, убирали соломинки и пылинки, песок и разный мусор, откладывали те конфеты, которые пострадали больше всего, например мармеладные бананы с отпечатком ботинка, раздавленные пуншевые пралине, плоские, как монетка в пять крон. Затем они убегали к воде со своей добычей, чтобы спокойно съесть ее. Это стало традицией, Нильс привозил грязные конфеты, а Бенжамин и Пьер сидели у воды, смотрели на воду и поглощали их. Иногда на зубах у них скрипел песок, и тогда они плевались на камни, фыркая от удовольствия.

Пьер переоделся и присел рядом с Бенжамином на каменные ступеньки, чтобы посмотреть, как уедет Нильс. Нильс был готов к отъезду. Он надел шлем, который был ему великоват, пнул колеса, чтобы проверить, что они достаточно накачаны. Он положил конверт в пластиковую папку и закрепил держателем за сиденьем, папа проверил, что тот держится хорошо. А затем он уехал в открытый мир; сначала ему нужно было заехать на почту, чтобы обеспечить себе будущее, а затем на работу. Бенжамин видел, как он исчез на вершине холма, слышал звук мотора, утонувшего в ветре; он знал, что сейчас чувствует Нильс, потому что сам сейчас ехал вместе с ним по ту сторону дороги, он и сам там бывал, когда родители брали его с собой за покупками. Дорога манила, эта полоска гравия была словно порталом в другое измерение, человек попадал туда и сразу же исчезал, чтобы затем появиться на другой стороне, там, где асфальт, хорошая дорога, населенный пункт, дома по обеим сторонам. Иногда, когда ему становилось очень одиноко, Бенжамину начинало казаться, что там, по ту сторону дороги, и есть настоящая жизнь.

Папа уселся рядом с Бенжамином и Пьером.

– Ну что, мальчики, – сказал он, оглядывая участок. – Погода дерьмо!

Молли поднялась по ступенькам и забралась на колени к Бенжамину. Папа схватил ее, прижал к себе и медленно погладил по голове. Папа решил приручить ее, чтобы она перестала его бояться, завоевать ее своей любовью. Несколько раз в день он ловил ее, чтобы потискать.

– Погладь ее! – велел он Пьеру.

Пьер послушно провел рукой по голове Молли, и Бенжамин увидел, что ее охватил ужас, она замерла, испуганная, напряженная, готовая удрать при малейшей возможности.

– Чем же нам заняться в такую отвратительную погоду? – спросил папа.

– Не знаю, – ответил Бенжамин.

– Может, в лес сходите?

Пьер и Бенжамин не отвечали.

– И Молли с собой возьмите, – сказал папа.

– Она никогда никуда с нами не пойдет, – ответил Пьер.

– Пойдет. Бенжамин ее уговорит.

Папа немного ослабил объятия, и Молли тут же сбежала. Папа выругался, наблюдая, как собака, повизгивая, исчезает в доме. Из темноты сквозь пелену сигаретного дыма гостиной раздался мамин голос, игривый, притворный, она звала собаку: «Яхаду-яхадо!» Молли бросилась туда.

Пьер и Бенжамин надели дождевики и резиновые сапоги и вышли из дома. Они посмотрели на электрические провода, которые тянулись от дома между елями; Бенжамин подумал, что, пока он видит эту черную линию в воздухе, он всегда сможет вернуться. Все еще шел дождь, в лесу было влажно. Они прыгали по скользким камням. Они ушли дальше, чем обычно, миновали заросшую тропинку к дамбе, огромные валуны, утопленные в мохе. И пошли дальше, в чащу.

– Смотри! – сказал Пьер, указывая на маленький холм.

Между высокими деревьями виднелась трансформаторная будка. Маленький домик, окруженный электрическими столбами, словно черными копьями с белыми наконечниками, словно ракетами для фейерверка, направленными в небо. А перед ними стояли две большие конструкции, похожие на башни. Словно стальная паутина, они окружали дом, черные нити отходили от них в три разные стороны.

– Что это такое? – спросил Пьер.

– Отсюда берется электричество, – ответил Бенжамин. Он подошел к домику. – Заглянем внутрь?

Здание и участок рядом с ним окружал высокий забор из сетки-рабицы, на нем висели желтые таблички с красными буквами. Посмотрев наверх, Бенжамин увидел кабели, черными прямыми линиями расчертившие низкое серое небо на фрагменты. Он посмотрел на здание, на его обветшавший фасад: штукатурка осыпалась и мелкими кусками валялась возле дома. Позади дома виднелись два маленьких окошка, из-за чего дом казался жилым. Обойдя здание, они увидели, что дверь распахнута.

– Может, открылась от ветра? – спросил Пьер.

– Не похоже, – ответил Бенжамин. – Дверь взломана.

– Зачем кому-то туда залезать?

– Не знаю.

Бенжамин и Пьер стояли рядышком, просунув руки между решетками забора и пытаясь заглянуть в открытую дверь, но они ничего не видели, только слышали гул электричества внутри, низкий бурчащий звук, не похожий ни на какой другой, почти мистический. Бенжамину казалось, что он слышит лишь его небольшую часть, словно какие-то частоты его слух не воспринимал. И он подумал, что, возможно, так оно и есть, что на самом деле этот звук намного выше; может, это отчаянный дикий крик, и звери в лесу его отлично слышат, вот только для человеческого уха это всего лишь низкий гул. А электрический ток сообщал всем о своем присутствии и предупреждал – не приближайтесь!

Они пошли глубже в лес. Собирали чернику и размазывали ее по лицу, притворяясь, что это кровь, что они тяжело ранены. Они бросали камни в сухие деревья, и каждый раз после попадания лес отзывался пустым странным эхом. Они тыкали веткой в муравейник и смотрели, как сразу же оживала вся эта куча. Они перешли вброд болото, такое глубокое, что вода чуть не залила им сапоги, от воды резина прилипла к ногам. Они нашли экскременты какого-то зверя и сделали то же самое, что обычно делал отец: расковыряли их палкой и огляделись, чтобы понять, куда он пошел. Они заходили все глубже и глубже в лес, и когда Бенжамин посмотрел наверх, чтобы сориентироваться, линии электропередачи над ними не было. Не было нигде. Он вертелся в разные стороны. Со всех сторон картинки были одинаковыми. Один и тот же прохладный лес, одинаковые тяжелые сосны под одинаковым дождливым небом. Он запаниковал.

– Пойдем! – закричал он Пьеру. – Нам нужно возвращаться!

Он побежал и потянул за собой Пьера, услышал свое дыхание, звук ломающихся под ногами веток, он бежал, отыскивая повсюду что-нибудь знакомое. Он остановился, обернулся, медленно убеждаясь, что бежал не туда. Разворот, они помчались в другую сторону, Пьер держался рядом. Бенжамин угодил ногой в болото, сапог заполнился водой, нога сразу же потяжелела, сапог хлюпал, но он продолжал бежать, искал взглядом линии электропередачи, по которым они смогут вернуться домой. Он остановился, переводя дыхание, уперся руками в колени. Пьер подбежал к нему, они стояли, прижавшись лбами друг к другу, и пытались восстановить дыхание. Пьер посмотрел вверх, и Бенжамин увидел, что он покраснел, красные пятна покрыли его шею.

– Мы не знаем, где мы? – спросил Пьер.

– Знаем, – сказал Бенжамин.

– Как нам вернуться домой?

Бенжамин вспомнил, как однажды ходил в лес с папой, и тот сказал, что, если мальчики когда-нибудь потеряются, нужно идти на солнце.

– Тогда ты рано или поздно придешь к озеру.

Он посмотрел на небо, стараясь увидеть точку, что-то светящееся на сером небе, но вокруг были лишь смутные туманные контуры.

Они шли медленно; Бенжамин заметил, что лес стал выше и гуще, или они уменьшились, словно потихоньку врастая в землю. Если бы мох подрос всего на пять сантиметров, они бы утонули в нем. Они сели на большой камень. Темнело и прояснялось – приближались сумерки, и небо расчистилось, верхушки елей ловили последние лучи солнца. Пьер начал плакать, и Бенжамин рассердился на него.

– Что ты плачешь?

– Мы никогда не вернемся домой.

– Прекрати! – рявкнул он. – Прекрати сейчас же!

Бенжамин подумал, что когда-нибудь мама и папа забеспокоятся о том, куда подевались их дети, и пойдут в лес искать их. Но время шло, стало темно. Они просидели там долго, кажется, прошло два или три часа, и вдруг Бенжамин услышал в лесу какой-то звук. Слабое рычание, которое Бенжамин сразу же узнал, ведь оно всегда означало для него одиночество, а сейчас дарило надежду – мопед Нильса. Он понял, что старший брат возвращается с работы, что он выезжает на дорожку возле дома.

– Бежим! – крикнул Бенжамин Пьеру.

И они побежали на звук мотора, слышали, как Нильс газанул, слышали, как взвизгнул мотор, когда он обогнул холм и поехал вниз, и они бежали по буграм и ухабам через заросли, мимо деревьев, и внезапно все вокруг стало знакомым и понятным Бенжамину, он увидел заполненную водой траншею, по гребню которой они ходили несколько часов назад, груду бревен и склонившиеся ели, а чуть позже – старые электростолбы с черными полосками проводов, бегущими сквозь лес. Они помчались вниз по гравийной дорожке и увидели проглядывающий между деревьями дом. Мопед Нильса стоял прямо у беседки. Ниже у озера Бенжамин увидел маму и папу, они сидели у бани. На столе были расставлены зажженные свечи и бутылки. В гостиной Нильс раскладывал покупки. Он купил колу, которая уже пузырилась, и сырные палочки, которые он уже выложил в тарелку. Завидев Бенжамина, он бросил в него пакет.

– Раненые конфеты! – закричал Бенжамин Пьеру.

Пьер вошел в гостиную.

– Разве нам не нужно сходить к маме и папе и рассказать, что случилось? – спросил Пьер.

– Нет, зачем?

– Но мы ведь заблудились. Мы были очень далеко!

– Но теперь-то мы здесь, – ответил Бенжамин. – Конфет хочешь?

Нильс шагнул к окну, чтобы убедиться, что родители все еще сидят на месте, а потом подошел к телевизору. Без колебаний он воткнул вилку в розетку и включил его. Бенжамин молча смотрел, как Нильс подтащил кресло поближе к телевизору, чтобы слышать приглушенный звук, и уселся в него с пакетом сырных палочек. Нильс совершал невероятные поступки с такой самоуверенностью, что Бенжамин просто не понимал его. Пьер и Бенжамин сели на коврик за Нильсом и поставили пакет с конфетами между собой.

– Как дела с конвертом? – спросил Бенжамин. – Отправил его?

– Да, – ответил Нильс.

– Здорово, – сказал Бенжамин.

Бенжамин сосал конфету в виде красного гоночного автомобиля, она сначала застряла у него между зубами, а потом приклеилась к нёбу, язык щипало, когда он ее касался.

– Было очень важно отправить сегодня этот конверт, – сказал Бенжамин.

Нильс взглянул на Бенжамина и тут же повернулся обратно к телевизору.

– Теперь семья сможет выдохнуть, – сказал Бенжамин.

– Да, – ответил Нильс. – Потому что совсем не факт, что кто-то из вас когда-нибудь поступит в гимназию, идиоты.

Бенжамин и Пьер посмотрели на затылок Нильса, наблюдая, как он склонился к телевизору. Бенжамин беззвучно встал. Он знал уязвимые места старшего брата, знал и самое слабое место. На макушке у Нильса была проплешина размером с банку от снюса, где сквозь жидкие волосенки проглядывала белая кожа. Мама обычно смазывала ее кремом от солнца, чтобы не было ожога, но клала слишком много крема, и Нильс вечно ходил с перепачканной головой. Бенжамин и Пьер дразнили его за это пятно, но только так, чтобы не слышала мама. Бенжамин прокрался вперед и осторожно подхватил редкие волоски на макушке Нильса, закрутив их между пальцами. Нильс вздрогнул и обернулся.

– Прекрати, черт тебя побери! – заорал он.

– Тебе так хорошо дается учеба, дружок! – сказал Бенжамин.

Бенжамин, ухмыляясь, вернулся назад и сел. Они подождали немного, а потом Пьер подошел к Нильсу и сделал то же самое. Нильс яростно замахал руками, пытаясь отогнать брата, но не попал. Он встал, зажав в руках тарелку с сырными палочками. И вдруг глаза Нильса начали слегка косить, так всегда случалось по вечерам, когда он уставал; братья тут же это заметили и начали его дразнить, сводя глаза к переносице.

– Обещаю, я вас убью! – сказал Нильс и уселся обратно в кресло.

Бенжамин, который умел предчувствовать ссору родителей еще до того, как они сами понимали, что сейчас произойдет, про себя такого не ощущал. Он снова на цыпочках прокрался к Нильсу, подняв руку, а Пьер изо всех сил зажал себе ладонью рот, чтобы не рассмеяться. Не успел Бенжамин даже дотронуться до головы Нильса, как тот резко обернулся и ударил его. Мощный удар угодил Бенжамину в плечо. Нильс вложил в него столько силы, что тарелка с сырными палочками выскользнула у него из рук и покатилась по полу.

– Черт! – закричал Нильс, глядя на рассыпанные палочки.

Бенжамин понял, что больше не может контролировать ситуацию. Он попытался удрать в кухню, но Нильс догнал и схватил его. Нильс был выше и сильнее, он повалил Бенжамина на пол. Левой рукой он зажал обе руки брата, а правой колотил его по лицу. В ушах у Бенжамина звенело, на несколько секунд он потерял сознание, а потом очнулся как раз в тот момент, когда Нильс нанес новый удар, и еще, и еще, сжатый кулак обрушивался на голову Бенжамина. Он уже ничего не видел, только слышал глухие звуки ударов по голове и отчаянные вопли Пьера:

– Перестань! Перестань его бить!

Удары прекратились. Бенжамин почувствовал, что Нильс отпустил его. Он лежал на полу и видел, как Нильс выглянул в окно, а потом рванул вверх по лестнице. Через несколько секунд открылась входная дверь, вошли мама и папа с бутылками, тарелками и стаканами. Бенжамин попытался встать, он не хотел, чтобы они видели его на полу, не хотел, чтобы они стали расспрашивать, что случилось.

– Нильс бил Бенжамина по голове, – закричал Пьер.

Мама остановилась в дверном проеме, глядя на Бенжамина.

– Что вы сделали Нильсу? – спросила она.

– Нильс смотрел телевизор! – сказал Бенжамин.

– Что за чушь вы несете? – спросила мама. – Разве брат ябедничает на брата?

Бенжамин осторожно ощупал руками свое лицо, проверяя, не идет ли кровь.

– Что вы ему сделали? Каких гадостей ему наговорили? – возмущенно спрашивала мама. Ответа не последовало, так что она шагнула в комнату и закричала. – Отвечайте! Быстро говорите, что вы сделали Нильсу!

Она повернулась к Пьеру.

– Что случилось? – спросила она.

– Мы играли в лесу и заблудились.

– Нет, этого не было, – перебил его Бенжамин.

– Да, мы ходили там несколько часов, я плакал.

Мама смотрела на сыновей, приоткрыв рот, с изумлением и отвращением.

– Какие отвратительные дети! – сказала она, повернулась и вышла из комнаты.

Бенжамин слышал ее тяжелые шаги на лестнице. Он сел, прислушиваясь к тому, как она открыла дверь в комнату Нильса, потом закрыла ее за собой, а Нильс стал бормотать какую-то ложь. Бенжамин осторожно встал. Пьер сидел на полу с кучей конфет. Он отложил монетку в десять эре, которая попалась в пакете. Выбрал жвачку, на вид целую, и засунул ее в рот. Бенжамин бросился на него и повалил на спину.

– Нет, только не рука призрака! – закричал Пьер. Бенжамин зажал его руки между коленями и начал щекотать грудь, живот и подмышки. Пьер хохотал, стараясь высвободиться, пытался кричать, чтобы Бенжамин прекратил, но не мог выдавить ни слова. Через несколько секунд на его лице появилось беспокойство.

– Правда, прекрати, Бенжамин. Я сейчас описаюсь.

Бенжамин сжал колени еще сильнее, щекотал жестче, Пьер перестал смеяться. Он пытался выкрутиться, дергался и вертелся всем телом, но Бенжамин крепко держал его. Пьер высвободил одну руку и ударил Бенжамина по груди и лицу. Его отчаянный взгляд, удар, еще удар, никакого шанса выбраться, и слезы из-за растекающейся под ним лужицы мочи.

Глава 11

14:00

Он поворачивает в последний раз, и очень скоро красный деревянный дом появляется между деревьями. Он видит заросший двор, смотрит на высоченные ели, из-за которых домик кажется совсем крошечным. Высокая трава шелестит под днищем автомобиля. Он подъезжает прямо к погребу и заглушает мотор. Какое-то время братья сидят в машине и разглядывают все вокруг.

Вот они и вернулись.

Они открывают двери, выходят из прохладного автомобиля прямо в лето. Двор оглушает их своими звуками: ласточки, прилетая и улетая, мечутся по двору, гудят неторопливые шмели, нервные осы. Насекомые повсюду, в каждом цветке. По всему участку бродит ветер, задевая верхушки деревьев, шурша еловыми ветками и обдувая автомобиль, который потрескивает и пощелкивает после долгой дороги.

– Пойдем? – спрашивает Бенжамин.

– Может, сначала в дом зайдем? – предлагает Пьер. – Проверим, все ли в порядке?

– Нет, – говорит Бенжамин. – Я хочу, чтобы мы пошли сразу же.

Нильс и Пьер не отвечают, но оставляют свои сумки, подходят поближе к Бенжамину, и они втроем проходят по маленькой дорожке между домом и сараем к лесу.

Это лес Бенжамина.

Лес живет в нем, Бенжамин носит его в себе все эти годы. Он знает здесь каждый камень, каждую тропинку, каждую сломанную березку. Идти ближе, чем он помнит: болото, которое раньше казалось страшным, бесконечным, они проходят всего за семь шагов. Мистическое нагромождение камней теперь выглядит совершенно обычным. Только ели по-прежнему невероятные. Бенжамин запрокидывает голову, чтобы рассмотреть их верхушки, и у него начинает кружиться голова, кажется, будто он упадет навзничь между ними.

– Мы правильно идем? – спрашивает Пьер.

– Да, – отвечает Бенжамин. – Просто иди вперед. Это там, за холмом.

Бенжамин идет последним, глядя в затылки братьев, когда они наклоняются, чтобы посмотреть себе под ноги. Они замедляют шаг, словно приближаясь к большому зверю, осторожно идут по сухому лесу. Он надеялся, что все исчезло, забор разрушен, домик сровнялся с землей, а его фундамент зарос колючками и кустарником. Но все совсем не так. Трансформаторная будка так и стоит между соснами, и забор на месте, и столбы. Кажется, что она была там всегда и будет там всегда. Братья останавливаются неподалеку.

– Нам ведь не нужно идти дальше, – говорит Пьер.

– Нужно, – говорит Бенжамин.

Теперь Бенжамин идет первым, братья следуют за ним. Оконные стекла разбиты. Кирпичный фасад зарос сорняками. Черные кабели, которые раньше тянулись от высоких столбов и снабжали весь мир, исчезли.

– Ею больше не пользуются, – говорит Бенжамин.

– Да, пожалуй, что так, – подтверждает Нильс. – Будка такая древняя. Видимо, ее больше не хватает для современных нужд.

Бенжамин кивает на здание.

– Помните этот звук? – спрашивает он.

Братья не отвечают, просто смотрят на будку.

– Этот приглушенный гул электричества. Помните?

– Да, – бормочет Нильс.

Бенжамин смотрит на братьев, которые нехотя подходят к высокому забору. Он заглядывает в черный проем. Дверь распахнута. Защелка все еще свисает вдоль стены, словно сломанная рука.

– Забрался же сюда кто-то, – говорит Бенжамин. – Понять не могу зачем. Там ведь внутри нет ничего ценного?

– Медь, – говорит Нильс. – Самый лучший проводник электричества – медь. А медь стоит денег.

Бенжамин оглядывает забор, окружающий маленький домик. А вон и калитка, путь внутрь. Он видит свой детский контур – маленький мальчик улизнул от братьев и забрался сюда. Он прижимается лбом к решетке. Слышит сзади тяжелое дыхание братьев. Теперь они стоят совсем рядом.

– Что именно тогда произошло? – спрашивает Бенжамин.

Нильс и Пьер смотрят на свои руки, все в сетках морщин. Он видит, что им неприятно быть здесь. Но у них нет выбора.

– Всю жизнь я виню себя, – говорит Бенжамин. – Но ведь со мной были два брата.

– Мы были детьми, – бормочет Пьер.

– Да, – отвечает Бенжамин. – Но мы были братьями. Помните, что всегда говорил отец? Он говорил, что мы должны быть рады, что у нас есть братья, потому что братья – главная сила в жизни.

Бенжамин не смотрит на Пьера и Нильса, он по-прежнему вглядывается в черную бездну двери.

Краем глаза он замечает, как Пьер роется в карманах, достает сигарету и зажигает ее, прикрыв ладонью от ветра.

– Я все время думаю о том дне, – говорит Нильс.

Солнце стоит низко, тени от сосен темными пятнами падают на зеленый черничник вокруг здания.

– В тот день, вернувшись домой, – посмеивается Нильс, – я улегся в гамак и слушал музыку; я думал, что если буду вести себя так, как обычно, то все станет так, как раньше, и того, что случилось, не случится. Я знал, что ты умер, я видел, как это произошло. Я стоял здесь и все видел. Я думал, что почувствую страх или даже ужас. И что-то такое я действительно чувствовал. Но знаешь, что я почувствовал в первую очередь?

Бенжамин не отвечает, смотрит на Нильса.

– Облегчение, – говорит Нильс.

– Боже ж ты мой, – стонет Пьер. – Прекрати сейчас же.

Он замечает какой-то камень и бьет по нему ногой.

– Если уж нам нужно об этом поговорить, значит, мы об этом поговорим, не так ли? – говорит Нильс, оборачиваясь к Бенжамину. – Мне жаль, что так вышло. Я был в шоке, но меня это не оправдывает. И я ненавижу себя за это. Но разве ты забыл, как все было? Ты забыл, как вы с Пьером издевались надо мной? У меня остались дневники. Я иногда перечитываю их. Я желал твоей смерти каждый день. И в конце концов так и случилось.

Бенжамин смотрит на Нильса. Его глаза бегают. Между щекой и глазом шрам – в детстве он ударился о край бассейна. Его гладкое, детское лицо и темно-карие глаза, такие красивые при свете солнца. Бенжамин внезапно ощущает острую любовь к брату. Он хочет, чтобы Нильс оказался рядом, крепко обнял его, не дал ему улететь к верхушкам деревьев и пропасть в небесах. Он кладет руку на плечо своего старшего брата – какой он худой, даже кости сквозь футболку прощупываются. Ему неловко и непривычно, но он оставляет руку на плече брата, Нильс накрывает его ладонь своей и неуклюже похлопывает по ней. Они смотрят друг на друга и кивают. Нильс мягко улыбается.

Они идут гуськом по лесу, тяжело шагая по тропинкам, по которым бегали в детстве. Чуть тормозят на последней разбитой дорожке под холмом, снова входят в ритм, не желая терять скорость, и на тропинке между домом и сараем оказываются залиты вечерним солнцем.

Глава 12

Электрическая дуга

Праздник летнего солнцестояния.

Он помнил полных женщин, которые продавали кофе с булочками за узкими столиками. Он помнил парня с шелестящим лотерейным ящиком, он притворялся, что захлопывает крышку каждый раз, когда кто-то из детей просовывал в него палец, и дети плакали и убегали, но потом возвращались снова. Столик с лотерейными билетиками по пять крон, где он выиграл первый приз, шоколадный пирог. Бенжамин чувствовал, как шоколад тает и течет под оберткой. Он помнил пледы для пикника с пятнами от кофе, на которых в неудобных позах сидели семьи, открывая свои термосы. Он помнил, что майское дерево обряжали женщины, а водружали мужчины. Радость, когда его наконец установили, и аплодисменты, уносимые ветром. Дуло сильнее, чем обычно, колонки качались, аккордеон звучал тихо и мрачно. Он помнил, что Молли разволновалась, когда верхушки деревьев зашумели на ветру и по лугу полетели листья березы. Он помнил, как они сидели рядом с остальными. Почти всегда, когда семья приходила куда-то, где были другие люди, они участвовали в общем веселье, но не до конца. Братья были одеты неряшливо, но с претензией. Мама слюной пыталась пригладить волосы Пьера. Папа раздал мальчикам купюры, и они убежали за напитками. Никто из братьев на самом деле не хотел танцевать у шеста, но мама встала в круг и поманила их с собой, они станцевали «Танец маленьких лягушат»[6], а потом потихоньку улизнули один за другим обратно на плед, и мама осталась в круге одна с Молли на руках, покачивала ее из стороны в сторону под Бумфаллераллу, а потом вернулась к ним, уставшая, но полная энергии; усевшись, она вскричала фальцетом:

– Ну что, дружочки, поехали дальше?

Папа тут же вскочил.

– Да, поехали!

У них была традиция: каждый раз в день летнего солнцестояния они ездили на Европейское шоссе, останавливались в придорожном кафе и обедали. Это был единственный раз за все лето, когда они обедали вне дома. Всегда в одном и том же кафе, всегда пустом в разгар праздника, ведь все остальные ели дома селедку. Папа и мама сели за столик, которые они всегда выбирали, у окна с видом на шоссе.

– У вас есть мясная тарелка? – спросил папа у официанта.

– К сожалению, нет.

– А какое-нибудь блюдо с салями?

– С салями? Да, у нас есть несколько пицц с салями.

– Можно положить мне салями на отдельную тарелку?

Официант вопросительно посмотрел на отца.

– Да… – ответил он. – Можно.

– Отлично, вот и получится мясная тарелка. А ледяная водка у вас есть?

– Конечно, – ответил официант.

Через некоторое время он вернулся с двумя стопками водки, мама и папа пригубили их. Папа сморщился.

– Комнатной температуры, – сказал он и подозвал официанта. – Принесите миску со льдом, пожалуйста!

– Недостаточно холодная? – спросил официант.

– Нет, нормально. Просто мы любим еще холоднее.

Мама и папа, улыбаясь, переглянулись, когда он ушел, ведь те, кто умеет пить, всегда прощают любителям некоторые неудобства, которые те им причиняют. Кубики льда потрескивали, когда родители опустили их в стопки они чокнулись и выпили.

За обедом становилось тише. Разговор замедлялся, папа и мама просто ели, снова заказали выпивку. Папа поискал взглядом официанта. Они больше не разговаривали друг с другом, просто говорили «хей!» перед тем, как опустошить стопку водки. Чаще всего, выпив, папа слабел, становился тяжелым, но неопасным, но в тот раз все было иначе. Бенжамин сразу же заметил какое-то раздражение, которого раньше в папе никогда не было. Он громко, на все кафе, закричал «эй!», когда официант не заметил, что он его подзывает. Бенжамин трубочкой надувал пузыри в напитке, и папа велел ему прекратить. Бенжамин снова пустил пузыри, и тогда папа отобрал у него трубочку и попытался разломать ее. У него не получилось, пластмасса почему-то не поддавалась, папа попробовал снова, он старался так сильно, что даже заскрипел зубами. Когда папа понял, что трубочка все еще цела, он бросил ее на пол. Мама оторвала взгляд от лежавшей у нее на коленях Молли, оценила обстановку и снова опустила глаза. Бенжамин разволновался, он не решался поднять взгляд на папу. Он ничего не понимал. Он чувствовал, что что-то идет не так, как обычно. Дальше он будет осторожнее.

Они снова сели в машину. Бенжамин был настороже: самые серьезные конфликты всегда разворачивались именно здесь, когда вся семья была заперта в замкнутом пространстве. Именно здесь происходили самые страшные ссоры между мамой и папой, когда папа, налаживая радио, вилял машиной, или мама пропускала поворот с шоссе, и папа ругался, указывая на исчезавший за окном съезд.

– Ты действительно поведешь машину? – пробормотала мама, когда папа выезжал с парковки.

– Да, да, – ответил папа.

Бенжамин сидел на заднем сиденье в центре, на своем месте, оттуда он мог следить за родителями, дорогой и братьями. Когда папе нужно было свернуть с шоссе, он слишком резко дернул руль, и машина влетела в пролесок у дороги, в лобовое стекло ударили ветки и камни.

– Держи! – закричала мама.

– Да, да! – ответил папа.

Он поехал дальше, вцепившись в руль, и передержал низкую передачу, поэтому, когда он все-таки переключил ее, автомобиль дернулся, и головы мальчиков на заднем сиденье мотнулись в сторону. Бенжамин следил за папиным взглядом в зеркале заднего вида, видел, как он закрывал глаза, а машину мотало по всей дороге. Бенжамин не решался ничего сказать, он мог только молча и сосредоточенно смотреть на дорогу, словно сам был за рулем. В боковое окно он заметил, что они приближаются к канаве. Пьер беззаботно читал найденный на полу комикс. А Нильс, прижавшись головой к окну, внимательно наблюдал за тем, как опасно машина болталась по дороге. Дорога стала у́же, перешла в грунтовку, по обеим сторонам которой росли деревья. Папа ехал по лесной дорожке, уже совсем близко, они уже поднялись на крутой холм, уже въехали на узкую дорожку к дому, осталось лишь съехать вниз, и Бенжамин подумал, что, кажется, все-таки обошлось.

На последнем повороте папа потерял контроль над машиной на рыхлом гравии. Машину повело, занесло, папа рванул руль, пытаясь справиться с заносом, машину бросило на другую сторону дороги, и она уткнулась в край канавы. Бенжамин упал и больно ударился о коробку передач, а его братья рухнули на пол. Папа недоуменно оглядывался. Мама тревожно прижимала к груди Молли, проверяя, не пострадала ли она. Потом обернулась.

– Все в порядке?

Братья ощупывали себя, сидя на своих местах. Машина дернулась, братьев прижало к правой двери. Папа завел двигатель.

– Что ты делаешь? – спросила мама.

– Надо выбраться отсюда, – ответил папа.

– Не получится, нужно кого-нибудь вызвать, – сказала мама.

– Глупости, – ответил папа.

Он пытался выехать на дорогу, газовал изо всех сил так, что двигатель завывал, земля и камни стучали о днище автомобиля, но он не двигался.

– Черт побери! – закричал отец и еще сильнее нажал на газ.

Пьер открыл дверь со своей стороны.

– Закрой дверь! – заорал отец. – Закрой дверь, черт бы тебя побрал!

Бенжамин перегнулся через Пьера и закрыл дверь, двигатель ревел, как сумасшедший, перекрикивая его, мама орала:

– Ничего не выйдет!

Папа включил заднюю передачу и нажал на газ, автомобиль поддался и выбрался из канавы. Папа остановился посреди дороги, чтобы переключить передачу. Пьер снова открыл дверь.

– Я дойду пешком, – сказал он.

– И я, – сказал Бенжамин и увидел в зеркале папино лицо.

– Черт побери, что я сказал по поводу дверей?!

Отец обернулся и без разбору начал колотить мальчиков. Молли выскочила из маминых рук и отчаянно колотила в дверь, пытаясь выбраться.

– Двери должны оставаться закрытыми, пока работает двигатель!

Братья прикрывали руками головы от отцовских кулаков. Папа несколько раз попал Бенжамину по плечу, а Пьеру удар угодил в бедро. Но хуже всего пришлось Нильсу, он сидел прямо по пути папиного кулака, и ему некуда было укрыться, папин кулак раз за разом взлетал над сиденьем и врезался ему в лицо.

– Прекрати! – закричала мама и попыталась удержать папину руку, но он был не в себе, достучаться до него было невозможно. Первым инстинктом Пьера было бежать, он копался в двери, пытаясь ее открыть, а вот инстинкт Бенжамина приказал ему сделать обратное. Он перебрался на сторону Пьера, схватился за дверь и с силой захлопнул ее, заперев себя и своих братьев.

– Она закрыта, папа! – закричал он. – Закрыта!

Еще несколько ударов кулака, всхлипов, а потом все стихло. Драка закончилась, и Бенжамин решился выглянуть из-за ладоней, которыми прикрывал голову. Папа молча смотрел на руль. Затем он включил первую передачу и поехал, братья выпрямились и уставились на дорогу, следили за папиными расслабленными руками на руле, следили за каждым его маневром, за тем, как он вел машину по лесной дорожке, а потом остановил машину возле дома. Никто из братьев не решался открыть дверь.

– Я иду спать, – сказал отец и вышел из машины. Бенжамин видел его в лобовое стекло между кресел, он держался за стволы деревьев, которые направляли его путь. Широкими, нетвердыми шагами он поднялся по каменной лестнице к дому и исчез. Мама вышла из машины, открыла дверь со стороны Нильса и знаком показала братьям выходить. Они собрались возле машины. Бенжамин посмотрел на маму – ее глаза бегали, на лице появилась кривая ухмылка, как всегда, когда она выпивала слишком много и пыталась осознать что-то в этом непознаваемом для нее мире.

– Как вы там?

Она осторожно погладила Нильса по подбородку.

– Мальчик мой, – сказала она, рассматривая ссадину на подбородке Нильса. – Я поговорю об этом с папой, он перед вами извинится. Но сначала ему нужно поспать. Понимаете?

Мальчики кивнули. Мама оперлась рукой на капот, мягко улыбаясь, повернулась к Пьеру и погладила его по щеке. Она долго смотрела на него, но так и не заметила, что в глазах у него стояли слезы, не увидела, что он дрожит.

– Сейчас мы с папой немного поспим, – сказала она. – А потом соберемся и серьезно обо всем поговорим.

Она передала Молли Бенжамину.

– Можешь за ней присмотреть?

Потом мама медленно пошла по тропинке. Она останавливалась, словно что-то припомнив, но продолжала идти, миновала погреб и поднялась по каменной лестнице к дому. Стоило ей зайти в дом, как Пьер разразился слезами, Бенжамин и Нильс обхватили его с обеих сторон, и Нильс ухватился за Бенжамина, и пока они так обнимались втроем, Бенжамин впервые за много лет почувствовал, что они вместе.

Именно в этот момент сбежала Молли. После поездки она была сама не своя, беспокойно скулила, сначала боязливо семенила туда-сюда по дорожке, а потом внезапно рванула в лес, словно решила сбежать. Бенжамин звал ее, сначала ласково, «яхаду-яхадо», потом строго – «а ну иди сюда!». Все братья звали, но она не слушалась, так и бежала на вершину холма, словно решила больше здесь не оставаться.

И братья пошли в лес, чтобы найти испуганную собаку, и наконец догнали ее. Бенжамин схватил ее на руки, увидел страх в ее глазах, почувствовал, как колотится в груди ее сердце.

Они пошли дальше. Он помнил, что на Пьере была белая рубашка, мама заправила ее в джинсы, но сейчас она болталась над ремнем. Он помнил, что они проходили мимо корней деревьев, напоминающих старушечьи пальцы. Он помнил, что они слышали в деревьях кукушку и передразнивали ее. Он помнил, что они оторвали кору какого-то дерева и пустили ее по ручью, бежавшему по кромке леса к озеру. Они пошли дальше, поднялись на холм. Никто не выказывал такого желания, никто ничего не говорил, просто так вышло, что они оказались на тропинке, ведущей к трансформаторной будке. Они издалека услышали гул электричества, похожий на приглушенный орган, низкое гудение, которое становилось громче и страшнее, чем ближе они подходили, и вот они увидели верхушки больших металлических конструкций, поблескивающих на солнце.

Подойдя поближе, они прошли мимо покрытых резиной столбов и подошли прямо к забору. Они заглянули в будку через распахнутую дверь.

– Интересно, что там внутри, – сказал Бенжамин.

– Наверняка просто куча проводов, – ответил Нильс.

– Попробуем войти?

– Нет, – сказал Нильс. – Это слишком опасно.

Они остановились рядышком у забора, вцепившись руками в сетку.

– А меня однажды током ударило, – сказал Бенжамин. – Я спросил у папы, каково это, когда бьет током, и он достал квадратную батарейку и велел мне лизнуть ее.

– И как? – спросил Пьер.

– Мне укололо язык, и какое-то время я не мог говорить. А потом все прошло.

– Но здесь-то ток гораздо сильнее, – сказал Нильс. – Например, если засунуть вилку в розетку, можно даже умереть.

Бенжамин потянул за ручку калитки. Она поддалась.

– О, а она тоже открыта! – закричал он.

Он прошел внутрь, пересек небольшую полянку перед зданием, остановился по другую сторону забора прямо перед своими братьями и схватился за решетку рукой.

– Выпустите меня! – закричал он, притворно плача. – Прошу вас, выпустите!

Бенжамин посмотрел на Молли, лежавшую у него на руках. Осторожно погладил ее по голове. Он обернулся к своим братьям, растянул рот в улыбке и протянул им собаку.

– Пожалейте хотя бы Молли, – простонал он. – Отпустите ее, она этого не заслужила.

Пьер фыркнул.

– Пойдем обратно, – сказал Нильс.

– Подожди, – сказал Бенжамин. – Я просто хочу посмотреть, что там внутри.

Он подошел поближе к зданию и остановился в дверях, заглянул внутрь, но увидел лишь смутные контуры. Он протянул внутрь руку, нащупал выключатель, нажал его, и комнату тут же осветила лампа под потолком. Комната была меньше, чем он думал. Маленькая площадка, где можно стоять, а вся стена сзади в плотном слое толстых черных трубок от пола до потолка. Казалось, что комната вибрирует от электричества, текущего по ее стенам, мощно, постоянно, и этот звук напомнил Бенжамину три большие сушильные машины, которые стояли дома.

– Как вы думаете, там внутри ток? – крикнул Бенжамин братьям.

– Да! – ответил Нильс. – Ничего там не трогай!

Бенжамин подобрал камень и осторожно кинул его в трубу. Камень упал на пол, и ничего не произошло. Он взял камень побольше и снова кинул.

– Кажется, тут нет никакого тока, – закричал он. – Ничего не происходит, когда я бросаю камень.

– Камни не проводят электричество, – закричал Нильс. – Это вовсе не значит, что в трубах его нет.

Бенжамин осторожно приблизился к проводам, теперь он стоял всего в полуметре от них. Он поднял руку к черной стене.

– Не трогай! – закричал Нильс. – Серьезно! Ты умрешь!

– Нет, нет, – сказал Бенжамин. – Я не буду ничего трогать!

Он поднес руку поближе, в трубке что-то затрещало, захрустело, но как только Бенжамин убрал руку, все стихло.

Он снова поднес руку к стене. Маленькие-маленькие, почти невидимые искры появились между рукой и трубкой. И чем ближе он подносил руку, тем сильнее искрило. Он никогда раньше не слышал такого звука. С таким звуком в кино измеряют уровень радиации после какой-нибудь катастрофы. Он мог управлять этим звуком своей рукой, подводил руку ближе или отодвигал дальше, он осознал всю силу, понял, что Нильс был прав. Если он дотронется до трубки, то по меньшей мере сильно пострадает. Его пронзила мысль: «Я никогда еще не был так близок к смерти». Он обернулся и посмотрел на братьев.

– Вы это видите? – закричал он. Посмотрел наверх и увидел маленькие огоньки, мечущиеся по комнате.

– Искры! Это волшебство!

– Прекрати! – закричал Нильс. – Прекрати сейчас же!

Бенжамин поднимал и опускал руку, слушал, как появляется и пропадает звук, искры летали вокруг него, он смеялся и смотрел в глаза своих братьев, и вдруг все вокруг стало синим.

Он очнулся. В первые секунды он чувствовал легкость и свободу. Он сел и попытался сориентироваться. Потом пришла боль, огонь охватил спину и плечо, до него начало доходить, что случилось. Он посмотрел на решетку забора.

Подумал: где мои братья?

Посмотрел на небо. Солнце стояло ниже.

Сколько он пролежал здесь? Он попробовал встать, но ноги не держали его, он сдался и опустился вниз, потом вместе с мелкой дрожью, охватившей его тело, пришло понимание.

Молли.

Она лежала всего в нескольких метрах от него. Не могло быть никаких сомнений. Опаленная шерсть и неестественное положение тела. Он подполз к ней, поднял истерзанное тельце и положил к себе на колени. Он смотрел на безжизненную Молли, на ее приоткрытый рот – казалось, что она спит и проснется, если ее пощекотать. Но он не решался дотронуться до нее, он не хотел причинять ей боль, не хотел дотрагиваться до раны. Он прижал ее к своей груди, к тому месту, где она умерла. Он дышал быстрее и тяжелее, услышал незнакомые звуки и понял, что сам их производит. Постепенно мир вокруг него исчез. Всю свою жизнь он боролся с чувством потерянной реальности, все время пытаясь уцепиться за реальные места и вещи, удержаться, и вот впервые ему хотелось другого: отпустить все, что держит его здесь. Он сидел в темноте и смотрел на далекий зеленый прямоугольник реальности. Бенжамин закрывал и открывал глаза, глядя на дверной проем, надеясь, что скоро он станет недоступным, просто закроется, а сам Бенжамин исчезнет, освободится от реальности, застрянет навсегда во мраке.

Должно быть, он потерял сознание, потому что, когда он снова посмотрел наверх, солнце стояло еще ниже. Он встал и поплелся к двери. Первые шаги в дневном свете, он вышел за ограду. Мысль: где мои братья?

Он брел по лесу с собакой на руках. Он не знал, как так получилось, как ему удалось добраться домой. Но он помнил, что увидел темное озеро, он помнил, что был полный штиль. Он помнил, что брел на едва державших ногах, помнил, что увидел маму в халате на каменных ступеньках. Он помнил, что видел мамину фигуру размыто, что елки вокруг дома утонули в его слезах. Он помнил, как мама шагнула на газон, удивленно глядя на него. Помнил, как она упала на колени и отчаянно закричала, и озеро ей ответило.

Глава 13

12:00

Забор из рабицы закончился, дорога сузилась и ухудшилась, асфальт попадался лишь кусками, машина неожиданно подскакивала на кочках, по краю канавы валялись трупы животных с порванными шкурами, а их внутренности были размазаны по дороге. Встречного движения почти не было, лишь несколько груженных бревнами лесовозов ехали им навстречу. Магнитола постепенно потеряла контакт со всеми радиостанциями. Они на другой стороне Швеции и все глубже и глубже погружаются в лес, они говорят все меньше и меньше, а к тому моменту, когда наконец сворачивают на грунтовую дорогу, замолкают вовсе. Они снова проваливаются в эту нору. Сейчас они снова на грунтовой дороге, осталось проехать около пяти километров по лесу, и они у цели. Зеркало заднего вида вибрирует, и Бенжамин видит, как по обе стороны от машины, словно от дымовой шашки, поднимается пыль, она достигает верхушек деревьев, елей, которые становятся все выше и выше, они приближаются к участку.

Бенжамин осторожно ведет машину по дороге и замечает в зеркале Нильса: тот неожиданно встрепенулся и сосредоточился, уставившись вперед. Кажется, что они попали в зону, охраняемую семейным ангелом, который потратил все свои силы на то, чтобы здесь все осталось неприкосновенным, надеясь, что они когда-нибудь вернутся. На кочке автомобиль подскакивает, как обычно. Дорожные знаки стоят на тех же самых местах, что и раньше. Здесь вообще прошел хотя бы день? Хотя бы год? Или все замерло? Может быть, здесь, в лесу, что-то происходит со временем, и оно течет не так, как обычно? Внезапно он видит, как навстречу ему выезжает старый «Вольво-245», в нем мама и папа, нарядившиеся в честь праздника летнего солнцестояния. А на заднем сиденье, посередине, сидит он сам с напряженным взглядом, пытаясь сделать так, чтобы все прошло хорошо.

Бенжамин слышит звук двигателя через опущенные окна, и за поворотом появляется Нильс на своем мопеде. Бензобак сияет на солнце, он быстро обгоняет их, грустный и одинокий, сворачивает на узкую посыпанную гравием дорожку, связывающую дом с реальностью. Он возвращается со своей смены в магазине. Взгляните-ка! Между деревьями бегут Бенжамин и Пьер, они заблудились в лесу, испуганно и сосредоточенно прислушиваются к звуку мопеда, надеясь попасть домой.

Автомобиль приближается к холму, на котором солнце по вечерам всегда ослепляет водителя, забравшегося на его вершину. Бенжамин снова видит себя. Он стоит прямо возле дороги, мальчик с худенькими ногами, в коротеньких шортах, футболки на нем нет. Мамы несколько дней не было, она работала, и Бенжамин в одиночку вышел встречать ее к дороге. Мальчик встречается взглядом с Бенжамином, когда тот проезжает мимо, безразлично оглядывает незнакомца и снова пристально вглядывается в вершину холма – он ждет свою маму.

Вот они, один за другим, все мальчики, которые были им.

Бенжамин и братья почти приехали, они сворачивают вниз на лесную дорожку. Он вспоминает последнее утро, которое они провели здесь, через неделю после несчастья. За завтраком детям внезапно сообщили – мы едем домой. Неожиданно. На пол гостиной выложили большие дорожные сумки. Папа ходил повсюду, отключая электричество. Он положил в багажник последнюю сумку и пошел проверить, закрыта ли дверь, а мама зажгла сигарету и присела на капот. Она курила, глядя на озеро. Бенжамин подошел к ней и попытался забрать сумочку, которую она положила у ног, но она махнула рукой, и Бенжамин просто остался стоять возле нее. Мама взглянула на Бенжамина, а потом снова перевела взгляд на воду.

– В тот день, когда это случилось, – сказала мама и стряхнула пальцем пепел с сигареты, – я проснулась и не смогла больше заснуть. Я лежала в постели и решала кроссворд…

Она показала пальцем на небо.

– Внезапно лампа на потолке погасла. Я удивилась и взглянула на нее. Что случилось? А потом она снова зажглась.

Мама тихо покачала головой.

– Я об этом больше и не вспоминала, а вот теперь я все понимаю.

Она засмеялась.

– В этом даже есть что-то красивое. Словно последний привет, словно прощание. Все погасло, и ее не стало.

Мама подошла к сараю, затушила о стену сигарету, засунула недокуренный бычок в пачку и села в машину.

Было заметно, что никто здесь уже давно не ездил. Колея заросла высокой травой, ветки кустов царапали кузов, машина наезжала на корни деревьев то одним, то другим колесом. И снова на узкой дорожке Бенжамин увидел старый «Вольво-245», набитый вещами до предела – семья навсегда покидала свой летний дом. Он видит за рулем отца, мать сидит возле него, уставившись на дорогу. А за ними сидят три брата, близко, плечом к плечу. Бенжамин сворачивает вправо, чтобы дать машине проехать. Он снова видит себя, мельком, просто контур мальчика на заднем сиденье. Его внимательный, грустный взгляд, следящий за всем, что происходит и в машине, и снаружи. «Вольво» минует Бенжамина и поднимается по холму, он следит за ней в зеркало заднего вида, пока та не исчезает из вида. Он поворачивает в последний раз, и вот уже в лесу виднеется красный деревянный дом. Он видит заросший двор, смотрит на высоченные ели, из-за которых домик кажется совсем крошечным. Высокая трава шелестит под днищем автомобиля. Он подъезжает прямо к погребу и заглушает мотор. Какое-то время братья сидят в машине и разглядывают все вокруг.

Вот они и вернулись.

Часть 2

По ту сторону грунтовой дороги

Глава 14

10:00

Бенжамин смотрит на электропровода, висящие над Европейским шоссе. Черные линии за окнами машины медленно опускаются в лето, потом поднимаются вверх и там, на самом верху, крепко вцепляются в огромные стальные башни, стоящие по краю дороги в ста метрах друг от друга, чтобы снова нырнуть вниз, к простирающимся под ними полям.

Он смотрит на электропровода.

Однажды у Бенжамина возник пожар из-за электричества. Ему удалось потушить его, но все-таки пришлось вызывать электрика и устранять короткое замыкание. Мастер стоял в коридоре и откручивал крышку электрощитка, чтобы добраться до проводов. Он знал свое дело и всего за несколько секунд снял изоляцию, держа все винтики в огромном сжатом кулаке. Ему нужно было двигаться дальше, он принялся за следующий участок, и в этот самый момент из-за сквозняка громко хлопнула дверь на кухню, электрик не смог сдержаться – он выронил все, что сжимал в кулаке, и вытянул руки перед собой, словно защищаясь от направленного на него пистолета. Бенжамин удивился. Пока электрик собирал разлетевшиеся по полу винтики и инструменты, Бенжамин спросил его, что произошло.

– Профессиональная привычка, – сказал он. – Как только электрик слышит громкий удар, он выпускает все из рук.

Боится удара током. В детстве Бенжамин не боялся электричества. До тех пор, пока электричество не стало причиной несчастья. За бассейном был конный двор, и после тренировки по плаванью, когда все дети возвращались в школу, Бенжамин подошел к электрическому забору, окружавшему пастбища. Он долго стоял там и смотрел на тонкие провода и желтые предупредительные таблички, на которых была нарисована рука, касающаяся забора, и красные молнии, разлетающиеся от нее во все стороны. Он протянул руки к проволоке, словно хотел испытать себя, держал их над ней, не прикасаясь, а потом резко схватился за нее. По руке до самой подмышки пробежал ток, потом все прошло. Он помнит, что ощутил какой-то удивительный подъем. Казалось, ток пробудил в нем неведомые силы, он ощутил толчок, когда ток проходил сквозь него, ему показалось, что он услышал голос, шептавший: «Беги!»

Пьер быстро едет по шоссе, все время в левом ряду. Когда ему приходится снижать скорость, например из-за каких-то туристов, наслаждающихся дорогой, он откидывается назад всем телом и громко сигналит, отгоняя остальные машины в среднюю полосу, где им самое место. А Пьер снова разгоняется, двигатель вращается, набирая обороты, – абсолютно здоровый звук.

– Еда! – внезапно кричит Пьер, указывая на дорожный знак на горизонте.

– Наконец-то, – бурчит Нильс с заднего сиденья.

Все рестораны быстрого питания выглядят одинаково. У работников на груди золотые звезды – у кого-то несколько, а у кого-то ни одной, так что всем сразу понятно, кто молодец, а кто не очень. Все с именными значками, кроме, на удивление, молодого директора ресторана; он, как курица-наседка, ходит за кассами, ругает своих тупых сотрудников, нервно бросается исправлять какие-то неполадки, иногда останавливается и с вымученной улыбкой смотрит на посетителей.

Они заказывают гамбургеры и картошку фри и садятся за один из столиков рядом с выходом. Нильс достает телефон.

– Мне приходится разгребать все то дерьмо, которое вы заварили, – говорит он. – Думаю, полиция нас уже ищет.

– Да ну! – смеется Пьер.

– Вот тебе и да ну! – говорит Нильс. – Все очень серьезно.

Нильс выходит, Бенжамин видит, как он стоит на парковке на ветру, прижимая трубку к одному уху и зажимая ладонью другое, чтобы заглушить шум шоссе. Пьер вываливает картошку в коробку от гамбургера и расставляет рядышком баночки с кетчупом: если одна закончится, наготове другая.

– Если честно, я не думал, что мы когда-нибудь вернемся, – говорит Пьер.

– Да уж, – отвечает Бенжамин. Но у него сразу же появляется мысль, и он поднимает глаза на брата. – А почему?

– Ну, из-за несчастья, – говорит Пьер. – Тебе пришлось нелегко.

Бенжамин смотрит, как быстро ест Пьер. Он опускает в кетчуп сразу три кусочка картошки, они тяжелеют и наклоняются, как тюльпаны, когда он кладет их в рот.

– Я все еще не понимаю, – говорит Пьер. – Почему тебя ударило? Ведь током бьет тогда, когда к чему-то прикасаешься. А ты ведь ничего не трогал!

– Я тоже не понимал, – говорит Бенжамин. – Десять лет я не знал, что тогда произошло. И вот недавно мне рассказали.

– И что же случилось? – спрашивает Пьер.

И Бенжамин рассказывает Пьеру про электрическую дугу. В некоторых местах электрическое напряжение так велико, что наэлектризованным становится сам воздух. Он нагревается на несколько тысяч градусов, и наконец температура достигает таких высот, что наступает разрядка, которая напоминает удар молнии.

– Так и произошло? – спрашивает Пьер.

– Да. Электрики, которым я об этом рассказывал, удивлялись, что я не умер.

– Ты говорил с электриками?

– Да. Со многими.

– Зачем?

– Хотел разобраться, что произошло.

Пьер качает головой и смотрит на Нильса, тот отошел подальше и стоит на небольшой полянке, отделяющей парковку от восьмиполосного шоссе.

– Ты знаешь, сколько случаев удара током регистрируют в электрической компании ежегодно? – спрашивает Бенжамин. – Пятьдесят. А знаешь, сколько случаев на самом деле происходит, по мнению сотрудников компании? Больше двадцати тысяч. О них просто никто не сообщает. И знаешь почему?

– Стыдно.

– Именно. Стыдно. Они ведь электрики. Они должны уметь обращаться с электричеством.

– Невероятно, – говорит Пьер и откладывает гамбургер со следами зубов, словно от крысиного укуса. Он достает картошку, впивается в нее, словно в соленые ребрышки, а потом кладет оставшийся кусочек, который держит в руке, на салфетку на столе. Бенжамин видит, что на салфетке уже скопилось много таких огрызков.

– Почему ты не доедаешь? – спрашивает Бенжамин.

– Противно, – отвечает его брат. – Пальцы грязные, на них черт знает что.

Бенжамин смотрит на Пьера, видит, как он один за другим избавляется от остатков картошки, и внезапно его охватывает чувство глубокой жалости к своему брату. Он понимает, что эта кучка картофельных огрызков на столе значит, что и у Пьера что-то болит, что и у него есть своя история. Бенжамин всегда удивлялся, как Пьеру удалось пережить детство без травмы. Казалось, что его ничто не затронуло, что все события прошли мимо него – или даже сделали его сильнее? Но теперь, видя, как брат складывает недоеденную картошку в кучку на столе, Бенжамин впервые что-то замечает, ведь тот, кто не может положить в рот то, что держал своими же руками, вряд ли живет в гармонии с собой. В установившейся тишине воскресают звуки ресторана. Стучит аппарат, выбрасывающий в бумажные стаканчики лед. Сушилка для рук в туалете то гудит, то замолкает. Каждый раз, когда новый посетитель открывает дверь, шумит шоссе. Кто-то заказывает мягкое мороженое, и включается моторчик, звук – низкий, похожий на нижние клавиши пианино, и Бенжамин снова в трансформаторной будке стоит перед стеной из трубок. От этих картинок он пытается избавиться уже много лет, и иногда они исчезают, но он знает, что они обязательно вернутся. Каждый раз, услышав громкий неожиданный звук, он думает о том взрыве. Например, в туалете самолета, когда захлопывается воздушный шлюз. Сильный свет вызывает такой же эффект. Зимним вечером на шоссе, если Бенжамин попадает в дальний свет встречного автомобиля, его на какое-то время парализует, он вспоминает последнюю секунду, побелевшую перед взрывом комнату. Прохладный пол во влажной темноте, на котором он очнулся и пытался сориентироваться, щурясь от света.

Впервые за время разговора Бенжамин не отводит взгляд, когда Пьер смотрит на него.

– Вот чего я так и не могу понять, – говорит Бенжамин. – Как вы могли бросить меня там?

Пьер опускает стакан с колой, вытирает салфеткой пальцы, улыбаясь, качает головой.

– Ты правда так думаешь? – говорит он. – Я тебя не бросал.

– Я очнулся, а вас нигде не было, – говорит Бенжамин. – Как еще можно это истолковать?

– То есть ты все еще не знаешь, что случилось? Я тебя не бросил. Я побежал к тебе. Я схватил тебя, и как только дотронулся, меня тоже ударило током.

– Нет.

– Нет?

– Не может быть, – говорит Бенжамин.

– Ты потерял сознание и ничего не видел. Когда тебя ударило током, ты сам стал проводником, и меня ударило из-за того, что я до тебя дотронулся. Меня вырубило. Когда я очнулся, то увидел, как Нильс бежит через лес. Я попытался оживить тебя, но у меня ничего не вышло. Я подумал, что Нильс побежал за помощью. И рванул за ним. Я догнал его, когда он уже добрался до дома. Он пошел и лег в гамак, я ничего не понимал.

– И? – спрашивает Бенжамин. – Что ты сделал?

– Я закричал ему, что нам нужно вернуться. Но он отказался. Я запаниковал, я искал маму с папой, но их нигде не было. Поэтому я побежал обратно.

– Неправда. Я очнулся в будке один.

– Я заблудился. Я бежал, бежал, искал тебя и потерялся. Я не нашел тебя и не нашел дорогу домой.

Бенжамин прижимает ко лбу кулак.

– Ты не помнишь? – удивляется Пьер. – Когда ты вернулся домой с Молли, меня там не было. Я искал тебя в лесу.

Бенжамин моргает. День летнего солнцестояния. Он положил Молли у дома. Она лежит мертвая на газоне перед каменными ступеньками. Мама берет ее на руки и падает на траву. Она обнимает ее, кричит.

Нильс.

Вот он, у озера, чуть поодаль, молча наблюдает за происходящим. Мама оборачивается к Бенжамину. Он помнит мельчайшие детали, например то, что между верхней и нижней губой у нее висит слюна. Что в распахнувшемся халате видно белую грудь.

– Что ты наделал? – кричит она Бенжамину снова и снова, то злобно, то отчаянно. – Что ты наделал?

А где Пьер? Бенжамин пытается увидеть его, но нигде не находит.

– Тебя там не было, – говорит Бенжамин.

– Нет. Я бегал по лесу. В конце концов сдался и уселся на камень. И услышал мамин крик. Никогда не слышал, чтобы она так кричала. «Что ты наделал? Что ты наделал?» И я побежал на ее крик. Когда я добрался домой, все здесь было вверх дном. Это было… – он качает головой. – Был полный хаос.

– Да, – говорит Бенжамин и смотрит на стол. – И что ты сделал?

– Я не помню. Помню только, что хотел помыться. Я не хотел, чтобы мама и папа увидели, что произошло. У меня все руки и ноги были обожжены. Разве ты не помнишь ожоги, которые не проходили несколько недель?

– Нет.

– Я пошел в туалет, и когда мыл руки, с них сошла кожа. Я стоял и смотрел, как на раковине остаются куски кожи, а снаружи мама кричала так, что звенело в ушах. Казалось, что я на войне.

– Я ничего этого не знал, – говорит Бенжамин. – Я не знал, что ты пытался спасти меня. Я не знал, что ты искал меня.

Пьер пожимает плечами.

– Почему ты никогда мне этого не рассказывал? – спрашивает Бенжамин.

– Я думал, ты знаешь, – говорит Пьер. – А мама с папой сказали, что ты плохо себя чувствуешь и что с тобой не нужно говорить о том, что случилось.

Перед глазами возникают картинки. Он бредет с Молли по лесу, выходит к дому, видит тихое озеро. Он видит маму на каменных ступеньках. Ее приоткрытый рот, пустой взгляд. Спустя мгновение она все понимает. Но теперь он видит и своего младшего брата, представляет себе его в лесу. Он заблудился и отчаялся найти дорогу домой, но тут он слышит мамин крик. И он бежит, маленький мальчик, длинные руки болтаются по сторонам. Семилетний мальчик бежит на звук маминого горя.

Бенжамин и Пьер встают, надевают куртки. Пьер забирает с собой гамбургер Нильса. Когда они отходят от стола, Бенжамин замечает горку недоеденной картошки, Пьер положил кусочки один на другой, составив красивую пирамиду, маленький символ самоотрицания.

Они садятся в машину. Замороженные полуфабрикаты в коробке, которую Нильс взял с собой, разморозились, в машине пахнет пирогами с мясом. Они выезжают на шоссе, которое постепенно переходит в проселочную дорогу, забор из сетки-рабицы закончился, дорога сузилась и ухудшилась, асфальт попадается лишь местами, машина неожиданно подскакивает на кочках, по краю канавы валяются трупы животных с порванными шкурами, их внутренности размазаны по дороге. Встречного движения почти нет, лишь несколько груженных бревнами лесовозов едут им навстречу. Магнитола постепенно теряет контакт со всеми радиостанциями. Они на другой стороне Швеции и все глубже и глубже погружаются в лес; они говорят все меньше и меньше, а к тому моменту, когда наконец сворачивают на грунтовую дорогу, замолкают вовсе. Они снова проваливаются в эту нору.

Глава 15

Выпускной

Папа стоял у окна, выходившего на площадь, и смотрел на улицу. Он взглянул на часы, присел на стул у обеденного стола и уставился на свои колени. Он был одет очень красиво: кожаные полуботинки, брюки от костюма, которые папа всегда оставлял на вешалке до последнего момента, чтобы не помять стрелки – Нильс и мама просто бесились, когда он часами бродил по квартире в одних кальсонах перед каким-нибудь праздником. На нем была его фуражка выпускника, потерявшая форму, заношенная позолоченная тряпка.

– Черт! – пробормотал он, подходя к окну. Чтобы разглядеть, что происходит на улице, ему пришлось плотно прижаться лицом к стеклу, и Бенжамин представил себе, как будет выглядеть папа с той стороны окна, если кто-нибудь на площади посмотрит на него: руки прижаты к окну, распластанные щеки, широко распахнутые глаза, оглядывающие улицу. Словно зверь в зоопарке, только что осознавший, что попал в клетку.

– Просто безумие какое-то! – бормотал папа себе под нос. – Ну как можно опаздывать на собственный выпускной?

Вся семья собралась утром на школьном дворе, чтобы встретить Нильса. Папа отпросил Пьера и Бенжамина с уроков, чтобы они тоже поучаствовали в этом событии. Ведь это очень важно. Пьеру велели держать плакат с фотографией трехлетнего Нильса, сидящего на горшке и улыбающегося в камеру. Фотография напомнила Бенжамину семейный анекдот, который постоянно рассказывала мама: как Бенжамин однажды залез в горшок Нильса, после того как тот закончил свои дела. Мама обнаружила его в ванной с какашкой в руках. Беззвучно смеясь, мама описывала, как Бенжамин грыз какашку, «словно куриную ножку», и каждый раз, когда она об этом рассказывала, Бенжамин выходил из комнаты.

Начался дождь, и семья спряталась под большим зонтом, а потом на крыльцо вышел какой-то взволнованный человек, видимо, директор, с мегафоном в руках, посчитал до десяти и распахнул двери, и оттуда на школьный двор выскочила толпа учеников; они бегали по двору, разыскивая свои семьи. Все, кроме Нильса. Бенжамин сразу же его заметил, он шел, спокойно и уверенно улыбаясь, прямо к фотографии себя на горшке.

– Браво! – закричала мама и подняла вверх сжатый кулак, когда он подошел. Они с папой обняли Нильса. У него были цветы, плюшевые мишки и маленькие бутылочки с сине-голубой ленточкой на горлышке – подарки от дорогих ему людей, доказательства его общительности висели у него на груди. Друзей Нильса Бенжамин иногда видел дома, в их квартире. Когда Нильс возвращался из школы, он приводил с собой одноклассников – иногда четверо или пятеро ребят вваливались в прихожую и толпились в коридоре. Нильс быстро проводил их в свою комнату и закрывал за собой дверь, но Бенжамин все-таки видел их, когда они приходили или уходили; он молча стоял в дверях своей комнаты, когда они проходили мимо, эти человеческие гиганты с прыщавыми лицами, молчаливые, долговязые, с растущими прямо от груди ногами.

В руке у Нильса был коричневый конверт с аттестатом; атомная бомба разочарования беззвучно разорвалась на школьном дворе, когда папа открыл конверт и пробежался глазами по оценкам. Он передал документ маме, еще раз просмотрел его через ее плечо, кивая, словно чего-то подобного он и ожидал, забрал у нее бумагу и положил во внутренний карман пиджака. Но Бенжамин заметил огорчение в глазах родителей. Всю весну поступали сигналы о том, что аттестат может оказаться не таким прекрасным, как мама постоянно рассказывает остальным детям.

Нильс быстро попрощался, потому что он должен был кататься на грузовике выпускников вместе со своими одноклассниками. Он пообещал вернуться домой как можно быстрее. Вокруг зашумели, Нильс увидел своего приятеля, они обнялись, звякнув болтавшимися на груди бутылочками с шампанским, и пошли, положив руки друг другу на плечи, к длинному ряду грузовиков, стоявших с заведенными двигателями. Грузовики были украшены березовыми ветками и висящими по бокам простынями с нанесенными на них надписями. Когда сын исчез в толпе, папа прокричал:

– Мы ждем тебя дома!

А мама закурила сигарету, и они пошли домой, спрятавшись под одним зонтом, по туннелю под железнодорожными путями, к центру города, маленькая семья с высоко поднятым плакатом, словно демонстрация, проходящая по площади.

Прошло уже два часа, и папа бродил туда-сюда мимо окна, пытаясь разглядеть своего блудного сына. Он подошел к приставному столику и проверил еду. Там стояли несколько тарелок с мортаделлой, редисом и солью. Четыре половинки яйца, украшенные икрой. И на отдельной тарелке – финский сыр «Эмменталь». Этот флагман выпускного пира – то, что Нильс любил больше всего. Обычно он отрезал кусок сыра, щедро смазывал его маслом, а затем сворачивал рулетом и не спеша ел перед телевизором по вечерам. Пьер и Бенжамин даже смотреть на это не могли, жирное масло на жирном сыре, они делали вид, что их тошнит, и выходили из гостиной, когда Нильс принимался за еду. А он оставался там в темноте, в синеватом сиянии телевизора, и доедал свой сыр до конца.

Мама сидела на диване, подвернув под себя ноги, и курила, поставив пепельницу на колени, чтобы не наклоняться к столу. Она читала журнал, а когда папа зазвенел вилками и уронил одну на пол, подняла на него глаза.

– Поставь шампанское в холодильник, оно, наверное, уже нагрелось, – сказала она и вернулась к своему журналу.

Внезапно на площади послышалась музыка, один из грузовиков с выпускниками медленно проезжал мимо, папа поспешил к окну, прижался к нему.

– Черт! – выругался папа, когда грузовик исчез из его поля зрения, и сменил позу. Бенжамин услышал звук остановившегося на их этаже лифта, зашипели, открываясь, двери, зазвенели ключи у входной двери.

– Он идет! – сказал Бенжамин.

– Нет, нет, – сказал папа и выглянул наружу. – Это не его грузовик.

Открылась дверь.

– Привет! – закричал Нильс. Папа поспешил к двери.

– Добро пожаловать! – закричал он, оглядываясь. – Бенжамин, – прошептал он и махнул рукой, подзывая сына, а потом обернулся в глубину квартиры и крикнул: – Пьер!

Тот уже показался в дверях своей комнаты.

– Простите, – сказал Нильс. – Грузовик поехал в город, и я не смог выйти.

– Ничего страшного, – сказал папа. Он взял бутылку шампанского, оторвал фольгу и, сощурившись, начал вращать пробку, отставив бутылку подальше, чтобы она выстрелила в потолок.

– Розовое шампанское! – закричал он.

Все пятеро собрались в гостиной и смотрели, как папа разливает шампанское в три бокала. Папа снял очки, осторожно постучал ими о край бокала. Откашлялся.

– За нашего прекрасного выпускника, – сказал он, поднимая бокал. – Мы очень гордимся тобой!

Мама, папа и Нильс чокнулись и выпили.

– Теплое, – мама поморщилась и повернулась к Бенжамину. – Принесешь лед?

Когда Пьер взял тарелку и положил на нее половинку яйца, папа прошептал:

– Дружок, пусть Нильс возьмет первым, ради Бога!

– Все нормально, – сказал Нильс до того дружелюбно, что это прозвучало неискренне. – Пусть берет!

Через пятнадцать минут Нильс снова собрался уходить. Он встречался с друзьями, чтобы пойти на вечеринку. Он стоял в коридоре, наклонившись к своим ботинкам, а папа вышел к кухонной двери.

– Нильс, – закричал он, помахивая эмменталем. – Смотри, что ты пропускаешь.

– Ой, – сказал Нильс. – Как вкусно!

– Мы можем съесть его вечером, когда ты вернешься. Это ведь наш последний вечер вместе.

– Хорошо, – ответил Нильс.

Дверь захлопнулась, Нильс ушел. Какое-то время папа постоял, глядя на дверь. Затем снял свою студенческую фуражку и положил ее на столик в прихожей. Он пошел в свою комнату. И все снова начали ждать возвращения Нильса. Каждый час был важен, ведь завтра он отправлялся в путь, на волонтерскую службу в Центральную Америку. То, что он уезжал сразу же после выпускного, Бенжамин воспринял как опасную провокацию против мамы и папы, словно Нильс хотел показать им, что не желает оставаться дома ни одного лишнего дня. Но, кажется, мама и папа поверили ему, когда тот сказал, что ему нужно отдохнуть от всех, проветрить мозги и посмотреть мир. Бенжамин прошел по коридору, который вел в спальни разных членов семьи, и осторожно приоткрыл дверь в спальню Нильса. Он уже собрался, три дорожные сумки лежали друг на друге. Стойка для CD-дисков была пуста, как и книжная полка. На стенах виднелись симметричные отметки от клея, на котором держались киноафиши, висевшие там раньше. В комнате было клинически чисто. Нильс сказал, что вернется весной, но Бенжамин понял, что тот, кто так вычищает свою комнату перед отъездом, уезжает навсегда.

Он пошел к себе. Время было послеобеденное, но казалось, что наступил поздний вечер. Мама все так же лежала на диване с журналом. Папа сидел в своей комнате и читал книгу. Бенжамин лег на кровать, закрыл глаза и заснул. Когда он проснулся, на улице было уже темно. Он посмотрел на свое радио с часами: 22:12. В комнате было холодно, потому что окно осталось открытым, и он хотел было встать, но не решился. Он прислушался к звукам в квартире: в гостиной работал телевизор, но никто не разговаривал. Вернулся ли Нильс? Внезапно раздался резкий мамин крик:

– Перестань сейчас же!

Видимо, Пьер опять грыз кубики льда, мама терпеть этого не могла, и Пьер это знал, но прекратить не мог. Бенжамин слышал шаги по паркету – Пьер вышел из гостиной и пошел в свою комнату. Пьер снова вышел оттуда, Бенжамин слышал шаги, и вдруг Пьер оказался в дверях комнаты Бенжамина. Он достал спрятанную в руке сигарету и прошел на маленький балкон в конце комнаты брата. Пьер тайком покуривал уже давно и становился все наглее. Мама иногда нюхала его пальцы, проверяла карманы. Она догадывалась, что он курит, и, чтобы избежать разоблачения, Пьер поливал руки уксусом после каждой выкуренной сигареты, у него всегда была в сумке бутылочка, и, возвращаясь вечером домой, он выливал уксус на руки в лифте. Этот кислый запах стоял на лестничной площадке, им пропахла одежда Пьера. Мама так и не смогла понять, откуда он берется, и однажды, проводя очередную проверку в комнате Пьера, решила, что пахнет просто едой.

Бенжамин смотрел на стоявшего на балконе Пьера – он обращался с сигаретами очень умело. Прикрыв лицо руками, чтобы не погасла на ветру спичка, он раскуривал сигарету, зажатую между губами, одновременно застегивая молнию на куртке, и делал это очень обыденно. Пьер стоял, облокотившись на край балкона, затягивался и выпускал дым носом. Он выглядел гораздо старше, когда замирал, словно вспомнив о каком-то горе, настигшем его, или когда смотрел на высотки и тихо улыбался, еще раз затянувшись. Бенжамин подумал, что Пьер больше не похож на ребенка или на подростка, он задумывается о таких вещах, о которых размышляют только те, кто многое пережил за свою жизнь. Он все больше замыкался, редко болтал с Бенжамином о чем-то. Раньше такого не было. Бенжамин вспомнил, как однажды, когда мама и папа сильно ссорились, громко кричали друг на друга, ситуация накалилась и перешла в драку, по коридору раздались быстрые шаги, хлопнула какая-то дверь, мама пыталась убежать от разъяренного отца. Бенжамин вспомнил дикую ухмылку папы, который рвал на себя дверь, а потом просунул руку в щелку и ударил; он помнил, что затащил Пьера в шкаф и закрыл дверь, снаружи продолжалась драка, раздавались крики и звуки ударов, эти звуки пробуждали в голове Бенжамина самые ужасные картинки, а они сидели на полу, обнявшись, Пьер плакал, а Бенжамин зажимал ему уши и шептал: «Не слушай, не слушай!»

Тогда они были вместе.

И до сих пор бывали моменты, когда между ними проскакивало это утраченное чувство. Ранним утром на кухне, стоя рядышком в пижамах, они насыпали в молоко какао. И когда Пьер проливал молоко на стол, Бенжамин, подражая папе, гневно шептал: «Раззява!» А Пьер, подыгрывая, изображал маму, не желающую конфликтовать: «Пойду-ка прилягу!» Они хихикали. Стоя там в пижамах, снова умолкнув, размешивая какао в молоке, они были вместе.

Но потом они шли в школу, и там Пьер становился другим человеком. Эти двое, которые всегда были единым целым, теперь могли пройти мимо друг друга, не поздоровавшись. На перемене, торопясь на урок, Бенжамин услышал звук какой-то ссоры. Проходя мимо, он увидел Пьера, прижавшего к стене мальчика помладше, он наклонился и уперся своим лбом ему в лоб. Бенжамин просто отметил это, проходя мимо, не стал смотреть, что будет дальше, но с тех пор никак не мог забыть эту картину, отражавшую взрывной характер его брата. Он уже видел такое у ребят во дворе, у банды, промышлявшей на площади, которая иногда заходила в туннель и останавливала все движение. Бенжамин видел в них жестокость, которой никогда не понимал и никогда не разделял. А теперь он постепенно осознавал, что она присутствует в их семье, в Пьере, в его нерациональном поведении, она гремела сюрикенами, которые он вырезал из дерева. Бенжамин видел, как после обеда Пьер курил за спортзалом и вместе со своими друзьями бросал в стену ножи. Однажды он обесцветил волосы, не получив разрешения у мамы. Но что-то пошло не так, и он стал желтым, как цыпленок, а на следующий день, пытаясь перекраситься в черный, стал синим. Речь шла всего лишь о цвете волос, но воспринимать его стали иначе, его невероятные темно-синие волосы было видно с любого конца школьного двора, как и его бдительный взгляд, словно он всегда настороже. Постоянные драки в коридорах, постукивание сюрикенов в сумке и младшеклассники, прижатые к дверям шкафчиков.

Бенжамин начал тайком наблюдать за Пьером на переменах, и лишь взглянув на своего брата со стороны, увидел самого себя. Была середина зимы, минусовая температура, и уже на второй перемене темнело, дети играли в «Короля» на обледеневшем асфальте, из их ртов вырывался пар, а теннисные мячики, которыми они бросались, прилипали к рукавицам. Бенжамин увидел, что Пьер не играл вместе с детьми, а просто стоял, засунув посиневшие руки в карманы своей слишком тонкой куртки, шапки на нем не было. Внезапно Бенжамина охватил гнев: почему мама и папа не купят брату куртку потеплее? Почему у него нет шапки и варежек? Лишь возвращаясь в класс, Бенжамин понял, что замерз, заметил, что у него самого такая же тонкая куртка, как и у брата. Он медленно собирал в клубок разрозненные нити, он узнавал себя через окружающих. Грязь дома, пятна мочи возле унитаза, к которым прилипали папины тапки, клубки пыли под кроватями, разлетающиеся по комнате из-за сквозняка от распахнутого окна. Простыни в детских постелях, которые успевали пожелтеть к тому времени, когда их заменяли. Постоянная грязная посуда в раковине – когда включали кран, из своих укрытий между тарелками взмывали мухи. Полоска грязи в ванне, словно уровень прилива и отлива на причале, пакеты с мусором, валявшиеся около обувного шкафчика в коридоре. Бенжамин начал понимать, что запущен не только дом, но и люди в нем. Он начал складывать пазл, сравнивать себя с другими. На уроках он сидел и вычищал грязь из-под ногтей кончиком карандаша. Так время шло быстрее, и он радовался, потому что у этого дела был видимый результат. Он осторожно засовывал кончик карандаша под ногти, и черные кантики исчезали один за другим. Грязь он складывал в кучку на столе. А когда он смотрел на ногти своих одноклассников, то замечал, что грязи под ними не было, кто-то заботился об их руках, следил, чтобы они были вымыты, а ногти подстрижены. Учитель рисования часто подходил к нему во время урока, от него пахло кофе и стиральным порошком с ароматом яблока, въевшимся в его отутюженную одежду. Однажды он попросил Бенжамина задержаться. Учитель присел на скамейку рядом с мальчиком и сказал, что, когда он помогает ему с рисунком, иногда чувствует запах пота. Он не хотел вмешиваться, но подростки порой бывают очень жестокими, так что ребята могут дразнить Бенжамина за то, что от него пахнет. Бенжамин внимательно слушал учителя. Здесь, сказал он, помогут всего два простых правила: ежедневная смена трусов и носков и душ по утрам. В тот же вечер Бенжамин занялся своей гигиеной. Когда никто не видел, он просунул руку в рукав своей одежды и понюхал его. Впервые Бенжамин почувствовал запах своего пота. Внезапно ему все стало ясно.

На балконе Пьер затянулся сигаретой в последний раз, щелчком пальцев отправил ее вниз, и она полетела через край балкона, как ночной светлячок. Он вошел в комнату, молча закрыл за собой балконную дверь, за пару шагов преодолел расстояние до двери и вышел. Запах уксуса повис в комнате Бенжамина.

Бенжамин лежал в постели. Фонари на парковке зажглись и ожили, их свет пробивался сквозь жалюзи и оставлял тонкие полоски на стене. Маленькая лампа на подоконнике светила тускло, из-за чего на потолке появлялись точки, похожие на светящихся медуз в океане, Бенжамин видел таких в передаче про животных по телевизору.

Он лежал, прислушиваясь к звукам вечернего пригорода, две собаки истерически лаяли друг на друга. Какие-то подростки бежали через площадь, торопясь в метро, Бенжамин слышал их смех. Далекий, но мощный шум магистрали в нескольких километрах отсюда. Надо бы встать. Прошел уже весь день и весь вечер. Он устал, ему хотелось спать, но ведь с тем, кто столько спит, что-то не так. Он сел на кровати, потихоньку встал, было холодно, и он пошел к шкафу, чтобы достать одежду. Он слышал, как за дверью папа готовится ко сну. Когда папа занимался вечерним туалетом, он всегда выходил из ванной в коридор, чтобы почистить зубы, словно не хотел упустить ничего, что могло бы без него произойти. Потом он заходил в маленький туалет возле ванной, и лишь обнаружив, что его визит сопровождается громкими звуками, захлопывал за собой дверь, решительно и немного раздраженно, словно кто-то другой, а не он сам оставил ее открытой. Несколько раз он сплевывал в раковину, споласкивал ее и был готов. Тяжелые шаги по коридору, Бенжамин видел в щелку в двери, как папа проходил мимо, одетый в пижаму. Папа остановился и посмотрел на пол.

– Спокойной ночи! – крикнул он.

– Спокойной ночи! – отозвалась мама из гостиной.

Папа постоял немного, пытаясь уловить что-то в ее интонации, что-то, что могло бы подсказать ему, что она хочет, чтобы он еще немного побыл с ней, съел бы бутерброд, выпил рюмочку. Но она ответила коротко и определенно, он понял, что в этот раз ничего такого не подразумевается. Бенжамин слышал, как он зашел в спальню. Уже несколько лет они спали в разных комнатах, мама говорила, что причина в папином ужасном храпе. Лежа в темноте, Бенжамин следил за событиями с помощью знакомых, всегда следовавших друг за другом звуков: он слышал, как мама приглушила звук телевизора, увидел, как потемнела гостиная, когда она гасила одну за другой лампы. Мама всегда так делала, когда папа уходил спать, потому что знала, что он не сможет заснуть и через полчаса встанет, откроет дверь в спальню и захочет выглянуть в коридор, чтобы найти компанию – в ту же секунду она молниеносно выключит телевизор, и гостиная погрузится во тьму. Папа не пойдет в гостиную, лишь выйдет в коридор. А потом вернется к себе и ляжет спать. Мама еще какое-то время просидит в темноте. А затем снова включит телевизор.

Бенжамин очнулся. Он лежал в кровати, наверное, уснул и сам этого не заметил. Он наклонился, чтобы посмотреть на часы: 00:12. Он слышал, как заработал лифт, представил себе, как маленький железный куб движется в темноте, поднимаясь по шахте лифта. Он часто лежал без сна по вечерам и ночам, прислушиваясь к звукам дома, все они были ему знакомы: щелчок открывающегося дверного замка, скрип двери, забавное позвякивание дверного звонка, когда кто-то случайно задевает кнопку, глухой стук доехавшего до нужного этажа лифта. Он знал, что это возвращается Нильс, и вдруг подумал, что слышит все эти знакомые звуки в последний раз, эту уникальную музыку, принадлежащую только ему одному: тихие шаги от лифта к входной двери, позвякивание ключей, начинавшееся еще в лифте, это так типично для нашего сознательного Нильса, он хотел приготовиться заранее, не хотел терять время, отыскивая ключи у двери. Дверь открывается и снова закрывается. Бенжамин увидел брата сквозь щелку. От него шел свет, сияние внешнего мира, грузовика выпускников в этот серый июньский вечер, прохладной вечеринки с теплым пивом, объятий с девушкой в кустах, эха железнодорожных перронов, переполненных красных автобусов, следующих в пригород. Нильс стоял там в этом сиянии, недоступный, уже нездешний, легенда, которая когда-то жила в этом доме. Мама встретила его, и они пошли на кухню, Бенжамин слышал лишь обрывки разговора; он слышал, как открылся и закрылся холодильник, может, они достали эмменталь? И шорох стульев, которые они отодвинули, чтобы сесть к столу, глухое бормотание через три стены, трудно расслышать слова, но интонацию уловить вполне можно, мягкие гласные, спокойное молчание. Бенжамин успокоился, ему стало грустно, он почувствовал, как бьется сердце, он знал, что нужно встать, пока еще есть такая возможность, пойти на кухню и попросить Нильса – «останься!». Он должен сказать ему, что другого варианта просто нет, что он должен остаться, потому что, если он уедет, непонятно, что будет дальше. Он знал, что после отъезда Нильса все в конце концов разрушится. Как он сможет и дальше чинить эту семью, если одного из ее членов не будет рядом? Он знал, что отъезд Нильса опасен и для него самого. Если Нильс исчезнет, исчезнет и часть реальности, рука на плече, удерживающая его на месте. Станет меньше тех, кто может убедить Бенжамина в том, что его семья существует, что он сам существует. Не будет рядом того, с кем можно переглянуться за обеденным столом и кто молча подтвердит: «Ты существуешь. Все происходит на самом деле».

Он лежал. Чувствовал, как спина прижимается к матрасу. Он думал о том, как далеко до земли. Третий этаж. Десять метров, может быть, даже двенадцать. Не выжить, если дом рухнет, если он случайно провалится через бетон. Он посмотрел на потолок, пытаясь за что-то зацепиться, скомкал простыню, сжал подушку. А может, он улетит через потолок в свободное падение на скорости сто километров в час, прямо в океан, к светящимся медузам.

Нужно встать, нужно побежать. Но как же это сделать, если разговор ни в коем случае нельзя прерывать? Именно этого он и добивался, чтобы семья разговаривала так, как говорили сейчас мама и Нильс, чтобы они любили друг друга, чтобы все было хорошо. Обычные слова мурлыкающе звучали сквозь стены, баюкающие, наполненные любовью, приковывающие его к кровати. Он слышал, как Нильс что-то сказал, и мама рассмеялась. И вот новый звук, открывающаяся дверь – папа проснулся! Как обычно, прогулялся по квартире, чтобы найти кого-нибудь, кто с ним побудет. Мама еще не поняла, что он встал, и Бенжамин пока не слышал признаков гнева в ее голосе, никаких грубостей в ночи, разговор на кухне все такой же цельный, спокойный, доверительный. Он уловил какой-то звук, который не смог опознать. Он услышал, как что-то загрохотало по паркету, и увидел сквозь щелку Нильса, тащившего сумки к двери. Бенжамин ничего не понимал, ведь Нильс уезжал только завтра! Они же позавтракают вместе и попрощаются? Что происходит?

Он посмотрел на часы.

07:00.

Надо вставать!

Папа прошел мимо двери, уже не в пижаме, красиво одетый.

– Все взял? – спросил папа.

– Да, – ответил Нильс.

Шорох сумок, открывающаяся дверь. Бенжамин хотел закричать, но слова застряли в горле.

– Пока, дорогой мой мальчик, – сказал папа. – Береги себя. И звони нам, если сможешь.

Дверь захлопнулась.

Глава 16

08:00

Небо разверзлось, на машину обрушивается проливной дождь, и вслед за дождем налетает ветер. Бенжамин замечает, как внезапно темнеет, как ветер рвет вымпелы на штангах возле входа в отель, как пригибаются, укрываясь от непогоды, прохожие на тротуаре. Возможно, этот ветер сдует город с лица земли, это шторм, который стоило бы назвать человеческим именем.

Непогода проходит так же резко, как и начинается. Братья выходят из машины, воздух после ливня чистый. Они идут по кладбищу, надгробия перепачканы землей, вода стекает по краю канавы. Проход узкий, мертвецы лежат очень плотно по обе стороны гравийной дорожки. Бенжамин и Нильс идут рядом, Пьер чуть позади, он читает вслух себе под нос имена усопших. Сообщает братьям подробности, декламирует выгравированные на камнях стихи. Особенно его привлекают дети.

– Двенадцать лет! – восклицает Пьер.

Он идет, не отрывая взгляда от надгробий, останавливается, и Бенжамин слышит его крик:

– Черт подери, а здесь вообще семилетка!

За небольшой насыпью возвышается здание из серого цемента – крематорий. Бенжамин когда-то уже был в подобном месте, на школьной экскурсии, и кое-что не может забыть до сих пор. Он видел холодильники и комнаты, где гробы размещали перед сожжением. Мертвые стояли в очереди, чтобы исчезнуть навсегда. Высокие технологии, маленькие погрузчики, перевозившие гробы туда-сюда. Жаргон персонала, их ругань и крики во время перемещения тел, словно на овощном складе. Выстроившимся в ряд у горячей печи, освещенным ее желтым светом детям показали, как въезжает в огонь гроб. Через маленькое стеклянное окошко они могли наблюдать за тем, как в огне дерево, ткань и мясо сливаются воедино, уничтожаясь. Экскурсовод крематория достал форму из нержавеющей стали, похожую на те, в которых детям подавали школьные обеды. В руках у него была лопатка на длинной ручке, которой он сгребал останки. Еще там была коробка, подходящая по размеру к печке, в которую служители складывают то, что не сгорело в огне. Зубные пломбы, гвозди гроба. Детям разрешили заглянуть в нее, служитель держал коробку в руках, потряхивая, словно внутри были конфеты. Бенжамин увидел винты, скреплявшие бедренные кости, протезы, остатки инсулиновых помп и сердечных стимуляторов, покрытую золой мелочовку смерти. Экскурсовод предупредил детей, что слабонервным не стоит на это смотреть, и некоторые ребята отвернулись к стене, но Бенжамин продолжил смотреть, когда экскурсовод сгреб то, что осталось в контейнере от человеческого скелета, – некоторые кости уцелели настолько, что удавалось угадать их контуры. Мужчина взял лопатку, чтобы отделить самые крупные останки. Затем контейнер заехал в дробилку, и когда однородный порошок засыпали в урну, Бенжамин подумал, что на самом деле то, что он считал прахом, им не было. Это были раздробленные кости.

Братья заходят в крематорий; маленькое помещение напоминает ресепшн отеля, только за стойкой никого нет. Пьер нажимает на кнопку звонка, и где-то вдали раздается звук. Бенжамин оглядывается – ему кажется, что он находится одновременно и в рабочем, и в частном помещении, и в офисе, и на веранде кафе: на стойке лежат раскрытый календарь и погрызенные ручки, на стене висит фотография хоккейной команды. Из внутренних помещений крематория появляется мужчина – сразу заметно, что здесь со смертью работают совсем иначе, чем в похоронных бюро, где стройные агенты в костюмах наливают кофе безутешным вдовам. Мужчина идет, позвякивая ключами, он одет в джинсы, которые когда-то, по всей видимости, были синими.

– Мы приехали забрать урну с прахом нашей матери, – говорит Нильс, доставая из портфеля бумаги и раскладывая их на стойке; одну из них он протягивает мужчине, который начинает вбивать что-то в компьютер.

Тишина.

– Да, да, – говорит он. – Вот она, да. Вы же заказывали захоронение на сегодня? Во второй половине дня?

– Нет, все изменилось, – говорит Нильс. – Я звонил вам сегодня утром и отменил захоронение.

– Странно, – говорит мужчина. – У меня нет никаких отметок.

– Мне все подтвердили.

Мужчина набирает еще что-то в компьютере, наклоняется, чтобы рассмотреть что-то на экране. В соседней комнате работает радио, а чуть дальше слышен шум, похожий на выстрелы из пистолета в ангаре, а потом громкие голоса. Бенжамин представляет себе сотрудников, столкнувшихся с непредвиденными сложностями: гроб слишком большой и не помещается в печь.

– С кем вы разговаривали, когда звонили? – спрашивает мужчина за компьютером. – Точно не со мной.

– Не помню. Но это было совсем недавно.

– Вот как, – говорит мужчина. – Не понимаю.

Нильс снова роется в бумагах, достает еще один документ, который выкладывает на стойку.

– Вот заявление в районную администрацию о том, что мы отменяем захоронение мамы и хотим забрать урну. Я его заполнил и отправил по почте сегодня утром.

Мужчина за стойкой, не трогая документ, наклоняется над ним и читает его.

– Это не заявление, – говорит он. – Это прошение. Вам нужно получить разрешение районной администрации.

– Что?

– Нельзя просто прийти и забрать урну. Вы отправляете прошение, где указываете, что хотите развеять прах лично, пишете, где именно будете это совершать, прикладываете карту местности или моря. Районная администрация рассматривает ваше прошение, и примерно через неделю вы получаете подтверждение.

– К сожалению, мы не можем ждать неделю. Мы должны сделать это сегодня.

– Я не могу выдать вам урну без разрешения администрации района.

– Посмотрите, пожалуйста, на документы. Вы увидите, что мы не просим ничего необычного. У нас просто очень мало времени.

– Есть такая пословица, – говорит мужчина и кладет документ в папку. – Каждому делу свое время, а одному – в особенности. Когда имеешь дело со смертью, спешка ни к чему.

Нильс посмеивается. Он аккуратно складывает бумаги обратно в портфель и закрывает его.

– Дело вот в чем. Сегодня мы должны были захоронить прах мамы. А вчера мы с братьями были в ее квартире, хотели посмотреть, есть ли там что-то ценное, что мы могли бы забрать. Потом мы запустим туда уборщиков, которые все выбросят. В верхнем ящике маминого письменного стола мы нашли письмо, озаглавленное: «В случае моей смерти…»

Он снова открывает портфель и достает конверт, передает его мужчине.

– Все можете не читать, но прочтите здесь.

Он показывает на последний абзац.

– Здесь мама четко и ясно пишет, что не хочет, чтобы ее здесь хоронили. То есть она не хочет, чтобы мы провели те похороны, на организацию которых я потратил последние две недели. Я, как никто, хочу похоронить ее сегодня после обеда, но сейчас мы пытаемся выполнить ее последнюю волю. Поэтому нам нужно отменить сегодняшнее захоронение. И забрать урну.

Мужчина читает, шевеля губами.

– Ой, – говорит он. – Представляю, как вам непросто пришлось.

– Да, – отвечает Нильс. – Ночь была длинной.

– Могу себе представить, – говорит мужчина, возвращая письмо Нильсу. – Мне очень жаль. По закону я не могу отдать вам урну.

Он опирается руками о стойку. Закатанные рукава рубашки открывают старые расплывшиеся татуировки.

– Речь идет об уважении к усопшим, – говорит мужчина.

В комнате становится тихо. Нильс смотрит на портфель, лежащий перед ним. Пьер шагает вперед, вставая у стойки прямо перед лицом служителя. Бенжамин сразу все замечает – положение тела Пьера изменилось, шея утоплена в плечи, голос словно застрял в глотке.

– А можно нам хотя бы взглянуть на урну? – спрашивает он.

– Да, – говорит мужчина. – Это можно устроить.

– Где она находится?

– В хранилище. Минутку.

Мужчина набирает что-то в компьютере, бормочет себе под нос какие-то цифры, запоминая их, и уходит, Бенжамин слышит звон ключей в одной из задних комнат, затем мужчина возвращается. Урна сделана из зеленой меди. Она гладкая и округлая, на крышке ленточка с именем. Мужчина ставит урну на стойку, а дальше все происходит очень быстро. Пьер хватает урну и передает ее Бенжамину, бросается на стойку, перепрыгивает ее, сбивает служителя с ног и садится на него сверху.

– Крыса, – бормочет он.

Мужчина вертится и гримасничает, пытаясь выбраться, но Пьер держит его очень крепко, упираясь рукой в его шею.

– Что за черт, Пьер! – говорит Нильс. Он смотрит на брата, потом резко хватает портфель, разворачивается и выходит. – Сумасшедший дом! – бормочет он себе под нос, открывая дверь.

Бенжамин застыл. Он видит, как выходит Нильс, но не может последовать за ним. Он видит, как Пьер нападает на служителя крематория, но не может вмешаться. Он может только стоять и наблюдать за теми невообразимыми событиями, которые разворачиваются у него перед глазами. Он видит ярость Пьера. Он не знает, что она означает, не чувствует ее масштаба, не знает, на что сейчас способен его брат. Пьер уперся коленом в спину мужчины и наклонился к нему, шепча:

– Наша мать умерла.

– Отпустите меня! – кричит мужчина.

– Заткнись! – ревет Пьер. – Наша мать только что умерла. А ты говоришь, что мы не имеем права получить ее прах?

Пьер крепко держит служителя, тот делает слабые попытки вырываться, уткнувшись лицом в пол. Потом сдается окончательно, рывки прекращаются, он замирает. Бенжамин слышит его тяжелое дыхание.

– Теперь я тебя отпущу, – говорит Пьер. – А ты останешься лежать. Понял? Двинешься хоть на сантиметр, и я опять сделаю тебе больно!

Пьер медленно ослабляет хватку. Он встает. Мужчина остается на полу.

– Крыса, – Пьер сплевывает. Перепрыгивает через стойку обратно. – Пойдем, Бенжамин!

Пьер забирает урну у Бенжамина, и братья выходят на улицу, быстро проходят по посыпанной гравием дорожке мимо надгробий. Бенжамин видит машину, на кузове сияют капельки дождя. Она криво припаркована на узкой дорожке, правые колеса стоят на асфальте, а левые – на вязкой земле. Бенжамин открывает багажник, и Пьер кладет туда урну. Нильс сидит на заднем сиденье, уставившись в небо цвета мокрого бетона. Они садятся в машину и уезжают.

– Что же нам теперь делать с папиной могилой? – спрашивает Бенжамин.

– Сейчас не успеем туда заехать, ведь они могут за нами гнаться, – говорит Пьер. – Но на обратном пути обязательно его навестим.

Бенжамин достает букет тюльпанов, который он положил на переднюю панель, перебирает в руках шершавые стебли. Папа с мамой очень любили тюльпаны, потому что они были символом наступающей весны. Каждую пятницу с марта по май, сколько Бенжамин себя помнит, папа покупал букет тюльпанов, ставил их в вазу на кухонном столе, и все ждали, когда мама придет с работы. Под самой высокой березой на кладбище лежит папа. Он всегда говорил, что это его место. Братья медленно проезжают мимо дерева, видят папино надгробие, мощный камень с несколькими знаками, в которых уместилась вся папина жизнь.

– Вы видите яму? – спрашивает Пьер.

Возле папиной могилы вырыта яма цилиндрической формы, достаточно большая, чтобы вместить урну. Служитель выполнил свою работу, все готово к сегодняшнему захоронению. Из-за леса поднимается туман, тяжелая береза опускает свои листья на землю возле могилы, и к Бенжамину приходит воспоминание из прошлой жизни: он в спальне мамы и папы, у стен стоят друг на друге несколько коробок – может быть, они только что приехали? Мама и папа вытаскивают из коробок разные вещи, но вдруг бросаются на незастеленную кровать, смеясь и толкаясь, потому что оба хотят спать справа. Они кричат и борются, катаются по кровати, целуются. Нильс стесняется и выходит из комнаты, но Бенжамин остается, он боится что-нибудь упустить. Сейчас, глядя на могилу папы, Бенжамин видит, что он уступил место справа маме, вот только мамино письмо все изменило, и через несколько часов сюда придет служитель с новым указанием, могилу засыплют, закрепив предательство мамы, и папа навсегда останется один.

Машина с тремя братьями и медной урной с раздробленными костями их матери выезжает с кладбища и отправляется в путь. Они проезжают через пригородные районы и освещенные восходящим солнцем городки и выезжают на шоссе. Бенжамин смотрит на электропровода, висящие над Европейским шоссе. Черные линии за окнами машины медленно опускаются в лето, потом поднимаются вверх и там, на самом верху, крепко вцепляются в огромные стальные башни, стоящие по краю дороги в ста метрах друг от друга, чтобы снова нырнуть вниз, к простирающимся под ними полям.

Глава 17

Беглецы

Тот день начался с обещания пойти на лыжную прогулку. Было мартовское воскресенье спустя две недели после двадцатилетия Бенжамина. Он сидел на кухне и смотрел, как папа завтракал. На папе был светлый халат, заляпанный остатками всевозможных завтраков, на шее болтались на ремешке очки. Он тихо выругался, опустив яйцо в кипящую воду так резко, что вода выплеснулась. Он разрывался между несколькими задачами, потому что от плиты шел запах гари, свистел чайник, но в конце концов он со всем справился и вышел с подносом на узенький балкончик в комнате Бенжамина. Бенжамин сразу же пошел за ним. Свежий холодный воздух и солнце, греющее только при полном штиле. Сидеть снаружи было слишком холодно, но папу это не беспокоило, он всегда говорил, что не хочет пропускать весну.

– Подставь лицо солнцу, – сказал папа. – Так приятно!

– Нет, лучше ты.

– Уверен? – спросил папа.

Бенжамин помнит, как они сидели на балконе, пока вся семья еще спала, и наблюдали за тем, как проясняются контуры утра. Папа пил чай, от которого пахло смолой и травами, от чашки на холоде поднимался пар. Он посмотрел на заснеженную парковку и на окружавший озеро лес за ней. Бенжамин помнит, как папа прикрыл глаза и прислонился затылком к стене дома, как он чистил яйца, и как только он раскрывал яйцо, по пару, исходящему от него, можно было определить направление ветра.

– Может, сделаем сегодня что-нибудь особенное? Только ты и я, вдвоем? – спросил папа.

– Конечно. Что именно?

– Не знаю, – сказал папа. – Пойдем кататься на лыжах?

Бенжамин с удивлением посмотрел на отца.

– На лыжах? А у нас есть лыжи?

– Конечно. Должны быть. Надо поискать в подвале.

Раньше они с папой ходили на лыжные прогулки. Белые следы в черном лесу, вверх на холм, откуда открывались такие виды на долину, что папа не мог не остановиться и не насладиться ими. Они доставали свои припасы, двойные бутерброды с икрой, вылезающей из-под хлеба и прилипающей к фольге, и апельсин, который они чистили окоченевшими пальцами. А потом ехали дальше – низкое солнце и переливающийся, словно бриллианты, снег, – с холма ехать было намного легче, они въезжали в тихий, пустой, казавшийся мертвым лес, где на лыжне кое-где виднелись следы когтей и лап, лес жил своей незаметной жизнью. Они возвращались краснощекими, ложились на диван, и папа захватывал ступни Бенжамина своими огромными ладонями и растирал их, чтобы согреть.

– Было бы здорово снова покататься на лыжах, – сказал Бенжамин.

– Да, было бы здорово! – сказал папа.

– Только ты и я, – сказал Бенжамин.

– Да, только ты и я, – сказал папа.

Бенжамин нашел в подвале папины лыжи, но его лыж там не было. Да и они наверняка ему уже стали малы. Они решили сходить в центр города и купить новые палки и лыжи для Бенжамина. Прошли через парковку по посыпанным гравием дорожкам к торговому центру, и прямо возле осушенного на зиму фонтана, там, где летом обычно дерутся бродяги, папа внезапно схватился за голову. Он споткнулся, зашатался, сгорбился. Бенжамин обхватил его руками.

– Что с тобой? – спросил он.

– Ничего, – сказал папа. – У меня просто внезапно заболела голова.

Папа какое-то время стоял, наморщив лоб, и смотрел на снег, а потом наклонился, чтобы поднять оброненную им шапку. И упал. Бенжамин бросился к нему, перевернул его на бок, пытаясь удержать его болтающуюся из стороны в сторону голову.

– Я не понимаю, что происходит, – шептал отец. – Словно что-то взрывается у меня в голове.

Таким было утро, когда у папы случился инсульт.

Приехала «Скорая», и Бенжамин был поражен безразличием медиков: нельзя же работать так медленно с тем, кто, может быть, умирает. Они вышли из машины, осмотрели папу, потом открыли заднюю дверь и выкатили дребезжащую металлическую каталку. Они положили его, закрепили ремнем через живот. Папа смотрел на все происходящее вокруг него широко раскрытыми глазами. Один из фельдшеров аккуратно положил руку ему на плечо, чтобы привлечь к себе внимание, папа посмотрел ему прямо в глаза.

– У вас инсульт, – сказал мужчина.

– Что вы говорите? – спросил папа. Словно из вежливого любопытства.

В «Скорую» Бенжамина не пустили. Он стоял возле машины и смотрел, как папу загружают внутрь. Их взгляды встретились. Папа взял Бенжамина за руку, помахал ею, словно флажком.

– А ведь мы собирались покататься на лыжах, – сказал он.

Двери закрылись, машина стала осторожно пробираться через толпу зевак, собравшуюся на площади.

Чуть позже Пьер, Бенжамин и мама стояли у постели отца в отделении интенсивной терапии. Подошедший врач объяснил им, что пока все шло неплохо. У папы случилось небольшое кровоизлияние в мозг, но сканирование показало, что функции мозга не пострадали. Содержание кислорода в крови было немного снижено, врача это беспокоило, поэтому папу оставят в больнице на несколько дней, но, если все пойдет хорошо, он очень скоро вернется домой.

Нильс жил за городом, поэтому он приехал в больницу через час. С ним была женщина в парике. Бенжамин знал, кто это, они уже встречались однажды, около полугода назад, когда Нильс привел ее с собой на воскресный ужин вместе с родителями.

– Вам, наверное, интересно, почему я в парике? – спросила она через несколько минут после начала ужина.

Да, им было интересно. Парик был светлым, почти белым, с такой замысловатой прической, что не оставалось никаких сомнений в том, что волосы не настоящие. Женщина объяснила, что сделала это намеренно. Она страдала от выпадения волос. В мире, где большинство людей стеснялись бы того, что лысеют, она решила поступить иначе. Она не стеснялась ни секунды, сказала она. Она сделала свой парик и свои выпадающие волосы частью своей личности. Она говорила быстро, не давая возможности себя перебить, и Бенжамин испугался, что мама выйдет из себя. Женщина в парике сжимала под столом руку Нильса, осторожно почесывая ее своими длинными ногтями. Нильс встал, чтобы налить в графин воды; Бенжамин смотрел, как он шел на кухню, в нем была такая самоуверенность, которой Бенжамин раньше не замечал. В конце ужина женщина сняла с себя парик и положила его на стол. Она никак это не прокомментировала, поэтому никто тоже ничего не сказал, лишь повисла неловкая пауза, лишь постукивали вилки по фарфору, все украдкой разглядывали ее лысую голову, свет свечей отражался от ее кожи. Она, эта женщина в парике без парика, сидела в самой глубине квартиры семьи, под всеми ее сводами, словно пульсирующая безграничность. Возможно, она хотела им помешать или произвести впечатление, и на какое-то время ей это удалось, но когда она ушла, казалось, все двигаются, словно мухи в сиропе, а потом все снова стало как обычно.

Женщина в парике вошла в больницу рука об руку с Нильсом, всех по очереди обняла. Бенжамин впервые за много месяцев встретился с Нильсом. Он подумал, что благодаря этой женщине встреча прошла легче, чем он себе представлял. Папа был сбит с толку. Он смотрел на семью поверх столика на колесиках, придвинутого к постели, этим ищущим взглядом, как после ужинов на участке, когда он оглядывал тарелки в поисках еды. Он посмотрел на своих детей.

– А в «Скорой» страшновато, – сказал папа.

– Понимаю, – ответил Бенжамин.

Пьер протянул папе стакан с соком, и тот стал задумчиво посасывать соломинку, глядя в потолок.

– Фельдшеры в «Cкорой» довольно приятные, – сказал папа.

– О чем это вы? – спросил Пьер.

– Они задавали мне разные вопросы и просили проделать всякие штуки, чтобы проверить, как я себя чувствую.

– Какие штуки?

– Они просили меня улыбнуться. И у меня получилось. Потом вытянуть вперед руку и подержать ее пять секунд. А потом мне нужно было повторить простое предложение, они хотели посмотреть, могу ли я говорить.

– И какое это было предложение? – спросил Бенжамин.

Папа ответил, но Бенжамин не понял, что он сказал.

Папа устал и захотел спать, и когда он уснул, вся семья ушла из больницы; мама сказала, что вернется на следующий день. И только Бенжамин остался присматривать за спящим папой. День клонился к концу, стемнело рано, комната погрузилась во мрак, из-под двери в коридор пробивалась тонкая полоска теплого желтого света – когда кто-то проходил мимо, на ней появлялись темные тени. Папа проснулся, поднялся на постели и попросил клубничного сока. Таким был тот вечер, они сидели в палате вдвоем, а за окном шел тихий дождь. Возможно, тот последний вечер стоило провести иначе, лучше. Конечно, есть на свете вещи, которые Бенжамину стоило бы сказать, или вопросы, которые ему стоило бы задать. Воспоминания, которые папа помог бы упорядочить, вещи, о которых папа когда-то говорил, или поступки, которые он совершал и которые Бенжамин так до сих пор и не смог разгадать. Но они ни о чем таком не говорили, потому что никто из них не знал точно, как пойдет такой разговор, а может, это и не было нужно, возможно, тишина была их сокровищем, потому что в палате были только папа и Бенжамин, а мамы рядом не было, и они были свободными, неподвластными ее воле, словно два сокамерника, которым удалось сбежать, и сейчас они приходили в себя после побега и наслаждались тишиной вместе. Они не разговаривали, почти не разговаривали, но, возможно, в этот день они все же были счастливы, когда, внимательно оглядывая палату, встречались взглядом друг с другом и улыбались друг другу.

– Как глупо вышло… – сказал папа.

– Что?

Папа поднял руки и жестом показал на палату.

– Вот это все.

– Да уж, невесело, – сказал Бенжамин.

– Особенно для нас двоих, – сказал папа. Он посмотрел на Бенжамина глазами, полными слез. – Мы ведь собирались покататься на лыжах.

Папа сказал, что устал, повернулся на бок, а во время сна у него случился повторный инсульт, он проявился только в затрудненном дыхании, а еще в морщинке между бровями; запищали аппараты, комната заполнилась людьми, Бенжамина прижало к стене всем эти хаосом, а потом кто-то из врачей вывел его в коридор и сказал, что на этот раз папа в себя не придет. Бенжамин позвонил остальным, они вернулись в больницу, один за другим. Пьер пришел последним, он ворвался в палату и удивился, что за жизнь папы никто не борется.

– Здесь что, нет врачей? – спросил Пьер.

– Нет, – сказала мама. – Они больше ничего не могут сделать.

Во время всей этой суеты кто-то поднял изголовье папиной постели – он лежал, плотно прижавшись головой к верхней части кровати.

– Почему он так лежит?

– Потому что… – мама больше не смогла ничего выговорить, просто сделала какой-то жест, который вроде бы должен был все объяснить.

Нильс и женщина в парике стояли чуть поодаль в задней части комнаты, прислонившись к стене. Парик напоминал матовую электрическую лампочку. На женщине была тонкая блуза, заправленная в юбку, сквозь материал проглядывали соски. Еще в комнате была медсестра с аппаратом, который измерял папин пульс.

Бенжамин присел на краешек постели и положил руку на голову отца. Папа изменился, внезапно показался Бенжамину более худым: щеки ввалились, брови сведены, словно ему снилось что-то неприятное. Бенжамин осторожно потряс его за плечо и прошептал:

– Папа, я здесь.

Он прижался головой к папиной груди, чтобы услышать биение его сердца, прикрыл глаза и увидел дом, узкую тропинку, сбегавшую к озеру. Возле лодочного сарая стоит папа и сматывает сеть, в ней застряли четыре окуня. Бенжамин помогает папе расправлять сеть и подставляет ведро, когда окуни вываливаются из нее, солнце проглядывает сквозь березы, оставляя на папиной футболке забавный узор, папа работает сосредоточенно, внезапно удивленно смотрит на Бенжамина, словно позабыв, что он здесь. Они улыбаются друг другу.

– Как здорово, что ты мне помогаешь, – говорит папа.

Бенжамин и папа. И ветер, колышущий березы.

Послеобеденное время, жара. Папа и Бенжамин расстелили полотенца друг рядом с другом у кромки воды. Они только что искупались и легли на спину погреться. Папа спрашивает, можно ли ему положить руку на плечо Бенжамину. Бенжамин спрашивает зачем, и папа отвечает:

– Так приятно знать, что ты здесь.

Папина рука прижимает его к земле, он дремлет и чувствует себя абсолютно спокойно.

Он идет за папой по берегу в баню. Папа зовет Пьера и Нильса:

– Пойдете с нами мыться?

Никто не хочет, и в груди Бенжамина становится тепло, словно загорается маленький огонек – сейчас они с папой будут вдвоем. Они заходят в баню.

– Садись у окна, – говорит папа. – Я хочу, чтобы ты видел озеро.

Папа говорит, что нужно внимательно слушать, когда выливаешь воду на камни в сауне, потому что тогда можно услышать, что они шепчут, папа вытягивает вверх палец, испаряющаяся вода шипит и фыркает, а папа переводит:

– Обещайте выйти, если станет слишком жарко.

Они сравнивают свои руки, вытягивают их вперед к окну, за которым сверкает озеро.

– Я – это ты, – говорит папа.

Бенжамин лежал на груди отца, пытаясь услышать биение его сердца; каждая новая мысль начиналась там, у загородного дома, впервые за много лет он почувствовал желание вернуться туда, ему захотелось к воде, спустить лодку на воду, сесть в нее и увидеть, как развеваются на ветру папины волосы. Бенжамин посмотрел на пульсометр. Пульс 35. Бенжамин ничего не понимал. Разве можно жить с таким пульсом? Пульс 34, 33. Медсестра повернула аппарат так, чтобы семья его не видела, сказав, что им не нужно на это смотреть. Через несколько секунд она кивнула и сказала:

– Всё.

Мама подтвердила.

– Папа умер, – сказала она.

Бенжамин посмотрел наверх и увидел Пьера – тот стоял посреди палаты, словно хотел подойти к папе, но так и не решился, руки засунуты в карманы джинсов, в тусклом свете казалось, что он смеется, а не плачет. Нильс медленно приблизился. Его возлюбленная подошла и села на другой край кровати, она сняла с себя парик, положила его рядом, наклонилась и поцеловала папу в лоб. Стены прорезала молния. Нильс достал фотоаппарат, он стоял возле постели и делал снимки, один за другим, комнату озаряли резкие вспышки.

А Бенжамин смотрел на своего отца, и именно там, у смертного одра, он вспомнил то, что случилось в то утро, когда папа пообещал пойти с ним в лыжный поход, и, вспомнив это, он внезапно понял, как сильно, несмотря ни на что, любил своего папу. Время наедине с отцом. Именно эти моменты подпитывали его все эти годы, удерживали его на правильной стороне жизни. Моменты, которые принадлежали только папе и Бенжамину, когда они строили вместе планы, возбужденно шепчась о том, что они сделают. Моменты, когда побег казался возможным.

Скоро это случится.

Совсем скоро мы останемся вдвоем, я и мой папа.

Глава 18

06:00

Он выезжает из города по пустым улицам, поднимается на двадцать метров над ним по бетонной эстакаде, одинокий автомобиль на пяти полосах. Машину он взял напрокат и пока еще не привык к ней, он промахивается мимо рычагов «дворников», путается в передачах; звук, когда он на высоких оборотах срывается со светофора, напоминает ему, как папа однажды перепутал передачи и вместо третьей включил первую, и машина подпрыгнула и забурчала, а мама закричала, что она этого не вынесет. И вот он уже в пригороде, вокруг луга и сады, и электрозаборы, освещаемые только что взошедшим солнцем, пруды с высоким тростником. Вдруг он видит желтое поле сурепицы – оно появляется и тут же исчезает, – пахучие лепешки навоза, ведущие к ближайшей ферме, и красные дома с белыми окнами, окруженные дорожками, которые выравнивают и приглаживают тракторы. Он едет уже около часа, следуя указаниям женщины из навигатора. Ее безразличный голос, иногда отзывающийся чем-то внешним, осторожным протестом: вы уверены в том, что хотите сейчас сделать? Он проезжает через маленькие поселения, мимо указателей на блошиные рынки, мимо худеньких деревцев по обе стороны дороги, похожей на аллею, ведущую к хозяйскому дому в усадьбе, по асфальтированным дорогам, переходящим в менее асфальтированные дороги, он едет быстро, а за холмом прямо посреди дороги стоит олень. Словно ждет его. Он выжимает педаль тормоза так, что покрышки визжат, машина останавливается в нескольких метрах от зверя. Олень не пугается, не бросается в лес, стуча копытами по асфальту. Он спокойно стоит на дороге, глядя в лобовое стекло. Мотор глохнет из-за резкого торможения, Бенжамин снова его заводит, олень не реагирует на звук мотора, и даже когда машина начинает движение, не делает ни малейшей попытки уйти с дороги. Это гигантское животное, два метра ростом, может, даже выше. Бенжамин и не знал, что бывают на свете такие огромные олени. Животное стоит, широко расставив ноги, полное тихого спокойствия, словно намеренно перегородило дорогу и ждет кого-то. Коричнево-рыжая шкура. Большие рога, похожие на ветки дерева. В глазах оленя отражается низкое солнце, тонущее в темных, серо-черных тучах, поднимающихся над верхушками деревьев. Есть что-то особенное во взгляде этого животного. Бенжамин вспоминает, как однажды зимним вечером они с братьями и папой ехали на машине: белый, подернутый поземкой асфальт, лес, окаймляющий дорогу, березы, прижавшиеся к заснеженным елям. Внезапно на дорогу вышел лосенок, замерзший и застывший, словно на картине. Папа ехал слишком быстро и не успел затормозить. Машина ударила лосенка, он отлетел в сторону и остался позади них. Папа остановил машину и вышел посмотреть, что случилось с животным. Дети видели, как папа исчез в темноте, а они остались ждать в машине. От света мерцающих сигнальных огней лес казался желтым. Папа вернулся через несколько минут, животного нигде не было. Все отправились искать лосенка на обочине и наконец нашли его. Бенжамин зашел на несколько метров в глубь леса и увидел лежавшего зверя. Бенжамин помнил его глаза. Они были влажными и заплывшими, казалось, что он плачет, словно сожалея, что все кончилось. Он не пытался встать, просто лежал и смотрел на четверых человек у дороги, а они смотрели на него. Папа открыл багажник и достал оттуда домкрат. Зачем он ему? Он приказал детям отвернуться, им не нужно было этого видеть.

– Смотрите наверх, – сказал отец. – Смотрите на звезды!

И они смотрели наверх, выпуская изо рта пар, ночь была ясной, до следующего города было далеко, свет фонарей не мешал, и звезды подмигивали Бенжамину, словно вселенная пыталась привлечь к себе его внимание. Казалось, что все там, наверху, стало ближе, космос прижался к его щеке, а звук расширяющейся в Млечном Пути Вселенной было слышно и здесь, звон тонко натянутой тетивы. И он, только что ощущавший себя посторонним в этом мире, в этот миг почувствовал, что все происходящее вокруг на самом деле происходит для него и для его братьев, даже этот момент, когда папа исчез в темном лесу с домкратом в руках, а они стояли рядом, повернув лица к потрескивающей вселенной.

Папа выскочил на дорогу и крикнул:

– Дети, в машину!

Он быстро подошел к ним и положил домкрат в багажник. Бенжамин посмотрел на то место, где лежал умирающий лосенок, но сияющих глаз больше не было видно. В машине братья молча сидели на заднем сиденье, а папа дважды ударил по рулю окровавленными руками и заплакал, завывая, как ребенок; он проплакал всю дорогу домой.

Бенжамин выходит из машины и медленно подходит к оленю, тот смотрит в лес, а потом опять на Бенжамина. Ему удается подойти очень близко. Он осторожно кладет руку на нос оленю. Тот стоит неподвижно, глядя прямо в глаза Бенжамину, тихо дышит, обдавая теплым воздухом его пальцы. Прохлада летнего рассвета отступает под дыханием зверя. Бенжамин вспоминает, как однажды чуть не утонул в ледяной воде, потерял сознание и очнулся от того, что кто-то поливал теплой водой его ладони. Было так приятно, он хотел, чтобы это продолжалось, чтобы вода согрела его. Позже он понял, что его вырвало водой, попавшей в легкие, именно поэтому вода была теплой, ее согрели его же легкие, прежде чем выбросить наружу.

Олень дышит в ладонь Бенжамина, а потом уходит. Сначала делает всего пару неуверенных шагов по асфальту, но, дойдя до края канавы, бросается вскачь между деревьями. Чуть поодаль он останавливается и оглядывается. Он смотрит на Бенжамина и убегает. Бенжамин следит за оленем до тех пор, пока тот не исчезает из вида. Он возвращается в машину и едет дальше, а женщина в навигаторе, молча наблюдавшая за происходившим, повторяет свои тихие указания; через некоторое время ее голос становится громче: «поверните направо, налево, снова направо». Бенжамин подъезжает к дому старшего брата. Бенжамин смотрит на виллу за белым забором. Он дважды сигналит и замечает какое-то движение за дверью. Нильс живет в этом доме уже несколько лет, но Бенжамин здесь впервые. Дом меньше, чем он себе представлял, кирпичный, одноэтажный, с небольшим садиком. В саду всего одна яблоня. Через некоторое время появляется Нильс с сумкой через плечо и коробкой, которую Бенжамин видел вчера, – это замороженные пироги из маминой морозилки. В руке у Нильса миска. Он останавливается на ступеньках маленькой веранды и свистит; почти сразу же на дорожке появляется кошка. Нильс встает на колено и ставит миску на землю. Кошка обходит ее, нюхает и удаляется прочь. Какой она стала толстой! Бенжамин помнит, как они ее покупали в питомнике за городом. Они влюбились в нее сразу же. Начали спорить, какого она цвета, и хозяйка питомника, женщина с красной, воспаленной, шелушащейся кожей, сказала, что этот цвет называется «кофе с большим количеством молока», и Бенжамин рассмеялся, потому что это было очень точное описание. Нильс спускается к машине, закидывает в багажник сумку, а коробки с пирожками ставит на заднее сиденье, затем садится рядом с Бенжамином.

– Ну, по крайней мере, у нас достаточно еды, – говорит Бенжамин.

Нильс бросает взгляд на Бенжамина, словно желая заразиться от него хорошим настроением, Бенжамин улыбается, Нильс смеется и проводит рукой по волосам.

– С пирожками всегда так: съешь один, захочется еще, – говорит он.

Бенжамин смотрит на дом и видит, как кошка возвращается к миске с едой.

– Все в порядке? – спрашивает Нильс.

– Да, – отвечает Бенжамин. – Я видел оленя.

– Оленя?

– Да. Он стоял прямо посреди дороги, я успел затормозить в нескольких метрах от него.

– Ой, – говорит Нильс.

– Да уж, все могло сложиться крайне неудачно.

Тишина, лишь слабое шуршание кондиционера. Бенжамин держит руль обеими руками. Темные тучи наползают на голубое небо. Он медленно проезжает по подъездной дороге к дому Нильса на шоссе, по которому ехал сюда.

– По возможности развернитесь, – говорит женщина в навигаторе.

Слишком поздно. Ничего уже не избежать, невозможно остановить то, что запущено.

– Ну что, сделаем это, – говорит он.

– Сделаем, – подтверждает Нильс.

И они едут ранним утром мимо спящих домов, и когда они выбираются на шоссе, пролегающее между полями, Бенжамин понимает, что они направляются в самый эпицентр бури. Туча висит низко, кажется, что она слишком тяжелая, ее притягивает к земле. Здесь, у них, все еще светит солнце, но уже заметно: в городе хаос. Бенжамин смотрит на часы. Он уже целую жизнь не следил за временем, но внезапно все происходит одновременно, сегодняшний день должен вместить столько событий, что время дорого. Сразу за холмом Бенжамин видит следы шин на асфальте, он снижает скорость и кричит:

– Это здесь!

Нильс отрывает взгляд от телефона и смотрит на брата. Бенжамин сдает назад, чтобы следы оказались прямо перед ними.

– Вот здесь я тормозил. Здесь был олень.

– О черт! – говорит Нильс. Он наклоняется, чтобы рассмотреть получше. – Неплохо оттормозился.

Бенжамин видит на дороге симметричные черные полоски. Он смотрит в лес. Прижимает ладонь к носу, нюхает пальцы, от них все еще исходит слабый запах животного. Затем он едет дальше.

– Это было на самом деле, – бормочет Бенжамин.

– Что? – спрашивает Нильс.

– Нет, ничего.

Но это не так. В ту же секунду, когда олень исчез в лесу, Бенжамин начал сомневаться, действительно ли все это с ним произошло или ему просто привиделось. Он не знал точно, не мог определиться, а рассказывая брату, сам себе не поверил, подумал, что все это звучит слишком неправдоподобно. И когда они уезжали от Нильса, он уже совсем убедил себя, что все выдумал. Но вот они, отметки от шин, кажется, что реальность пытается достучаться до него с помощью следов на асфальте: это было. Там, в машине, сидя рядом с братом, освещаемый восходящим солнцем, глядя на бурю впереди, в тишине, которую не нужно было нарушать, он впервые за долгое время чувствует себя спокойно.

– Я рад, что мы это делаем, – говорит Бенжамин.

– Я тоже, – говорит Нильс.

Он включает радио, звучит знакомая ему мелодия, и он постукивает в такт пальцами по рулю. Они подъезжают к городу, едут по высокой эстакаде, все еще совершенно одни, словно все эти пять полос построили только ради них, чтобы обеспечить им свободный путь в таком непростом путешествии, а в городе хозяева кафе поднимают железные жалюзи, расставляют уличную мебель, а братья останавливаются возле дверей Пьера и ждут, потом Нильс звонит, и Пьер спускается к ним с маленькой сумкой и чемоданчиком, которые он кидает в багажник.

– Чертова погодка, – говорит он, садясь в машину.

– Хорошо сказал, – говорит Нильс. – Очень точно.

– Спасибо, – говорит Пьер.

Бенжамин смеется.

Он поворачивает, осторожно проезжая мимо припаркованных в два ряда автомобилей. Пьер копается в телефоне, просит Бенжамина подключить телефон к аудиосистеме автомобиля, а потом ставит песню, которую Бенжамин сразу же узнаёт.

– Я подумал, что это будет саундтрек к нашей поездке, – говорит Пьер и хихикает. Звучит Лу Рид[7], и Бенжамин улыбается, думая обо всем, что им предстоит сделать, о той невыносимой тяжести, которую предстоит выдержать, о том, как музыка в машине объединяет братьев, когда они, прикрываясь иронией, тихонько подпевают ей. Перед припевом они набирают в легкие воздух, Пьер кричит «Громче!» и опускает стекла, и они втроем, улыбаясь, поют о прекрасном дне. Пьер высовывает из окна обе руки и делает пальцами знак «победы», Нильс более сдержан, как обычно, но Бенжамин смотрит на него и видит, что тот распевает во все горло.

Бенжамин смотрит на своих братьев и думает, как сильно он их любит.

Он едут на юг города к кладбищу, три брата едут за урной с прахом матери, и песня эхом отдается в плохих колонках в это пустынное утро, светофор внезапно переключается на красный свет, и Бенжамин резко тормозит.

– Эй, – кричит Пьер. – Осторожней!

– Нам больше неприятностей не нужно, – говорит Нильс.

Пьер отрывается от телефона.

– Что? – спрашивает Пьер. – Больше?

– Бенжамин чуть не сбил оленя сегодня утром.

– О черт, – говорит Пьер.

– Он был очень близко, – говорит Бенжамин.

Бенжамин думает об олене, о том удивительном моменте на шоссе. Как олень повернулся в лесу, словно ждал, что Бенжамин пойдет за ним, словно звал его.

– Помните лосенка из нашего детства? – спрашивает Бенжамин.

– Что? – говорит Нильс.

– Папа сбил лося, – говорит Бенжамин. – Мы искали его и нашли в лесу. И папа добил его домкратом.

Песня закончилась, в машине стало тихо. Пьер смотрит в окно.

– Папа сбил лося? – спрашивает Нильс.

– Вы что, правда не помните? Мы стояли у дороги и смотрели на звезды. И всю дорогу домой он проплакал.

Нильс смотрит в телефон, открывает одно окошко за другим, перебирает меню. Бенжамин с надеждой смотрит на Нильса, а потом в зеркало на Пьера, тот покашливает и отводит взгляд.

– Вы не помните? – спрашивает Бенжамин.

Они не отвечают.

Машина за ними гудит. Светофор переключается на зеленый. Бенжамин включает первую передачу и трогается, вокруг темнеет, он щурится, чтобы разглядеть дорогу. Небо разверзлось, на машину обрушивается проливной дождь, и сразу за дождем налетает ветер. Бенжамин замечает, как внезапно темнеет, как ветер рвет вымпелы на штангах возле входа в отель, как пригибаются, укрываясь от непогоды, прохожие на тротуаре. Возможно, этот ветер сдует город с лица земли, это шторм, который стоило бы назвать человеческим именем.

Глава 19

Подарок на день рождения

Мама жила в центре города на самой загруженной улице. Четыре полосы, петляющий между высотками асфальт, грузовики, которые останавливались на светофоре прямо под окнами маминой квартиры и выжимали сцепление. Автобусы на дизеле выстраивались в ряд на остановке, компашки, собиравшиеся возле туннеля под железной дорогой, пинали ногами мусорные баки. На бетонных платформах валялись тысячи жеваных жвачек. Вечно неработающий эскалатор; на красной записке, приклеенной к черной резине, было указано: «Ремонт». Темнокожие таксисты преследовали пешеходов, на ломаном шведском предлагая разные маршруты по городу. Навесы над открытыми верандами ресторанов постоянно колыхались от дорожного движения. Бенжамин ждал, когда загорится зеленый свет, и смотрел на два окна маминой квартиры на первом этаже. Он видел на потолке гелиевые шарики со свисающими вниз ленточками. Кажется, на кухне промелькнула чья-то тень, какая-то фигура склонилась над раковиной, может быть, это мама. Все еще удивительно. Она казалась чужой, словно кто-то притворился ею и хлопочет на кухне. Папа ненавидел город, ездил сюда исключительно по делам, чтобы купить что-то в торговых центрах, и всегда возвращался взвинченным и в плохом настроении. То, что мама переехала сюда, воспринималось как ее протест против него, бунт против жизни, которой она жила с ним. Всего через несколько недель после похорон мама выставила квартиру на продажу и сообщила своим младшим сыновьям, что им пора подыскать себе собственное жилье. Она хотела переехать как можно быстрее, словно подчеркивая, что всегда была в заложниках папиного выбора, а теперь, освободившись, могла начать жить своей собственной жизнью. Старую семейную мебель выбросили или продали, ей не было места в новой двухкомнатной квартире матери. Папина библиотека исчезла, вся стена книг в папиной спальне, о которой он так много рассказывал, пока был жив. Впервые посетив квартиру матери, Бенжамин молча ходил по ней, он не мог смотреть на то, что было в квартире, не думая о том, чего там не было.

Бенжамин нажал на кнопку домофона, хотя знал, как мама бесится от того, что он до сих пор не выучил код. Через какое-то время домофон зажужжал, дверь открылась. Он прошел под холодным светом к лифту. Мама жила в этой квартире уже три года, иногда она приглашала Бенжамина на ужин – довольно нервное мероприятие, тихая беседа во время еды и молчание под стук приборов, – а за кофе мама уходила в себя, доставала утреннюю газету и ручку. Она закуривала сигарету и делала пометки на полях раздела о путешествиях, громко бормоча:

– Ланзароте, нет. Тенерифе, нет. Шарм-эль-Шейх… Марокко – вот здесь я еще не была. Должно быть, там интересно.

Всего через несколько дней она отправилась в путь, купила себе билет на самолет, как всегда, только для одной себя, и вернулась через неделю. Бенжамин иногда осторожно пытался выспросить, что она делала в этих путешествиях, а мама отвечала: «Да не знаю». По ее словам, она загорала, иногда встречала каких-то приятных собеседников, но в основном была одна. Как-то, вернувшись, она рассказала, что за все время путешествия не перемолвилась ни с кем ни словечком. Бенжамин подумал, что рассказывать такое неловко, это признак неудачи, одиночества, но мама очень этим гордилась. Она радовалась, была просто вне себя от счастья – она не раскрывала рта, чтобы поговорить с кем-нибудь, целых семь дней! Мама снова засела с газетой в руках, коричневая от загара, обдумывая новое путешествие. Бенжамину казалось неестественным то, что она ни разу не позвала его с собой, но для нее это было нормально, само самой подразумевалось, что она поедет одна. Их короткие встречи, заполненные тишиной. Каждый раз, приезжая к маме, он быстро уезжал, потому что ему нужно было в туалет, после каждой встречи с ней у него болел живот. Он долго молча сидел на унитазе, переживая спазмы в животе.

Казалось, что они постоянно следят друг за другом, кроме тех моментов, когда они выпивали вместе. Кажется, именно тогда, сидя за пивом в одном из местных ресторанчиков, они могли расслабиться в компании друг друга. Они немного ели и напивались допьяна, после закрытия ресторана пересекали улицу и заходили в паб. Там они выпивали еще. Они сидели среди молодежи, студентов, которых привлекло дешевое пиво и нестрогое соблюдение возрастных ограничений. Громкая музыка, мамины заплывающие глаза, набирающий силу голос, она становилась развязной и немного небрежной, называла хозяина овощной лавки «черномордым», болтала всякие пошлости, прекрасно осознавая их подноготную, и Бенжамин следовал за ней, он умел играть эту роль. Самые откровенные разговоры между ними велись именно там, когда они обменивались всякими глупостями и сплетнями, и пили, пили до тех пор, пока не грубела кожа и сквозняк из двери не переставал ощущаться. Никогда, даже в самом сильном подпитии, мама не говорила о своем горе и никогда не спрашивала Бенжамина о его горе. Однажды после такого вечера, когда они выпили особенно много и вернулись домой около двух часов ночи, Бенжамин сидел в туалете, освобождая беспокойный живот, и вдруг получил смс от мамы: «Не уверена, что буду дальше в этом участвовать».

«В чем?» – написал Бенжамин.

Она не ответила. Лежа в постели, Бенжамин пытался понять, представить себе, что это могло значить.

Бенжамин позвонил в дверь, послышался стук каблуков, мама подошла к двери и открыла ее.

– Привет, дружок! – сказала мама, обнимая его. Он почувствовал аромат освежителя воздуха, которым мама опрыскивала квартиру, пытаясь избавиться от запаха табака. Аромат тропических фруктов и сигарет. Свет в квартире был приглушен, повсюду горели свечи. Он повесил куртку и заглянул внутрь. Несколько гостей: сильно накрашенная женщина средних лет, тяжелые серьги оттягивали мочки ее ушей, старая мамина коллега, насколько понял Бенжамин. Женщина в носках, одетая во все черное, «соседка с третьего этажа», – представила ее мама. На диване сидели несколько человек, они были не похожи, но точно пришли вместе. Бенжамин представился, и они объяснили, что они из маминой танцевальной группы. Они с интересом смотрели на него, улыбались ему, общались с ним, следили за ним взглядом, и Бенжамин почувствовал радость, наверное, от того, что они знали, кто он такой – мама рассказывала о нем. О танцах мама говорила очень мало. Бенжамин понял, что незадолго до Рождества мама получила по почте объявление, в котором говорилось, что группа сальсы объявляет новый набор. Она решила заглянуть туда, но Бенжамин и не знал, что она продолжает туда ходить. Мама села на диван, наполнила бокалы своих друзей-танцоров. Бенжамин увидел у окна Пьера и подошел к нему.

– Никого знакомого, – прошептал Пьер.

– Ее двери всем открыты, – сказал Бенжамин. – Неизвестно, сколько народу здесь побывало.

– Ага. И стол ломится от подарков.

Бенжамин посмотрел на три пакета. Засмеялся.

– А как дела с нашим подарком? – спросил Бенжамин.

– Все в порядке. Нильс привезет его с минуты на минуту.

Мама приготовила канапе с лососем и мягким сыром и маленькие хлебцы с намазкой из морепродуктов. Несколько бутылок игристого стояли на подносе рядом с бокалами. Бенжамин огляделся. Лишь сейчас, благодаря всем этим незнакомцам, он смог увидеть квартиру со стороны. На маленькой книжной полке – книги авторов-евреев. На стене – фотография нобелевского лауреата по литературе. Попытка выглядеть просвещенной буржуазией. Бенжамину это было с детства знакомо. Братья получили элитарное воспитание, именно оно считалось экзистенциальным минимумом. Их воспитывали по высшему разряду, учили всегда держать спину прямой, обязательно молиться перед едой и пожимать маме и папе руку после окончания трапезы. Вот только денег в семье не было, точнее, денег для детей не было. Да и обучали детей вполсилы, сначала с энтузиазмом и горящими глазами, а потом сводя все на нет. Дети так и не сумели догнать в образованности своих родителей; об этом родители рассказывали разные смешные истории, анекдоты о том, как дети попали впросак из-за своего невежества. Мамина любимая история была о том, как она приготовила французскую запеканку касуллé, а дети решили, что на ужин у них будет жареная косуля! Так было, пока дети были еще маленькими, а у мамы с папой были силы и желания. Пока проект «семья» еще существовал. Потом почти все исчезло. Перестало функционировать. Они все реже ужинали вместе, и когда прекратили вовсе, этого в принципе никто и не заметил. Каждый вечер, в шесть часов, дети выходили на кухню и делали себе бутерброды на ужин, а потом молча ели их, запивая какао. Единственное, что оставалось, – воскресные обеды; мама напрягалась, стояла на кухне и макала сою в сливочный соус, чтобы придать ей правильный цвет. За обедом было много вина, но заметно это становилось, только когда мама с папой затихали и становились задумчивыми. Иногда, заканчивая трапезу, мама внезапно вскидывалась.

– Эй, вы! – кричала она, когда братья ставили пустые стаканы на тарелки и вставали. – Никто не выходит из-за стола, не поблагодарив за еду.

И тогда дети смущенно подходили один за другим, брали маму за руку и кланялись, как в те времена, которые они едва помнили.

Женщина средних лет встала с дивана, взяла в руки два бокала с шампанским, чокнулась ими. Она сказала, что у нее нет никакой официальной должности в клубе сальсы, но она выразит общее мнение о том, что мамино присутствие по четвергам для них очень ценно. Их немного, и они, конечно, не мировые чемпионы по латиноамериканским танцам, но им хорошо вместе, с годами они все очень сблизились, и они все очень рады, что мама пригласила их к себе на пятидесятилетие, и у них есть подарок от коллектива, сказала она, открывая коробку, стоявшую у дивана.

– Так как, – сказала она, выделяя каждую гласную, – ты уже стала настоящей salserita, мы все, в том числе Ларс и Ямель, которые, к сожалению, не смогли сегодня прийти, дарим тебе это.

Женщина протянула маме небольшой пакет, глаза мамы засияли, она воскликнула «хо-хо», развернула бумагу и достала черную блестящую юбку, которую тут же приложила к себе.

– Я столько раз на нее смотрела! – закричала мама и повернулась, чтобы продемонстрировать ее всем гостям.

– Ты же понимаешь, что это значит? – спросила женщина. – Мы все ждем от тебя танец!

Мама принялась отказываться, отнекиваться, компания на диване подбадривала ее, в конце концов мама сдалась и пошла в спальню, чтобы переодеться. С дивана раздалось одобрительное бормотание, Пьер отвернулся к окну, шаря в карманах в поисках сигарет. Бенжамин смотрел на полных нетерпения друзей-танцоров, эти чужие лица, которые стали так близки их маме, и подумал, что, должно быть, ошибся. Он думал, что мама закончила жить, но, возможно, она закончила жить с ними, со своей семьей.

Мама вышла под восхищенные возгласы, в новой юбке с низкой талией и высокими разрезами. Между юбкой и облегающей блузкой проглядывала тонкая полоска кожи. Бенжамин видел маленькие отметины у нее на животе, шрамы от кесаревых сечений. Он вспомнил, как в детстве лежал с мамой на диване или на кровати, и она показывала ему маленькие рубцы под пупком.

– Вот это Нильс, – сказала она и показала на один из шрамов. – А это Пьер. А вот этот, маленький, это ты.

Бенжамин осторожно кончиками пальцев трогал складки на мамином животе, ощущая тепло ее кожи.

Мама подошла к магнитофону на книжной полке, поменяла компакт-диск, в гостиной стало тихо. Заиграла музыка; сначала было ощущение, что одновременно играют слишком много инструментов, разные ритмы переплетались, пытаясь совпасть друг с другом. Мама подошла к большому ковру, лежащему посреди комнаты, остановилась возле стола с закусками, выпила вина из бокала и встала в позицию, подняв обе руки над головой, словно поправляя челку. Мама сделала первые шаги, с дивана раздались приветственные крики. Она вошла в роль, стала другой. Она поднимала колени, шагала вперед и назад, вытягивая руки в стороны, потом начала двигать нижней частью тела, словно скачет на лошади, а верхняя оставалась неподвижной. Над головой она словно крутила лассо, усиливая движение тела. Из-за слабого освещения Бенжамин не сразу заметил, что она прикрыла глаза. Сначала он подумал, что она представляет себе, будто танцует на танцполе в лучах прожекторов, а перед ней – черное море фанатов, но потом понял, что все было наоборот. Она танцевала так, словно в комнате никого не было, как в детстве в своей комнате, на кровати; она двигалась для себя, в своем абсолютном одиночестве, и именно поэтому в этот момент она была абсолютно свободна, потому что ничего не случилось. Мама открыла глаза, посмотрела на Бенжамина, протянула ему руку и вытащила его на танцпол. Он пытался увильнуть, отказаться, но мама настаивала. Ее колени были согнуты, белые бедра просвечивали в разрезах юбки. Она закрыла глаза и снова принялась танцевать сама с собой, Бенжамин не попадал в такт, он просто стоял и смотрел на то, как, словно во сне, двигается его мама. Внезапно она взглянула на него, схватила его за руку и притянула к себе. Так близко к ней он не был уже много лет, с самого детства. В ее объятиях он почувствовал, что тонкая нить между ними не прервалась, тоска по ней все еще живет в его сердце. Он чувствовал ее запах, ее дыхание у своего уха, он стоял, прижимаясь к маме всем телом. И не хотел ее отпускать.

Мама демонстративно резко отстранилась и стала самой собой. Песня закончилась, все зааплодировали, мама показала рукой на Бенжамина, словно благодаря его за участие в танце. Она упала на диван, опустошенная, счастливая, ей поднесли бокал.

Пьер показал смс от Нильса: «Я снаружи».

Бенжамин и Пьер вышли. Нильс стоял у двери в большом пуховике, держа на руках маленького котенка.

– Бантик принес? – спросил Нильс.

Пьер достал из заднего кармана розовый бант, котенок пытался протестовать, толкался, вытягивал когти, пока Пьер привязывал ему ленточку, словно на пакет с подарком. Неделю назад братья встретились в кошачьем питомнике за городом, посмотрели на разных животных и выбрали этого кремового котенка. Когда Бенжамин увидел его на руках у Нильса в коридоре, зверек показался ему совсем крошкой; казалось, что таких крохотных котят просто не бывает на свете. Пьер повязал бантик.

– Подожди здесь, я хочу сказать пару слов, – сказал Пьер Нильсу.

Бенжамин и Пьер вошли в комнату и остановились у дверей. Пьер кашлянул, никто не отреагировал, и он кашлянул громче, еще громче, высморкался. Разговор на диване стих, все посмотрели на Пьера.

– Что можно подарить женщине, у которой все есть? – закричал он. – Мы с братьями много думали об этом в преддверии праздника. Мы ведь знали – всякие безделицы ей не понравятся!

Кто-то из сидевших на диване засмеялся. Мама напряженно выпрямилась.

– И мы подумали, что мы не будем дарить ей никаких вещей. Мы подарим ей что-то действительно драгоценное.

Он позвал Нильса, тот вышел из темноты коридора и зашел в гостиную с котенком на руках. С дивана раздалось бормотание, мама ничего не поняла, она не знала, на что она смотрит. Нильс подошел к ней и протянул котенка, осторожно положил его ей на колени.

– Умереть, какой милашка, – произнес кто-то из гостей.

Мама посмотрела на котенка. Она засмеялась, а потом издала какой-то странный звук.

– Вы не шутите? – выдохнула она. – Это мне?

Братья кивнули.

– Сначала мы хотели подарить щенка, – сказал Пьер. – Но потом подумали, что с кошкой в городе все-таки жить легче. А потом мы нашли вот эту красотку и решили, что… – Он подошел к котенку и нажал пальцем ему на нос. – И мы поняли, что она твоя.

– О господи! – прошептала мама, осторожно опуская руку на голову котенка. Она положила его на свой голый живот. – Она просто чудо.

Кажется, все шло хорошо. Так было не всегда. Обычно мама была очень раздражительной в дни своего рождения, не хотела праздновать. Она не чувствовала, что ее любят, говорила она, и не хотела, чтобы люди раз в год притворялись. Но семья, особенно папа, все-таки отчаянно пыталась ее порадовать. Однажды папа подарил ей курс «Бросай курить!», и она так обиделась, что прервала праздник и отправилась спать. Бенжамин помнил, как папа помогал ему купить маме несессер, и когда она открыла пакет, то сразу же заподозрила, что платил не сам Бенжамин, а папа, и отругала сына. Но вот этот подарок, кажется, пришелся по вкусу. Мама была очарована, она сидела, нагнувшись к котенку, осторожно гладила его.

– Мы подумали… – Пьер замолчал. – Мы подумали, что котенка нужно назвать Молли.

Бенжамин в ужасе обернулся к брату. Пьер довольно кивнул и посмотрел на маму. Он не хотел ничего плохого. Просто короткое замыкание. Бенжамин это понял. Что-то произошло в тот момент, когда Пьер почувствовал, что их подарок понравился маме. Он решил, что это их шанс завоевать ее сердце, проникнуть к ней в душу, заполнить зияющие дыры у них внутри ее любовью.

Они не хотели.

Мама оторвала взгляд от котенка.

– Что ты сказал? – спросила она.

– В знак памяти, – пробормотал неуверенно Пьер.

– Мы об этом не договаривались, – перебил его Бенжамин. Он повернулся к Пьеру и сказал тише. – Что ты говоришь!

– Знаете что? – сказала мама и посмотрела на братьев. Она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться, кто-то из танцоров положил руку ей на спину. Она снова подняла взгляд, Бенжамин заметил перемену, ее горе переросло в злость.

– Уходите! – сказала она.

Мама встала, положила котенка на диван и вышла из гостиной.

Стало так тихо, что Бенжамин услышал, как мама ходит по кухне, всхлипывает, щелкает зажигалкой, закуривая. Бенжамин стоял перед компанией на диване, уставившись в пол. А потом что-то щелкнуло. Не то чтобы он принял какое-то решение, просто внутри него мелькнула молния, как в кино, когда вор крадет алмаз, орет сирена и со всех сторон опускаются решетки. Бенжамин почувствовал, что его сердце бьется быстрее, в глазах потемнело, и в этой внутренней темноте Бенжамин ощутил, как в нем закипает чувство, которое он никогда не решался выпустить наружу. Ярость. Нужна была лишь маленькая искра, чтобы внутри него разгорелся пожар.

Он вышел на кухню, остановился в дверях.

Мама сидела на стуле у стола. Под глазами у нее растекалась от слез тушь.

– Ты не можешь забыть Молли, но нас ты забыла давным-давно.

Мама удивленно посмотрела на Бенжамина. Никогда раньше он не повышал на нее голос. Он чувствовал, как слезы жгут ему глаза, он проклинал себя, он не хотел рыдать. Он не хотел выглядеть жалко, он хотел быть злым.

– Мы здесь! – закричал он. – Я, Нильс и Пьер. Мы здесь!

Мама ничего не сказала. У него перехватило дыхание, он зарыдал. Закрыв руками лицо, Бенжамин отвернулся, молча прошел через гостиную и вышел из квартиры.

Он остановился у входной двери. Подумал, что, наверное, ему стоит подождать братьев, они наверняка скоро спустятся. Бенжамин постоял несколько минут, а потом пошел, мимо веранд ресторанов, через перекресток. На другой стороне улицы он посмотрел на квартиру мамы, но никого там не увидел, только гелиевые шарики на потолке смотрели вниз на гостиную, словно печальные глаза. Он посмотрел на подъезд. «Где же мои братья?» – подумал он.

Он шел мимо бурного дорожного движения, пластиковых пакетов, летающих по тротуару – даже мусор стремился сбежать. Бенжамин подошел к туннелю под железной дорогой. Еще раз повернулся и посмотрел на фасад дома.

Где же мои братья?

Глава 20

04:00

Комната уменьшается.

Он закрывает глаза и, видимо, засыпает; по крайней мере, ему так кажется, потому что, когда он снова открывает глаза, в комнате становится светлее. Он смотрит в окно, на крыше дома напротив – маленький желтый уголок, на сером бетоне – лучи восходящего солнца. В своей жизни он видел больше восходов, чем закатов. Ранним летним утром он лежал в постели и смотрел, как рассвет потихоньку прогоняет тьму, словно она кошмарный сон. Сначала все вокруг становится синим, потом молочным, а вскоре в верхушках деревьев появляются первые солнечные лучики. Обычно он восхищенно стоял у окна, наблюдая за этим потрясающим процессом рождения дня, ощущая некую неловкость, ведь солнце было не там, где положено, светило не оттуда, где всегда, под странным углом. Но теперь восход для него был связан с чем-то другим – прошло четырнадцать дней со смерти матери, и с того дня он ни разу не проспал рассвет. Когда психотерапевт спросила Бенжамина, что произошло после смерти матери, он ответил, что ничего не почувствовал, но, возможно, он сказал неправду, возможно, он почувствовал сразу столько всего, что не смог выделить что-то одно. Он рассказал психотерапевту о себе все, а она ответила, что человеческий мозг – вещь странная и непознаваемая. Мозг совершает то, о чем мы и не догадываемся. К тому же после травмирующих событий психика изменяет воспоминания. Бенжамин спросил, почему так происходит, а терапевт ответила: чтобы выдержать.

Она сказала: заставьте себя подумать о вашей матери. А он задал встречный вопрос: о чем же мне думать? «О чем хотите», – сказала терапевт.

Его первое воспоминание о матери. Ему три года. Мама и папа лежат в постели утром и зовут его:

– Иди к нам целоваться!

Он залезает к ним, путаясь в простыне. Он целует папу, едва пробираясь к губам сквозь усы. Он целует маму. И очень быстро вытирает губы. Его ругают. Мама и папа заметили, что он сделал. Мама поднимается и спрашивает:

– Тебе что, противно нас целовать?

Его последнее воспоминание о матери. Гримаса смерти на ее лице. Застывшая бесцветная улыбка. Он носит с собой эту гримасу с самого момента ее смерти, и каждый раз, когда она всплывает у него перед глазами, его уносит в детство, ведь он уже видел эту улыбку. Он облизывал пальцы рук, когда те высыхали. Мама велела ему прекратить и злилась из-за того, что он снова так делал. Каждый раз, когда он облизывал пальцы, она подбегала к нему, засовывала руки себе в рот и показывала зубы. Бенжамин искал в ее взгляде шутливую улыбку, что-то, что подсказало бы ему, что она нападает на него, любя, но не находил ничего подобного.

Четырнадцать дней с ее смерти. Врачи говорили, что конец настанет быстро, но получилось не так. У нее ушло две недели на то, чтобы умереть, с момента, когда появились первые боли в животе, до момента смерти. Смертный приговор ей вынесли год назад, когда обнаружили опухоль; она коротко сообщила об этом в смс сыновьям и отказалась это обсуждать. Она не хотела, чтобы кто-то ходил с ней в больницу, а когда ее спрашивали о том, как идет лечение, отвечала, что все хорошо. Она не распространялась о своей болезни, и когда через несколько месяцев сообщила, что вылечилась, Бенжамин ей не поверил, ведь он видел, что с ней по-прежнему что-то не так. Она похудела. Незаметно, потихоньку она теряла килограмм за килограммом, и однажды Бенжамин понял, что она стала совсем другой. Ключицы заострились, ямки под ними почернели. Кожа на теле обвисла. Она стала такой худой и хрупкой, ее сдувало ветром, Бенжамину приходилось держать ее за костлявые руки во время прогулки. Иногда она рассказывала, что ходила к врачу, чтобы поговорить о своем весе. Она весело сообщала, что весит всего сорок килограммов.

– Можете себе представить, – говорила она. – Столько весит молочный поросенок!

Мама привезла домой банки с порошковым питанием, они простояли на раковине несколько месяцев, а потом она их выбросила.

Живот заболел внезапно. Она была в мебельном магазине, и внутри у нее будто что-то взорвалось. Ей было очень больно, и она не понимала, что произошло. Она рассказывала детям, что прижала кулак к животу и прислонилась к подлокотнику одного из диванов в магазине, как ее научили в детстве. Боль прошла, но сразу же появилась снова. Скоро ей стало хуже. Мама перестала выходить на улицу, не могла спать по ночам, лежала и мучилась, болеутоляющие не помогали. Она боролась за свой сон. Выключила телефон, потому что он мешал ей спать. С ней стало сложнее разговаривать, по ночам она присылала короткие смс, которые становились все более непонятными. Когда Бенжамин спрашивал, как она себя чувствует, она отвечала одно и то же: «Тарзан». Затем контакт прервался совсем. Мамин телефон все время был выключен и не подавал признаков жизни. После трехдневного молчания Бенжамин приехал к ней, хотя знал, как она ненавидит визиты без предупреждения. Он позвонил в дверь несколько раз. Наконец мама открыла. Волосы растрепаны. Окно открыто, несмотря на холод на улице. Запах стирального порошка и рвоты.

– Тебе плохо? – спросил он.

– Да, не знаю почему, но меня ужасно рвет, – ответила она.

Она упала в кресло, достала сигарету из пачки, но тут же убрала ее обратно. Выпрямилась, упершись ладонями в колени. Халат прикрывал худые ноги, с бедер свисала кожа.

– Может быть, поедем в больницу, и тебя осмотрят? – предложил он.

– Нет, нет, – сказала она. – Все нормально. Мне просто нужно поспать.

Он помнит, какой маленькой она казалась в этом большом кресле. Мама наклонилась и сплюнула на пол. Для него это стало знаком, так делают только тяжелобольные люди. Она не сопротивлялась, когда он сказал, что им нужно срочно поехать в больницу, просто сидела в кресле, пока он собирал ее сумку, а потом они поехали. В тот первый вечер она еще могла говорить. Она жаловалась на боли, очевидно, раздражаясь. Каждый раз, когда медсестра заходила в палату, мама спрашивала: «Вы знаете, почему мне так больно?» В ответ лишь бормотание – все ждали врача, который должен был вот-вот подойти.

Он все видел, он помнит каждую деталь. Он помнит палату, в которую положили маму. На столике рядом с кроватью лежал ее зубной протез и вечерние газеты, стоял стакан апельсинового сока и тарелка с лазаньей, к которой она не притронулась. В вене стояла капельница, на палец было надето что-то, напоминающее наперсток, так ей измеряли уровень кислорода в крови. Регулярно заходила медсестра, проверяла показатели и делала какие-то отметки в журнале. Он не решался спросить, хорошие они были или плохие.

Бенжамин поехал домой и вернулся на следующее утро. Это была их последняя встреча. Пьер и Нильс уже были там. Ей дали морфин от боли, он сел на краешек кровати и посмотрел в ее полные непонимания глаза. Она сказала, что ей приснился странный сон. Она сидела в самолете, который летел над городом, очень низко, над самыми крышами домов, она пыталась сказать пилоту, что тот летит слишком низко, что это опасно, но ее никто не слушал.

Был день рождения Пьера, и он попытался пошутить об этом.

– Ты мне подарок сейчас подаришь или немного попозже? – спросил он.

Мамин непонимающий взгляд. Она не помнила про его день рождения. Но ее непонимание простиралось даже дальше, казалось, она вообще не знает, что значит – день рождения. Она открыла рот и задумчиво уставилась на него.

– Я шучу, мама.

У Нильса были с собой вечерние газеты, и он читал вслух новости для нее, но через некоторое время она попросила его перестать. Она выпила немного сока, сморщилась, закричала от боли и схватилась за живот. А потом она уставилась в стену, ее лицо стало невероятно уродливым. Братья пытались разговаривать с ней, но она не произносила ни слова, только сосредоточенно смотрела в стену. Она встретила смерть молча. Не отвечала на вопросы, и если кто-то сжимал ей руку, она не пожимала ее в ответ. Братья молча стояли возле нее. Потом внезапно, без предупреждения, ее сердце остановилось, и ее не стало.

– Время 16:25, – сказал Нильс. Для него это было так типично – скорбящий сын и в то же время человек порядка.

Нужно поспать.

Он не сможет пережить этот день, если хотя бы немного не поспит. Он просто не выдержит. Он знает, что ему нужно сделать. Ему нужно поговорить с братьями о том, о чем они молчали эти двадцать лет. Бенжамин переворачивает подушку и ложится на другой бок. Перед ним на ночном столике фотография трех братьев. Она сделана у озера. Бенжамин, Пьер и Нильс, солнце блестит в волосах, на них кальсоны и сапоги, коричневые загорелые мальчишечьи тела. Чистые цвета, оранжевые спасательные жилеты на фоне стального с синим отливом неба. Они улыбаются не для фотографии, а по какой-то другой причине, словно папа в тот момент, когда нажал на кнопку, сказал что-то очень смешное, чтобы сбить с них серьезность. Они смеются до икоты. Обнимают друг друга. Они светятся, три брата.

Что с ними случилось?

Только что умерла мама. Они были там вместе, в больнице, и все же поодиночке. Они ни разу не обнялись в тот день. Нильс достал фотоаппарат и начал фотографировать. Пьер вышел на маленький балкон напротив коридора и закурил сигарету. Бенжамин остался стоять посреди палаты. Потом он ушел и даже не попрощался. Они не могли друг другу помочь. Так было, сколько он себя помнил, с тех пор как он повзрослел. Никто из них не знал, что нужно сделать, чтобы посмотреть в глаза друг другу, они разговаривали, глядя в стол, быстрая прерывистая коммуникация. Иногда он думает о том, через что им пришлось пройти, как близки они были друг другу, когда были детьми, и как непонятно все сейчас: они обращались друг с другом, как чужие. И не только он, думает Бенжамин, все трое. Он видел, как Нильс берет на руки кошку, прежде чем поздороваться, прикрывается ею, как живым щитом, чтобы обняться было невозможно. Однажды утром он наткнулся в городе на Пьера. Тот Бенжамина не увидел, потому что, как обычно, был занят своим телефоном, мир для него не существовал, он жил своей жизнью, освещаемой синим сиянием экрана, и Бенжамин ничего не сказал, ничего не сделал, просто прошел мимо. Их куртки соприкоснулись, когда они миновали друг друга. Бенжамин обернулся и долго смотрел, как фигура брата удаляется и расплывается, и в его душе поднималась тоска, перерастающая в панику. Что с нами случилось?

То, что они должны были совершить сейчас, казалось невероятным. Поездка туда, на дачу, о которой уже давно никто не упоминал. Они с Пьером переживали свое детство, подшучивая над ним. Бенжамин отправлял Пьеру смс о том, что задерживается, а тот отвечал: «Такси за мой счет», – копируя манеру отца, желавшего заманить детей к себе в гости. Пьер хотел передоговориться о времени встречи, а Бенжамин отвечал: «Знаешь, давай отменим весь проект», – подражая капризному тону мамы. Нильс в свою очередь никогда не поддерживал подобные шутки. За окном медленно встает солнце, желтое пятно на сером бетоне разрастается, оно заняло уже почти весь фасад, солнечные лучи поблескивают на створках жалюзи, закрывающих окна спальни. В квартире открыто окно, но никакого шума не слышно. Город спит. Бенжамин встает с кровати, варит себе кофе. Выходит на балкончик. Маленький столик, стул и пепельница, полная окурков. За перилами висит цветочный ящик с тюльпанами – пожелтевшие, поникшие, они лежат на сухой земле, он совсем забыл о них. Еще рано, но на улице уже тепло. Синее небо, но на востоке можно увидеть полоску моря, над которым собираются тучи. Душно, как перед бурей. Он смотрит на часы. Скоро откроется бензоколонка, на которой он заберет арендованную машину.

И он уходит. В последний раз закрывает дверь в квартиру, запирает замок. Совсем скоро он уже сидит в машине. Он выезжает из города по пустым улицам, поднимается на двадцать метров над ним по бетонной эстакаде, одинокий автомобиль на пяти полосах.

Глава 21

Грунтовая дорога

Прошло несколько дней после смерти мамы. Все это время он просидел дома и вышел на улицу впервые. Он прогулялся по самому большому городскому парку, который вел к набережной. Он смотрел на верхушки деревьев над головой. Он знал, что сейчас начало июня, и листья ярко-зеленые, но уже много лет его глаза не видели этого. После несчастного случая в трансформаторной будке его увезли в больницу. У него были ожоги на руках, груди и спине, осматривавшие его врачи не могли понять, где кончается одежда и начинается кожа. После нескольких дней в больнице перед выпиской папа спросил врача, будут ли у Бенжамина какие-нибудь последствия травмы. Врач ответил, что не может сказать наверняка. Возможно, что-то проявится позже. Например, повреждения нервов могут дать о себе знать через несколько лет. Мышцы внезапно могут ослабнуть, существует риск нарушений сердечного ритма, мозговых нарушений, проблем с почками. Ничего такого не произошло. Но врач ничего не сказал о зрении. Он не предупредил, что после происшествия Бенжамин будет по-другому воспринимать цвета. Некоторые из них он утратил совсем, например синий. Он наклонялся, даже вставал на колени на полянке, и все вокруг утверждали, что здесь полно черники, но он не видел ни одной ягоды. Все цвета для него были ярче; даже через несколько часов после заката весной или летом он все еще видел на горизонте солнечный круг, а небо оставалось для него темно-розовым. Так красиво, жаль, что неправда. В юности он поражал своих одноклассников тем, что мог смотреть на солнце, не моргая. Одноклассники собирались вокруг него, кричали, звали других, чтобы посмотреть, как он это делает. Яркие цвета успокаивали его, он тянулся к ним. Он замирал, когда светофор на перекрестке переключался на красный. Иногда он заходил в магазин спорттоваров, в отдел товаров для рыбалки, и рассматривал поплавки, желтые и красные; они светились, как неоновые. Но он помнит деревья из своего детства – в начале июня он приезжал в загородный дом, и листва взрывалась ярко-зеленой энергией. Он долго страдал от того, что был не в состоянии это увидеть. А потом перестал об этом думать.

Он спустился к воде. Старые рыболовные лодки перевозили жителей элитных поселков с берега на берег. Прошелся по набережной мимо белых пассажирских судов, выстроившихся вдоль причала. Рестораны выставили таблички «Улов дня», надеясь обмануть тех туристов, которые не знают, что в этих водах ничего не водится, рыбы здесь нет, море мертвое. Встречавшиеся ему люди были одеты по-летнему, но было прохладно, как в апреле, они подняли тонкие воротники, их руки покрылись гусиной кожей. Он часто бывал здесь в последнее время. Проходил через парк вниз к пирсу, а потом поднимался обратно. Он стал чаще гулять, иногда по нескольку часов. Зимой он иногда промерзал настолько, что переставал чувствовать руки, безуспешно пытался открыть дверь, стоял, удивленно рассматривая свои руки, удивляясь, что они не могут совладать с ключами, повернуть замок. Он часто бесцельно бродил по городу, заходил на кладбища и спускался в метро, проезжал одну станцию и выходил снова. Он решил оставить тот несчастный случай позади, но все пошло не так, как он предполагал. Он постоянно возвращался мыслями в тот день. Каждый громкий звук, вспышка света, любая неожиданность возвращали его туда, в трансформаторную будку. Так случалось несколько раз за день. Стоило ему увидеть что-то особенное – и он оказывался там. Даже когда его обдавало жаром из духовки, которую он открывал, чтобы проверить, готова ли еда, он попадал туда. Иногда он даже плакал.

Неожиданный звук. Не только явный грохот, например, когда дети взрывали в туннеле петарды. Но и скрежет отодвигаемого стула в пустынном ресторане. Перестук выкладываемых в ящик вилок и ложек. Он не мог находиться в ванной, когда набиралась вода. В центре города ему становилось хуже, особенно в дождь, потому что вода усиливала шум, проезжавшие мимо автомобили грохотали, и этот грохот еще долго крутился у него в голове. Еще хуже, чем от неожиданных звуков, ему становилось от неожиданной тишины, словно с пропадавшими звуками исчезал и весь мир, и чем тише становилось, тем сильнее он чувствовал, что теряет связь с реальностью. Он долго мечтал создать идеальную тишину, с приглушенными звуками. Лежать в спальне, слушая, как в кухне работает радио. Сидеть в пустом ресторане, наблюдая за дорожными рабочими за окном, слышать звук через оконное стекло. Какое-то время он действительно так делал, но потом перестал. Постепенно собственное неблагополучие перестало его волновать. Он помнит, как впервые почувствовал это. Он был на кухне и ощутил запах гари, пошел осматривать квартиру. Следуя за запахом горящей электропроводки, он миновал гостиную и увидел электрощиток, из которого валил белый дым. Он открыл его и увидел пламя. Язычки огня облизывали заднюю стенку за пробками. Он побежал на кухню, набрал ведерко воды, бросился обратно и уже собирался выплеснуть воду на огонь, как вдруг вспомнил то, чему учили в школе: вода проводит электричество. И истории о том, как люди роняли в ванну фен и погибали. Может быть, если вылить воду, произойдет катастрофа? Он попытался задуть огонь, но тот лишь усилился, Бенжамин стоял там с ведерком в руке, как парализованный, задержав дыхание, три секунды полного покоя, затем он выплеснул воду на огонь в полной уверенности: ничего страшного.

Ничего страшного не случилось, огонь погас, пробки выскочили одна за другой, словно попкорн. На следующий день пришел электрик и починил щиток, убрал все опасные провода, но с того дня в нем засело это ощущение: ничего страшного.

Дело не в том, что он решился. Он даже не сформулировал эту мысль внутри себя, она так и не появилась у него. Возможно, он оттолкнул ее; ему было легче, когда ум был пустым, когда не был занят всякими вопросами, на которые он не знал ответа. С тех пор он очень часто бывал на пирсе, стоял и смотрел на фьорд, а потом шел домой. Он не знал, что в этот раз было по-другому, не так, как всегда. Он остановился на краю пирса и простоял там несколько минут. Смотрел на воду, видел водоросли, опутавшие огромную якорную цепь. Видно было на два десятка сантиметров в глубину, а потом – мрак. Он снял с себя одежду и сложил ее горкой, прохожие мельком взглянули на него и пошли дальше. Потом он прыгнул. У него не было никакого плана, никакой детально проработанной тактики. Он просто решил плыть прямо до тех пор, пока у него не закончатся силы, до тех пор, пока сможет. И он проплыл мимо пирса и его не слишком активной навигации и выплыл из залива. Был штиль, вода была спокойная, как зеркало, но с моря шли волны, довольно высокие, море поднималось и опускалось вокруг него, и он следовал за волнами, он был маленькой незначительной песчинкой, казалось, море еще не решило, что с ним делать. Вода стала холоднее, его гребки короче. Но он хорошо умел плавать. Родители отправляли его летом в школу плавания. Все знали друг друга, а он никого не знал. Остальные ребята были старше него. Они плавали друг за другом, он плыл медленнее остальных, и когда кто-то подплывал к нему со спины, с краешка бассейна раздавался громкий свисток: «Дорогу!» И он повисал на желтой дорожке, пропуская остальных вперед. Запах хлора в душе, морщинистые пальцы от воды, и маленькие лужицы на полу, сверкающие под светом ламп, и взрослые мальчики, бегающие вокруг, хлещущие друг друга полотенцами и вопящие так, что кафельные стены отзывались эхом на их крики. Они спали в спортивном зале. У остальных были спальные мешки и пенки, но мама с папой забыли дать их ему. Он попросил у тренера коврик, а еще для него постелили мат. Дети прозвали его «королем», так как, лежа на мате, он величественно возвышался над остальными. Он беззвучно плакал перед сном, скучая по родителям. Смотрел в потолок, рассматривал гимнастические бревна, кольца, шведские стенки. В последний день была теория, тренер собрал мокрых детей, выстроил их на краешке бассейна, громко дунул в свисток, как только они зашумели. Он говорил о том, что нужно делать, если попадешь в холодную воду. Он стоял у доски и рычал так, что его голос был похож на лай собаки: «Сориентируйтесь! Куда плыть? Сориентируйтесь! Куда плыть? Сориентируйтесь! Куда плыть?»

Бенжамин знал, куда ему плыть. Ему нужно выплыть в открытое море, а потом будь что будет. Позади остались маленькие островки, звуки города, он слышал только собственное дыхание и плеск рук о поверхность воды.

Над водой раздался гул, потом прекратился, несколько секунд тишины. Затем гул раздался снова, душераздирающий звук, похожий одновременно и на раскат грома, и на вой сирены; этот звук пронзил его, он ощущался даже в воде, словно рождался в морских глубинах. Бенжамин обернулся и увидел гигантский пассажирский лайнер всего в пятнадцати метрах от него. Гул раздался в третий раз, все тело Бенжамина парализовало на несколько секунд, звук проник в кости, в мышцы, и он снова оказался в трансформаторной будке, снова и снова раздавался взрыв, он чувствовал, как Молли прижалась к его груди, он крепко сжимал ее, комната стала синей, он почувствовал удар в спину и подумал, что вот теперь-то он знает, что чувствует человек, когда его бьет током. А потом все потемнело. А когда он очнулся, на спине у него был ожог.

Сориентируйтесь!

Куда плыть?

Где мои братья?

И он пополз к Молли.

Когда сигнал с судна раздался в четвертый раз, Бенжамин громко закричал, услышал свое тяжелое дыхание и поплыл дальше. Он плыл прямо, внезапно плыть стало тяжелее, ветер обдувал его холодную голову. И тут он увидел их, две головы в воде прямо перед ним. Он сразу же их узнал, он ведь узнает своих братьев даже за километр. Он доплыл до них, увидел, как сосредоточен Пьер, голова еле поднята над водой, он взглянул на маленький буек, качавшийся чуть поодаль.

– Вон буек! – закричал он Нильсу. – Скоро мы проплывем половину!

Пьер взглянул на Бенжамина.

– Я боюсь, – сказал он.

– Я тоже, – ответил Бенжамин.

Нильс плыл чуть впереди. Бенжамин увидел, как он запрокинул голову, чтобы вода не попадала в рот.

– Нильс, – сказал Бенжамин.

Нильс не отреагировал, просто плыл дальше, уставившись в небо. Бенжамин догнал старшего брата, оба тяжело дышали. Они замерли, три мальчика. Море выжидающе молчало.

– У тебя губы синие, – сказал Бенжамин Пьеру.

– У тебя тоже, – ответил Пьер.

Они захихикали. Бенжамин посмотрел на Нильса, тот мягко улыбался. Мальчики прижались, согреваясь дыханием друг друга. Они смотрели друг другу в глаза, и Бенжамину больше не было страшно.

– Мне нужно плыть, – сказал он.

Нильс кивнул.

Пьер не хотел его отпускать. Бенжамин прикоснулся рукой к щеке брата, улыбнулся ему, потом освободился, повернул в открытое море, почувствовал холод в ногах, который вцепился в него и медленно пробирался к бедрам; он устал, не запыхался, не вымотался, он чувствовал покалывание в плечах и руках. Вода приближалась, волны по-прежнему были высокими, но их характер изменился, море так сильно оперлось на него, что ему стало тяжело; при следующем вдохе море проникло в него, заполнило его желудок, дыхательные пути, легкие, и за секунду до того, как потерять сознание, он перестал беспокоиться, потому что знал, что теперь он наконец может отпустить эту реальность, за которую цеплялся так много лет. Он опускался под воду, свободный, невесомый, и когда его пульс остановился, не стало ни светло, ни темно, не было и туннеля со светом на другом конце.

Лишь грунтовая дорога.

Глава 22

02:00

Он говорит братьям, что ему нужно в туалет, что они могут идти без него, обещает, что закроет за собой дверь. Пьер и Нильс какое-то время стоят, согнувшись, в коридоре маминой квартиры, завязывают шнурки, берут то, что они взяли на память о маме, и выходят на темную лестницу. Бенжамин наблюдает за ними, закрывая дверь, видит, как они подходят к лифту. Он идет в туалет, но не потому, что ему нужно, а потому, что не хочет врать. Он видит мамины туалетные принадлежности в распахнутом шкафчике. Крем для рук. Прилипшее к раковине мыло. Почти стертая зубная щетка. Следы рвоты на раковине. На краешке ванны стоит бутылка духов «Шанель», мама купила их много лет назад и настолько дорожила ими, что никогда не пользовалась. Три лампы над раковиной, работает лишь одна. Он смотрит на свое отражение в зеркале. Он никогда не смотрится в зеркало без особой необходимости, никогда не встречается взглядом с самим собой, всегда смотрит мимо себя, на подбородок или на нос, но сейчас он ловит свой взгляд. Видит свой выдающийся вперед рот, широкий лоб. «Легко представить себе, как выглядит твой череп». В детстве его занимала собственная внешность. Он всегда хотел себя разглядывать. Стоял у зеркала и даже удивлялся. Однажды, когда он был маленьким, он смотрелся в зеркало в коридоре так долго, что ему стало казаться, будто он видит кого-то другого. Он не испугался, вернулся, попробовал почувствовать это снова, но момент был упущен. Однажды в загородном доме он сидел на полу на кухне, вытянув ноги на ковре, смотрел на нижнюю часть своего тела и вдруг ощутил, что она ему не принадлежит. Это были чужие ноги, все, что находилось ниже талии, было просто мертвым куском мяса, не его телом. Он почувствовал это так явно, что даже не смог двигаться. Он дотянулся до деревяшки, лежащей в корзине с дровами, и с силой ударил себя по бедру, по ступням, чтобы что-то почувствовать, вернуть себе свои части тела.

Бенжамин смотрит на себя в зеркало.

Пытается представить себе, как выглядит его череп.

Он заходит в гостиную. Оглядывает комнату, все перевернуто – братья искали что-то, что они хотели бы забрать с собой на память. Распахнутый фотоальбом на полу, выдвинутые ящики на кухне, снятые со стен картины. Словно здесь побывали воры. Он заходит в спальню, видит незаправленную постель, скомканную во время последней бессонницы простыню. Он снимает одежду, немного выжидает, а потом ложится в постель. Он не хочет ехать домой. Он хочет спать здесь, в маминой постели. Пепельница на тумбочке, короткие окурки на дне, сверху потушенные сигареты, выкуренные лишь наполовину. Пепельница похожа на хаер панка, в последние недели мама не могла долго курить.

Он достает мамино письмо. Под тусклым светом прикроватной лампочки перечитывает его. Он слышит мамин голос, он хорошо его знает, ему знакома его малейшая интонация, любые нюансы, даже те, которые она сама не осознавала; он читает, делая паузы, как делала бы она. Он повторяет текст медленно, словно больше никогда не увидит его и должен выучить наизусть. Кладет письмо на грудь. Выключает лампу. Ему четыре года, он в спальне, которую не помнит, на кровати, которую не узнаёт. Мама задирает ему пижаму и щекочет его, говорит, что она муравей, указательный и средний палец бегут по его животу. Бенжамин икает, а мама говорит, что сейчас придет еще один муравей, теперь по телу Бенжамина бегут уже две руки, Бенжамин уворачивается, вертится, сучит ногами и попадает маме по голове. Она отступает, держась за лоб, что-то бормочет себе под нос. Бенжамин садится на кровати. Он просит прощения: «Прости, мама, я не хотел». Все еще держась за голову, она уверяет, что ничего страшного не случилось. Она подходит к нему, видит, что он плачет, и обнимает его: «Ничего, мой любимый, ничего страшного!»

Бенжамин ворочается в постели. На улице действительно темно, там действительно летняя ночь. Он достает телефон и набирает Пьера. Много гудков, но потом тот берет трубку. Бенжамин сразу же слышит, что с братом что-то не так, речь невнятная, вялая.

– Как-то мне не по себе, – говорит Пьер.

Пьер только что лег, приняв снотворное. Он не мог заснуть, а потом увидел мамины таблетки и решил, что они могут помочь.

– Сколько ты принял? – спрашивает Бенжамин.

– Одну, – говорит Пьер, а потом добавляет, задумчиво и немного лукаво: – А может, и еще две.

Пьер откладывает телефон в сторону, в нем что-то шуршит, Бенжамин слышит его медленные шаги по полу, он берет что-то и возвращается.

– Две! – кричит он. – Таблетки у меня в руках. Я выпил две, а потом я решил испытать себя, узнать, как долго смогу не заснуть.

Он хихикает.

– Все было нормально, а вот теперь… – Пьер вздыхает, внезапно погрустнев. – Теперь мне не по себе.

Бенжамин слушает его невнятный лепет, потом все стихает, в трубке лишь дыхание Пьера.

– Эй! – говорит Бенжамин. – Ты там?

– Что за хренова лампа? – бормочет Пьер. Снова замолкает. – Как ее, черт подери, выключить?

Они заканчивают разговор, экран телефона какое-то время освещает комнату своим светло-голубым светом, а потом гаснет, и комната погружается во мрак. Бенжамин пытается бороться с бессонницей так, как советовала ему психотерапевт. Примите мысль, рассмотрите ее и отпустите. Примите следующую мысль, рассмотрите и отпустите. Но с последним шагом у него явные проблемы, одна мысль цепляется за другую, и он все глубже погружается в ассоциации, забывает первоначальную мысль, начинает все заново. Он снова достает телефон и набирает номер Нильса. Тот отвечает, как всегда, официально, произнося фамилию.

– Я тебя разбудил? – спрашивает Бенжамин.

– Нет, – отвечает Нильс. – Я лежу в постели. Собирался засыпать.

Он слышит, что у Нильса приглушенно играет классическая музыка.

– Я перечитал мамино письмо, – говорит Бенжамин.

– Так, – тихо отвечает Нильс.

– Так странно…

– Что?

– Что она ничего такого не говорила, пока была жива.

– Знаю.

Его голос очень спокойный, такой уверенный, несмотря на все, что случилось. Бенжамину всегда казалось, что Нильс смог пережить свое детство, потому что никогда не пускал его внутрь себя. Иногда он даже задумывается над тем, сможет ли Нильс стать счастливым. По крайней мере, он выглядит таким в их редкие встречи. Но иногда, когда Нильса никто не видит, например когда он наливает себе кофе или смотрит в окно, в глазах брата Бенжамин видит горе.

– Можно тебя кое о чем спросить? – говорит Бенжамин.

– Говори.

– Ты помнишь свой выпускной?

– Да.

– На следующий день ты уехал в Центральную Америку. Ты уезжал рано утром. Помнишь?

– Да.

– Я лежал в постели и прислушивался к звукам за дверью, я слышал, как ты уехал. Почему ты не зашел ко мне попрощаться?

– Мне не разрешили.

– Не разрешили?

– Мама и папа сказали, что ты плохо себя чувствуешь. И просили тебя не беспокоить.

Тишина в трубке. Дыхание двух братьев на фоне тихой музыки.

– До завтра, Бенжамин.

– До завтра.

– Все будет хорошо.

– Да.

Ночь сменилась ранним утром.

Он снова зажигает лампу, садится на маминой постели и перечитывает ее письмо. Один листок, исписанный с обеих сторон, ее неповторимый почерк, в некоторых местах неразборчивый, но в целом кристально ясный, не оставляющий сомнений; текст, связывающий нитями десятилетия, привязывающий все к загородному дому; маленькое письмо, в котором есть все, что вертелось у них на языке, но так и не было высказано.

Комната уменьшается.

Он закрывает глаза и, видимо, засыпает, по крайней мере, ему так кажется, потому что, когда он снова открывает глаза, в комнате становится светлее. Он смотрит в окно, на крыше дома напротив – маленький желтый уголок, на сером бетоне – лучи восходящего солнца.

Глава 23

Поток

– Не знаю, как я выбрался из воды. Думаю, я был без сознания. Мое первое воспоминание: я лежу на дне моторной лодки, слышу вокруг громкие голоса, чувствую чьи-то руки на моей спине. Помню, что меня вырвало на руки водой, попавшей в легкие, вода была теплой, и мне было приятно.

Рассказывая, он смотрел в пол, но, закончив, поднял глаза и встретился с ней взглядом. Психотерапевт записала что-то в блокноте; во время разговора она скрывала от Бенжамина свои заметки, но иногда ему удавалось разглядеть какие-то чернильные кляксы на листке, маленькие крючочки, недописанные предложения, бессмысленные слова.

– Вот и все, – сказал Бенжамин. – А потом я попал сюда, к вам.

Это была их третья встреча. Два часа за один раз, наконец какая-то понятная схема. Терапевт была очень четкой. Раньше с людьми, пытавшимися совершить самоубийство, почти всегда обращались по-медицински, так она выразилась. Ставили диагнозы, прописывали таблетки. Но теперь все знают, что рассказ пациента чрезвычайно важен – она назвала Бенжамина экспертом, знатоком своей собственной истории, и он был до глубины души польщен, даже тронут, может быть, потому, что она не сказала, что он болен, наоборот – его впечатления имели решающее значение. По большей части она молчала, пока он рассказывал, иногда задавала наводящие вопросы, по некоторым из них становилось понятно, что она разговаривала с его братьями, и он был не против – он дал свое согласие. Час за часом он откровенничал. В этом было все. В первый раз, придя на прием, он удивленно заметил, что в здании было два входа. Один использовался для того, чтобы входить, а другой – чтобы выходить, это было гениально; такая система шлюзов минимизировала риск встречи пациентов друг с другом. И все равно Бенжамин чувствовал, что знает об остальных посетителях больше, чем ему хотелось. В первый раз ему понадобилось зайти в туалет, и через тонкие стенки туалета он услышал чужой разговор; именно в тот момент, когда Бенжамин нажал кнопку смыва, человек за стенкой разрыдался. Здание было большим, длинный коридор, за дверьми которого человеческие горести по очереди вылезали на поверхность. Бенжамин осторожно постучал в ту дверь, на которую ему указали в регистратуре, из-за нее послышался голос: «Да?» В голосе звучало удивление, словно она не ждала его. И он вошел. Психотерапевт – высокая крупная женщина в маленькой комнате, два кресла и письменный стол. Они сели напротив друг друга, и он, эксперт по самому себе, рассказал свою историю, а она слушала; час за часом он рисовал ей портрет своего детства и юношества и наконец закончил.

– Да, – сказала она, улыбаясь Бенжамину.

– Да.

Она наклонилась над блокнотом и сделала еще несколько заметок. Прошло две недели со дня смерти мамы. Двенадцать дней с того дня, когда он решил плыть, пока у него не кончились силы. Первые сутки после того, как его вытащили из воды, он провел в больнице. На следующий день его спросили, планирует ли он повторить попытку, и, получив отрицательный ответ, объявили его здоровым. Его спросили, готов ли он пройти специализированное лечение у психиатра, и он согласился. Его отпустили домой. Дальше были дни, о которых он почти ничего не помнит. Он сидел дома, никуда не выходил. Он помнил, что оба брата навестили его в квартире. Видимо, Пьер принес с собой сладкий рулет, он с детства не ел такого. Он не помнил, о чем они говорили, но помнил рулет. Лишь через несколько дней, начав терапию, он потихоньку стал возвращаться в себя. Три дня, растянувшиеся на неделю, беседа, связавшая его с реальностью, поставившая его на землю.

– Сегодня наша третья, последняя встреча, – сказала психотерапевт. Она украдкой взглянула на часы, висевшие на стене над его головой. – Я бы хотела, чтобы оставшееся время мы посвятили отдельным событиям вашего детства, если вы не против.

– Хорошо, – ответил Бенжамин.

– Я бы хотела, чтобы мы еще раз поговорили о том, что произошло в трансформаторной будке.

В кармане брюк Бенжамина что-то завибрировало, он достал телефон. Сообщение в группе, которую Нильс создал в день смерти мамы. Он назвал группу «Мама», а Пьер сразу же переименовал ее в «Муми». Бенжамин так и не понял зачем. В шутку? Они никогда так ее не называли при жизни. Он быстро прочел сообщение и положил телефон на стол рядом с креслом.

– Вы чем-то взволнованы? – спросила психотерапевт.

– Нет, все в порядке, – ответил Бенжамин. Он отпил воды из стакана, стоявшего на столе. – Нильс пишет, что хочет, чтобы на похоронах звучала Piano Man[8].

– Piano Man? – спросила психолог.

– Да, песня такая.

До похорон оставалось меньше суток. Нильс как одержимый планировал все в последний момент. Он написал в сообщении, что это была любимая песня мамы, поэтому она отлично подойдет. Бенжамин тоже помнил, как она ставила ее детям, когда они были маленькими, она просила всех замолчать и внимательно слушать текст, а когда песня заканчивалась, мама говорила «му-а!» и прикладывала руку ко рту, словно снимала с него поцелуй и посылала всем в комнате. Бенжамину было неважно, будет ли она звучать на похоронах. Но в его теле тут же поселилась тревога, потому что он знал, что сейчас начнется: Пьер не позволит Нильсу уйти просто так. Снова завибрировал телефон. Бенжамин наклонился и посмотрел.

– Ха-ха, – написал Пьер.

И начались взаимные атаки, три точки в окошке сообщения прыгали, яростные точки злых подколок Пьера и оскорбленной души Нильса плясали на экране.

– Что ты имеешь в виду? – написал Нильс.

– Прости. Я думал, ты пошутил. Песня о спившемся пианисте, который играет в захудалых барах. На маминых похоронах. Ты что, серьезно?

– Мама любила ее. Как она может не подойти?

– А моя любимая песня – «Thunderstruck»[9] AC∕DC. Ты думаешь, я хочу, чтобы она звучала на моих похоронах?

Тишина. Еще одна рана поверх других, еще одна порвавшаяся тоненькая нить между двумя братьями. Бенжамин положил телефон в карман.

– Похороны завтра? – спросила терапевт.

– Да, – ответил он.

Психотерапевт тихо улыбнулась.

– Итак, – сказала она и наклонилась вперед, – я бы хотела, чтобы мы вернулись к трансформаторной будке.

– Хорошо, – ответил Бенжамин.

Он не видел в этом никакого смысла. Он уже рассказал все, что помнил о том дне. Он рассказал все, что помнил о своем детстве, поделился всем, что он пережил вместе со своими братьями, рассказал то, что никому не рассказывал, даже им. Он рассказал о березовой роще и о лютиках, рассказал даже о самых тяжелых воспоминаниях, о том, что изменило его. О погребе. О дне летнего солнцестояния. О смерти отца. Идея была в том, что он сможет лучше понять себя, что он осознает себя как сумму всех своих рассказов. Но теперь все эти истории валялись перед ним, как фрагменты пазла, и ни он, ни психолог не знали, как сложить из них единую картину. Он понял: то, что он сделал с собой после маминой смерти, было следствием всего остального. Только не мог понять, каким именно.

– Думаю, сейчас нам предстоит сделать большой рывок, – сказала психолог. – Этот рывок может оказаться очень трудным. Вы готовы?

– Да.

– Я хочу, чтобы мы вернулись к трансформаторной будке.

Он видит перед собой маленькое здание в чаще леса. К нему ведет тропинка, едва протоптанная, а может, и вообще не протоптанная, может, тропинки и вовсе нет. Писк комаров и пение птиц совсем рядом, а дальше жужжание из здания, тихий гул электрического тока, текущего по проводам внутри дома и вокруг него и расходящегося по столбам в лесу. Домик выглядит почти идиллическим. Маленькая избушка в чаще, в ней никого, снаружи электрический лес, столбы стоят симметричными рядами, наверху у них черные шапки, сверкающие на послеполуденном солнце. Ветра почти нет. Он помнит, что идет последним, за братьями, он помнит их затылки перед собой.

– Вы идете за братьями, подходите к трансформаторной будке и открываете взломанную калитку, – говорит психолог. – Сейчас вы по другую сторону забора. Вы заходите в маленький дом. Вы видите то, что перед вами?

– Да.

Он помнит черный мох на стенах. Гул текущего по проводам электричества. Лампа на потолке горит тусклым светом, он помнит, что удивился – так много электричества вокруг, а лампа горит так тускло. Его братья в свете солнца снаружи, они все видят, он слышит их голоса, приглушенные крики, уносимые ветром, Нильс зовет его обратно. Говорит, что здесь опасно. Когда Бенжамин приближается к стене электричества, крики становятся громче, но он их не слышит, они, словно эхо, звучат где-то далеко, на другом берегу озера в тот тихий вечер, когда они с Пьером бросали камешки в воду.

– Вы стоите в доме, – говорит психотерапевт. – На руках у вас собака, вы все еще рядом с проводами. О чем вы думаете?

– Что я неуязвим.

Он помнит, как стоял в потоке неистового электричества – невредимый! Это ощущение: он может делать все, что хочет, с ним ничего не случится. Он находится в центре урагана, все вокруг него рушится, но ни волосинки не падает с его головы. Ток, текущий по стенам, принадлежит ему, он попал в самое ядро, он победил, вся мощь и энергия здесь его!

– Вы поворачиваетесь к выходу, – сказала психотерапевт. – Вы смотрите на братьев. Вы стоите слишком близко к проводам. Вы ничего не трогаете, и все-таки вас бьет током.

Он помнит взрыв. Он помнит секунды внутри взрыва. Он мог управлять звуком руками. Он поднимал руку к току, и ток отвечал. Каждый раз, когда он приближался к проводам рукой, братья кричали громче. Ему нравилось видеть их страх. Он дразнил их, смотрел на них, вцепившихся пальцами в изгородь. Затем комната стала синей, спине стало жарко, белый взрыв, все побледнело и исчезло.

– Вы очнулись на полу в доме, – говорит психотерапевт. – Вы не знаете, сколько времени пролежали без сознания. Но наконец вы очнулись. Вы видите то, что перед вами?

– Да.

Он помнит ощущение прижатой к шершавому полу щеки. У него больше нет спины – а чего еще нет? Он не решается посмотреть, не хочет знать, чего еще лишился. Он смотрит на выход, на изгородь. Где мои братья? Они видели взрыв, они видели, как он упал, видели, как его тело загорелось. И все же они бросили его? Он помнит, что очнулся и снова заснул. Он посмотрел на улицу, солнце двинулось обратно, наступило раннее утро.

– К вам вернулось сознание. Вы очнулись. И обнаружили собаку. Она лежала на полу чуть в стороне. Вы подползли к ней, сейчас вы сидите на полу и держите собаку на руках, обнимаете ее. Вы помните это?

– Да.

Он помнит стыд.

Боль не страшна, он ее больше не чувствует, спины нет, но он утратил способность чувствовать что-либо другое. Только стыд. Он держит ее на руках, а солнце на огромной скорости проносится вверх и вниз, звезды самых разных форм глядят на маленький домик. Звуки леса, громкие, фальшивые, словно диссонанс, когда ломаются и выгибаются огромные конструкции, нежные ветра`, они появляются и исчезают, ели наклоняются и устремляются ввысь, звери подходят к дому, заглядывают внутрь и уходят дальше, он, всегда ощущавший себя лишь наполовину в этой реальности, словно видит себя самого со стороны. Сейчас он не только в центре себя, но и в центре вселенной. Он держит ее на руках, прижимает к груди, она холодная.

– Вы держите собаку, – сказала психотерапевт. – Вы держите ее и смотрите на нее. Вы ее видите?

– Да, – ответил Бенжамин.

– Что вы видите?

Он помнит, как баюкал ее, тихо, осторожно. Он помнит, что его слезы падали на ее лицо и казались ее слезами.

– Вы ведь видите не собаку? – говорит психотерапевт. – Кто сейчас перед вами? Это ведь маленькая девочка?

Вокруг домика закрутились миры, он смотрит в щелку на пролетающие мимо тысячелетия, смотрит вниз, на нее, малышку, привязавшуюся к нему с самого первого дня, он охранял ее, не только в тот день, но и всегда, он сидел там, на полу, держа в руках ее безжизненное тело, качал ее и плакал, потому что не справился с единственной задачей, для которой появился на этой земле.

– Вы ведь держите на руках свою младшую сестру?

Глава 24

00:00

Полицейская машина медленно пробиралась сквозь голубые ели, спускаясь по дорожке к дому. Бенжамин помнит это очень отчетливо, ведь он стоял на коленях на газоне, и ничего из произошедшего не укладывалось у него в голове: и этот полицейский автомобиль, и эти синие проблесковые маячки, все это было реальностью, требовавшей его участия, внешний мир хотел донести до него всю тяжесть его поступка.

Он помнит, что из машины вышли две женщины-полицейские. Он помнит, что мама отказывалась выпустить из рук Молли, чтобы они ее осмотрели. Они поговорили с папой, он помнит приглушенный звук их бормотания, папа рассеянно указал на Бенжамина, а потом они все подошли к нему, приближаясь с разных сторон. Он помнит, что обе женщины были очень добры к нему, они укрыли его пледом, чтобы он не замерз прохладной летней ночью, они задавали вопросы, они терпеливо ждали, но он не мог им ответить. Он помнит, что чуть позже приехал еще один полицейский автомобиль, а потом – «Скорая». За ней приехало очень много машин: минивен электрической компании и другие машины, все они остановились на спускающейся к дому дорожке. Люди заходили в лес, шли к трансформаторной будке, возвращались обратно. Незнакомые люди стояли на кухне, звонили по телефону.

Внезапно народу стало очень много. Это место, обычно такое пустынное, где никогда никого не было, кроме семьи, теперь кишело людьми, и всем он был нужен, своими вопросами все хотели превратить в реальность его преступление.

Он снова идет.

Из клиники в южной части города через мосты, через пустынные переулки Старого города, по набережным он прошел весь путь до самого центра города. Он шел до тех пор, пока не наступила летняя ночь, теперь он снова поднимается из метро по неработающему эскалатору, проходит мимо веранд ресторанов, на которых так часто выпивал с мамой. Приближаясь к двери маминого дома, он видит своих братьев, они ждут его.

– Ты плакал? – спрашивает Нильс.

– Нет, нет, – отвечает Бенжамин.

Они поднимаются по лестнице, прижимаются друг к другу в тишине тесного лифта. Табличку с именем мамы уже сняли. Такая бесчувственность сквозила во время общения Нильса с хозяином. Всего через несколько дней после того, как Нильс сообщил ему о смерти матери и о том, что они хотят разорвать контракт на аренду, тот прислал ему смс, в котором сообщил, что они обследовали квартиру и постановили, что в ней не «накурено», как выразился Нильс, описывая состояние квартиры, а «насквозь прокурено», и необходимо незамедлительно делать генеральную уборку. Квартиру следует освободить в кратчайшие сроки, именно поэтому братья и пришли сейчас сюда, ночью, за день до маминых похорон, чтобы забрать с собой последние воспоминания о маме; завтра здесь все будет вычищено и уничтожено.

Нильс открывает дверь, обходит все комнаты, зажигает свет, квартира начинает светиться. Мама покупала лампы из пятидесятых, расставляла их на полках, вешала на потолке, и сейчас все эти коричневые, желтые, оранжевые лампы окутывают квартиру таким светом, какой бывает на вечерней набережной в июне. Нильс и Пьер медленно бродят по квартире, собирая вещи, которые останутся им на память о маме, а Бенжамин так и стоит в коридоре. Он смотрит на братьев, наблюдает, как они неуверенно роются на книжных полках, выдвигают ящики стола; он вспоминает, как в детстве в пасхальный вечер маленькие мальчики в пижамах искали шоколадные яйца, которые папа прятал в квартире. Нильс достает с полки небольшую деревянную скульптуру. Пьер находит мамин фотоальбом и садится на пол в гостиной, его затягивает сразу же, он даже забывает об основной цели своего визита.

– Смотри-ка! – говорит он Нильсу, показывая какую-то фотографию. Нильс смеется и садится рядом с братом. Они сидят на полу в носках, словно дети во взрослых телах, словно они повзрослели против собственной воли; они с удивлением разглядывают свои детские фотографии, пытаясь понять, что на них происходит. Бенжамин идет на кухню. Пол хрустит под ногами, пятна от варенья сверкают при свете ламп. Маленькие приветы от мамы повсюду, следы зубов на острых, наточенных ножом карандашах. Кастрюли с белым дном, в которых десятилетиями пригорало молоко. Помада на каемке кофейной чашки, стоящей в мойке. Одинокая тарелка с остатками томатного соуса. Бенжамин открывает холодильник, желтая лампочка освещает кухонный пол, дверца заполнена лекарствами, маленькими бутылочками с обернутыми вокруг крышки инструкциями, белыми пластиковыми блистерами, кусочками фольги и красными треугольниками, похожими на сигнальные огни. Мамино присутствие везде; перебирая ее вещи, он чувствует угрызения совести за то, что делает это без ее разрешения. Он открывает морозилку. На каждой полке лежат порционные пирожки, отчаянная попытка братьев заставить маму есть. Они привезли маму в магазин, прошлись мимо лотка с замороженными продуктами, чтобы заинтересовать ее чем-нибудь, показали ей различные блюда. Она захотела только пирожки.

– Но нельзя же есть только пирожки, – возразил Нильс.

– Можно, – сказала мама.

Они привезли домой три полные коробки пирожков. Пока они загружали их в морозилку, мама стояла рядом с ними и говорила «вкусно» и «объедение» про каждый пирожок, который они доставали. И он помнит сообщения, которые она присылала по вечерам, докладывая о своих приемах пищи – «два пирога сегодня!» – слабая попытка их успокоить. Но так же часто она их тревожила. Она использовала свою болезнь, чтобы контролировать их. «Я вешу 40 кг!»

Как молочный поросенок.

– Здесь много еды, – говорит Бенжамин в глубь квартиры, Нильс и Пьер встают и идут на кухню.

– Ой, – говорит Нильс. – Поделим на троих?

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Пьер.

– Ну, поделим пирожки? – переспрашивает Нильс.

– Ты хочешь сказать, что заберешь мамину еду домой и будешь ее есть? – удивляется Пьер. – Ты серьезно?

Нильс достает один пирожок, показывает его Пьеру.

– В морозилке двадцать килограммов еды, – говорит он. – Все свежее, только что купленное. Мы что, выбросим все это только потому, что оно напоминает о маме?

– Нет, ладно, можешь забрать все пирожки, – говорит Пьер.

– Я не говорю, что хочу забрать все. Мы можем их разделить.

– Мне не надо.

Пьер уходит, Нильс наблюдает за тем, как тот заходит в ванную. Нильс и Пьер сложили вещи в маленькие кучки на полу в гостиной. Фарфоровая посуда, миска, маленький поднос. В кучке Пьера Бенжамин видит мамину копилку, банку от варенья, которую она вымыла и поставила в коридоре, чтобы складывать туда мелочь. В банке полно монет и даже попадается несколько купюр. Идея была в том, чтобы забрать то, что представляет эмоциональную ценность. А Пьер решил присвоить мамину наличность.

– Можно, я это заберу? – спрашивает Пьер из ванной.

Он показывает коробочку маминых снотворных.

– Бери, – говорит Нильс.

Пьер кладет таблетки в свою кучку. Бенжамин снова смотрит на банку с деньгами. Это детское чувство несправедливости. Он хочет сказать брату, что вот это, это не артефакт, который ты бы хотел забрать на память, это деньги. Это наследство. Но он не может предугадать реакцию Пьера, он уже давно не чувствует своих братьев. Все эти годы они виделись очень редко, а теперь вынуждены общаться очень интенсивно, из-за этого Бенжамин чувствует напряжение. Он не знает, как на самом деле дела у его братьев, знает только факты, он видит только то, что связано со смертью матери. Он вспоминает, как однажды встретился с братьями на годовщину смерти отца. Они молча постояли у могилы, а потом сели выпить кофе с булочками в кафе. Бенжамин спросил, все ли у братьев хорошо, и они отвечали кратко и незаинтересованно, утвердительно кивали, пережевывая пищу, а Бенжамин впервые рассказал им о том, что у него все не очень хорошо. Они понимающе посочувствовали ему, но было заметно, что говорить об этом им не хочется. Бенжамин сказал, что считает, что причина его несчастья в том, что им пришлось пережить в детстве. Пьер засмеялся и сказал:

– Я насвистываю по утрам в душе.

Это на самом деле было правдой; возможно, Пьер так и делал. Возможно, именно он, Бенжамин, единственный из них так никогда и не оправился? Возможно, именно поэтому ему так плохо рядом с ними? В какой-то мере их роли сместились. В детстве они всегда были вместе – Пьер и Бенжамин, а Нильс в стороне или в трех метрах позади них. Он помнил, как однажды, когда они были еще маленькими, они сидели втроем в машине, и Нильс обнаружил на спинке переднего сиденья жвачку, которая надоела кому-то из братьев. Он взял карандаш и отодрал ее, а потом засунул в рот. Бенжамин и Пьер в ужасе наблюдали за ним, потом переглянулись и сморщились от отвращения, как и много раз до этого, а Нильс спокойно сказал: «Вы думаете, я ничего не вижу?»

Возможно, Бенжамину просто так казалось, но в последние недели он чувствовал нечто подобное по отношению к себе, они переглядывались, и эти взгляды не предназначались ему.

– О Господи!

Нильс кричит из спальни.

Пьер и Бенжамин идут к нему. Он стоит возле маминого письменного стола у окна. Верхний ящик открыт. В руке у него конверт, он протягивает его им, на нем неповторимый почерк мамы. Написано: «В случае моей смерти».

Они садятся рядом на мамину кровать, три брата, и читают ее письмо.

Моим сыновьям

Я пишу это письмо в день рождения Молли, сегодня ей исполнилось двадцать. Я была на кладбище, принесла ей цветы. Все становится таким четким в день ее рождения, как и в годовщину смерти. Я живу параллельной жизнью вместе с ней. На ее семилетие я купила торт, ела его в парке и видела ее перед собой, она каталась вокруг меня на велосипеде, такая хрупкая, такая счастливая, ветер раздувал ее волосы. Когда она стала подростком, я иногда представляла себе, что вижу ее в щелочку двери в ванной, я наблюдала за тем, как она красится, наклоняясь к зеркалу, такая сосредоточенная, собирается в город вместе с друзьями.

Я остаюсь ее тайным родителем. Я прочитала, что это нормально, я разрешила себе жить так. От этого не тяжело, скорее, наоборот. Я могу воссоздать ее перед собой так точно, что это становится правдой. Уже совсем скоро я снова стану мамой моей дочери.

Мне сказали, что горе – это процесс, проходящий определенные стадии. А на другом конце этого процесса начинается жизнь. Не такая же жизнь, конечно, другая. Но это не так. Горе – не процесс, а состояние. Оно никогда не изменяется, оно камнем давит тебя.

Горе лишает тебя слов.

Пьер и Нильс. Я столько раз хотела с вами поговорить, что в конце концов вообразила себе, что уже сделала это. Я должна была это сделать. Какая мать не сделала бы этого? Простите меня за все, что я вам не сказала.

Бенжамин. Тебе досталась самая тяжелая ноша на свете. Я – твое главное страдание. Я никогда тебя не винила, никогда. Я просто не могла высказать этого тебе. И если бы я спустя все эти годы смогла преодолеть свою немоту и сказать тебе лишь одно, я сказала бы: ты не виноват.

Иногда, когда мы встречаемся, я разглядываю тебя. Ты стоишь чуть поодаль, часто в углу, и наблюдаешь. Ты всегда был наблюдателем, и ты все еще пытаешься отвечать за нас всех. Иногда я фантазирую и о тебе, о том, кем бы ты мог стать, если бы ничего не случилось. Я часто думаю о том вечере, когда ты вернулся из леса с Молли на руках. Я помню все очень четко: ее холодные щеки, ее локоны в солнечном свете. Но я не вижу тебя. Я не знаю, куда ты делся, не знаю, кто позаботился о тебе.

Я не написала завещание, потому что мне нечего вам оставить. Меня не интересуют подробности моих похорон. Но у меня есть последнее желание. Отвезите меня к загородному дому. Развейте мой прах там, над озером.

Но я прошу вас сделать это не ради меня – я знаю, что утратила всякое право просить вас о чем-либо. Я прошу вас сделать это ради вас. Садитесь в машину, поезжайте туда. Я хочу, чтобы вы побыли вместе. Я вижу вас вместе. Эти часы в машине, у озера, в бане вечером, там будете только вы и никого больше. Никто ничего не услышит. И я хочу, чтобы вы сделали то, чего мы никогда не делали: поговорили друг с другом.

Я разрешаю прочитать это письмо только после моей смерти, потому что я боюсь, что вы подумаете, что за то, что я с вами сделала, мне нет прощения. Я не знаю наверняка, но давайте представим, что теперь я смогу побыть с ней. Что я смогу подержать ее на руках. И что вы присоединитесь к нам позже, и мне представится новый шанс любить вас.

Мама.

Бенжамин опускает письмо на колени. Пьер резко встает, выходит на балкон, отыскивает в кармане сигареты. Братья медленно подходят к нему. Они, оставшиеся в живых, стоят рядом плечом к плечу и смотрят на спящий город. Пьер глубоко затягивается, огонь сигареты светится в темноте. Бенжамин протягивает руку за сигаретой, Пьер передает ее ему. Бенжамин затягивается, передает сигарету Нильсу. Пьер смеется. Мягкая улыбка Нильса в тусклом отблеске света. Они передают друг другу сигарету и смотрят друг на друга на балконе, им не нужно ничего говорить, достаточно короткого кивка или даже намерения кивнуть. Они всё знают, они уже в пути, это уже происходит, они должны вернуться на место происшествия, шаг за шагом пройти эту историю, чтобы пережить ее в последний раз.

Примечания

1

Пожалуйста (англ.).

2

Успокойся (англ.).

3

Вернись, пожалуйста (англ.).

4

Спасите жителей Борнео (англ.).

5

Сам себя не отсосет (англ.).

6

«Танец маленьких лягушат» (Små grodorna) – традиционный шведский танец и песня, исполняемые во время праздника летнего солнцестояния вокруг майского дерева.

7

Лу Рид – американский музыкант, певец и автор песен; одна из самых популярных его песен «Perfect Day» («Прекрасный день»).

8

Piano Man («Пианист») – песня американского певца и музыканта Билли Джоэла.

9

Thunderstruck («Раскат грома») – песня австралийской хард-рок-группы AC∕DC.

Content

Алекс Шульман
Выжившие

Часть 1 Загородный дом

Глава 1 23:59

Глава 2 Соревнование по плаванию

Глава 3 22:00

Глава 4 Столб дыма

Глава 5 20:00

Глава 6 Березовые короли

Глава 7 18:00

Глава 8 Погреб

Глава 9 16:00

Глава 10 Рука призрака

Глава 11 14:00

Глава 12 Электрическая дуга

Глава 13 12:00

Часть 2 По ту сторону грунтовой дороги

Глава 14 10:00

Глава 15 Выпускной

Глава 16 08:00

Глава 17 Беглецы

Глава 18 06:00

Глава 19 Подарок на день рождения

Глава 20 04:00

Глава 21 Грунтовая дорога

Глава 22 02:00

Глава 23 Поток

Глава 24 00:00

Примечания