Юлия Юрьевна Яковлева, Карина Анатольевна Добротворская

Мужчина апреля

© Яковлева Ю., Добротворская К., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава первая: Понедельник

7.45

– Мальчик.

Кто-то дотрагивался до моего лица и булькал: «Мальчик, мальчик». Я открыла глаза, увидела рядом красивое животное. Морской конек? Схватила конька за шею, тот закружил меня в водовороте, попросил: «Отпусти». Никуда я его не отпущу – у него мужское лицо: зеленые глаза, изогнутые губы, к которым я потянулась за поцелуем. Но мужчина-конек вырвался, начал хватать ртом воздух, задыхаться, бить хвостом, поволок за собой, тряхнул.

И уже не он, а Ника трясла меня за плечи. Ее лицо некрасиво скривилось от рыданий.

– Мальчик… Повестка.

– Что?

Я села, еще не совсем соображая, о чем она говорит.

– Пришла повестка.

– Когда?

– У нас будет мальчик, – сказала она и закрыла лицо руками. – Ну за что? Почему со мной всегда так?

Она ткнулась лицом мне в грудь. Я обняла ее, стала гладить по всклокоченным коротким волосам. Телефон валялся на полу, экран еще не погас. Что ж, нам не повезло. Но мы сто раз это обсуждали во всех деталях, до всего договорились. Один шанс из пяти – это много или мало? А Ника так рыдает, будто это гром среди ясного неба.

– Это все из-за меня. Я невезучая. Мне всегда не везет. – Она продолжала всхлипывать.

– Успокойся, родная, пожалуйста.

– Я так и знала, так и знала. Я чувствовала.

Ничего она не чувствовала. Мы обе хотели этого ребенка. Строили планы. Ника придумывала, как декорировать детскую, рисовала эскизы, каждый день меняя воображаемый цвет стен. Придумывала имена – Таисса, Николь, Ребекка, Катя. Но оказалось – мальчик. Я почему-то представила старинный лотерейный барабан, который выплевывает шар с роковой буквой Y, хотя я прекрасно знаю, что выбор делает компьютер, такой же, впрочем, непредсказуемый, как любая лотерея. Система справедлива, шансы в гендерной лотерее у всех равные, дискриминация исключена, а значит, и убиваться бессмысленно. Вынашивание и рождение мальчика – это важная общественная работа, к тому же она хорошо вознаграждается: зарплатой государственной служащей 14-й категории. Слез у меня не было, хотя хорошо бы сейчас вместе с Никой посетовать на судьбу. Я бы хотела уметь плакать, как она, когда вся боль и обида из тебя выливаются ручьями. Не получается. Когда я последний раз плакала? Даже не помню. Ника увидела мои сухие глаза и надулась, закусила губу.

– Наверное, ты меня больше не любишь, – сказала Ника бесцветным голосом – она всегда говорит таким голосом, когда обижается.

– Не говори ерунды, – ответила я тоже привычно. – Это ведь и мой ребенок тоже. Мне тоже больно. Так же больно, как тебе.

– Не тебе его носить и не тебе его рожать. Не тебя накачивали гормонами и не из тебя выцарапывали яйцеклетку. Я так хотела быть матерью, а не гребаной матрешкой!

– Не надо так, мы же с тобой обо всем договорились. И ты сама так решила. Мне и тебя жалко, и себя жалко, и этого бедного мальчика жалко. Но зачем страдать из-за того, что мы не можем изменить?

– Все равно это ужасно нечестно. Все вокруг рожают девочек, даже те, кто не очень-то и хотел.

– Налог есть налог.

– Как я не люблю, когда ты начинаешь вот так вещать! Как будто человеческая боль тоже подчиняется твоим проклятым законам.

Я снова обняла Нику за плечи:

– У нас еще будет девочка, я тебе обещаю. Все будет. У нас много времени впереди.

– А ты захочешь потом девочку? Мне почти тридцать. А теперь еще носить мальчика. Девять месяцев. Псу под хвост.

– Ну хочешь, я его выношу вместо тебя? Я правда могу… Можно попробовать подать заявку на пересмотр.

– Ну да. Еще теперь в декрет уйди. Твоя подружка Лена и так тебя давно обскакала.

Сменила тему. Хороший знак!

– Да брось. Лена славная. Просто у нее – своя работа, а у меня – своя.

– Лена – сука и карьеристка. Они тоже славные бывают.

– Тебе видней.

– Мне видней… Ты все-таки очень наивная.

Главное, Ника постепенно успокаивалась.

– Выношу я этого мальчика, куда я денусь… Матрешка. Почему они это так мерзко называют? Специально? Чтобы людям на нервы действовать?

Я ошиблась: она снова начала заводиться. Но я не позволила:

– Думаю, наоборот. Чтобы люди проще к этому относились. Матрешка – это же смешно. Чувства ни при чем. Просто дело. Поручение. Надо же их где-то брать, этих мальчиков.

– Почему их в искусственной матке не вынашивают?! Раз об этом столько говорят?

– Я не знаю.

Она помолчала.

– Я скоро буду толстая, уродливая… Лео вот уродливым не будет.

– К Лео ревновать – это уж последнее дело.

Раз Ника начала песню про Лео, значит, переключилась со своего мальчика на моего.

– Для тебя все смешно, не важно и не относится к чувствам?

Можно даже не слушать, что она там говорит. Главное, со всем соглашаться и просить прощения.

– Ты права, дорогая. Прости меня, пожалуйста.

Сработало и в этот раз. За завтраком Ника была уже в порядке, хотя и сидела за столом надутая, позволяя за собой ухаживать, как будто она – уже беременная и госслужащая одновременно. Как все, кто вынашивает мальчиков.

– И зарплата. Куча денег! – напомнила я. – Ты уже посчитала сколько?

Ника получает базовый доход, это значит – часто меняет профессии. Какая сейчас требуется на рынке труда, на такую и меняет, от нее это не зависит. Но на двенадцать месяцев – беременность и постродовая реабилитация – у нее будет контракт государственной служащей. Зарплата! Настоящая зарплата. Денег больше, а главное, это другие деньги – государственные, более престижные.

Лицо ее прояснилось.

Она подвинула к себе телефон, стала искать информацию поконкретнее.

Я сварила кофейный цикорий со вкусом корицы, достала свой и Никин протеиновые коктейли, булочки. Отсканировала все своим телефоном. Протянула руку:

– Дай свой телефон.

– Угу. – Ника не слышала, погрузившись в упоительный мир тарифных сеток.

Я вытянула телефон у нее из рук. Открыла приложение. Сканер пискнул: протеиновый коктейль, протеиновая булочка. На экране замигала красная точка. Булочку пришлось убрать. У Ники перебор. После выходных – обычное дело.

Я сунула ей телефон обратно.

– А булочка?

– Сорри.

Ника надулась. Отпила коктейль, поморщилась:

– Клубничный? Я же хотела апельсиновый, я этот клубничный уже видеть не могу! Неужели трудно заменить?!

Ника в своих вкусовых пристрастиях так непостоянна, что никакая нутри-доставка за ней не поспевает.

– Хочешь, возьми мой. Ванильный.

– Не все, как ты, пьют одно и то же с двенадцати лет, – буркнула она.

– Мне нравится ванильный. Зачем менять то, что нравится?

– Дай мне свою булку. Я же все равно сегодня дома.

– И?

– На взвешивание не налечу.

С Никой всегда так: как только начинает нервничать, сразу переедает, перебирает норму и из-за этого нервничает еще больше. В другой день я бы с ней повоевала, но сегодня молча протянула свою булочку.

– Учти только, что сегодня вечером – гости, – напомнила я.

– Только Веры мне сейчас не хватало, – зло сказала Ника с набитым ртом. – Опять начнет учить меня жить.

– Я к тому, что притормози с калориями.

– У Гастро-Марка все легкое. Овощи, пароварка. Во сколько он сегодня? В шесть?

– Может, все-таки начнешь заполнять календарь? Я не понимаю, как ты без него живешь.

– У меня в отличие от тебя не так много дел, я все помню.

– Да? А почему с нас в четверг сняли баллы? Ты театр забыла вписать?

У Ники глаза стали круглые и беспомощные.

– Блин, и правда. Забыла. Прости меня, пожалуйста. Голова дырявая…

– Гастро-Марк в шесть. – Я чмокнула Нику в плечо. – Тогда скажем Вере – в семь? Ты к семи готовить закончишь?

Ника кивнула:

– Господи, я же с этим мальчиком стану как бочка… Никакая пароварка не спасет. – У Ники снова глаза наполнились слезами.

Но мне уже надоело. Я все понимаю: Ника на сильных гормонах, это действует на нервную систему. Выемка яйцеклетки уже прошла, впереди – подсадка, а тут – повестка: вам подсадят мужской эмбрион. Это как врезаться на полном ходу в забор. Ужасно, конечно. Но я же поддержала, успокоила. Ну правда, сколько можно? Хорошо бы бабушка позвонила – она всегда звонит в самое неподходящее время. А вот сейчас было бы в самый раз. Но она еще спит наверняка. Я открыла лэптоп и включила новости.

Ника тут же напряглась:

– Что ты делаешь?

Я? Помогаю Никиному эмоциональному балансу, как нам советовала семейный терапевт. «Не давайте ей уходить в штопор собственных эмоций», «демонстрируйте понимание», «демонстрируйте поддержку». Я демонстрирую? Демонстрирую. Хотя, не скрою, иногда хотелось бы испытывать эти эмоции на самом деле. Но ведь семейная жизнь – это труд, правда?

– Новости смотрю.

Лицо у нашего премьер-министра Татьяны было доброжелательно-спокойным. Мне симпатичны такие лица: в них есть что-то материнское. Премьер к тому же умела улыбаться одними глазами – и сейчас это делала. Камера отъехала. Профессионально-оживленная ведущая обратилась к ее сопернице по дебатам – министру гендерной интеграции:

– Грета, что вы скажете? Это же ваша тема. Вынашивание в искусственной матке кажется мне довольно важным пунктом в вопросе гендерного баланса.

– Я так не думаю.

Камера взяла лицо министра интеграции крупным планом. Лицо красивое – и неуловимо отталкивающее: правильное, как маска, прямые волосы до плеч, тонкие губы.

Ника жевала мою булку. То ли поняла, что наш разговор окончен, то ли успокоилась и тоже уставилась на политиков.

– Нет? – подняла брови ведущая. – Но разве не логично, что, как только все женщины передоверят вынашивание детей аппарату искусственной матки, это станет последним шагом к тому, что…

Грета резко перебила:

– Что женский пол как биологическая данность потеряет всякий смысл?

Премьер-министр слегка ухмыльнулась. Как бы показывая потенциальным избирателям: ну-ну.

– Странно слышать это от министра, задачей которого является гендерная интеграция, – сказала ведущая. – Отчуждая от женщин материнство, мы упраздняем понятие «женщина».

– А что это понятие нам дает? – вмешалась премьер. – Сужает? Да. Ограничивает? Да. Мы – просто люди. Если министр гендерной интеграции с этим не согласна, то мой следующий вопрос: что такое гендерный баланс в ее понимании?

Я усмехнулась: попробуй поспорь с этим.

– Мы все – люди. Но и мужчины пока еще существуют. Нельзя отказывать женщине в праве быть женщиной, признавать и принимать все, что за этим стоит, включая физиологию и психологию, – сказала Грета.

Татьяна покачала головой:

– Я думала, что гендерная интеграция…

Но Грета не дала ей вставить слово:

– Безусловно, наш уровень медицины и здравоохранения позволяет сделать вынашивание в искусственной матке всеобщим. Но хотим ли мы передавать беременность аппарату? Особенно если нет показаний по здоровью женщины? Не говорим ли мы тем самым, что чисто женский опыт материнства не важен и не нужен?

– Быть беременной и быть матерью – это разные… – опять попробовала вклиниться премьер-министр. И опять не смогла.

Грета продолжала наступать:

– Отчуждать от женщин материнство – значит, обеднять их эмоциональный мир. Считать их природу, их пол биологической ошибкой. Забота об эмоциональном мире граждан, если я не ошибаюсь, определена в нашей конституции как приоритетная обязанность государства.

– Вот сволочь! – Ника ткнула в экран огрызком булки.

– Кто из двоих?

– Кто, кто… Грета, конечно! Вот бы и вынашивала тогда сама всех этих сраных мальчиков! – Ника захлопнула крышку лэптопа.

– Ты что? – возмутилась я. – Я хочу досмотреть.

– Вредно смотреть за едой, – огрызнулась Ника. – За едой надо жевать и выделять желудочный сок.

– Я не жую. Я пью. Твое здоровье. – Я подняла стакан с остатками протеинового коктейля.

Ника фыркнула. Но не выдержала и улыбнулась.

Мой телефон звякнул. Ника успела бросить взгляд на экран, и улыбка ее замерзла: Лео.

– Это Лео, – сказала я, чтобы подчеркнуть: ничего особенного.

– Он каждый день тебя достает. У него что, других клиенток нет?

Я посмотрела на Нику. Она была раздражена. Но и права тоже. Лео строчил или звонил каждый день. Маялся. Нервничал. Но почему? Я открыла сообщение. «Привет, зая! У меня сегодня отменилась Тамара, может, придешь? Выбрал классный фильм, посмотрим».

Я начала печатать: «Сегодня не могу, ждем гостей». Нет. Суховато. Сперва Тамара отказалась, теперь я, он точно психанет. Стерла. Написала: «Завтра все по плану. Сегодня хотела бы, но придут гости». Вставила блюющий зеленый смайлик. Ответ звякнул тут же: «Понял. Утащи мне что-нибудь вкусненькое со стола. Не забудь». Я ответила стикером: жирное брюхо. Лео был сладкоежкой и всех своих женщин разводил на «вкусненькое». Мы его разбаловали, конечно. Но любя! Я отправила Лео еще один видеотик с куском торта и сердечком. Ника сделала кислую мину:

– Тебе с ним явно веселее.

Я отложила телефон:

– Все, пора бежать.

Поцеловала ее в щеку и пошла в прихожую. Ника увязалась следом. Я села на обувную полку, стала натягивать сапоги. Ника прислонилась к стене, скрестила руки, смотрела, как я обуваюсь. Я подняла голову:

– А у тебя учеба во сколько?

– У меня сегодня онлайн-классы.

Я кивнула:

– Интересные?

Ника закатила глаза:

– Кройка. Жуткое занудство. Отложите три миллиметра сюда. Прочертите прямую линию. Вытачка сюда…

– Вот дерьмо! – Я подняла левый сапог: подошва отвалилась и была похожа на челюсть. Просит каши, как говорилось в старину.

Ника взяла сапог, брови сдвинулись. Она не расстроилась, а сразу стала искать выход. Ника любит работать руками, этого у нее не отнять. Обидно, что ее отфутболивают туда-сюда, с одной работы на другую. Она давно получила «полное социальное восстановление». Казалось бы, проехали, страница перевернута. Но нет. Для всех работодателей Ника, похоже, навсегда останется человеком «с судимостью». Я смотрела на нее. На идиотский сапог в ее руках. И понимала, что никогда не смогу от нее уйти. Можно выбросить треснувшую тарелку. Или разорванный сапог. А с людьми так нельзя. Нельзя – и точка.

– Заклеить, я думаю, можно, – сказала она.

– Только на работу мне надо прямо сейчас.

Я встала, подняла крышку обувного ящика, стала перебирать коробки с обувью. Увы, у нас с Никой разный размер.

– Я попробую починить, – сказала Ника сапогам. – Если клей не возьмет, прошью. Или схожу в мастерскую, пусть чинят. Сапоги еще вполне ничего. – Она придирчиво их оглядела, потерла рукавом голенище. И неожиданно добавила: – Задолбало только все это ужасно.

Я вытащила туфли.

– Ну тогда не неси. – Втиснула ноги в туфли, потопала. Слегка тесные и сухие после зимовки.

– А тебя не задолбало?

Еще один бессмысленный диалог, который повторяется регулярно: Ника ноет, что невозможно, когда у тебя всего одни повседневные туфли – коричневые. А я в ответ начинаю нудеть: а сколько тебе надо пар туфель – пять? У тебя ж не десять ног. У всех по одной повседневной удобной паре и по одной нарядной – правила для всех одинаковые. А она: я – не все. А я: ты сама выбрала коричневые. Или: а что, лучше как раньше, когда вся планета завалена горами выброшенного барахла? На что Ника обычно поджимает губы: «Я не про планету говорю, а про наш собственный шкаф». Или демонстративно хлопает дверью.

Повторять все это мне сейчас не хотелось. И я просто ответила:

– Нет, меня не задолбало.

Ника осеклась. Вздохнула. Сказала уже миролюбиво:

– Слушай, не простыла бы. В туфлях. Там дубак.

– Апрель! – возразила я.

– Первое апреля, – уточнила Ника.

Обычно уточнять приходится мне. Я улыбнулась:

– Ладно. Тогда велик отменяется. Поеду на трамвае. Чтобы не простыть.

Ника постучала сапогом о сапог. Лицо деловое, почти счастливое. Наконец она может что-то проконтролировать, сделать, завершить. Пусть это всего лишь и подошва.

– Опаздываю – жутко! – Я схватила сумку, намотала шарф.

Ника рассеянно ответила на мой поцелуй: сапоги она прижимала к груди, а мыслями была уже в процессе починки.

8.50

Я спустилась по лестнице с нашего четвертого этажа. Все-таки хорошо, что лифты давно отменили (кроме тех, что в министерских высотках). Как говорит моя бабушка, с тех пор задницы стали меньше – ей, конечно, видней. Я не застала мир с лифтами и эскалаторами повсюду.

Мы с Никой надеялись, что, когда родим ребенка, сможем подать заявку на переезд в таунхаус. У семей с детьми – приоритет на получение личного маленького садика. Это, конечно, мечта. Но нам выпал мальчик. Значит, пока не судьба, продолжим бегать вверх-вниз по лестнице.

Туфли уже слегка размягчились по ноге, а я шла и все оттачивала реплики, которые могла бы бросить Нике.

Ну и что, что одни туфли. Ну и что, что коричневые. Главное, они были целые и не жали. Порвутся – отремонтирую, а если нельзя уже будет отремонтировать, сдам в утиль и куплю новые. Что тут плохого? Когда случилась катастрофа, вернее, когда ее удалось обуздать и надо было решать, как жить дальше, раз уж старый мир рухнул, была принята Декларация достаточного комфорта. Уровень жизни 2024 года взяли за основу с некоторыми, конечно, поправками. Смысл ее прост: хватит! Хватит давиться едой, вещами, мусором. Достаточно – это значит, что человеку уже хорошо, но еще не вредит экологии. Декларация достаточного комфорта была чуть ли не первым документом нового правительства. У нее сначала было много противниц, но и они заткнулись, когда исчезли последние мусорные свалки. Концепция себя оправдала в действии. Декларацию теперь проходят в школе, и оспаривать ее сейчас может только человек, склонный к истерикам и преувеличениям. Такой, как Ника.

Одна пара повседневных туфель – это и есть достаточный комфорт. А мобильный телефон – необходимость.

Мимо проехал трамвай, я не успела заметить номер. Трамваи необходимы тоже. А вот автомобили – нет, даже электрические, потому что электромагнитное загрязнение ничуть не лучше выхлопных газов.

У меня есть много чего сказать Нике. Но когда у нее на лице появляется эта кислая мина, я сжимаюсь. Мне сбежать хочется, а не говорить.

На ходу я вынула телефон, чтобы проверить время: кажется, всерьез опаздываю. Резкий хлопок в ладоши прямо у лица чуть не заставил меня подпрыгнуть. Незнакомая женщина засмеялась:

– Не глядите в телефон на ходу.

Я ответила улыбкой, бросила телефон в сумку.

Мимо шелестели велосипеды. В это время все едут на работу. Или идут. В черно-бело-серо-бежевой толпе иногда весело мелькали неоново-желтые мешковатые комбинезоны мужчин. Их зеркальные стекла-маски и черные шланги блестели на солнце. Встречные прохожие то и дело невольно смотрели на мои ноги. На туфли. И каждая наверняка думала: эх, дура я, надо было и мне туфли надеть. Не так уж холодно. Ногам было легко. И прохладно. Как же приятно после зимы с ее ботинками и сапогами вот так шагать! Чувствовать неровности тротуара. Холодок воздуха. Слепящее солнце. На голых деревьях уже набухли почки. Скоро все подернется зеленым пухом. А потом уже и не разглядеть будет домов за листвой. Москва прекрасна весной. Я пристроилась в хвост очереди на трамвайной остановке. Экран-стена замерцал голубым, надпись сообщила: «Ожидание – шесть минут» – и осыпалась. Брызнули розовые сердечки. Такой пронзительный цвет, что все в очереди повернули голову.

Мужчина Апреля, пообещал экран.

Лицо.

– Ну и тип, – заметила женщина впереди меня. Лица не видно, только затылок с седоватым каре, но голос противный, резкий.

– Странный, – с готовностью отозвалась другая, сзади.

Согласна. Как будто я уже где-то видела это длинное тонкое лицо, острые скулы, впалые щеки, подбородок с ямочкой. Не похож на привычных жизнерадостных весенних календарных мужчин. Смотрит исподлобья, чуть хмуро из-под упавших на лоб длинных темных кудрей. Одет не в привычную черную учительскую униформу, а в белую рубашку, расстегнутую на груди. Портрет черно-белый, в ретростиле, непонятно, какого цвета у него глаза, видно только, что светлые. Наверное, серые или голубые. Теперь мы целый месяц повсюду будем видеть это лицо, оно станет частью пейзажа, мы постепенно перестанем его замечать. А пока у него есть имя, профессия, возраст. «Том, учитель, 19 лет», – сообщает постер.

– Опять учитель. Уже третий раз за год.

Календари – это всеобщее ежемесячное развлечение. У каждой есть мнение, как надо, как не надо. Кого отбирать. Кого – нет. Все замечено, принято к сведению. Сколько было блондинов, сколько брюнетов – все посчитано.

– Мне Январь понравился. Кузнец. Фартук, мышцы, огонь. Вот это я понимаю. А тут – щуплый… Мальчишка. Скоро что, совсем детей ставить начнут?… Я голосовала за другого, вот тот был настоящий викинг – блондин с вот такой бородой… – не унималась женщина, которая начала дискуссию – та самая, с противным голосом. Все горячо включились в разговор и реплики посыпались одна за другой.

– Зачем только сообщать имя и все остальное?

– А что?

– Мне нравилось, когда это была такая безымянная мечта. Тайна.

– Разве не приятно знать, что это – конкретный человек?

– Зачем? – снова вступила первая женщина. И раздраженно добавила: – Это все бред Греты. Точно. Это от нее пошло. Мужчины, их неповторимая индивидуальность, их права, бла-бла-бла. Скоро в календарь начнут и страшных совать, и жирных, и коротышек. – Она оглянулась за поддержкой.

Но реплика повисла. Такие темы могут привести к спору, спор – к конфликту, а конфликт вреден для общества. Все сделали вид, что не слышали. А та, что ляпнула, сделала вид, что ничего не говорила.

– О, вы в туфлях, – произнес кто-то позади меня. – А я дура. Надо было и мне туфли надеть. Ужас как ботинки надоели.

Лицо Апреля осыпалось пикселями. Голубая надпись сообщила: ожидание – две минуты.

– У нас в России длинная зима, – приветливо улыбнулась я.

Один из тех бесценных фактов, с помощью которых незнакомые люди поддерживают разговоры, демонстрирующие себе и окружающим: вот ты, а вот я, я тебя вижу, а ты видишь меня, и все мы славные люди, всегда готовые прийти друг другу на помощь. Если что. Хотя все знают, что никакого «если что» не случится. Москва – безопасный город, а в России, согласно статистике, 93,8 процента смертей – смерти от старости. Если, конечно, не учитывать мужчин.

Хоть взять вот эту очередь. Доброжелательные лица, спокойные взгляды. В осанке и жестах – довольство собой, своей жизнью. Мне захотелось рассказать этим чужим приветливым и милым женщинам, что нам сегодня выпал мальчик и, может быть, он, этот мальчик, окажется на календаре в каком-нибудь далеком будущем апреле. Никто из них не начал бы ахать или сочувствовать. Наоборот, меня бы по-сестрински поздравили, подбодрили. Многие даже радуются такой возможности: целый год получать зарплату госслужащей и при этом отдыхать от работы.

Опять брызнули розовые сердечки – Мужчина Апреля. Но теперь женщины на остановке готовы были делиться мнениями. И дискуссия вспыхнула по новой.

– Ну не знаю… Жидковат как-то.

– Вы думаете? Вроде просто худенький…

– Мужчина должен выглядеть как мужчина. Рослый. Чтобы мышцы были. Рельеф. А еще мне татуировки нравятся, очень они мужественно выглядят.

– У нас в отделе все дружно голосовали за другого. Как этот задохлик вообще прошел?

– Да ну, вы зря, этот тоже симпатичный. В своем роде.

– Да, вы правы, – поспешила согласиться любительница татуированных силачей, ибо в нашем обществе все открыты чужим точкам зрения и все уважают мнение, с которым не согласны. – Глаза красивые.

– По-моему, ракурс неудачный.

Уважают, конечно, уважают. Но покритиковать ведь тоже хочется.

– Согласна. Что за ракурс? Покажите уж задницу! Это же календарь!

– Они ему рубашку расстегнули. Почти видно живот.

Все философски умолкли, посмотрели на портрет под этим углом. Что в мужчине важнее: торс или задница? Вечный бытийный спор. Но экран опять моргнул. Апрель осыпался. Ожидание – две минуты. Снова Апрель. И дебаты возобновились:

– Будто из клиники выписали.

– Сейчас такое модно.

– У него и задница небось плоская. Схватить не за что.

– Зато он учитель, умный, наверное, наверное, с ним интересно разговаривать.

– Господи, о чем с мужиками вообще разговаривать?

Спор опять как-то неприятно закипел. Очередь это почувствовала. Я прямо слышала, как женщины дружно принялись соображать, как бы восстановить атмосферу благодушия, безопасности, поддержки.

– Верно, рот у мужчины должен быть занят! – задорно выпалила одна из них.

Не бог весть какой юмор, но все благодарно засмеялись.

Подошел трамвай. Вышла кондуктор в форменном жилете. Откинула ступеньку, выдвинула рамку сканера. Индекс массы тела. Женщины подходили по очереди, становились. Рамка издавала писк. Очередь двигалась. Встала и я.

– О, вы сегодня в туфлях, – улыбнулась кондуктор.

Веснушки, рыжая коса. Приятное лицо. Я улыбнулась в ответ. Сканер пискнул. Кондуктор скосила глаза на цифры у себя в планшете:

– Ой-ой. Небольшой переборчик.

Ее пальцы быстро забегали по буквам и цифрам.

– Этого не может быть! – запротестовала я.

Кондуктор показала экран. Перебор, да. Но я все равно сказала:

– Это какая-то ошибка.

– Да-да, – закивали, засмеялись в очереди. – Ага. Я ничего не сделала. Оно само.

Меня это здорово задело. Нечестно!

– Но я же проверила перед выходом! Я никогда не забываю такое! Я всегда знаю, сколько я съела и выпила.

Все опять засмеялись, кто-то меня подбодрил: мол, со всеми бывает, после выходных-то!

Кондуктор задорно ткнула: отправить. Мой телефон звякнул: пришла электронная квитанция. Шестьсот баллов.

– Будьте добры погасить штраф в течение семи дней, – с улыбкой напомнила кондуктор.

Я прошла в салон. На ступеньку встала следующая.

– Какая у вас красивая сумка, – сказала ей кондуктор.

У нее для каждой было что сказать хорошего.

Но шестьсот баллов! Этого не может быть. Это просто невозможно. Меня трясло от негодования. Я плюхнулась на сиденье. В окне мерцал экран. Апрель посмотрел на меня исподлобья.

Мальчик… Ну да, мальчик… И у нас будет мальчик… Может быть, будет похож на этого, когда вырастет. Но мы этого не узнаем никогда. Апрель осыпался. Вспыхнуло: «Выборы в парламент». Сначала добродушное лицо премьер-министра Татьяны. Потом строгое лицо Греты, как всегда, без тени улыбки. «Она очень плохо выглядит», – подумала я. Дверь с шипением закрылась.

– Много? – посочувствовала женщина на соседнем сиденье.

Я удивленно повернулась, не сразу сообразив, о чем она.

– Штрафанули на сколько? – уточнила женщина.

– Шестьсот.

– Ну ничего. Пара хороших пробежек, и все.

– Дело не в этом!

– А в чем? – удивилась она.

– Я – не виновата.

Женщина ободряюще улыбнулась, вздохнула и уставилась в свой телефон.

Мимо летел бульвар.

Дело ведь не в штрафе! И попутчица права: шестьсот баллов – это немного. Просто несправедливо. Я стала смотреть в окно: мимо неслись женщины на велосипедах. То ли от солнца, то ли от того, что в воздухе пахло весной, все казались веселыми и нарядными. Многие без шапок, с развевающимися волосами. Блестели стекла их солнечных очков.

Задумчивое лицо Апреля покрывало весь торец старинного четырехэтажного дома. Том, учитель, 19 лет. Я опять на него засмотрелась, чуть шею не свернула.

Трамвай остановился. Женщины начали выходить. Я вскочила, бросилась следом.

– Вам же на Арбат! – спохватилась кондукторша.

Я пожала плечами. Поспешила к дверям.

– А вот это правильно! – весело крикнула мне в спину кондукторша: – Пешком!.. Я спишу за одну остановку!

Я помахала ей с тротуара. Трамвай с еле слышным шипением проехал мимо, от окон стреляли солнечные блики. Не видно, помахала ли кондуктор мне в ответ. Конечно же, помахала.

Отсюда уже была видна моя Сестра – одна из семи башен-близнецов. Издали она казалась зеленым холмом, над которым развевается круглый трехцветный государственный флаг – белый круг, синий круг, а на месте красного круга – красное сердце. После Большого Поворота все флаги стали круглыми, а не прямоугольными, как это было тысячелетиями в старом угловатом мире. Мире мужчин, прямых линий, вертикалей. Моя бабушка бесится, что флаги теперь похожи на мишени – стреляй прямо в сердце! Но бабушку бесит примерно все. А по-моему, это здорово, что в центре флага – алое сердце. Человечно. И немного смешно. Самоирония еще никому не вредила. Особенно государству.

Уже на подходе к нашей высотке на Арбате я почувствовала дыхание леса. В свое время каждую из семи высоток обнесли дополнительным ступенчатым фасадом, а на ступенях разбили хвойные и смешанные лесопарки. Это очень красиво. Семь курчавых зеленых башен придают московской панораме живописность. Каждая со временем превратилась в законченную экосистему: сперва появились птицы, потом мелкие животные. Это здорово. Я предложила Лене повесить у окон кормушки. Всем в их отделе это страшно понравилось. Зимой особенно хорошо видно, кто живет в ветвях нашего здания Биологической Безопасности. Я подключила Лену к определителю птиц, и скоро у них составилась полная статистика посещений. Три вида синиц. Сороки. Белки. И пять видов дятлов! Раз есть дятлы, то наш лесопарк уже можно назвать старым, рассказала я им. Они были очень рады. Даже горды.

Они – это отдел самоубийств.

9.30

Я вошла в просторный офис самоубийц (так их все называли для кратности и ясности) как раз в тот момент, когда Лена отправляла в утиль-пакет Март и вешала на его место Апрель. Она отошла на шаг. Смерила Мужчину Апреля взглядом – с ног до головы и с головы до ног. И объявила:

– Стручок.

– Лен, тебя только качки устраивают. – Я невольно улыбнулась, разматывая сразу ставший жарким шарф. – Привет.

– Привет, – удивилась она. – А… ты сегодня рано.

Что бы там ни думала Ника, с Леной мы подруги, несмотря на ее куда более завидную карьеру. Мы вместе учились в полицейской академии, вместе ее окончили. Лену определили в отдел самоубийств, а меня – в отдел преступлений против личностей, не являющихся людьми (бывший отдел защиты животных). Работаем мы с Леной недалеко друг от друга и почти каждый день встречаемся за ланчем в столовке. Но сегодня я не могла ждать ланча. Мне надо было выговориться.

– Наташа тоже сегодня рано, – на всякий случай предупредила Лена.

Ее босс Наташа тут же высунулась из-за экрана, посмотрела на календарь.

– Зачетный, – сообщила она про Апреля.

Лена воздела указательный палец перед моим носом и объявила:

– Один-один.

– Дружеская ничья. Вот что значит – сбалансированный коллектив, – подтвердила Наташа. – Ариадна, можем чем-то помочь?

Появление в чужом отделе явно не осталось незамеченным.

– Нет-нет, просто заглянула поздороваться.

Лена кивнула Наташе:

– Попрощаюсь в коридоре.

А в коридоре сразу спросила:

– Ты в порядке?

– В порядке. В трамвае на жировес налетела. Вышла пораньше, хотелось успокоиться.

Лена обрадовалась:

– Давно пора. Сколько веревочке ни виться…

Я показала ей средний палец.

– Не будем о грустном, – оживилась Лена.

Жировес ей неинтересен. Лена три дня в неделю играет в футбол. Сканер, всеми запанибрата называемый жировес, – ее лучший друг. Ее худший друг – эротикон, приложение для знакомств с мужчинами.

– И что? Большой штраф?

Мы обе оглянулись. Наташа стояла в дверях. Оказалось, жировес интересен ей. Почему – непонятно. От давнего кенийского прапрадеда, московского студента-медика, Наташе достались темная кожа, курчавые волосы и сухощавая фигура бегуньи на длинные дистанции. Бывают же люди, которые тренируются просто для удовольствия!

Я отмахнулась:

– Пустяки.

Мол, разберемся. Наташа кивнула. И исчезла за дверью.

– Бдит, – прокомментировала Лена.

– Ну и обстановочка у вас.

– Нормальная. Доверяй, но проверяй. А что грустного-то?

– Ничего. Просто заскочила привет сказать.

Но я не ушла. А Лена все смотрела, смотрела, смотрела. Взгляд следователя, хорошего следователя. Я сдалась:

– Нам с Никой выпал мальчик, – сказала я тихо.

Мне хотелось, чтобы она подмигнула и отпустила очередную шуточку про то, на что годятся мальчики. Но Лена не улыбнулась:

– Так. Пошли на кухню. Шеф твой там тебя не хватится? Ты бы сказала ей, что ты спустилась к нам.

Я отмахнулась:

– Оксана нормальная. Не свирепствует.

На кухне Лена молча сварила нам по большой чашке цикория, повернулась ко мне:

– И что ты чувствуешь?

Я пожала плечами:

– Ника расстроилась.

Лена помолчала:

– Еще не факт, что он родится. Может, будет выкидыш… Сама знаешь. Приглядывай за Никой. Чтобы она не сглупила.

Я кивнула. Лена с Никой знакома. Она ее, как бы сказать, не одобряет. Ника может наделать глупостей – и делала их в прошлом, о чем Лена прекрасно знает. К тому же у нас очень хорошие следователи по преступлениям против неродившихся мальчиков. Почти всех, кто пытается мухлевать, выводят на чистую воду. Лена сунула чашку под кран, сказала струе:

– Всем кажется, что это дело легко замаскировать под несчастный случай. Но это только кажется.

Я кивнула:

– Я буду с ней повнимательней. – И чтобы закрыть тему: – Мне на жировесе в трамвае влепили штраф на шестьсот баллов. Представляешь?

Лена с ее чутьем поняла, хмыкнула только:

– Суки.

У меня вдруг защипало в глазах.

– Это лотерея, – сказала Лена.

Но мы обе знали, что она не про жировес и баллы.

Я повторила:

– Лотерея.

12.30

Я закончила короткий отчет по прошлой неделе, посмотрела на часы. Отлично. Успела отправить раньше времени. Неделя выдалась спокойной. Перенесли два муравейника, и больше ничего. В этом году лесные муравьи под ударами первого весеннего тепла проснулись рано и тут же отправились в поход со всем имуществом и яйцами: искать новое место для муравейника. Поступили сигналы с проспекта Софьи Ковалевской и улицы Галины Улановой. Одна муравьиная колония начала отстраиваться возле детской песочницы, а на Улановой – под деревом в частном саду. На Улановой разобрались быстро: жильцам понравились новые соседи, они были даже рады получить в свой сад муравьев. С песочницей дело затянулось. Я придумала поговорить с детскими садами в округе: может, кому-то был бы интересен такой проект – наблюдать с малышами за жизнью колонии? Научить детей основам невмешательства в жизнь животных. Садики были «за». Но потом, когда мы замеряли ареал активности колонии, то поняли, что, увы, не выйдет. Колонию пришлось перенести в лес.

– Оксана, отчет по муравейникам у тебя, – сказала поверх экрана.

Кудрявая рыжая макушка за компьютером кивнула. Я схватила свой телефон и пошла в столовую.

Ланч еще толком не начался. Было пусто. Я протянула телефон к сканеру. Тот пискнул. Зажужжал замок, щелкнула дверца холодильника – открыла, взяла поднос с обедом, выбрала большое кресло-яйцо в углу. Поставила поднос на столик рядом. Поесть успею. Открыла в телефоне квитанцию. В самом низу стояло: «По всем вопросам обращайтесь по номеру…» А как же. Не сомневайтесь. Я нажала номер. Соединение. Со мной заговорил механический голос: «Если вы…» Прослушала все опции. «Нажмите решетку и дождитесь ответа оператора». Не сомневайтесь, буду ждать, пока не дождусь. «В настоящий момент все операторы заняты, пожалуйста, оставайтесь на линии». Я поставила телефон на громкую связь. Положила на стол. Встряхнула бутылочку с протеиновым коктейлем. Только успела поднести ко рту, как телефон заговорил:

– Здравствуйте, Ариадна. Чем я могу вам помочь?

Я быстро отставила бутылочку. Представляться мне не требовалось. Перед оператором уже было мое полное метаболическое досье, привязанное к телефонному номеру.

– Сегодня мне выписали штраф.

– Все верно. Вижу. Шестьсот баллов.

– Не уверена, что все верно.

– Так, сейчас посмотрим.

– Я всегда четко знаю, что и сколько я съела.

– Может быть, вы забыли отсканировать что-то?

– Нет. Я никогда ничего не забываю.

Оператор мягко заметила:

– Бывают разные ситуации. Даже с очень пунктуальными людьми.

Может ли она знать, что нам пришла повестка на мальчика?

– Какие такие, например? – спросила я. Вышло грубо.

Она успокаивающе засмеялась:

– Например, гандбол. Финальный матч между нашими и норвежками. Или хоккей: когда наши играют с канадками. На следующий день – ураган штрафов. Люди волнуются. И немного забывают, что они там по ходу дела съели и выпили.

Я опомнилась. Попробовала улыбнуться:

– Извините. Нет. Это исключено. Правда.

Я услышала, как она клацает клавишами:

– Та-а-а-ак. Давайте проверим… Хм. Я не вижу ошибки в системе…

– Я настаиваю, – перебила я. Чтобы она поняла: я не сдамся.

В дверях столовой показалась Лена в расстегнутом пальто. Я махнула ей рукой: мол, тихо, разговариваю. Лена отсканировала свою пищевую карту, получила обед. Подошла, пристроила поднос рядом с моим. Подвинула кресло, сбросила пальто на спинку.

Я предложила в телефон:

– Могу после работы заехать в клинику и пройти скан на содержание жира.

Лена закатила глаза. Преувеличенно-драматично шепнула: «Божтымой! Это же какие-то шестьсот баллов! Не смеши людей». Я ответила суровой гримасой: дело в принципе! Лена покачала головой, сунула в рот ложку с йогуртом. И тут же скосила глаза в свой телефон. Палец ее мелькал слева направо. Значит, Лена была, где обычно: в эротиконе. Но сейчас мне было не до нее.

– Если надо, я сдам анализ крови, – предложила я оператору.

Лена подняла на меня глаза с удивлением.

– Тебе не лень? – спросила.

Оператор наконец ответила:

– Вижу, что на вашем счету висят два ужина в ресторане «Золотой лотос», которые и дали…

– Значит, это ошибка ресторана! – крикнула я.

Лена замерла с ложкой во рту.

– Понимаю, что вы расстроены, – посочувствовала оператор.

Я смутилась:

– Пожалуйста, извините. Я знаю, что это не ваша ошибка. Позвоню в ресторан и выясню, в чем дело. Ведь я там вообще никогда не ужинала!

– Все в порядке, – ответила оператор. – Я понимаю, вас взволновала возможная несправедливость. Я уже вхожу в их регистр.

Застрекотали клавиши.

Лена поймала мой взгляд. Я наклонилась над подносом, стала открывать овощное пюре.

– Уф, – выдохнула оператор, – похоже, я должна попросить у вас прощения. Эти ужины привязаны через сканер к другому персональному номеру. Я сообщу в «Золотой лотос», что их система дала сбой. Им стоит проконсультироваться с айти-специалистами. Вы были правы. Штраф действительно наложен ошибочно. Я аннулирую его. Пожалуйста, примите искренние извинения. Мне так жаль, эта ошибка в системе, конечно же, вызвала у вас стресс.

Я со своей стороны произнесла все положенные извинения. Мы обе повторили, что понимаем чувства друг друга, нам обеим так жаль, но теперь мы так рады. И, потанцевав немного вокруг главного табу нашего общества – агрессии, наконец разъединились.

– Ну ты даешь! – сказала Лена. – Из-за каких-то баллов.

– Это было несправедливо, – повторила я.

Лена пожала плечами. Мне хотелось поскорее это все стряхнуть. Я наклонилась через стол с почти искренним интересом:

– Ну, кто у тебя там?

Лена охотно развернула ко мне телефонный экран: брюнет с широким подбородком.

– Хотя мне, вообще-то, нравятся блондины… – начала Лена.

Но брюнет уже отправил ее налево, в отказы: нет.

– Говнюк, – беззлобно отреагировала Лена. – Все равно мне больше нравятся блондины.

Мы ели и болтали. Как обычно. И, как обычно, у Лены все тренькал и тренькал в телефоне эротикон. Столовая начала заполняться. Нарастал рокот разговоров и стук посуды. Оксана помахала рукой из очереди. Я помахала в ответ.

Взгляд мой упал на пальто Лены, перекинутое через спинку кресла.

– Была на вызове?

Лена будто не услышала. Беззаботно сообщила экрану:

– Сегодня не мой день. Меня никто не хочет трахать.

Не понять, на самом ли деле ее это расстроило.

– У тебя в профиле написано, что тебя не интересует постоянная связь.

– И что?

– Мужчин это отпугивает.

– Почему? Наоборот же: свобода. Встретились, расстались, никто никому ничего не должен.

– Никто не хочет выбрасывать время на случайные связи. Годы-то идут.

Лена ждала продолжения.

– Всем нужны баллы, – просто сказала я. – А мужчина в тридцать пять… Да и то если доживет.

Постоянная связь означает, что мужчина получает статус конкубина и его женщина отчисляет часть своих пенсионных баллов ему на счет. Социальная справедливость в действии. Социально сильные должны помогать социально слабым.

– Тем более, – не сдавалась Лена. – Если он в любой день рискует заразиться и умереть, может, секс со мной – его последний секс в жизни?

– Невозможно думать об этом каждый день.

– А о пенсионных баллах можно?

Я кивнула. Лена кисловато улыбнулась:

– А как же страсть? А романтика?

– Задай этот вопрос пенсионному фонду.

– Очень смешно.

Подошла с подносом ее коллега Адель, подсела:

– Что смешно? Я тоже хочу посмеяться.

– Я все это припомню, когда буду голосовать, – шутливо буркнула Лена. И повернулась к Адели: – Почему все мужики – сволочи?

Адель – семейный идеал. Со своей партнершей они вместе со школы. Двое детей, которым родители подыскали экзотические имена. Уютный дом, секции, кружки, совместные хобби. Море общественной работы. И никаких сексуальных связей вне семьи. Конечно же. Иначе Лене не нравилось бы ее донимать.

Адель спокойно ответила:

– В узком сегменте рынка предложение всегда будет ограниченным. Мужчин мало.

– А красивых мужчин – еще меньше, – со вздохом согласилась Лена. – Делать-то что?

– Попробуй некрасивых, – предложила я.

Лена изобразила, что ее тошнит.

– Начни встречаться с женщинами, – предложила Адель. – Их много.

– Начни встречаться с орангутангами, – съязвила гетеросексуальная Лена. – Их тоже много.

– Как выходные, Адель? – поспешила я сменить тему, пока разговор не пропитался ядом.

– Мы с Невой и Тайгой запускали змея. Потом повели их на танцы.

Лена хмыкнула, но благоразумно заткнула себе рот ложкой йогурта.

Подошла Оксана:

– Ариадна, ты что, не видишь, я тебе машу? Зову тебя, зову…

Я поднялась:

– Ох, извини. Я видела. Думала, ты просто к нам подсесть хочешь.

Оксана нахмурилась:

– Прости, что прервала ланч. Надеюсь, ты хоть что-то съесть успела.

Адель и Лена подняли головы:

– Что такое?

– У нас новое дело, – только и сказала Оксана. – Идем.

Когда Оксана завела меня в отдельный кабинет и даже закрыла дверь, пусть прозрачную, я поняла: что-то случилось.

– Учти, – начала Оксана. – Пока никому ни слова. Никому.

Случилось не просто что-то, а нечто экстраординарное.

– Оксан, ты меня пугаешь, – призналась я.

Та мрачно кивнула:

– Пропал кролик.

13.10

Я вынула телефон. Посмотрела на дом, сверила адрес. Кисловский переулок. Все верно. Сюда. Из-под моих ног уходила дорожка к входной двери. Таунхаус, построенный на месте снесенного ветхого дома, ничем, кроме цвета стен, не отличался от соседних. Такой же большой ухоженный сад. Такая же тишина благополучия. Один из наиболее престижных микрорайонов Москвы. Еще бы – самый центр, но отдельные дома с просторными садами.

В этом доме жила семья министра гендерной интеграции. Той самой женщины с тонкими губами, которую я привыкла видеть только в новостях. Греты. И теперь у нее пропал кролик.

Я увижу ее саму. Ее семью. Увижу ее дом. Суну нос, чего уж там, назовем все своими именами. Меня щекотало любопытство.

Я прошла по дорожке, стараясь делать вид, что не глазею по сторонам. Позвонила в дверь. Тишина. Позвонила еще раз. Ничего. Я немного растерялась. Отступила на шаг. Неужели дома никого? Заглянула в окно. И тут дверь открылась. На пороге стояла невысокая женщина с восточными чертами лица. Айна, вспомнила я имя и фотографию в учетной карточке кролика. Узкие глаза смерили меня. Вышло и правда неловко: будто я в окна подглядывала.

– Я звонила, но…

– Что вам надо? – Голос громкий и грубый.

– Здравствуйте, Айна. Я из полиции. Отдел преступлений против личностей, не являющихся людьми. Меня зовут Ариадна. Ваш кролик…

Вид у нее был до того мрачный, что я постаралась успокоить:

– Не тревожьтесь. Далеко он не удрал. Я слежу за GPS-показаниями с его чипа, он где-то в радиусе дома.

Она фыркнула мне в лицо:

– Ну не стойте, проходите, – приоткрыла шире дверь.

– Я хотела бы начать с осмотра места происшествия.

Согласно правилам, кролики должны содержаться в саду, огороженном сеткой, ширина ячеек которой пропускает птиц. Держать их в доме запрещено.

– Туда. За домом, – махнула рукой Айна. Не улыбнулась, не предложила воды. Но и не пошла за мной. Просто убедилась, что я повернула за угол, а сама скрылась в доме. Ну-ну.

Я обошла вольер по периметру. Сетка соответствовала всем требованиям. Но в этом я и не сомневалась: политики не из тех, кто нарушает правила, ты же на виду у всех. Угол сетки завернулся. Я сделала несколько фотографий. Ясно, что дыру проделал не кролик: она была достаточно большой, чтобы пролез… я пролезла сама туда и обратно и убедилась: чтобы пролез человек. И пошла к деревянному кроличьему домику, по пути внимательно осматривая траву. Она была сочная, светло-зеленая. Самый распространенный сорт «Анна Аткинс», устойчивый к холодам, но не враждебный местной флоре. Рекомендуют всем, кто держит кроликов. Грета и здесь четко следовала инструкциям. Я поворошила траву. Кое-где она была примята, но не настолько, чтобы следы человека отпечатались четко. Их мог оставить любой из жильцов. Вынула телефон и еще раз проверила файл с их именами и фотографиями: Грета, 38 лет, Айна, 36 лет, Туяра, 15 лет, Том, учитель, 19 лет, – он один был без фотографии, так как не был членом семьи. Деревянный кроличий домик задвинут в укромный угол под кустом. Я опять сверилась с файлом, все чисто: падуболистная магония – не имеет противопоказаний.

Я оглядела сад: старые яблони, корявые и низкие. За хвойной вечнозеленой оградой просматривались соседские дома. Может, кто-то что-нибудь видел. Но не удивлюсь, если нет. Когда ваша соседка – популярный политик, вы из кожи вон лезете, чтобы не смотреть в ее сторону, тем самым демонстрируя, что вы человек воспитанный и деликатный. Но я, конечно, на всякий случай допрошу и соседей.

С телефоном в руке я наклонилась к входу в кроличий домик. В ноздри ударил уютный запах соломы. Я поворошила: увидела бурые зернышки кроличьих фекалий. Положила несколько в пакет, запечатала – экскременты о многом могут рассказать. Домик был как домик. Дерево еще не посерело от воздуха, было желтым и свежим. Домик ровно такой, как требуется. Купленный – сфотографировала клеймо с серийным номером – у сертифицированного производителя. Угол, где дальняя стена сходилась с крышей, привлек мое внимание. Черный разъем для электронного устройства был пуст. Я услышала шорох за спиной. Быстро разогнулась. Стукнулась о край крыши. Обернулась, потирая затылок.

– Осторожнее. – Передо мной стояла Айна.

– Когда вы заметили, что кролик пропал? – спросила я.

Ее черные глаза казались прорезями в маске.

– Туяра говорит, что сразу же вам позвонила.

Я кивнула.

– Мы его не обижали, – презрительно сказала Айна. Сцепила руки на груди.

– Нисколько не сомневаюсь, – улыбнулась я.

– Все сразу думают: раз сбежал, значит, допекли.

Сбежал? Только если у него были кусачки. Да и дыру вырезал крупноватую. Польстил себе размером, прямо скажем. Но этого я Айне не сказала. Показала на кроличий домик:

– Вы поставили там видеокамеру.

– Ну да. Вроде того. Наблюдать повадки. Туяру спросите. Она этим занималась.

Ее глаза остановились на прозрачном пакетике в моей руке.

– Экскременты, – пояснила я. – Для анализа.

Она вдруг вскинулась:

– Вы что?! Думаете, мы его отравили?!

Я опешила. А лицо Айны было перекошено от бешенства.

– Совсем уже? Вы соображаете… – прошипела она.

Мне пришлось отступить на шаг.

– Уходите! Как вам… У вас хоть минимальный такт есть?

Мне захотелось фыркнуть: «А у вас – хоть минимальное представление о вежливости?» Но тут задняя дверь открылась.

– Мама!

Айна запнулась, только вперила в меня гневный взгляд. На пороге кухни стояла девочка-подросток. Черные косы, скуластое лицо, а глаза светлые – похожа и не похожа на Айну.

– Привет, Туяра. – Я отвернулась от Айны.

– Вы по поводу Ангела? – В голосе девочки слышалось отчаяние.

– Я из полиции, насчет кролика. Туяра, скажи, пожалуйста, тут в его домике камера…

– Да, я купила круглосуточную зоокамеру. Наблюдать. Вдруг Ангел что-то интересное сделает. Многие ставят камеры. – Туяра сбежала с крыльца. Шмыгнула, присела на корточки, так что ее косы махнули по соломе, сунула не глядя руку в угол. Медленно вынула пустую руку. На лице удивление. – Камеры нет. Но она точно была… Вчера утром была. Я проверяла, сколько заряда осталось в батарее.

Она растерянно посмотрела на мать. Растерянно? Или с подозрением? Лицо Айны не выражало ничего.

– Разберемся, – сказала я. – Это все поправимо. Скажи, пожалуйста, запись с камеры ведь шла на домашний компьютер? На твой?

Туяра помотала косами:

– Нет, это была недорогая камера. Мама против дорогих вещей.

Я заметила почти неуловимое движение Айны, и Туяра осеклась.

– Запись шла на флешку, ее надо было вынимать и скачивать.

– Как часто?

– Каждые сутки.

– Ты ее вынула? Сегодня, когда обнаружила, что кролик пропал?

Вдруг Туяра заплакала. Ткнулась лбом матери в плечо, зарыдала уже в голос:

– Это не я!

Айна обхватила ее, стала гладить затылок, а мне прошептала:

– Уходите. Как вам не стыдно!

Я взбесилась. Но постаралась говорить ровно:

– Прошу прощения, но я не очень понимаю, почему вы со мной так разговариваете. Если вы решили, что я настроена против вас или в чем-то вас подозреваю, то…

– Это не я взяла камеру!

– Я это уже поняла, – заверила я. – Я имею в виду…

– Да идите вы!.. Со своим поганым кроликом! – завопила Айна. – Оставьте уже нас в покое! – Обернулась на дом и во всю мощь легких гаркнула: – Томми!

Я чуть не подпрыгнула на месте. Ее крик полоснул меня по ушам. Вот это легкие, вот это связки. Крик, способный пересечь футбольное поле.

На пороге заднего крыльца в бликах солнца показалась тонкая мужская фигура, застыла в контражуре. Апрельское солнце так слепило, что лица мужчины было не разглядеть.

– Это наш учитель, Томми. Он все расскажет, – мрачно сказала Айна. – Не забудьте пройти через дезинфектор. Дверь с улицы.

Я кивнула и пошла за угол дома, к фасадной двери. Мужчина в доме – надо проходить через дезинфектор, правила никто не отменял.

Дезинфекционный бокс в доме у Греты и Айны был просторным, под стать саду и дому. Не то что крохотная клетушка у моего Лео. И я сразу подумала: а в нашу-то квартиру бокс как поместится? Ведь однажды же у нас появится ребенок, не государственный мальчик, а наш собственный ребенок, девочка, а у нее – воспитатель. Вот что нужно рассказывать всем молодым родителям: сколько новых расходов потянет за собой ребенок.

Я отодвинула стеклянную дверь, вступила в дезинфектор прямо в туфлях, как положено. Нашла вешалку, распялила на ней пальто: рукавами врозь. Ввела свой вес, рост и возраст, нажала на кнопку. Подняла руки, расставила ноги, чтобы вся поверхность одежды была обработана. Раздалось шипение, зажглись фиолетовые огни, пошел дым с едким ароматом лимонной травы. (У Лео дезинфектор пахнет иланг-илангом.) Черт, буду теперь весь день вонять этой штукой, зачем только они делают такие сильные отдушки?

Мимо прошла Айна, посмотрела на меня через мутное стекло почти брезгливо, как на таракана в банке, и скрылась в недрах квартиры. Шипение прекратилось, дверь раздвинулась. Я прошла в пустую гостиную, не очень понимая, что мне дальше делать.

Спокойное светлое пространство, большие окна без занавесок, нейтральные серо-бежевые цвета. Типовой диван, два кресла, журнальный столик, полки со старыми книгами, телевизор. Комната безликая, напоминает номер в отеле. Только пианино и расставленные на нем фотографии в рамках что-то могли рассказать про хозяев. На стене картина – московская улица, залитая солнцем, по которой гуляют мужчины под ручку с женщинами в легких платьях. Середина XX века, не позже. Я подошла поближе, стала разглядывать фотографии. Смеющиеся Грета и Айна на фоне моря – я так редко видела министра гендерной интеграции с улыбкой на губах. Айна с младенцем. Айна и Грета с двух сторон держат за руки девочку лет четырех. Айна с футбольным кубком в руках – лицо расслабленное, счастливое. Наша Грета, пожимающая руку согбенной и сморщенной Грете Тунберг, живой иконе.

– Вы хотите что-нибудь? Воды, чаю, цикория?

Я вздрогнула, обернулась на негромкий бархатный голос – и открыла рот. Передо мной стоял Мужчина Апреля. Том, учитель, 19 лет. Том. Томми. Как будто первоапрельский розыгрыш… Я так растерялась, что не могла вымолвить ни слова, застыла как вкопанная.

– Если можно, воды… – выдавила я наконец.

Томми принес два стакана воды, протянул один мне. Я взяла стакан, сделала два жадных глотка, подавилась, закашлялась.

Томми оказался выше, чем я думала, и куда красивей, чем на черно-белой фотографии из календаря. Глаза, про которые я гадала утром – серые или голубые, – были зелено-желтого цвета. Припухшие и красноватые, как будто он плакал. Но с чего вдруг? Не кролика же он оплакивает? Хотя кто их тут разберет… Мы сели подальше друг от друга: Томми – в кресло, я – на диван. Мужчины предпочитают держаться от женщин на безопасном расстоянии, если они, конечно, не служат конкубинами.

– Я вас знаю, – зачем-то сказала я. – Видела вас на календаре.

– Теперь его только слепой не знает. – Это уже сказала Айна, неожиданно возникшая в дверях.

Томми быстро стрельнул в Айну глазами, дернул бровью, но промолчал. Эти двое явно друг на друга злятся.

– Вы давно работаете в этом доме? – спросила я Томми.

– Полтора года. Сразу после школы попал сюда.

– То есть вы хорошо знаете семью?

– Можно сказать и так. – Он снова стрельнул зелеными глазами в Айну, которая, опершись о дверной косяк, рассматривала с непроницаемым лицом свои руки.

– Что-нибудь необычное в поведении домашних заметили в последнее время?

– Нет, пожалуй. Разве что Грета нервничала больше, чем обычно. И сильно уставала, работала допоздна, не высыпалась.

Айна, по-прежнему глядя на свои руки, резко спросила:

– А как еще могло быть перед выборами? Как, по-твоему, она должна была себя чувствовать? – Потом повернулась ко мне: – Это разве имеет хоть какое-то отношение к вашему делу? Занимайтесь тем, чем вам положено заниматься, вместо того чтобы лезть в чужую жизнь.

Томми встал:

– Я сварю цикорий, – и вышел из гостиной.

Я заметила, что он чуть заметно прихрамывает. Как странно: где мужчина-учитель мог получить травму? Разве что на пробежке… Айна продолжала стоять, прислонившись к косяку. Мы обе молчали.

Вернулся Томми с подносом, на котором уместились три чашки и тарелка с зерновым печеньем. Как только он вошел в комнату, мысли у меня опять спутались. У него на правой скуле тонкий шрам, на календаре я его не заметила. Или шрам заретушировали? Надо перестать таращиться на этого учителя, а то подумают, что я дурочка, загипнотизированная встречей с живым мужчиной месяца. Как будто никогда не видела знаменитостей. Чтобы отвлечься, я достала телефон, отсканировала печенье и откусила кусочек. Ни Томми, ни Айна ни к чему не притронулись.

Айна вдруг злобно процедила:

– Как вам еда в горло лезет, не понимаю! – и с этими словами исчезла в недрах квартиры.

Томми внимательно посмотрел на меня:

– Простите ее, пожалуйста. Вы, разумеется, ни в чем не виноваты, просто делаете свою работу. Но у нас у всех ужасный день.

Я кивнула. Наверное, это даже хорошо, что семья так убивается из-за пропажи кролика. Если бы все так относились к животным, то моему отделу было бы и вовсе нечего делать. Но хамить все-таки нельзя ни в каких случаях.

– Скажите, а этот кролик… Вы в курсе обстоятельств его приобретения?

– Но вы, вероятно, и сами знаете, это все должно быть в ваших файлах.

– Меня скорее интересуют эмоциональные обстоятельства. Все, что вы можете рассказать, будет в помощь.

– Насколько сильно здесь хотели этого кролика? Ну… Туяра давно просила домашнего питомца. Она, конечно, мечтала о собаке или кошке, но на них трудно получить разрешение – сами знаете. К тому же Грета считала, что уж если брать живое существо, то – спасти его, помочь. Она вечно всех спасала. – Томми чуть заметно улыбнулся. – Грета сделала заявку в приют для животных – жертв насилия.

Он секунду помолчал.

– Попросила кого-нибудь небольшого: мы же в городе живем. Грызуна. Нам повезло, и месяца не прошло, как в приюте появился этот кролик, нам сразу сообщили. И мы его очень ждали. В приюте кролика назвали Снежок, но Туяра решила переименовать его в Ангела.

Он опять улыбнулся уголком рта:

– Я его сам ездил забирать. Вы когда-нибудь держали в руках животное?

– Конечно.

– А я в первый раз. До этого только собак гладил. До чего необычное ощущение! Я впервые понял, почему животные так полезны для человеческой психики. Они одновременно волнуют и успокаивают.

– В файле сказано, что курс по адаптации животного прослушали только вы и Туяра.

– Это кролик Туяры. А я – учитель. – Он пожал плечами. – Я хотел поддержать ее интерес.

– Другие взрослые не собирались им заниматься?

– Грета хотела, чтобы Туяра привыкала к ответственности.

– Или у нее просто не было времени заниматься кроликом?

Томми изучал мое лицо:

– Может быть. Но ведь ваше требование мы выполнили: двух опекунов достаточно.

Я кивнула:

– Я бы хотела увидеть компьютер, на который скачивали записи с зоокамеры.

Томми глянул на меня вопросительно.

– С камеры кролика, – уточнила я.

– Я понял. Просто думал, вы сами знаете. Его забрала полиция.

Теперь уже вытаращилась я:

– В смысле? Полиция?

– Компьютер Греты. – Томми провел по лицу ладонями, задержал их, закрыв нос и рот, и выглянул точно из-за щита.

Я растерялась:

– Я, видимо, вас неправильно поняла. Запись с камеры кролика шла на компьютер Греты? Почему? Мне казалось, Туяра все это затеяла.

– Грете, наверное, тоже стало интересно, как он там живет. Мы все редко видим животных вблизи.

Я была совершенно сбита с толку:

– Почему компьютер забрала полиция? Когда? Могу я поговорить с Гретой?

Руки Томми опустились. Взгляд был странным.

– Она дома?

Томми ответил не сразу, голос звучал глухо:

– Она умерла. Грета. Покончила с собой. Ее увезли утром.

Я открыла рот. Как? Как такое может быть? Я только сегодня за завтраком видела теледебаты Греты с премьер-министром…

– Официально еще не объявлено.

Ясно. Значит, дебаты шли в записи. Но мне-то почему никто ничего не сказал? Не предупредил? Ведь здесь уже побывала полиция, когда Оксана отправила меня расследовать дело о пропавшем кролике. Я вспомнила расстегнутое пальто Лены… Так вот где она была! Здесь?! И тоже не сказала ничего. Просто не успела.

– Господи, какой кошмар! Простите меня, пожалуйста. Я ничего не знала, честное слово. Я бы никогда…

– Это вы нас простите, надо было сразу вам сказать. Но кто мог догадаться, что вы не в курсе? Вы же тоже из полиции.

Из-за закрытой двери до нас донеслись голоса, мать и дочь явно ссорились. Туяра кричала, Айна как будто старалась подавить вспышку дочери.

– Куда ее увезли?… – спрашивала Туяра.

– …мы все сделаем. Грета хотела, чтобы ее прах развеяли над Балтийским морем.

Томми и я умолкли. Я видела, что Томми стало неловко: он был бы рад дать знать Айне и Туяре, что я их слышу, но не мог этого сделать. Мы оба невольно слушали.

– Что ты несешь? Какое море?

– Она из Питера.

– Она ненавидела похороны! И вот это все!

– Туяра!

– Ты ничего не знаешь про нее! Ты только о себе всегда думаешь.

– Туяра, прекрати.

– Да она над этим всем смеялась! Она хотела, чтобы ее пепел спустили в унитаз.

Томми кашлянул смущенно.

Туяра за дверью вопила:

– Никто из вас ее не понимал! Она вам лапшу на уши вешала! А вы все только этого и хотели.

Я встала:

– Примите, пожалуйста, мои соболезнования. И извинения. Я не знала о вашей потере.

– Томми! – раздался вопль Айны.

– Простите. – Томми встал с кресла и вышел из гостиной, прикрыв за собой дверь.

Голоса звучали приглушенно, но говорили явно на повышенных тонах. Я разобрала только голос Айны.

– Занимайся своими прямыми обязанностями!

Я встала, приоткрыла дверь, постучала согнутым пальцем о косяк. Томми и Айна обернулись.

– Мои соболезнования, Айна, – сказала я. – Извините меня за бестактность, но я, честное слово, ничего не знала. Позвольте перенести наш разговор. Пусть все немного успокоится.

– Успокоится? – усмехнулась Айна. – Ну-ну… Ладно. Тоже извините. Завтра поговорим, – буркнула она.

Туяра была красная, заплаканная. Томми положил ей руку на плечо, но она ее сбросила, почти оттолкнув его.

– Спасибо за все, мне пора, – промямлила я и попятилась к двери.

– Найдите моего кролика! Слышите! Хоть что-то вы можете сделать? – крикнула мне Туяра и хлопнула дверью в свою комнату.

Айна пошла за ней. Томми проводил меня в прихожую, подал пальто. Я сначала не поняла, что он собирается помочь мне его надеть. Мужчины редко подходят близко к женщинам. Дезинфекция дезинфекцией, но береженого бог бережет – сказывается инстинкт самосохранения. Я давно не приближалась ни к какому мужчине, кроме Лео. Наверное, поэтому мне было не по себе и коленки слегка тряслись. Надевая пальто, я повернулась к Томми спиной, и мне вдруг стало стыдно, что я уже несколько дней не мыла голову. Я чувствовала его теплое дыхание на затылке. Дверь поплыла перед глазами, а по шее побежали мурашки. Я увидела над дверью большой обшарпанный бубен, ткнула в него пальцем, чтобы отвлечься от ощущения физической близости Томми:

– Это что за штука?

– Это якутский шаманский бубен. Достался Айне от бабки.

– А почему он тут висит?

– Такая примета. Айна верит, что он излечивает болезни.

Я повернулась, посмотрела снизу вверх ему в глаза, перевела взгляд на его губы. Я видела эти губы в своем утреннем сне. Его губы и его глаза. Или я просто вспоминаю фото с календаря?

– Это ведь ерунда, – проговорила я.

– Да.

– Дурацкое суеверие.

– Да.

– До свидания. Вот мой телефон, если что-то еще вспомните. Про кролика…

– До свидания.

Я открыла дверь.

– Ариадна… вас ведь так зовут?

– Да.

– Вы шарф забыли.

Я взяла шарф из рук Томми. Он внимательно и грустно смотрел на меня.

– Грета не покончила с собой. Я это точно знаю.

– Что?

Томми захлопнул дверь. Как будто юркнул обратно в нору.

17.15

Соседями Греты, как я и полагала, оказались три обезьянки: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу.

Не факт, что они при этом врали. Кому нужно врать про кролика?

Беспокоило меня другое. Я даже отправилась туда сама, на Цветной. Угол Цветного и Садового, точнее. Постояла. Куда отсюда мог деться кролик? Потому что GPS-показания с его чипа оборвались здесь. Я взглянула на бульвар. На детей, которые, крича, играли во что-то, понятное только им. Посмотрела на Садовое, над которым постоянно висело шелестящее облако звука множества велосипедных шин, катящихся в обе стороны. Не провалился же кролик в нору из книжки Льюиса Кэрролла? У меня под ногами был только люк канализации да поодаль сливное отверстие, забранное решеткой. Я присела на корточки, осмотрелась: люк давно уже не тревожили. Да и решетку, похоже, тоже. Или искусно замели следы? Ради кролика? Я все же сфотографировала номера и люка, и решетки.

– Тетя, а что вы делаете? – раздалось за спиной.

Я обернулась. Дети заинтересованно заглянули через мое плечо. На лице девочки поменьше появилась гримаска разочарования. На лице девочки постарше – подозрения.

– Ищу кролика, – честно ответила я.

Дети замечают гораздо больше, чем взрослые. Особенно то, что касается животных.

– Вы, случайно, не играли здесь вчера?

– А какого он цвета? – спросила младшая.

– Позвоните в полицию, – посоветовала старшая.

– Видно, придется.

Я встала, потерла занемевшие колени и, вынув телефон, отправила заявку в Водоканал: необходимо открыть люк, решетку и осмотреть коммуникации. Бросила взгляд назад: дети все так же подозрительно смотрели на меня.

Нет, они бы заметили. Телефон у меня в руках загудел. Звонила Ника.

– А, черт! – Я не стала отвечать, и так было ясно, почему она звонит: я опаздывала.

Вообще-то к приходу гостей можно и опоздать, но только не тогда, когда званы Вера с Машей.

Перед ними мы всегда должны представать идеальными.

17.50

– Все хорошо?

Ника уже яркими кучками разложила на столе продукты, заказанные по списку Гастро-Марка. Она уложила волосы, подвела глаза и губы, влезла в свое любимое голубое облегающее платье из блестящего шелка с тонким черным пояском.

– Это ради меня? – обрадовалась я. Приятно было видеть ее собранной и оживленной.

– Вот и нет!

– Для встречи с гастро-прекрасным?

Ника фыркнула, не поднимая головы от разложенных овощей:

– Переоденься! Они вот-вот придут.

В спальне я села на кровать и уставилась на шкаф. Не хотелось его открывать. Не хотелось переодеваться. Вот бы отсидеться здесь.

Как все-таки странно, что Мужчина Апреля живет у Греты.

И что из дома Греты кролик пропал в тот же день, когда она покончила с собой.

Я не люблю совпадений. От них у меня портится настроение. Они меня тревожат. Потому что они редко оказываются просто совпадениями. А если и оказываются, то… Да к черту их!

– Как на работе? – возникла в дверях Ника, показывая, что у нас все общее: и жизнь, и интересы.

– Нормально.

Ника открыла было рот, но в этот момент заиграли позывные Гастро-Марка – тема из Седьмой симфонии Бетховена, которую он исполнял ложками на кастрюлях. Нику как ветром сдуло. Я услышала в кухне ее веселое: «Там тара-там там, там, тара-там, там, там, тара-там там, там тара-рам!»

А потом:

– Ади? Идешь? Ади!

Не отстанет же.

– Иду!

Я влезла в первое, что подвернулось под руку. И вошла на кухню, когда с экрана заорал оживленный парень с рыжими лохмами:

– Привет, девочки!

Девочек сейчас было несколько миллионов. И Марк тут же сделал вид, что листает свои записи на кухонном столе:

– Так, сегодня ничего кулинарно-революционного не предлагаю. Надеюсь, все вы приготовили на столах продукты по списку, который я дал в прошлый раз…

– Приготовили!

Ника смотрела на экран, как мартышка на змею. Настолько загипнотизированная, что даже начала с ним разговаривать. Ну, дела. На рукаве у нее было сальное пятно, а само платье явно было маловато в бедрах – сказывались Никины нервные перекусы.

Я вытащила передник из кухонного шкафа:

– Надень, а то платье совсем заляпаешь, – и внутренне одернула себя за это брюзгливое «совсем».

Но Ника, впившись в экран, не услышала. Глаза ее сияли. И были устремлены на повара. Он схватил со стола и с хрустом откусил яблоко, оно так и осталось торчать во рту. Как у поросенка из старинной поваренной книги.

Марк редко готовил что-то сложное. Обычно его блюда были легкими, воздушными, малокалорийными и доступными даже таким нетерпеливым кулинаркам, как Ника. Секрет Гастро-Марка – в том шоу, который он устраивал из каждого своего онлайн-урока. Марк пел отрывки из оперных арий и эстрадных хитов, жонглировал яблоками, кружился, как дервиш, танцевал чарльстон, отпускал политические шуточки и кокетничал со своими зачарованными зрительницами. Многие включали Гастро-Марка, даже если не собирались готовить, просто чтобы развлечься и посмеяться. Это шоу было со всех сторон неполиткорректным. То, что говорил Марк. Как говорил. Какую музыку включал: сплошь написанную привилегированными мужчинами, к тому же давно умершими. Но именно потому всем оно нравилось. На самом-то деле это был стендап. Своим сногсшибательным обаянием Марк привлекал многомиллионную аудиторию. Думаю, и гонорары его были под стать. Трижды у него в программах появлялась Грета – она ценила Марка. А еще больше – возможность с экрана сказать миллионам избирательниц: вот чего может добиться в обществе мужчина, если у него есть талант, цель и упорство. (Лена бы сейчас добавила: «Если его хочется разложить, как курицу, и трахнуть прямо на этом столе!») Для Ники – и, наверное, еще для сотен тысяч женщин – уроки рыжего веснушчатого Марка были праздником, счастливым оргиастическим актом. Танцем вакханок вокруг… кого они там потом разорвали на куски?

– Пишите в чат, если у кого-то что-то не получается. Прямо на ходу помогу, расскажу, ну и так далее. Можете и звонить, но всем ответить не смогу, к сожалению, но номер телефона – вот он, внизу, бегущей строкой.

Ника сразу поставила свой телефон на автодозвон.

– Да ладно, все получится, – сказала я.

Но она лишь бросила на меня невидящий ошалелый взгляд, возбужденная и даже немного уже вспотевшая.

Наши лучшие вечера проходят именно под кулинарные фейерверки Марка. Последний раз мы занимались с ней любовью после класса Марка, где он сооружал ретроужин с борщом и котлетами по-киевски из овощной курятины. Вслед за Марком мы малиновой свеклой красили себе щеки и губы, сражались корявыми котлетами, держа их за деревянные косточки, и слизывали кокосовые сливки друг у друга с губ. Закончили ужин в постели и потом еще долго, обнявшись, обсуждали, какая красивая у нас родится дочь, как мы повезем ее на море и как Ника станет знаменитым модным дизайнером. Вроде это было совсем недавно, а кажется, что давным-давно.

– Что готовим сегодня? – Я постаралась изобразить энтузиазм, чтобы соответствовать Нике, раскрасневшейся в предвкушении очередной порции счастья от Марка.

– Спагетти с мятными цуккини и тофу, соевые гребешки с ванильным соусом и мандариново-фисташковый торт на миндальной муке.

– М-м-м. Насчет ванильных гребешков не уверена, а остальное звучит хорошо.

Сегодня Гастро-Марк задал такой ритм, как будто мы не готовкой занимались, а аэробикой. Я только успевала подавать Нике ножи и пряности, ставить кастрюли и сковородки на плиту, делать вслед за Марком приседания и пытаться взять верхние ноты в свистковом регистре. И чувствовала себя третьей лишней в любовном треугольнике, ей-богу. Но, может, это и неплохо. Приходилось орудовать так быстро, что не оставалось и секунды на раздумья о том, что меня беспокоило по-настоящему. И о Томми, его теплом дыхании на моем затылке.

– А ну-ка, девочки! Не расслабляемся! – подстегивал Марк, вымешивая миндальное тесто и подмигивая с экрана.

Мы все успели до прихода гостей: булькала в кастрюле вода для пасты, зеленый соус выглядел свежим и шелковистым, торт доходил в духовке до кондиции, а золотистые гребешки скворчали на сковородке, благоухая ванилью. Марк все-таки – большой талант. Рецепты проще простого, ребенок справится, но после готовки всегда остается чувство, что и ты тоже талант, раз у тебя так легко и красиво все получилось.

Когда Марк уже начал прощаться, телефон Ники загудел длинными гудками. На экране Марк с хитрым видом поднял указательный палец:

– Секундочку…

Ника схватила телефон.

– Что у вас не получилось, дорогуша? – промурлыкал ей на всю страну любимец вакханок.

– А-а-а-а! Я вас обожаю! Обожаю! Обожаю! – заверещала Ника в трубку.

– Я вас тоже обожаю, вы душка. Я всех вас обожаю!

Ника отвалилась от телефона, как пьяная. Марк послал всем воздушный поцелуй и пообещал вернуться через день с волшебным японским меню.

– Только не переусердствуйте с тортом, девчата! Не хочу, чтобы из-за меня вы потеряли баллы. Лучше поделитесь со своими конкубинами, учителями, рабочими и уборщиками. Им терять нечего, кроме собственных цепей, верно?

«Ничего себе, – подумала я. – Как ему позволяют все вот это говорить?»

– Не забывайте о тех, кому не так сладко живется, как нам с вами! И до скорой встречи, лапушки мои! Сладких снов!

Вот он, типичный Марк, большое гастрономическое сердце. Вроде все шутки и веселье, но никогда не забудет аккуратно ввернуть что-нибудь про права мужчин. Я, конечно, отнесу завтра кусок мандаринового торта Лео. Уборщика у нас нет – дорого, хлопотно, чужой человек в доме, надо оборудовать дезинфектор и все такое. Справляемся сами. А учителя заведем, когда появится дочка. Теперь неясно когда. Я вдруг представила, что нашим учителем мог бы стать Томми, и я бы видела его каждый день. Такой вечный апрель. Вечная весна, как у Огюста Родена.

Интересно, радовало бы это меня – или выбивало бы из колеи?

Я, как могла, ликвидировала кухонный пейзаж после битвы, достала гостевые тарелки и приборы, свернула льняные салфетки. Я разливала по кувшинам клюквенный и облепиховый морс, когда зазвенел звонок, Ника метнулась в прихожую, и оттуда донеслись обычные в таких случаях возгласы и звуки поцелуев.

Вера и Маша вошли, я тоже издала положенные возгласы, поцеловала каждую, ощутила на щеках сухие губы Маши и жирно накрашенные – Веры.

– Проходите. – Ника широким жестом обвела стол. – Надеюсь, все голодные.

Я уж точно.

Поймала себя на том, что – то ли от голода, то ли от усталости – взгляд у меня стекленеет, реплики становятся все более редкими, а общий разговор сливается в какой-то неразличимый звон, так что мне все труднее имитировать интерес.

К счастью, им было не до меня.

Говорили о театре. Вера любой разговор умеет перевести на театр. А оттуда – и на себя, любимую.

– А как пьеса называется, ты сказала?

– «Трамвай „Желание“». Играю Бланш Дюбуа.

– Это же женская роль? Мы ее в школе проходили – классическая пьеса про мужское скотское эго, которое раздавило хрупкую женщину.

– У нас будет по-другому – современная трактовка. У нас Бланш будет мужчиной. Уверена, что Теннесси Уильямс так бы и написал, если б мог. Все сразу встает на свои места. Бланш на самом деле тянет к Стенли, его к ней, а Стеллу к нему – и никто не счастлив.

Вера – школьная подруга Ники, ее первая любовь, первая страсть, первый секс. Я знаю, как они впервые поцеловались в школьной раздевалке перед уроком физкультуры, как обе в знак близости покрасили волосы в розовый цвет, как мечтали стать актрисами, сниматься в телесериалах, ездить каждый год на море, родить двух девочек. В итоге у Веры получилось все, а у Ники – ничего. К тому же Нике досталась я, которая не умеет сделать ее счастливой.

Правда, телезвездой Вера не стала, но зато играет в театре классической пьесы, где получила статус национального таланта. Это значит, что стабильный пожизненный доход и высокая пенсия ей обеспечены. Темперамент у Веры артистический, но голова на месте: в партнерши Вера выбрала уравновешенную Машу – успешного математика, полную противоположность Нике. У них две девочки-двойняшки. Они уже четыре раза съездили в отпуск на Лазурный Берег и в Испанию, а потом бесконечно терзали нас солнечными видео на морском берегу. Как только им удалось набрать столько карбоновых миль? Мы и на Крым еще ни разу не набрали… Впрочем, в их семье – две хорошие зарплаты. А у нас – моя да базовый доход Ники. Иногда я тоже бываю мелочной и завистливой.

Впрочем, нет, я не завидую. Ни Вера, ни Маша с их требовательностью ко всему – людям, отпуску, еде, одежде – не позволили бы мне оставаться самой собой, слегка занудной, слегка скучной, не слишком талантливой. А Ника позволяет. Так что чего уж…

– Опять любовь мужиков и к мужикам? И не надоело всем ходить на пьесы, которые давно не имеют никакого отношения к реальности? Какой-то театр кабуки или китайская опера… – Нике непременно надо было принизить любые достижения Веры. Или хотя бы сделать вид, что ей наплевать.

– На кабуки и на китайскую оперу до сих пор ходят в Японии и Китае, – примирительно сказала Маша. – Конечно, теперь, когда женщины играют, это не то.

– А балет?

– Любая физически сильная женщина справится не хуже.

– Во-первых, женщины лучше играют мужчин, чем мужчины – женщин, – возразила Вера. – Это научный факт, у мужчин нет такого уровня эмпатии, как у нас. А во-вторых, мир изменился, а человеческие чувства – нет. Уверена, что люди продолжают влюбляться – так же как и всегда. В мужчин и в женщин. Ника, у тебя пятно на платье, вот тут, ты видела?

А я увидела, как Маша проглотила зевок. Даже слезы выступили. Вот вам и Вера. Покажите мне счастливую семью. И я покажу вам, кто там кому до смерти надоел.

Мне завидно. И я ревную. «Ревную?» – спросила я себя.

Вера пришла в красивом, мужского кроя костюме бордового цвета. В театре она играет мужские роли, поэтому и в жизни все явственнее обретает мужские повадки, даже голос стал ниже. «Скоро у нее борода начнет расти», – зло шутит Ника. Но выглядит Вера шикарно – и мужские вещи ей идут. Вера – отличная актриса, два месяца назад мы были на премьере «Ромео и Джульетты», где она так читала монолог Ромео, что я потом несколько дней про себя повторяла:

Что есть любовь? Безумье от угара.

Игра огнем, ведущая к пожару…

Когда мы с Никой потом пешком шли из театра, держась за руки и обсуждая спектакль, я думала, что никогда такого безумия от угара не испытывала, никогда. Даже в самом начале наших с Никой отношений. Вот с Верой, очевидно, у них была сплошная игра огнем. Но на таком накале жизнь не построишь, сгоришь, как мотылек.

– Есть новости про ребенка? – спросила Вера, сканируя гребешки.

Они были в курсе наших родительских планов.

Мы с Никой переглянулись. Я не знала, стоит ли сейчас говорить про повестку на мальчика. Любому другому я бы запросто рассказала, но сообщать безупречной Вере о еще одном Никином фиаско…

Ника неожиданно спокойно ответила:

– Новости есть. У нас будет мальчик. Стану заслуженной матрешкой.

– Черт, мне так жаль, Ника!

– Не надо меня жалеть, у нас куча планов. Знаешь, сколько всего можно сделать на Y-пособие? Это четырнадцатая категория, между прочим.

– Ого, – вежливо сказала Маша. – Жаль, нам уже поздно.

«Всех денег не заработаешь», – недобро подумала я.

Маша сочувственно покачала головой:

– Все-таки наша премьер права, когда выступает за искусственную матку. Девочек, конечно, должны вынашивать женщины, это естественно. Но мальчики – совсем другая история. Вынашивать мальчика девять месяцев, питать его своей кровью, слушать его сердцебиение, ощущать, как он толкается, рожать его в муках, а потом немедленно отдавать, никогда больше не знать и не видеть? Разве это нормально для гуманного общества? Конечно, есть реабилитация с психологом, но такую травму все равно полностью не снять… Странно, что Грета так выступает против искусственной матки, она же сама отдала государству долг, родила мальчика, знает, каково это…

– А я за Грету, – возразила Вера. – Гуманизм, который рассчитан только на женщин, – это не гуманизм.

– Но ее политическая позиция…

– Грета – за интересы мужчин, и это прежде всего гуманная позиция.

Ника сощурилась, но улыбнулась и сладко сказала:

– Верка, ты просто уже столько мужиков переиграла, что это затуманивает твой здравый смысл.

– В чем же он, по-твоему?

– Мужчины уже однажды чуть не привели мир к катастрофе, – с преувеличенной небрежностью махнула рукой Ника и положила себе еще один кусок торта. – Пошли они на фиг! Так им и надо! – Она поймала мой взгляд на своей тарелке. – Что? Мне нужно есть за двоих.

– Ты еще даже и не беременная…

– Я готовлюсь!

– Я с тобой согласна, – вступила рассудительная Маша.

– Вот! – победно ткнула в ее сторону ложечкой Ника.

– Нет-нет, я не про еду. Вы видели, что сегодня устроили все эти календарные мальчики?

– Ой, не надо только опять про «не секс-игрушки». Умоляю…

Тут уж проснулась даже я и наш стол загалдел в четыре голоса.

Календарная заварушка началась недавно и внезапно. Все календари последнего времени снимала Рената. Фотограф-знаменитость. Лучшая из лучших. Что и понятно – такой любимый народом жанр требует выдающегося мастера. И все шло хорошо. Пока в один прекрасный день в «Московских ведомостях» не вышла передовица: «Я – не секс-игрушка».

Теперь заголовок стал тегом. Надписью на футболке. Стикером. Плакатом.

Короче говоря, оказалось, что все эти годы Рената либо лапала, либо трахала, либо лапала и трахала почти всех этих мужчин мечты: январей, февралей, августов. Если бы на календари снимали, как раньше, только конкубинов, то скандал бы удалось замять. В конце концов секс с женщинами для конкубинов – это профессия. Но года три назад Грета пробила в общественном сознании огромную брешь: для календарей стали снимать уборщиков, рабочих, учителей, которым туда раньше не светило попасть ни под каким соусом. Мол, каждый мужчина должен иметь шанс. Ведь для модели календарь – это не просто его лицо (о’кей, лицо и задница) на каждой поверхности. Это пенсионные баллы. Это возможность сделать карьеру в онлайн-шоу-бизнесе. Вот Марк, например. Четыре года назад он был уборщик и мистер Февраль. А сейчас он бог. Дионис. Возможно, Рената и его трахнула. Но он молчал.

И другие молчали.

И молчали бы все. Но один из них пожаловался в своем блоге, другой рассказал своему психотерапевту, вышла огромная статья, завертелся флешмоб #янесексигрушка – и пошло-поехало! Самые продвинутые гражданки постили на своих аккаунтах желтые треугольники (в цвет мужских защитных костюмов) в знак солидарности с жертвами. Рената бесконечно повсюду извинялась, хотя очень многие были на ее стороне. Но таков дух времени: мужчина – полноценный человек. Сколько можно его проклинать за преступления вековой давности?

Мы напрасно старались перекричать друг друга.

– Нет, ну правда, Грета дошла до абсурда, – говорила Маша на не свойственных ей повышенных тонах. – Раньше такого быть не могло.

– Да? – хорошо поставленным голосом возмущалась Вера. – Ну, давайте теперь про каждого мужика в обтягивающих штанах скажем: он сам виноват! Так?

– Да они радоваться должны! – вопила Ника, широко жестикулируя. – Такая яркая женщина на них внимание обратила! Рената – лучшее, что могло с этими убогими случиться. А теперь они все трясут трусами и ноют. Обидели их!

– Они сами ее провоцировали! – Это опять Маша. – Я уверена. Я же ни на кого не кидаюсь. Сами вертели задницами. Сами ее завлекали. Это же ясно! Все знают, какие дивиденды они с этого получали.

– Они это делали ради карьеры! На веревке их никто к ней не тянул! Они сами на нее вешались!

Мужчину Апреля снимала уже не Рената, а молодая фотограф, которая пообещала моделей не раздевать, обращаться с ними уважительно. А Томми… Интересно, он… Впрочем, мне-то какое дело?

– Кстати, как вам новый Мужчина Апреля? – спросила Вера. – Мне понравился, необычный такой. Небанальный. Сил уже нет смотреть на все это накачанное мясо. И фотография – супер. По мне, так лучше Ренатиных, помоднее, поострее. Глаза у него красивые такие, махровые. «Твой взгляд опасней двадцати кинжалов». Интересно, какого цвета глаза?

– Зеленые, – зачем-то ляпнула я, и все на меня уставились. Я покраснела. – Мне так кажется.

2.50

Когда я наконец оторвалась от лэптопа, было почти три часа ночи. От темной тишины квартиры звенело в ушах. А может, от усталости. Я устала от гостей, от Ники, от застольных перепалок, от того, что надо было держать в себе все, что произошло сегодня. Возможно, семья – это и правда обуза, особенно если ты любишь свою работу. Взять ту же Лену. Ника не упустит случая обозвать ее сукой и карьеристкой (их антипатия взаимна). Но наши с Леной пути разошлись сразу после академии, это же ясно. В более престижном отделе самоубийств Лена пошла вверх, а я так и осталась младшим следователем. Лене особенно ничего и не нужно делать, чтобы, как Ника выражается, меня подсидеть, обскакать, задвинуть. Я сама – отвалюсь, отстану, заторможу. Светлый ум Лены, свободный от семейных забот, сосредоточен на работе ну и – самую малость – на очередной «совершенно очаровательной заднице». А мой – бежит во все стороны сразу.

Так, не бежать. Вернуться к главному.

Кролик.

Я посидела над закрытым компом, глаза привыкли к темноте.

Что я знаю наверняка? Судя по проделанной в сетке дыре, он не просто сбежал.

Ему помогли сбежать. Или украли.

Или все-таки он сбежал сам? Но тогда кто забрал камеру?

Домашние животные редко убегают.

Они не любят нового. Животные привязаны к своему ареалу. Они территориальны. В нормальной ситуации кролик убежал бы не дальше соседского сада. Потом территориальный инстинкт взял бы свое. Но в садах у соседей я его не нашла.

Версия первая. Кролик убежал далеко. А убегают далеко только в панике. От смертельной опасности.

Версия вторая. Его украли. Но статистика однозначна: никто не крадет животных для себя. Крадут ради идеи: есть такие рыцари зоозащиты, которые считают, что этим спасают животное от худшей участи – от жизни с людьми. Возвращают природе.

Что общего у этих двух версий? Дом. Семья. Люди, которые обращались с животным жестоко. Но не факт.

То есть Айна, Туяра, Грета. И Томми.

Неужели?… Но здесь приходится признать: даже приличные с виду люди, даже столпы общества способны на самое дурное, если их жертва лишена дара речи.

Итак, Айна, Туяра, Грета. И Томми.

Я ведь думала, часа хватит на все про все. Пробежаться по профилям Греты и Айны в соцсетях. Просмотреть фотографии, особенно совместные. Семейную хронику. Вернее, хронику того, что еще вчера было семьей.

Но меня затянуло.

Сначала я нашла информацию про беременность Греты. Она началась повесткой, и в восемнадцать лет Грета отдала долг стране: родила мальчика. Тогда она была в паре с лидером оппозиционной политической партии. Партнерша вскоре ушла, а увлечение политикой осталось. Партнерша была намного старше Греты, и союз, видимо, не выдержал испытания рождением мальчика – никакая психологическая реабилитация не помогла. Через год в жизни Греты появилась Айна, которая оказалась еще более незаурядной фигурой, чем я полагала. Нападающая в основном составе «Артемиды», одного из главных клубов страны. В финале чемпионата России по футболу половина трибун затянута красно-белыми баннерами «Артемиды». А другая половина – бело-голубыми питерской «Авроры». Оба клуба старые, оба со славной историей, которая уходит корнями в эпоху до Большого Поворота. Моя бабушка по привычке называет «Артемиду» «Спартаком». Ну, не только по привычке, конечно: привыкнуть можно к любому новому, тем более к такому новому, которое теперь уже тоже старое. Бабушке просто нравится бесить людей. Кстати, мне пора навестить бабулю… Когда только все успеть?

Скажу завтра Лене, что я познакомилась с Айной, упадет со стула, привычно подумала я – и тут же осеклась. Да ведь Лена была в доме Греты – ровно перед тем, как там появилась я! Лена приходила туда как ведущий следователь отдела самоубийств. То-то она и в столовую прибежала, не успев снять пальто. И Лена ничего мне не сказала… Нет-нет, ничего странного, успокоила я себя: откуда Лене было знать, что меня вызовут по поводу кролика в тот же дом! Совпадение. Все в порядке.

Я схватила телефон, чтобы написать Лене эсэмэс. Рассказать, что… И задумалась: а что рассказывать? Кролик – не ее дело. Точно так же, как самоубийство Греты – не мое. Я бросила телефон на стол.

Тучи ссылок. Сотни статей. Тысячи фотографий. Интервью. Вот так я и зависла до трех утра. Нашла кучу желтых статеек, где перетирали отношения Греты и Айны. Спекуляции по поводу романа Айны с футболисткой из ее же клуба, но никаких доказательств, кроме нескольких вполне дружеских фотографий. А еще предыдущий учитель Туяры рассказал журналистам, что у Греты и Айны – раздельные спальни. Ну и подумаешь! Это ничего не доказывает. Многие пары предпочитают спать отдельно, если жилплощадь позволяет… Я бы и сама…

Потом я еще полезла читать, что люди пишут про нового Мужчину Апреля: мне же по Томми тоже надо собирать информацию, он официальный опекун кролика! Женские мнения разошлись: пятьдесят на пятьдесят. Когда его обзывали («худосочный обсосок!»), мне хотелось немедленно вступиться и защитить Томми. Но когда по нему пускали слюнки («мурзик какой!»), я бесилась еще больше. И вообще мне пора спать.

Поплелась в ванную. Не включая свет, почистила зубы – света хватало и из окна. Я удивилась: почему снаружи горит фонарь? Еще не хватало просадить все, что накоплено батареей за день, – дни пока еще слишком короткие, солнца маловато. Выглянула со щеткой в руке. Да так и осталась стоять. Это был не фонарь. Луна. В ясном темном небе она казалась прорезанным отверстием. Зрелище меня заворожило. Уходить не хотелось. Я стояла и смотрела на луну, в голове было пусто. Встряхнулась, сбрасывая оцепенение, закрыла окно и поставила щетку на место.

В спальне было темно по-настоящему. Штора опущена. Слышно, как шумно дышит Ника.

А у Греты с Айной раздельные спальни.

Интересно, давно они не спят вместе? И почему не спят? То есть почему не спали…

Мне вдруг страстно захотелось, чтобы в моей спальне сейчас было тихо. Чтобы это была только моя спальня.

Я прогнала эту нелепую мысль (ведь я же не хочу этого на самом деле? Нет же!). Мне просто завтра рано вставать: надо работать над отчетом, выяснить в лаборатории все, что касается экскрементов кролика. Голодал он или нет. Болел или нет. Хватало ли ему воды в последнее время. Потом буду допрашивать новых свидетелей. Обвинение в жестоком обращении с животными – серьезная вещь. Поговорить придется со всеми, кто может рассказать что-то об Айне, Туяре, Грете. И Томми… Пусть Ника поспит утром, ей-то рано вставать зачем?

Я тихо сгребла свое одеяло. Схватила подушку за уголок. На цыпочках вышла в гостиную.

Вытянулась на диване, закрыла глаза. Передо мной сразу же всплыло лицо Апреля. Сначала оно было черно-белым, как на календаре, затем обрело объем и краски: глаза позеленели, губы порозовели и прикоснулись к моим. Я уже качалась на волнах подступающего сна, но усилием воли села, нащупала телефон и отправила Лене эсэмэс: «Из дома Греты пропал кролик. Ты что-то об этом знаешь?» И только тогда смогла уснуть.

Глава вторая: Вторник

8.05

– Ади! Ади!

Я перевернулась, увидела перед собой искаженное гримасой мужское лицо (Лео?), испугалась, поняла, что это Ника – в пижаме, с телефоном в руке, – и только тогда сообразила, где я. В гостиной, на диване, и сейчас начнется сцена: почему я на диване, что это значит и так далее. Взгляд у Ники был требовательный.

– С нас хотят еще одного мальчика? – попробовала пошутить я.

Голова квадратная, мозг плоский, сон не дает разомкнуть глаза; хочется упасть обратно и накрыться одеялом. Но в окне никакой надежды на это: утро.

Ника села на край дивана. Сунула мне свой телефон:

– Видела? Офигеть.

Это была лента фейслука. Причем Никина.

Вся полная RIP, эмодзи со слезой и фотографий Греты.

– Прикинь? С ума сойти! – Ника мотала пальцем ленту. В глазах ее отражались мелькающие фото Греты. – Пишут, что она отравилась собственным снотворным.

– Да уж.

– Я всегда говорила: врачи выписывают колеса, как попало. Чуть пожалуешься на сон, тебе сразу – рецепт. Это ненормально. И вот. Пожалуйста.

Я сделала вид, что узнала о самоубийстве Греты только что:

– Ничего себе!

– Наверняка поручат твоей подружке Лене. – Голос Ники был окрашен слегка кровожадным любопытством. Ее интересовали подробности, которые не сольют в ленту новостей.

– Наверняка. – Я смахнула одеяло. Схватила свой телефон. Ни звонка, ни сообщений. Ни от Лены. Ни от кого. Странно.

– Интересно, почему она это сделала? Семья, ребенок остался. Охренеть, конечно. Даже ребенок не удержал.

Я открыла лэптоп. Новости были все об одном, но я застала самый свежий хвост:

В связи с кончиной Греты Светлановской премьер-министр объявила национальный траур.

Ника подошла сзади, встала совсем рядом. Я чувствовала ее дыхание на своей шее – на мгновение вспомнила, как вчера мне так же дышал в шею Томми, только ощущения были совсем другие.

Я отклонилась:

– Не дуй мне в ухо, пожалуйста.

На экране вещала премьер-министр. Судя по количеству микрофонов перед ней и по черной броши на лацкане строгого черного пиджака, пресс-конференция была подготовлена заранее и не застала премьер-министра врасплох.

Я набрала номер своего шефа Оксаны. Слушала одновременно гудки и премьер-министра.

– Можно только гадать, что подтолкнуло к такому решению человека, облеченного нашим доверием, доверием избирателей…

Я, кажется, поняла, куда она клонит. Даже мертвая, Грета была ее главной политической соперницей. Время почестей скоро придет. А пока – время вбить осиновый кол в поверженного врага:

– …разочарование в собственных утопических идеях или нечто другое, что повлекло жизненный кризис. Все выяснится, идет следствие. Сейчас же мы просим вас проявить чуткость к родным ушедшей и помнить, что им сейчас нелегко. Спасибо.

– Ну, – ответила Оксана.

– И? – в тон ответила я.

Оксана хмыкнула:

– Мне это нравится не больше, чем тебе. Два дела в одном доме. Думаю, самая правильная линия – сообщать коллегам о своих находках по делу кролика.

– Ангела.

– Что?

– Его звали Ангелом.

– О’кей. В общем, с нашей стороны самое главное – делиться информацией, они сами решат, как ее использовать. Или не использовать.

Осторожность – главное карьерное качество Оксаны. Умеренность и осторожность. Особенно когда в деле о возможном жестоком обращении с личностью, не являющейся человеком, замешан политик. Пусть и мертвый.

Мы обе знаем: ситуацию обострили выборы. Все лево-умеренное парламентское крыло сейчас трясет: кого выдвинуть вместо покойной? Центристы раздумывают, не пора ли покинуть коалицию. В напряжении и консерваторы: кто станет соперницей действующего премьер-министра?

– …для нас это все равно ничего не меняет, – сказала Оксана.

– Ты уверена?

– Мне уже звонила Гаянэ, – не без почтения произнесла Оксана. – А ей, как ты понимаешь, тоже позвонили: либо ее начальница, либо начальница начальницы.

Гаянэ была главой полиции, то есть непосредственной начальницей Оксаны и Наташи. Ее начальницей была сама министр экологической безопасности. А выше – только премьер. Чье бледное, но все же сияющее доброжелательным сочувствием лицо сейчас смотрело с экрана.

– Так что мы, Ариадна, – продолжала Оксана, – делаем свою работу. Преступления против личностей, не являющихся людьми, так же важны, как и преступления против людей. Не имеет значения, кому принадлежал этот кролик, министру или рядовому гражданину. Хоть бы и никому. Начинается всегда с жестокости по отношению к животным, птицам и насекомым. Продолжается – жестокостью к людям.

Я не выдержала:

– Оксан, тебя что, там кто-то еще слушает?

– А? – Она сделала вид, что не поняла.

– В общем, делаем свою работу, – вздохнув, повторила за ней я.

– Куда ты сегодня утром собиралась?

– Поговорить с Айной, Гретиной партнершей. Я вчера с ней встречалась, но момент, сама понимаешь, был неудачный, беседа получилась скомканной. Поеду к ней на тренировку, попробую ее там разговорить.

– Хорошо. Но не дави. Помни, сейчас ей вдвойне тяжело под всеми этими взглядами.

– К взглядам ей не привыкать, – не удержалась я.

– Это не одно и то же.

– Я понимаю, не беспокойся.

– Ставлю на причинение вреда по неосторожности, – сказала вдруг Оксана. – Они просто не уследили за кроликом. Там, по-видимому, та еще обстановка в семье была.

– Мы этого пока не знаем.

– Накануне самоубийства? А как ты думаешь?

– Я пока ничего не думаю.

– Это правильно. Короче говоря, помни, что они все только что потеряли близкого человека. Не добавляй им лишнего стресса.

– Не буду, – пообещала я.

Едва я нажала отбой, Ника выпалила:

– Ну что?

– О господи, да ничего, просто работа.

Я открыла холодильник, достала вчерашний торт с кокосовыми сливками и стала перекладывать большой кусок в коробку.

– Это кому? Лене?

Я могла соврать. Но не хотела:

– Для Лео.

– Ты же сама говорила, что он у тебя разжирел, – сказала Ника. – Хочешь, чтобы он совсем на борова стал похож? Тебе такие нравятся?

Я промолчала, уложила коробку в сумку, обогнула Нику и направилась в ванную.

– А почему ты спала в гостиной? – донеслось мне вслед.

9.30

Лаборатория наших криминалистов расположена на одном этаже с лабораторией отделов, занимающихся преступлениями против людей. Попросту говоря – в подвале.

Наверху было утро. А здесь, у Кати, мне всегда кажется, что на часах послеобеденное время. Гудят лампы дневного света. И всегда энергично орет под музыку какой-нибудь очередной любимый Катей корейский бойз-бэнд. Конкубин Кати – бурят Леша. Она говорит: «Похож на корейца».

– За какашками пришла? – весело крикнула она мне, не отвлекаясь от дела: капала что-то из пипетки на стекло. Верхняя половина лица закрыта желтоватыми лабораторными очками, нижняя – голубоватой медицинской маской.

– И тебе привет.

Мне нравится смотреть, как работает Катя: все ее жесты отточены, ничего лишнего. Она задвинула стекло в микроскоп. И только потом отошла, сняла синие перчатки, стащила нижнюю маску под подбородок:

– Посмотрим.

Я подошла к ее компьютеру. Катя искала нужный файл. И, не отрывая глаз от экрана, сообщила:

– Прикинь, а Грету вчера привезли. В левое крыло.

В левом крыле делали аутопсию человеческих тел. В правом – животных. В голосе Кати я опять услышала тот слегка кровожадный интерес, с каким выспрашивала про Грету Ника. Знаменитости интересуют всех. А мертвые – особенно.

– В смысле – тело?

– В смысле – тело.

– В новостях говорят, передоз снотворного.

Катя засмеялась с чувством собственного превосходства, как будто я пыталась ее обдурить, а она меня раскусила:

– Если девочки расскажут что-то интересное, я дам тебе знать.

– Ты – настоящий друг.

С Катей мы поступили в отдел одновременно. Конечно – друг.

– Так. Вот он. – Она стучала пальцем по курсору. – Ну, смотри. Есть некоторое обезвоживание. По-видимому, твоего кролика не кормили и не поили несколько часов. Вероятно, тупо про него забыли. Учитывая тарарам с Гретой.

– Да, девочка обнаружила, что он пропал, как раз когда вспомнила, что его надо напоить и накормить.

– Заводят животное, а ответственности – ноль.

– Слушай, у нее мать умерла. Удивительно, что она вообще вспомнила про кролика.

Катя смерила меня недовольным взглядом:

– Тебе видней. Вы же проводили проверку перед тем, как одобрить адаптацию животного.

– У них был идеальный профайл.

– Знаешь, тут вот какая штука. – Катя будто пропустила мои слова мимо ушей. – Смотри. – Она показала мне на разноцветные столбцы. – Я сделала предварительный анализ. У него явно повышенный уровень кортизола и фоновый иммунный ответ. Я передала девочкам в биохимию. Они скажут, что с ним конкретно. Выглядит как сильный стресс. Не удивляюсь. Учитывая, что никому до него, похоже, не было дела.

– Не преувеличивай.

Катя только фыркнула:

– От хорошей жизни не сбегают. Мы все это знаем. Позвони мне завтра.

Она не сдержалась, плутовато ухмыльнулась:

– Может, и про Грету мне к тому времени что-то сольют.

– Катя!

– Интересно же. Только не ври, что тебе не интересно.

10.20

Сильный стресс, значит. У кролика.

Что там стряслось в этой семье?

Наверняка «стряслось» – слишком сильное слово. Чаще всего не случается никаких событий. Просто тихо гниют отношения. И животное забывают покормить. Наполнить ему поилку. Все печально, но логично.

Кроме того, что кролик не мог сам разрезать сетку и прихватить в бега видеокамеру.

Но зачем красть зоокамеру? Что такого она могла заснять? Учитывая, что угол обзора был ограничен домиком кролика. Туда и человек-то поместится, только если скукожится в позе эмбриона. Да и то лишь худой и невысокий.

Как Туяра?

С павильона трамвайной остановки мерцало лицо Апреля. Теперь его взгляд казался мне двусмысленным. И не таким уж открытым.

…Или как Томми? Но что ему делать у кролика в домике?

Почему он сказал, что Грета не покончила с собой? Что за дела? С Айной у него те еще отношения, это несложно заметить. Такие семьи не зря называют дисфункциональными. На поверхности все хорошо. Все соответствует пунктам опросника. Но не хорошо – никому. Есть много способов исподволь отравлять жизнь ближним. Своим поведением, своим отношением, своими словами, насмешками, эгоизмом, пренебрежением. При этом в открытую никто не ссорится – «мы же люди воспитанные». И бедный кролик – между людьми, как мяч, который стукается то об одну стенку, то о другую. Так это было с ними?

Или так скоро станет со мной и Никой?

Мимо тихо шуршали шинами велосипеды. Шли пешеходы.

Я обернулась взглянуть на лицо Апреля и чуть не сбила с ног женщину. Ее телефон упал, подскочил на асфальте.

И мое сердце тоже: надо же, какая я корова! Разбила ей телефон!

– Извините! – Страшно расстроенная, я бросилась его поднимать. Хоть бы не разбился. Уставилась на экран – есть ли трещины? Да так и застыла с округлившимися глазами.

Заголовок гласил: Самоубийство? Убийство! И ниже – фотография Греты.

Палец сам начал чиркать по экрану. Я не могла поверить собственным глазам.

– Да уж, – сказала женщина, – собирает всякую грязь, как обычно. Вообще-то, я его не читаю, так только, ради смеха.

Она потянула свой телефон у меня из руки, и лишь тогда я очнулась.

– Простите!

– Все в порядке. Никаких проблем, – приободрила она меня.

На этот раз ни одна женщина в очереди не глядела по сторонам, все склонили головы к телефону. Подошел трамвай. Я тоже вытащила телефон, открыла сначала новости. И только потом – приложение для трамвая. Отсканировала код, убедилась, что за билет списаны баллы. И впилась в экран.

Обалдеть.

Блог Геракла читали все. А потом дружно заявляли, что никогда ни за что на свете не станут читать весь этот оголтелый бред. А тем более ему верить. Только для смеха.

Геракл выкладывал сплетни и сам их так называл. Кто такой Геракл, никто не знал. Мужчина? Женщина? Киберполиция несколько раз выходила на его след. Добивалась по пути какого-нибудь успеха: прикрывала тайную точку, торгующую алкоголем, или клуб извращенок – любительниц маленьких мальчиков. Помогала другим отделам раскрыть пару «висяков». Но сам Геракл ускользал так лихо, что мог бы звать себя Гермесом.

На заставке его блога мускулистый голый мужик лупил дубиной всяких чудищ.

Дубина правды, мол.

Что из писаний Геракла было правдой, а что нет – сказать сложно. Но его блог читали все, его даже цитировали журналисты. С непременной оговоркой «по слухам», чтобы не напороться на штраф за клевету. Видимо, неправдой в блоге Геракла было не все. Подозревали, что Гераклу сливают много кто много чего: политики, актрисы, предпринимательницы, главы корпораций. В глубине души я убеждена, что и наша Гаянэ ему сливала информацию не раз. Геракл – это помойная крыса правды. Крыса, необходимая любому демократическому правовому обществу, где нет цензуры, зато есть закон о защите репутации.

В трамвае я перечитала его статью внимательно. Утолила вульгарное любопытство, так сказать. «Может, стоит также спросить нашу мускулистую футбольную звезду, не храпит ли она во сне. А иначе почему у нее и Греты уже давно раздельные спальни?» Похоже, в этом доме бушевали свои драмы. Для кролика это было все равно что застрять в кольце лесного пожара. Катя права: животные чувствуют стресс и реагируют двумя способами – набрасываются или удирают. Кролик исчез.

Если только он исчез по собственной воле.

Женщины в трамвае иногда переглядывались, переговаривались. Все реплики в конечном итоге сводились к вопросу: что за хрень?

Я заткнула уши наушниками. Якобы слушаю книгу или музыку. Закрыла глаза. Будто это могло удержать мысли! Бесполезно. Они летали, мелькали. Не мысли даже. Обрывки, взметенные ветром. Полный хаос.

Что, если Томми прав – в самом прямом, буквальном смысле?

Геракл, конечно, крыса, но не с потолка же и он это взял: убийство.

И при чем тут исчезновение кролика? Связаны ли эти события?

Дыру в сетке проделал тот, кто убил Грету? И тот же человек забрал камеру? Но зачем?

Или же никто ее не убивал. Просто, когда известный человек умирает внезапно, каждому есть что сказать.

Я набрала Лену. Телефон гудел, гудел. А потом Лена сбросила мой звонок. Что бы там ни происходило, ей было не до меня.

Открыла регистр. GPS-данные с чипа в ухе кролика не изменились. Розовый круг по-прежнему включал дом и сад Греты, захватывал прилегающие участки соседей.

Это как раз нормально. Мир глазами кролика, как правило, невелик и понятен. Кролики – оседлые животные. Их активная территория не превышает двух гектаров. Это у диких кроликов. У кролика-компаньона она равна вольеру, который должен быть не меньше полгектара. Иначе держать кролика-компаньона не разрешит служба опеки. У Греты и Айны – большой сад. Все-таки Грета – министр, а Айна – футбольная звезда.

Допустим, кролик, измученный стрессом в доме, голодом и жаждой, удрал в проделанную человеком (не будем пока касаться вопроса зачем) дыру. Но далеко он не смылся. Кролики не удирают далеко. И этот демонстрировал нормальное поведение.

Я глянула сначала на экран телефона. Лена не перезвонила. Не прислала сообщение. Потом позвонила себе в контору:

– Бера, а очередь на Милочку большая?

– Сейчас посмотрим.

Милочка – бигль, натасканный на поиск пропавших животных. Живых. Пока еще можно надеяться на лучшее.

– Тебе куда?

– Район Арбата.

– Завтра только если.

– А сегодня никак?

– Лапушка зато свободен.

Это такой наш внутренний черный юмор. Лапушка натаскан искать мертвых.

– Нет, – вздохнула я. – Все не так плохо.

– Отыщется. Апрель ведь. Куча компаньонов в это время года удирает искать любовь.

Я поблагодарила Беру и нажала отбой.

Допустим, и кролика позвали в путь гормоны. Но камеру уж точно не он с собой прихватил. Тот, кто разрезал сетку? Запись, которая пропала вместе с камерой, сделана в течение вечера и ночи. В нормальной ситуации кролики ночью спят.

В нормальной.

Значит, на записи – не мирно спящее животное. Но тогда что?

У меня не было даже гипотезы.

Пассажирки входили и выходили. Казалось, одни и те же женщины делают такое странное упражнение: вышли, постояли снаружи, зашли, постояли в трамвае, опять вышли, снова зашли.

Голова у меня слегка плыла.

Когда на табло зажглось название остановки «Старый стадион», ясно мне было только одно: я горячо желаю вернуться в понедельник. В свою привычную жизнь. Понятную, удобную. Меня глодало чувство, что я ввязываюсь в какую-то мутную историю и очень потом об этом пожалею.

– Выходите? – спросила женщина сзади.

Я очнулась и ступила на тротуар.

Двери тихо зашипели. Трамвай отошел.

Странно признаться, но в Тушине я ни разу не бывала. Вот так можно всю жизнь прожить в Москве и толком не знать ничего, кроме своего района и центра. Тушино – один из многих московских районов, название которого мне ничего не говорило. Да и облик тоже ничего не сказал. Такие же реконструированные высокие дома, такие же таунхаусы с крохотными садиками и батутами для детей. Такие же чистые уютные улицы. Сквозь ветки, пока еще голые, синели солнечные батареи крыш. Как везде. Разве что таунхаусов побольше, чем в центре: здесь земля намного дешевле.

Сверяться с картой в телефоне мне не требовалось, стадион, где Айна назначила мне встречу, я увидела сразу. Красно-белую полусферу, как бы составленную из ячеек-сот солнечных батарей в цветах «Артемиды»: белых и красных. Стадионные прожекторы на длинных шеях были похожи на доисторических ящеров, собравшихся вокруг поверженной добычи.

Курс на купол.

Короткая прогулка помогла мыслям улечься. Я больше не думала ни об Ангеле, ни о Томми, ни о Геракле, ни о себе и своих чувствах. Голова сделалась пустой и ясной. Я была готова вбирать, замечать, улавливать. Готова делать свою работу.

Когда не знаешь, что делать, просто следуй стандартному протоколу.

Сунула в сканер на входе свое служебное удостоверение с магнитным штрих-кодом по краю. Полицейское удостоверение со штрих-кодом категории В открывает почти любую дверь в общественном месте.

Прозрачные воротца из сверхпрочного пластика распахнулись.

Я наткнулась на лицо Айны, как на холодную глухую стену.

– Еще минута, и я бы вас не стала ждать.

Я кивнула:

– Понимаю. Мне не представить, что вы чувствуете. Спасибо, что не отказались со мной поговорить.

– А вы из тех, кто любит животных больше, чем людей, – с вызовом бросила Айна.

Я не поддалась. Ответила вежливо:

– Я из тех, кто считает, что если вмешиваешься в жизнь живого существа, то несешь за него ответственность. Не важно, человек это, животное или насекомое.

Лицо Айны чуть смягчилось.

– Идемте, – мотнула она головой.

Я шла за ней по коридору. Смотрела на ее широкие плечи, на сильную шею. На блестящий хвост волос, стянутый самой простой резинкой.

Непроницаемая.

Айна толкнула дверь в раздевалку. Кинула сумку на скамью.

– Говорите. Пока я переодеваюсь, – и стащила через голову свитер.

– Как вы себя чувствуете?

Она замерла, посмотрела на меня поверх свернутого свитера. Узкие глаза – как две прорези в маске.

– Вы про меня пришли говорить? Или про кролика?

– Извините, у меня чудовищная работа. Вламываюсь к родственникам в их горе… Поверьте, мне самой не по душе это. Но…

– Ладно. – Айна скрылась за дверцей шкафчика. – Работа есть работа.

– Кто занимался кроликом?

– В каком смысле?

– Чьей обязанностью было его кормить, поить, убирать в клетке?

– Все понемногу. Кто первый вспомнит… – Она осеклась. – Простите, знаю, как это звучит: завели и забыли. Но мы все помнили… Если не считать того утра.

– Прекрасно понимаю.

– Да? – зло переспросила она.

– Простите… А вы видели, что написал Геракл?

– Не знаю, что он имеет в виду. И при чем здесь кролик?

– Пропала видеокамера из его клетки.

– Думаете, я ее взяла?

– Кому нужна зоокамера? Да еще с ночной записью?

– Мало ли. Идет предвыборная кампания. Никогда не знаешь, кому что придет в голову. Они там все не скупятся на выдумки.

– Вы довольно безжалостны к своей…

– Вовсе нет. Я к ней справедлива. Политика – такая же работа, как любая другая. Везде соперничество. Везде свои запрещенные приемы. Игра рукой. Удары исподтишка.

– Как в футболе?

– Как в футболе. Мы получаем желтые карточки, мы получаем красные карточки. Нас удаляют с поля. Но мы все равно пользуемся запрещенными приемами.

– Понимаю.

Айна спросила, не глядя:

– А вы ему поверили?

– Моя работа – расследовать преступления против животных. А не убийства.

Айна задержала на мне взгляд:

– Видите, как легко. Пустил сплетню. А жертва пусть отмывается, как хочет.

– Для меня это дело о кролике.

Айна покачала головой, толстый черный хвост хлестнул из стороны в сторону. Мне не понравилось, что она переводит разговор на мое личное отношение к трагедии. Я заговорила нарочито нейтральным голосом:

– Как бы вы описали свое эмоциональное состояние в дни до… до происшествия? С кроликом.

– А при чем здесь я?

– Я следую стандартной процедуре. Животное, судя по всему, испытывало стресс. Не чувствовало себя в безопасности.

Над дверцей взметнулись голые мускулистые руки – мелькнуло и опало что-то красное.

– Это судя по чему?

– По анализу его экскрементов.

Минутное молчание. Потом спокойный голос:

– Счастливое. Мое эмоциональное состояние последнего времени.

От удивления я не нашлась с ответом.

Айна закрыла дверцу. Теперь она была в красном фирменном свитере. На груди белый логотип «Артемиды» и ниже мелкими буквами название государственной компании, спонсора их клуба: фейслук.

– Я – нападающая в основном составе клуба-призера. И люблю свою работу. Это моя жизнь. Я люблю своих подруг по команде, мне с ними хорошо, мы поддерживаем друг друга, это многое значит. У меня ребенок. У меня хороший крепкий брак. Был. Что бы там ни писал этот сплетник. Хороший дом. Иначе нам бы и не разрешили взять животное. Разве не так?

Я кивнула.

А семью ведь поставила после работы. Интересно. Эта деталь меня насторожила: перекос в сторону работы – для нас тревожный «флажок». Люди уходят в работу, как раньше уходили в алкоголь или азартные игры.

Айна словно заметила мое недоверие. Тут же заговорила:

– Многие девочки начинают играть в футбол. Немногие играют потом в профессиональной лиге. Еще меньше – становятся чемпионами со своей командой. У меня получилось.

– Как Грета относилась к вашим успехам?

Айна пожала плечами:

– Гордилась. Радовалась. Грета любит… любила свое дело. Она знала сама, что это такое – гореть тем, что делаешь. Понимала меня полностью. Ваша партнерша радуется вашим успехам?

Я опять пропустила вопрос мимо ушей:

– Но ведь даже самая счастливая ситуация может измениться в считаные дни.

– В смысле?

– С точки зрения кролика. Животные чувствуют тревогу. И тогда либо нападают, либо…

Айна перебила:

– Ага, разрезают сетку – и убегают… У вас все? Извините, мне пора.

– Конечно. Спасибо большое.

Но она уже сверкнула дверью.

Вдруг просунула голову назад:

– Я ни на ком никогда не срываюсь, в том числе на животных. Никогда. Я вас понимаю – вам надо делать свою работу. Поверьте, мне вас жаль и я хочу помочь. Но вы не за тот конец взялись.

– Нет? А за какой надо?

У Айны вздрогнули ноздри. Она осталась стоять в дверях. Мы были похожи на двух любовниц, которые не хотят, чтобы окружающие заподозрили «что-то такое», и подчеркнуто держат дверь открытой. Когда уверены, что их видят.

Айна долго взвешивала слова, прежде чем сказать:

– Грету нервировала работа.

Я кивнула. Айна вспыхнула:

– Политика – дерьмо, к этому она привыкла. Грету было непросто сломать. Но она наваливала на себя все больше, и больше, и больше. И я видела: она не тянет. Если видела я, то и она сама это понимала. Вот что чувствовал ваш кролик. Если вы настаиваете, что он что-то чувствовал.

– Вы говорили об этом с Гретой?

Айна помолчала.

– Да… Она не видела другого выхода. Считала политику своей миссией. Это МЕМО во всем виноват. Все из-за него. Если б не он, она давно бы это бросила, и правильно бы сделала.

– МЕМО? Никогда не слышала.

Айна скривилась:

– Ну так поищите в Интернете.

В этом, похоже, вся Айна: только подойдешь ближе, в нос выстрелят колючки. Я послушно кивнула:

– Поищу.

– Эти безумные бабы не давали ей покоя с МЕМО. Взвились как бешеные, сразу. Из-за дохлых мужиков. Прямо обосраться и не жить.

– Бабы?

– Вся эта шобла, которая называет себя правыми радикалами. Пена у рта и припадки. Господи боже мой! Они ей угрозы тоннами слали. Совсем охерели, до того дошли, что отправляли нам говно в коробках, представляете?

– Какашки, в смысле?!

– Именно. Настоящие.

Удивительно! Но ведь никаких официальных жалоб – в полицию, на почту или в домоуправление – в файле Греты не было: животных не отдают в дом, если есть хоть легкий намек на неблагополучную обстановку.

– Я так и вижу это. Сели кружком, спустили свои вислые задницы через край – и насрали всей партией, – кипела Айна.

Я спокойно заметила:

– По периметру.

– Что?

– Если в коробку срали, то сели не кружком. А по периметру. Коробка же – прямоугольная.

Айна посмотрела на меня как на психбольную:

– Дорогу обратно сами найдете?

– Да, надеюсь.

– Удачи вам. Если разыщете кролика, моя дочь будет благодарна. И я тоже, не хватало еще и из-за кролика чувствовать себя виноватыми. Берегите себя.

Дверь закрылась. Не хлопнула, не бахнула. Айна просто прикрыла ее за собой. Стало тихо.

Говно в коробках. М-да.

Что за МЕМО?

Я тут же открыла Интернет. И вспомнила. Конечно же, я читала про МЕМО раньше. Просто меня это мало интересовало. Ну умерли и умерли, мы все умрем. А вот Грету – очень интересовало. Она основала своего рода цифровой мемориал всех мужчин, которых за восемьдесят лет убил вирус. Фотографии, даты жизни. Краткие сведения. Люди, которые могли бы жить. Люди, которых сожрала ими же построенная цивилизация. Погребла под обломками. До сих пор погребает. За что ж их ненавидеть? Пожалеть только. Тут Грета, в сущности, права. А правые радикалки, значит, готовы в знак протеста оголить партийные задницы. Угрозы, значит, а? Из-за них Грета и нервничала. Кролик чувствовал ее стресс. Напади – или удирай. И он удрал.

Возможно такое?

Я убрала телефон. В раздевалке пахло потом и дезодорантом. Нужно было оттуда выбираться.

Свои и так знают, что где, а у чужака была альтернатива: коридор налево, коридор направо. Я пошла наугад – налево. И вдруг на меня обрушился солнечный свет и утренний холодок. Огромное-огромное пространство внутри чаши.

Я оказалась на трибуне.

По зеленой траве метались фигуры в красных куртках, черных шортах и гольфах. Голые колени в просвете между шортами и гольфами поражали преувеличенной лепкой: все мышцы, все связки. Лица у всех тоже были клубного цвета: красные. Одинаково разгоряченные тренировкой. Все женщины казались молодыми и красивыми. Даже некрасивые. Они двигались с какой-то быстрой грациозной ловкостью, которая убеждала сильнее, чем черты лица.

Мне никогда не был интересен спорт. Тем более футбол. Двадцать две женщины бегают за мячиком – серьезно?

«Ты неправильно рассуждаешь! – хохотала в таких случаях Вера. – Смотри так: вот бегают в трусах двадцать две молодые миллионерши». И ее Маша тут же давала ей локтем в бок: «Но-но, попрошу…» Милый семейный ритуал, повторяющийся у нас дома на каждом финальном матче, в котором, как правило, состязались «Артемида» (болели Вера и Ника) и «Аврора» (болела в одиночестве питерская Маша).

Я не сразу увидела на поле Айну. Волосы под красной повязкой. Лицо отрешенное и сосредоточенное. Спокойные точные движения. Бум-бум, бум-бум. Мяч коленом, мяч с носка. Мяч коленом, мяч с носка.

– Еб твою мать! – заорала вдруг седая женщина и вскочила со скамьи.

Так я, собственно, и заметила ее присутствие.

Она вся вытянулась, словно охотничья собака в стойке, замахала рукой:

– Еб твою мать! Доеби ее! Доеби! Вот так!.. Еби! Еби! Еби!

Я подивилась, что бы это могло значить. Тем более странно, что спортсменки, похоже, поняли. Закивали, перестроились. Тренер упала обратно на скамейку:

– Фу-у-ух.

И заметила меня. Нахмурилась:

– Журналист?

Я подсела. Она неприветливо буркнула:

– Все разговоры потом. У нас тренировка, – и заорала оглушительно: – Еби же! – а потом добавила спокойно: – Вот так.

Я еле сдержала улыбку. Все эти «еби», по-видимому, обладали многими тонкими отличиями, полными глубокого профессионального смысла, понятного спортсменкам.

– Экологическая безопасность. – Я показала удостоверение. – Меня зовут Ариадна.

– Господи ты боже мой, – пробурчала тренер. – А я при чем?

– Нет-нет, – поспешила я успокоить. – К вам – никаких вопросов. Просто смотрю тренировку.

– А. Элла, – представилась тренер. Пригладила ежик коротких волос. – Да уж.

– Вы уже видели новости?

– Краем уха слышала. Мне некогда. А что там еще?

Она сидела расслабившись, опустив плечи. Поза человека, которому нечего поведать полиции. Потому что у подопечных ей миллионерш в трусах все хорошо. У всех.

– Грета…

– Ну да. Бедная Айна. Айна у нас – молодец. Правильно, я считаю. Нечего сидеть дома и нюнить. Иди к подругам, к команде. Займись делом. Слезами горю не поможешь.

– Она горюет?

Тренер глянула на меня удивленно.

– Она выглядит такой собранной, – пояснила я. – Такой спокойной. Такой…

– Обычной? А что ж ей, об стенку головой биться?

– Какое у вас сложилось о ней впечатление за последнее время?

– Последнее – это сколько?

– Последние недели. Дни.

– Что она справится. – И тренер засмеялась.

Над полем пронеслось раздосадованное то ли «ах», то ли «бля». Вслед за тренером я взглянула на играющих. Айна упустила мяч. Он катился от нее прочь, как будто бы подмигивая красными и белыми заплатками. Она угрюмо смотрела вслед, точно у нее не было сил его догонять. А потом пошла прочь.

Я обернулась к тренеру:

– Прошу прощения…

– Травмы случаются.

Я немного опешила: травмы? А тренер продолжала:

– Мы все к этому более или менее готовы здесь… – Тренер постучала себя пальцем по лбу. – Конечно, колени – такая штука, что восстановление никогда не бывает стопроцентным. И возраст опять-таки. Каждый спортсмен знает, что придет день, когда со спортом придется завязывать. Но по Айне я вижу: она все приняла по-спортивному. Здраво. Она умная девочка. Травма есть травма, и возраст есть возраст. Сегодня побеждаю я, а завтра побеждаешь ты. Айна сама знает, что пора уйти. И она готова. Я по ней вижу. – Тренер кивнула на поле.

Айна уже бегала, новый мяч так и мелькал между ее лодыжек, описывая змейку.

– Что вы видите?

– Что из нее ушла прежняя ярость.

– Ярость?

Какой интересный выбор слова. Ушла. Куда? Согласно простейшему закону физики, энергия не исчезает. Она лишь перенаправляется. Могла эта ярость обрушиться на животное? Чужая ярость чаще всего обрушивается на тех, кто не может себя защитить.

А что, если Айна в припадке ярости просто пнула кролика?

Своей тренированной ногой.

Потом сообразила. И начала заметать следы. Сначала сняла камеру…

Тренер уже забыла обо мне, словно меня никогда тут и не было, вскочила со скамьи и оглушительно заорала:

– Еби же! Еби!!!

Но я отчетливо поняла: она обо мне не забыла. Она просто не хотела говорить на эту тему: ярость Айны.

12.10

– Да мать же твою! – Я ударила мышкой по столу, не заметив, что дверь открылась.

Вошла Лена, бесцеремонно села задницей на край моего стола. Заглянула в монитор. Следит, что ли?

– Мат облегчает боль, – сказала я. – Доказано исследованиями.

– День фрустраций?

– Не то слово. Лен, а компьютер Греты у вас, так?

Лицо ее слегка затвердело.

– А тебе зачем?

– Из их дома прямо накануне самоубийства пропал кролик. Кто-то разрезал сетку.

– Это я знаю.

– Вы уверены, что это самоубийство?

– Пока не доказано обратное. Если поймем, что пора кого-то подозревать, передадим в отдел убийств. Поменьше читай всякий мусор.

– Да, но не похоже, что кролик удрал сам. Его унес человек. И к тому же эта дыра в сетке…

Лена отвернулась, взгляд ее задумчиво уперся в стену.

– А зачем кому-то чужой кролик? Они ж все с чипами.

– Чип то ли испорчен, то ли вообще вынут.

– Не так уж легко вынуть у живого животного чип.

Я посмотрела на нее.

– А уж мертвый чужой кролик и вовсе никому не нужен, – ответила на мой немой вопрос Лена.

– Особенно когда к кролику прилагается мертвый политик.

Лена взглянула на меня так, как будто я неудачно сострила и долг вежливого человека – сделать вид, что он этого не заметил.

– Пойдем куда-нибудь на ланч? – предложила Лена. – Достала столовка.

– У меня встреча.

– С теми, кто знал кролика?

Я вдруг поняла, что впервые не хочу ей ничего рассказывать.

– Почти.

– Ясно. – Лена отошла от моего стола. – Удачи.

Мне не хотелось выглядеть так, будто я ей не доверяю или что-то утаиваю. Тем более пока и утаивать было нечего.

– Прикинь, партнерша Греты рассказала: им домой прислали коробку с говном. Вы знали?

– Мне тоже прислали недавно коробку с говном, – отозвалась Лена, – а я заказывала платье. На сайте магазина говном не выглядело.

– Они не заявляли никуда, вот что странно.

– Я бы, наверное, тоже не стала.

– Но ты же не министр и не политик.

Лена посмотрела на меня серьезно – или мне просто показалось, что подозрительно? Сузила глаза:

– А что, разве коробка с говном имеет отношение к кролику?

– Я не знаю. Животное было в стрессе. Это то немногое, что не вызывает сомнений. Проверяю показания членов семьи. Лена… А что ты думаешь о пропавшей из клетки камере? Вы ее ищете?

Лена смотрела на меня внимательно и несколько отстраненно. Словно прощупывала: есть ли у вопроса второе дно.

– Зачем нам она? Наш техник сказала, что сад в кадр не попадал, только то, что внутри домика.

– Понимаешь… Зоокамера пропала с ночной записью. Зачем кому-то ночная запись, если ночью кролики спят?

Лена сухо оборвала:

– Мы этого пока не знаем. И не знаем, что было на камере.

– Но…

– Ты подменяешь установленные факты собственными домыслами.

Я осеклась. Лена была высококвалифицированным следователем. Лучше меня, чего уж там. И я видела, что ей было чуточку противно мне об этом напоминать, но очень уж хотелось.

– Ладно, побегу. А то опаздываю. – Я стала застегивать пальто.

Лена, не глядя мне в глаза, кивнула на ходу:

– Пока.

– Пока.

13.30

Я задрала голову. Здание Министерства гуманитарных ценностей и культуры на Котельнической набережной было похоже на фигуру в острой шапке, как будто человек пожал плечами: черт его знает. Да так и застыл.

В какой-то мере это выражает политическую позицию многих избирателей. Поэтому большинство голосов всякий раз получает умеренная партия социал-демократов, последние лет пять или семь ее возглавляла Грета.

Как министр она ведь ничем толком не управляла. Разве что общественным мнением. Но популярность ее росла.

Года два назад я перестала голосовать за ее партию: социал-демократы стали леветь. Я не то что была не согласна с их новой программой, я просто не люблю перемен. Мне от них неуютно.

Например, когда под давлением Греты в список личностей, не являющихся людьми, попали и насекомые, у нас сильно прибавилось геморроя. В тот день, когда меня вызвали к трупу паука – паука! – я твердо решила голосовать за другую партию. Кстати, «труп» при детальном осмотре оказался пустой хитиновой оболочкой, которую подросшее насекомое сбросило при линьке. Подобный бред быстро довел всех до ручки, и статью в отношении насекомых подкорректировали: уголовно наказуемыми признали только поступки, провоцирующие массовую гибель. Но осадок остался. У меня лично.

А в последнее время Грета ратовала за то, чтобы постепенно наделять гражданскими правами мужчин. Начиная с избирательного. Догадайтесь, за кого все мужчины тут же бросились бы голосовать!

На последних выборах я тоже голосовала за умеренных правых. То есть за партию действующего премьер-министра. Мне наша Татьяна нравится не только потому, что у нее лицо всеобщей матери. Мне кажется, она, как и я, не любит перемен.

День был теплый, но серенький, мокрый. И в зелени здания мне почудилось что-то сырое и мрачное. Сама собой пришла мысль, сколько ж там, в этих ветках, переплетенных кронах, между стволами, водится тварей: насекомых, птиц, рептилий, земноводных. Может, есть даже мелкие грызуны. Отсюда мне видна была фигурка в оранжевой униформе: на высоте четвертого этажа работала садовница. Вниз падали состриженные ветки. Я отступила. Из зелени высунулось лицо под оранжевой кепкой.

– Извините!

– Все в порядке! – Я помахала рукой – мол, жива-здорова, голова цела.

А интересно, что они делают зимой? Со всем этим своим лесом. Зимы в Москве все еще недостаточно холодные, температура выправляется медленно, но все же… Надо будет почитать как-нибудь об этом. А то ходишь вот так и не знаешь.

В высотке на Котельнической заседал парламент.

В вестибюле мне на миг показалось, будто вхожу в здание нашего Министерства экологической безопасности. Все семь высоток были построены в позапрошлом веке. Тогда было модно возводить такие вот каменные фаллические символы. Их нелепость сейчас кажется трогательной. Только очень не уверенные в себе люди могли превратить города в лес каменных членов. Хочешь показать член, сними трусы и покажи. Зачем столько шума из-за этого поднимать? (Бабушка обычно возражает: «Как это „сними да покажи“? А если член маленький?») Про эти башни много спорили, обсуждали, сносить или нет: слишком много исторических ужасов с ними связано. Но потом решили оставить. Просто переделать по уму. Восстанавливать старые здания в соответствии с представлением о природном равновесии оказалось куда выгодней, чем сносить. К тому же эти семь высоток идеально подходили для правительственных зданий: министерств экологической безопасности, здравоохранения, юстиции, экономического развития, иностранных дел, гуманитарных ценностей, гендерной интеграции – и собственно парламента. А вот то, что в былой Москве называлось Сити, снесли. Теперь там парк, где можно встретить даже косуль.

– Ариадна! – окликнула меня женщина. Голос ее гулко отдался в вестибюле.

Марту – главную партийную соратницу Греты – я сразу узнала. Успела пролистнуть по дороге парламентский сайт.

Она бросилась ко мне, на ходу выдвигая для рукопожатия крупную ладонь.

Есть такие женщины с большими руками и ногами, про которых уважительно думаешь: столпы земли. Вот Лена точно бы сказала: ну и корова, на контрольное взвешивание, наверное, давно не налетала. И была бы неправа! С индексом массы тела у таких, как эта Марта, все в порядке, это же ясно. Она была высокой. Со слоновьими ногами, которыми уверенно попирала землю. С широкими плечами. С широким лицом, усыпанным веснушками. По-моему, идеальное лицо для политика средней умеренной платформы. Родина-мать, да и только. Ее программу хотелось поддержать, не вникая.

Я пожала руку:

– Спасибо, что нашли время.

Как я и ожидала, рука мягкая, теплая. Ощутила камешки мозолей: похоже, форму Марта поддерживает греблей. Такая хлопнет ручищей по лицу – мало не покажется. Я невольно представила секс с ней – борцовский захват. Она не спешила выпустить мою ладонь – глядела в глаза.

– Интересное имя.

Я пояснила:

– Как в греческом мифе.

– А я подумала, как Ариадна Эфрон.

И только тогда разжала свои пальцы. Смотри-ка. Гребля греблей, а в истории русской литературы Марта разбирается.

– Идемте.

Она пошла вперед хозяйской походкой. Брюки обтягивали мощный зад. Не жирный – мощный.

– Долгий разговор? – улыбнулась она через плечо, ловя мой прямой взгляд. Как будто мы шли в комнату отеля, а не в офис.

Мне не понравилось, в какую сторону она меня затягивает.

– Зависит…

Марта пропустила меня в лифте вперед. Чуть прищурилась, подняла бровь:

– От чего?

– А я думала, вы ходите исключительно по лестницам.

Бам! Мощная рука не дала автоматическим дверям лифта закрыться.

– Пожалуйста. Как хотите. Можем и по лестнице. – Голос только притворялся веселым, а стал – холодным.

О черт! Терпеть не могу таких баб. Едва даешь им понять, что не играешь в их лиге или в их игры, сразу реагируют так, будто ты пришла спереть у них сумочку.

– Меня взвесили недавно. Штраф отрабатываю, – соврала я.

Марта засмеялась:

– Пойдемте.

Лед снова был сломан. Шикарная задница, невольно позавидовала я: два мощных полушария покачивались передо мной. Красиво. Женское тело по определению красивее мужского, с этим ничего не поделаешь. Эстетическую данность невозможно отрицать. Я это признаю. Просто женское тело меня не возбуждает. Мне не хотелось переспать с Мартой. Мне и с Никой не больно-то хотелось. А жаль. Это сильно бы упростило мою личную жизнь. Как верно заметила Адель: женщин много.

– Что, простите? – Я поняла, что пропустила вопрос.

Опять грудной смешок.

– Вас точно не в честь Эфрон назвали? Вы рассеянны, как все литераторы.

– Как раз литераторы весьма наблюдательны.

Марта на миг заткнулась. И я заговорила:

– Партнерша Греты сообщила, что та в последнее время испытывала сильный стресс, связанный с ее политической деятельностью.

– Ну еще бы! Я полагаю, стресс – это слабо сказано.

Я остановилась.

Марта обернулась:

– Что?

– Слабо сказано?

– Ее карьера закончилась в один день. Врагу не пожелаешь.

Вот теперь она застала меня врасплох.

– Простите?

Она засмеялась:

– Просто это не успело попасть в новости, а теперь уже не важно. Ведь Грета мертва. Какая ужасная судьба! И какой ужасный выбор сделала Грета! Мне так искренне ее жаль.

В окно на лестничной площадке лился дневной свет. Волосы Марты светились ореолом.

– Оно того не стоило, – добавила она.

– Что?

– Политика. Карьера. Но для таких людей, как Грета, политика и есть жизнь. Положа руку на сердце: чем бы она могла еще заниматься? Заседать в каком-нибудь фонде? Занимать какую-то почетную бессмысленную должность? Выступать с лекциями?

Я смотрела в пол, все еще переваривая услышанное.

– Вы не знали! – поняла Марта. – Никто пока не знает. Я имею в виду, в курсе был только узкий круг. Когда Грета умерла, она уже не была министром. Накануне премьер потребовала, чтобы она добровольно ушла в отставку. А когда Грета решила опереться на нас… на собственную партию, мы были вынуждены принять тяжелое, но необходимое решение. Объявить ей вотум недоверия. Мы не могли поставить под удар нашу коалицию и наше дело. Кто мог подумать, что в ответ Грета сделает такой… мелодраматический жест.

Не похоже было, что Марта сильно убивалась по Грете. В ее голосе звякнула злость.

– А теперь получается, мы все вроде как виноваты в ее смерти.

– Я не из отдела суицидов, – остановила ее я.

Марта вскинула удивленный взгляд, удивленный и злой, будто я ее надула:

– Вы журналистка?!

Я показала удостоверение:

– Я расследую пропажу кролика. Из дома Греты.

Марта изучила мое удостоверение:

– Не знала, что у них был кролик, – и добавила, поджав губы: – А раньше вы выглядели лучше.

Я проигнорировала ее хамство:

– Раньше и трава была зеленее. Проект МЕМО был встречен в вашей партии критикой, я верно вас поняла?

Марта пожала крупными плечами:

– МЕМО был страстью Греты. А в политике страстям нет места. Наша критика была единодушной и справедливой.

– И послужила толчком к самоубийству.

Губы Марты приоткрылись, лицо уже собралось в гневную гримасу. И вдруг – обмякло.

– Думаете, я не знаю, что мне теперь придется с этим жить?

Я смутилась:

– Простите… Вы давно знали Грету?

– Мы вступили в партию в один год, студентками. В молодежное крыло. Грета быстро пошла вверх, но связи и дружбы, завязанные в молодости, остаются всегда с нами, всегда чем-то большим… Тем труднее – и необходимее – сохранять объективность друг к другу как к коллегам по партии, – опять ощетинилась она. – Особенно когда лидер партии теряет под ногами почву.

– Даже так? Грета потеряла почву?

– Грета уделяла МЕМО непропорционально много внимания. Особенно при ее занятости. Это стало мешать всему. Нашим политическим альянсам. Нашей платформе. Нашему образу в глазах избирателей прежде всего. Но как определить, что пропорционально, а что – нет, когда речь идет о таких вещах, правда же?

– Каких?

– Совесть.

– Но Грета же не виновата в том, что мужчины умирают.

– Есть коллективная ответственность, – заметила Марта. – Люди умирают, а мы ничем не можем им помочь. Пока не можем. Только сохранить о них память. Хотя сами понимаем, что никто никогда эти страницы, эти профайлы в МЕМО смотреть не станет. Все эти мертвецы. Которые, извините, платят за ошибки и заблуждения своих предшественников. Никому они попросту не интересны. Ни живые, ни мертвые. Вот что по-настоящему грустно. Только при чем здесь ваш кролик?

– А угрозы?

Марта засмеялась. Повернулась и пошла вверх по лестнице. Я потопала следом. Дышала она ровно. А у меня уже покалывало бок.

– Истерические выбросы радикалок? – усмехнулась она. – Вы про это?

– А были и другие угрозы?

Марта остановилась и обернулась:

– Какое отношение это имеет к кролику?

– Он реагировал на стресс в доме. Я хочу понять, что за этим стоит.

– Стресс у кролика?!

– Мы стараемся сделать систему совершенной. Насколько можно. Животным не место в доме, – задыхаясь, доложила я основные пункты Закона об адаптации компаньонов, не являющихся людьми. – Искусственная среда обитания – это нарушение их гражданских прав. Но их присутствие благотворно для психического здоровья людей. Поэтому…

– Поймите правильно. Это политика. Ничего личного. Да, Партия свободы видела в Грете своего главного политического оппонента. Без оппонентов нет демократии.

– Присылать угрозы – не демократия. А преступление.

– Их угрозы? Боже мой. Их угрозы – не преступление.

– А что?

– Театр. Перформанс. Жест.

Я возмутилась. Но Марта привыкла к дебатам и не дала мне возразить:

– Радикальная партия необходима. Это клапан для тех, кому нужно выпускать пар своего недовольства. Если этот клапан перекрыть, то пар будет скапливаться, давление расти, и – бум! – Марта надула щеки, пыхнула губами, хлопнула кулаком в ладонь. И спокойно добавила: – А зачем?

– Но Партия свободы…

– Безвредные клоунессы.

– Но их угрозы…

– Ну что ж! Идемте! – Марта вдруг понеслась, перескакивая через одну ступеньку, взлетела на площадку. Я засеменила за ней, икры одеревенели. – Покажу!

Марта ждала меня наверху. Спокойная, даже не вспотела, даже не раскраснелась.

– Сами увидите. Они, я уверена, полностью на стороне вашего кролика.

Она толкнула дверь. И меня оглушил запах духов.

В виске сразу закололо. В носу засвербело.

Это и был офис праворадикальной Партии свободы.

Марта поднесла руки рупором к своим полным губам, гаркнула:

– Белла!

Повернулась голова с длинными блондинистыми локонами. Хлопнули густо накрашенные ресницы. Приоткрылись блестящие от помады губы. И Белла медленно, как встающая кошка, отлепила от стула зад. Юбка на ней была минимальная. Ноги в сетчатых чулках заканчивались туфлями с острыми, как копытца, носами.

В обществе, где всем давно уже по барабану, как ты одета, как ты выглядишь, кем себя считаешь, хочешь детей или нет, спишь ли с женщинами, с мужчинами или вообще забила на секс, Партия свободы выражала свою женственность в самом воинственном, а потому карикатурно-старомодном виде. Но правые считали иначе: «Женщина не должна притворяться мужчиной. Можно делать всю мужскую работу, оставаясь красивой и оставаясь женщиной». Что бы это ни значило.

Марта ухмыльнулась:

– Наслаждайтесь, Ариадна… Понадобится помощь, кричите.

Вот стерва. Думаю, она поняла про меня больше, чем мне хотелось бы.

Шаги ее застучали по лестнице вниз.

На меня надвинулся одуряющей силы запах духов. А я все не могла отвести взгляд от туфель Беллы. Как только она в них ходит? Нет, серьезно. Если ей, как всем, положены три пары в год с учетом смены сезонов, то на своих копытах она должна ковылять постоянно. Или для членов праворадикальной партии существуют другие правила потребления? Может, ее копыта считаются более экологичными, так как соприкасаются с поверхностью куда меньше моих кроссовок? А потому Белле разрешены не три пары обуви в год, а…

– Что вас интересует?

Она стояла передо мной. Руки в боки. Грудь, огромная, уложенная в глубокий вырез, торчала горизонтально, как балкон.

Я невольно скосила на этот балкон глаза. Белла усмехнулась. Мой взгляд тут же отпрыгнул ей в глаза: два блестящих озерца среди густого дымчатого макияжа.

– Ариадна, – представилась я. Хотелось вынуть удостоверение. Тогда она вынуждена будет отступить от меня на шаг, чтобы его прочесть. Иначе я задохнусь в ее тропических душных испарениях.

Остальные партийные дамы выглядели почти так же. Я вспомнила их лозунг: «Будь женщиной – для себя». Там какая-то затейливая логика, которая сводится к тому, что подлинную женственность обретаешь, лишь проделав над собой перед выходом из дома кучу неудобных и даже болезненных экспериментов. Почему – не знаю. Но моя бабушка согласна. Особо воинственны правые радикалки по отношению к волосам. Те, что на голове, надо завивать. Если они вьются от природы – выпрямлять. В любом случае – красить. А вот те волосы, что на теле, – бескомпромиссно удалять. Так же важны для партийного самоопределения духи. Как только они не падали в обморок в одной комнате? Видимо, запахи их духов взаимно элиминировали друг друга. А может, за годы партийной борьбы все просто друг к другу принюхались?

– Я расследую пропажу кролика из дома министра гендерной интеграции…

– …и почему-то решили, что мы имеем к этому отношение? – с усмешкой договорила за меня Белла. – Мы не крадем кроликов, малышка.

Ее спиралевидные локоны почти касались моих рук, лица. Выдерживать общепринятую социальную дистанцию она не собиралась. Отодвигаться тем более. Отодвинулась я.

– Я не утверждала обратного. Животное страдало от стресса в связи с нервной обстановкой в доме. Партнерша умершей сообщила об угрозах, которые ваша партия ей…

– Наша партия не присылала госпоже министру ничего, кроме поздравительных открыток.

– Я еще не сказала: «присылала». Что насчет коробки с фекалиями?

Даже под слоем тонального крема и румян проступила естественная краснота. Белла изучала меня как маленькое ядовитое насекомое: можно топнуть и оставить мокрое место, но вдруг развопятся защитники природы? Экология в нашем обществе – главная сила.

– Как граждане, наделенные избирательным правом, мы имеем право выражать недовольство действиями тех, кто занимает выборные должности.

– Но не травить. Создание эмоционально-токсичной атмосферы, вообще-то, уголовное преступление.

– Посадите меня.

Мы обе понимали: даже одна-единственная неделя в трехкомнатной комфортной камере позволит Белле изобразить мученицу политической борьбы.

– Белла, все в порядке? – подняла кудлатую голову еще одна партийная соратница.

И еще одна, и еще. Теперь все, кто был в комнате, смотрели на меня, их глаза были похожи на мохнатых пауков. Мне стало не по себе.

Белла широко им улыбнулась и сделала знак рукой: все ОК.

– Чем еще вы угрожали ей?

Она с той же улыбкой повернулась ко мне:

– Угрожали? Н-нет. С чего вы взяли? Мы вообще ни при чем.

– Партнерша умершей…

– Я не исключаю, что кто-то слал министру сигналы.

– Кто-то? Не вы.

– Встревоженные граждане… И зря вы рисуете нас какими-то кровожадными чудовищами.

– «Финальная чистка», по-вашему, звучит не чудовищно? – возмутилась я.

– Мы выступаем за то, чтобы мужчины получили возможность и медицинскую помощь в добровольном уходе из жизни. А вы и такие, как вы, лишь продлеваете их бессмысленные мучения. Что, по-вашему, гуманнее?

– Убийство никогда…

Она опять надвинулась:

– Эвтаназия – дело добровольное. В этом весь смысл. С чего вы вообще решили, что мы против мужчин? Наоборот. Мы боремся за расширение их прав. В частности, права на добровольный уход из жизни. Очень странно, что министр гендерной интеграции этого не понимала. Вроде бы ее сфера деятельности. Еще этот ее МЕМО… Это же в чистом виде нарушение гендерного баланса! Давайте тогда и умерших женщин почтим! Всех! Как мы могли пройти мимо? Разве министр гендерной интеграции не должна была понять это сама? Почему надо поднимать шум из-за каждой мужской смерти? Делать ее общественным достоянием? Мы же вокруг женской смерти всего этого не устраиваем.

– От FHV женщины не умирают.

– FHV – продукт мужской цивилизации. Что посеешь, то и пожнешь.

– Я не ваш политический оппонент. Не трудитесь меня агитировать. Раз. И я занимаюсь делом кролика. Два.

Белла была мне противна. Внешностью, запахом, туфлями, пассивно-агрессивной манерой. Тем, как придвигалась ко мне, норовя сомкнуть вокруг меня руки, унизанные браслетами. Как постоянно дотрагивалась до меня будто невзначай – длинными красными ногтями. Но это еще не преступление.

Не заявить сразу же в полицию об угрозах было ошибкой Греты. И Айны. Я на миг представила Айну с коробкой дерьма в руках. Она бы это так просто не стерпела. Скорее бы надела эту коробку на голову Белле, после чего отсидела бы положенный срок за преступление против человеческого достоинства. Невозмутимая, как орлица в клетке.

Я двинулась к двери.

Голос Беллы за моей спиной зазвенел от злорадства.

– Вы не оставите мне свой номер? Вдруг я что-то вспомню! Я очень – очень! – люблю животных!

…Я выкатилась на воздух. И сначала просто дышала. Чтобы выветрить из легких, из гортани, из носа жгучий парфюмерный дух. Наконец мир снова стал пахнуть самим собой: весной, первыми листьями, ветром.

Зеленая громада министерства высилась позади меня, как гора, покрытая лесом. Садовницы в оранжевом уже было не видать, наверное, закончила работу на этой стороне здания.

Движения на набережной почти не было. Разгар рабочего дня. Все заняты. Издалека светился в сероватом дождливом воздухе неоново-желтый мужской комбинезон с черными шлангами. Фигура брела медленно. Дворник, вероятно: там, у его ног, ползет по асфальту робот, осушает лужи. Не гуляет же бедняга, в самом деле. Я задумалась: если вот этому дворнику предложить умереть сегодня же, что он сказал бы в ответ на наши жаркие дискуссии? Выбрал бы смерть? Сомневаюсь. Лучше такая жизнь, чем никакой.

Я сунула руку в карман за бумажной салфеткой, чтобы высморкаться. И пальцы мои окаменели. Нащупали в кармане что-то твердое и пушистое. Выхватила. Невольно вскрикнула. Отшвырнула.

На асфальт шлепнулась серая лапа.

Мороз продрал меня по позвоночнику.

Но я не повторю ошибку Греты и Айны. Я наклонилась. Длинные когти торчали из меха. Отрубленный край был странно желтоватым. Тусклым глазком глядела кость. Падалью не пахло.

Ужас и недоумение сменились злостью, от которой скрутило живот.

Я подняла кроличью лапу через бумажную салфетку. Обернула, сунула в карман.

Я им не Грета. Я это так не оставлю.

14.40

От злости я и не заметила, как домчалась до нашей конторы. Кое-как ткнула велосипед в стойку на парковке.

Женщины входили в лифт. Я пристроилась позади. Мне заулыбались, каждая кивнула. Все друг друга знают, хотя бы в лицо.

– Привет, Ариадна.

– Привет, Лера. – В упор не помню, из какого отдела, но мы всегда здороваемся и болтаем.

– Куда на ланч ходила?

– В парламент.

– Хорошая у них столовка?

– Вроде, – обтекаемо ответила я.

Одна из женщин обернулась:

– Симпатичные духи.

О черт! В меня, пока я говорила с Беллой, наверное, въелся запах. Комплимент меня не обманул – женщина вовсе не имела в виду, что духи ей нравятся. Она имела в виду «душенька, ну что ж вы облились с головы до ног? А другим теперь что – удавиться?».

– Спасибо, – улыбнулась я, показав, что смущена. – Извините за неудобство, я и не заметила, что переборщила.

Женщины закивали. Верный ответ. Инцидент исчерпан.

Двери открылись на пятом этаже. Как раз! Я устремилась к выходу.

– Тебе разве здесь? – удивилась Лера.

– Не переживайте, ничего страшного! – крикнула мне вслед та, что сделала комплимент духам. Ей наверняка теперь неловко.

Я махнула ей рукой и засмеялась:

– Мне и правда здесь выходить.

Самое ужасное в нашем обществе – прослыть «токсичным» или таким казаться. С детского сада нас учат: будьте доброжелательны и учтивы друг с другом. Поддерживайте. Приходите на помощь. Не донимайте окружающих. А в остальном делайте, что хотите. По-моему, это восходит к старому скандинавскому «Закону Янте», который учит не высовываться и прежде всего уважать других, но до корней этих принципов уже давно никто не докапывается. Мы все вырастаем с этим общественным кодом. Сглаживаем углы везде, где их видим. Когда бабушка рассказывает, как они в ее времена собачились по поводу и без, меня передергивает. А им это не казалось чем-то из ряда вон выходящим, агрессия была нормой. И бабушка еще ностальгирует по мужской культуре?!

На пятом этаже располагался наш отдел. Я открыла дверь.

– Да! – тут же откликнулся голос.

– Бера, привет.

– Ариадна! – Бера удивленно откатилась на стуле от стола, на котором светился экран. – Твоя смена вроде ж закончилась.

Однажды, когда наш отдел отмечал Новый год, она рассказала, что ее имя в переводе с какого-то, уже не помню, языка означает «медведица». Хотя сама Бера – маленькая брюнетка. Как вы яхту назовете, так она и поплывет? Теперь Бера занимается преступлениями против личностей, не являющихся людьми.

Первыми признали слонов и дельфинов. Потом ворон, касаток и осьминогов. Потом понеслось. В итоге последние домашние свиньи и коровы дожили свой век на специальных фермах-пансионатах с выгулом на свежем воздухе. Больше их не разводят. Лишь дальних потомков домашних овец и коз еще можно встретить в горных областях.

Мне страшно даже думать, что мужская цивилизация делала с животными. С личностями, не являющимися людьми.

С теми, кто не может взбунтоваться. Защитить себя. Подать жалобу.

– Да. Я собиралась уходить. Но не вышло, – сказала я. – Гляди.

И развернула платок. Бера уставилась на лапу. Нахмурилась.

– Я ее трогала, – предупредила я.

– Где ты это нашла?

– У себя в кармане.

Бера подняла изумленный взгляд:

– В кармане?! Кто это сделал?

– Пока точно не знаю. Но жалобу на токсичное поведение, травлю и агрессию я обязательно подам, – заверила я. – И на жестокое обращение с животным. Хочу, чтобы тому, кто это сделал, влетело по полной программе. Кролик вряд ли наслаждался процессом ампутации.

– Посмотрим, – суховато кивнула Бера, словно осаживая меня.

– На что?

– Лапу могли отрезать пост мортем.

– А что это меняет?

Бера пожала плечами:

– Может, делали аутопсию мертвого животного – в исследовательских целях. Может, вообще ампутировали, чтобы спасти жизнь. Мы этого пока не знаем. Мы даже не знаем, принадлежит ли эта лапа кролику из твоего дела.

Она встала. Вернулась с контейнером. Переложила лапу туда. Запечатала крышку. Отсканировала. Ввела время регистрации. Отсканировала мое удостоверение.

– Позволишь дать совет? – вскинула на меня глаза.

– Дай, конечно.

– Не психуй.

– Но я не…

– Я вижу, что ты здорово рассержена. И жаждешь возмездия. Имеешь право на эмоции. Но не делай выводов, пока мы не установим факты. Возможно, здесь и преступления нет.

– Факты?! Факт, что эта лапа была у меня в кармане! – возмутилась я. – По-твоему, человек хотел сделать мне приятное?!

– Вот видишь. Ты кричишь, – спокойно заметила Бера.

Я фыркнула:

– А ты бы не разозлилась?

– Нет, – беззаботно бросила Бера. – Исполнение закона требует спокойствия и точности.

– Ты, конечно, права, – пробормотала я автоматически. В конце концов все мы воспитаны в единой системе детских садов. Все мы натренированы сглаживать углы.

Но думала я совсем другое. Другого мне хотелось. Схватить Беллу за ее блондинистые лохмы и шваркнуть лицом о стол.

– Извини, пожалуйста, Бера. Я действительно немного расстроилась и из-за этого отреагировала слишком бурно. Оно того не стоило. Спасибо, что помогла.

– Конечно, дорогая! Всегда рада. Не волнуйся, сделаю все, что в моих силах. Прекрасно понимаю твои чувства.

Даже если ей на них, мягко говоря, наплевать.

Бабушка называет нас лицемерками. Но разве лучше, если бы Бера сказала мне прямо «пошла на хер, истеричка»? Конечно, нет. Слова имеют силу, даже неискренние.

– Иди уже домой, – улыбнулась Бера.

– Отнесу контейнер в лабораторию, – предложила я. – Все равно по пути.

Я вышла из отдела. Вопрос: лифт или лестница? Мне вспомнилась задница Марты. И как у меня закололо в боку, а Марте – хоть бы что. Завидно. Но пилить вниз пешком до смерти не хотелось. Начну со следующего понедельника.

На площадке возле лифтов стояли несколько женщин, негромко переговаривались, поглядывали нетерпеливо на кнопки – все они горели. Я тоже начала нетерпеливо поглядывать. Вдруг уши мои загорелись. Кто-то упомянул Томми.

Господи, только этого не хватало. Неужели я всякий раз теперь буду так реагировать на его имя?

– Не знаю… – говорила за моей спиной невысокая шатенка в сером свитере, – моя сестра от этих календарей без ума. Мне как-то все равно.

У обеих на беджах написано: КО. Криминалисты.

– Просто обидно. Смотреть-то не на что.

– Люсь, ну в мае будет другой. Смотри на это философски. Ведь и женщины разные бывают. Некондиционных мужчин тоже подбодрить не мешает. Так я этот Апрель поняла.

Но криминалиста Люсю было не унять.

– Меня не внешность его, меня несправедливость задела. Вот что!

– Несправедливость? – вырвалось у меня.

Люся обрадовалась новой паре ушей. Но тут кнопка погасла, на этаж пришел лифт, все потянулись к дверям. Женщины сместились вправо, чтобы дать выйти тем, кто приехал. Люся протиснулась ко мне:

– Я с самого начала слежу за голосованием. Как только кандидатов вывешивают. Мне интересно просто. Кто как идет. Этот Апрель, он в самом хвосте плелся. Все время. Реально!

Женщины вышли.

Другие потянулись в лифт. Стали выстраиваться. Делали одинаковые телодвижения, чтобы, с одной стороны, всем показать, как стараешься занимать поменьше места, а с другой – не притискиваться друг к другу.

– Я же видела. В хвосте.

– Люсь, ну ладно, – примирительно бросила шатенка в сером свитере. – Пусть. Жалко тебе, что ли.

– Мне не жалко. Я просто считаю, это как-то странно. Плелся в хвосте. Вдруг в один прекрасный день его рейтинг помчался вверх. И вот он уже победил.

– Ну, может, он у себя в фейслуке фотки голые выложил удачные. Вот все и кинулись за него голосовать.

– У этого-то Апреля – удачные? У него удачные, только если он в полной химзащите сфоткается! – негодовала Люся.

А я нахмурилась. Рейтинг, который чудесным образом рванул вверх?

– О, и снова здравствуйте! – удивилась мне в лаборатории Катя. – Я же сказала, анализы кролика я отправила химикам. Пока ничего тебе сообщить не могу.

Я поставила перед ней контейнер.

– Что это?

– Улика. По делу кролика.

Катя посмотрела сквозь прозрачную стенку:

– Господи. Так он мертв?

– Этого мы пока не знаем, – ответила я, потом поняла, что говорю в точности как Лена. Которой я не стану никогда.

Катя понесла контейнер в холодильник.

– Кать, можно воспользоваться твоим компьютером?

– Ненадолго? Пожалуйста. – Она махнула рукой на экран с какой-то таблицей. – Только ничего не закрывай и не выключай, когда закончишь.

Кресло было еще теплым от Катиного тела. Я нашла сайт, на котором голосовали за «мужчину месяца». Нашла раздел «Прошлые голосования». Апрель. Фотографии всех кандидатов. На титул Апреля претендовали два десятка блондинов, брюнетов, шатенов и один с гладко выбритой головой. Бородатые, безбородые – всякие. Все были немного похожи друг на друга своей физической статью. Плечистые, с тонкими талиями, кубиками пресса, узкими бедрами. Лена бы одобрила. Мне пришлось признать, что Люся из лифта права, Томми среди них выглядел как минимум неказистым. Не напишешь же на сайте: «В жизни я лучше». Но победил он.

Я свернула сайт с фотографиями мужчин. Открыла в телефоне служебную адресную книгу. Нашла отдел киберполиции.

– Перла Деборова, – выстрелил в ухо голос.

Я немного подальше отвела телефон: до чего голос звонкий! Наверное, была в школе капитаном команды.

– Перла, здравствуйте. Это Ариадна из Защиты животных. То есть, простите, личностей, не являющихся людьми.

– Я вижу, – засмеялась незнакомая мне Перла. – Это же наша работа.

– А, – сказала я. – Да.

Потерла лоб. Неудобный разговор. Как лучше подступиться?

– Перла, простите, я вас ни от чего важного прямо сейчас не отвлекаю?

Она опять засмеялась:

– Чем я могу вам помочь?

Я объяснила, в чем дело.

– Внезапно рейтинг пошел вверх?

– Да, но у этого может быть логичное объяснение, – повторила я за женщиной из лифта. – Фотографии в обнаженном виде в сети появились или что-то в этом роде.

– Сейчас. – Перла, видимо, положила телефон на стол: мне было слышно, как она стрекочет клавишами. Негромко, как у всех айтишников, играла фоном музыка.

Перла снова взяла трубку:

– Вы еще тут?

– Куда я денусь.

– Выглядит как бот. – Она опять засмеялась. – А то, что выглядит как бот, обычно и есть бот.

– Бот, хм.

– Программа-вирус, которая накручивает счетчик голосов, посещений, отметок «нравится» или наоборот. Куча таких продается на дарк-нет. Кто-то помог этой темной лошадке. Друг, например, или любовник. Мы обычно закрываем на это глаза. Мужчинам надо иногда давать почувствовать себя плохими мальчиками, которые считают, будто проворачивают свои делишки у нас за спиной. Это, в сущности, безвредные шалости.

– А вы сумеете определить, кто поставил эту программу?

– Не вопрос. Но, как я сказала, такие сигналы мы игнорируем. Тем более продюсер календаря нам на подкрутки не жаловалась.

– Но можно же выяснить, чей это компьютер, и…

– Можно, – стальным голосом перебила Перла. Она, как видно, не любила терять время зря. – Мы и найдем. Какую-нибудь Иру, которая год назад купила этот компьютер, а у нее его сперли в трамвае – вот ведь совпадение. Кстати, не исключено, что эта Ира и не соврет.

Я опять потерла лоб:

– Но если она заявляла о краже…

– Если будет что-то серьезное, обращайтесь, поможем.

Я поняла:

– Спасибо, Перла.

Вовремя сдаться бывает полезно. Когда не цепляешься, тебе охотнее помогают.

– Могу скинуть вам ай-пи-адрес компьютера, с которого установлен вирус. Но уверена, сам компьютер давно уничтожен. Или находится где-нибудь в Литве или Аргентине. В принципе, раскрутить цепочку несложно. Но… – Она красноречиво предложила мне закончить за нее.

– …Это же безвредные шалости.

– Вот-вот, – засмеялась Перла. – Пока!

Я не успела ответить. В трубке уже шли гудки.

Кто-то помог. Подкрутил результаты голосования, чтобы Томми победил и стал Апрелем. Кто же? Действительно друг? Или же сам Томми?

Не верилось мне отчего-то, что это безвредная шалость.

Я нашла в служебных контактах отдел криминалистики. Вот она, Люся. Набрала номер.

– Люся Ладина.

– Люся, здравствуйте. Это Ариадна из Защиты личностей – ну вы поняли. Мы с вами в лифте только что разговаривали.

– Да? – удивилась Люся.

– Меня задела несправедливость, о которой вы говорили. Ну та, с голосованием за Мужчину Апреля. Я с вами полностью согласна.

– Спасибо!

– Вы жаловались организаторам конкурса?

– Конечно! Я сразу же пошла на сайт и отправила жалобу.

– И что они ответили?

Люся хмыкнула:

– Что изучили вопрос и оснований для беспокойства нет. Представляете?

– Да уж. Ну, ничего тогда не поделаешь. Вы сделали все возможное. Будем ждать мая!

Люся засмеялась, мы простились.

Я так и осталась сидеть с телефоном в руке, глядела на черный экран, в котором отражалось мое лицо… Нет, конечно, не шалость. Организаторы конкурса получили жалобу о накрутке голосов, но не дали ей хода. Отделались отпиской. В полицию не пожаловались. Не обнулили вирусный результат. Ничего не сделали.

Мне не нужен был ай-пи-адрес, чтобы догадаться. Победить и попасть в календарь Томми безусловно кто-то помог, но не «плохой мальчик» – друг или любовник. А человек куда более уважаемый и влиятельный. Человек, которому никто не посмел бы отказать. Например, министр.

16.05

Лео жил в кондоле – типовой пятиэтажке. Названы они не в честь старинного «кондоминиума», а в честь великой мастерицы наводить порядок и довольствоваться «необходимым и достаточным» Мари Кондо, чьи идеи не устарели и через сто лет. Народ окрестил эти лаконичные, но тесноватые дома гондонами. Кондола Лео находилась в десяти минутах ходьбы от нашей министерской высотки. Это было удобно: я часто назначала свидания на дневное время, чтобы избежать Никиного ворчания. Большинство семейных женщин, работающих в офисах, поступало так же, и ланч у многих превратился во время для секса с мужчинами. Никому нет дела, выходишь ты на обед или на встречу со своим конкубином. Сегодня я опоздала, но Лео поймет.

Лео – всего лишь второй конкубин в моей жизни. Я не люблю перемен. Если бы не объективные обстоятельства, я бы, наверное, до сих пор так и держалась своего первого. Первым был Эрик, еще до Ники, мне только исполнилось восемнадцать, он был на десять лет старше, то есть приближался к мужскому предпенсионному возрасту. Эрик был молчалив, неулыбчив, методичен и трудолюбив в постели. Он носил усы и увлекался документальными историческими романами о великих мужчинах прошлого – Александр Македонский, Чингисхан, Наполеон. Мы встречались три года, потом Эрика перевели в сиделки для пожилых – повезло, что не в клинеры! Помог высокий рейтинг и безупречное поведение. Мы какое-то время поддерживали связь, переписывались, но говорить нам особо было не о чем, переписка увяла, и я ничего не знаю о его дальнейшей судьбе. Может, Эрик уже в изоляторе для стариков, он ведь подбирается к сорока. А может, умер – наш вирус неслучайно называется FHV – fulminant hemoptysis virus. Вирус, стремительно вызывающий кровохарканье. Все происходит иногда с быстротой молнии…

После Эрика я около года провела, встречаясь со случайными мужчинами через эротикон (приложение, в котором вечно торчит Лена), пока не нашла Лео. Он был полной противоположностью Эрику. Смешливый, ребячливый, болтливый, веснушчатый Лео напоминал огромного забавного щенка, которого все время хотелось погладить или покормить. В сексе он не был страстен или неутомим, и быстро выяснилось, что сексуально женщины его мало интересуют («Упс, прости, малышка, хочешь сядем вместе прямо сейчас и поищем тебе другого?»). Но работа есть работа. И у Лео для нее есть свои сильные стороны. Он нежен, чуток, тактичен, всегда находит правильные слова. Для кризисных случаев у Лео собрана целая батарея секс-игрушек карамельных цветов (каждому конкубину полагался приличный бюджет на эротические гаджеты и вспомогательные порноканалы), но пользовались мы ими редко. С первого свидания мы стали друзьями, и слово «вместе», которое он произнес после первой своей неудачи, оказалось ключевым для наших отношений. Не дожидаясь окончания испытательного срока, я зарегистрировала Лео как своего конкубина. С тех пор мы встречаемся два раза в неделю – уже пятый год пошел. У Лео три постоянные клиентки – максимум для конкубина – и высоченный рейтинг – 9,3.

Каждый раз, уходя от Лео, я ставила ему десятку (кроме тех дней, когда мы ссорились из-за его увлечения сластями). Вообще-то я немного кривила душой, ведь оценка конкубина предполагает прежде всего сексуальные достижения, а тут Лео не всегда оказывался на высоте и часто вовсе предпочитал просто поваляться в постели, хрустя цельнозерновым печеньем, посмотреть старый фильм или поиграть в стрелялку, где наши женские аватарки лихо расправлялись с мужскими монстрами. Я любила Лео и хотела, чтобы у него все в жизни сложилось наилучшим образом. Думаю, что похожие чувства испытывали и две его другие клиентки (он уверял, что я была самой любимой из них, но не удивлюсь, если он и их уверял в том же). Ему двадцать семь, как и мне, но для женщины – это начало всего, а для мужчины – начало конца… Век конкубина недолог.

Я открыла дверь Лео своим ключом, крикнула: «Привет» – и сразу проскользнула в его узенький дезинфекционный бокс. Лео уже повесил там мой халатик и поставил мои тапочки – он очень внимателен к деталям. Я нажала на кнопку, быстро сняла с себя всю одежду, аккуратно сложив вещи на скамейку, и увидела розовый пятачок: нос Лео был расплющен о стеклянную стенку дезинфектора, глаза хитро блестели, рот расплылся в улыбке.

Я чмокнула пятачок через стекло.

Лео чуть отпрянул, сделал несколько движений рукой в воздухе. Жест показался мне непристойным, и я закатила глаза: «Очень смешно». Потом поняла: он показывает на мою сумку.

– Ой, Лео! – всплеснула руками я, решив его подразнить. – Прости! Я забыла торт!

Он скорчил угрюмую гримасу.

Я вытащила контейнер и помахала им перед Лео. Он опять прислонился лицом к стеклу, расплющив о него нос и губы. Я рассмеялась, кажется, впервые за сегодняшний день. С Лео мне всегда становится легко и весело. В такой тяжелый день, как сегодня, он мне особенно нужен.

Торт покосился, разъехался, мандарины утонули в кокосовых сливках.

Дезинфекция закончилась, двери с легким шипением разъехались, я вышла, на ходу набрасывая халат. Лео выхватил контейнер с помятым куском торта, сунул в него нос.

– Что ты с ним делала? В футбол, что ли, играла?

Мы сели на кухне, я жевала принесенный с собой овощной бургер, запивая цикорием из синей с китайским рисунком чашки, подаренной Тамарой, другой клиенткой Лео.

– Почти, – улыбнулась я. Торт ведь и правда путешествовал со мной на футбольный стадион.

– Ты безнадежна, Ади, – вздохнул Лео и запустил ложку в торт. – Ты лишена чувства прекрасного. Но торт, кстати, вкусный… Хотя что-то у меня сегодня нет аппетита.

– Ты даже не отсканировал, – вздохнула я.

– Только не начинай! Я свою норму знаю.

Это, конечно, неправда, Лео, быть может, и знает свою норму, но не способен устоять перед сладким. А я не могу устоять перед Лео и каждый раз нарушаю правила, не позволяющие подкармливать конкубинов. Их рацион питания строго рассчитан с учетом жизни взаперти, все системы организма должны быть в норме. Которую Лео якобы знает…

Я могла бы сказать, что физическая форма для конкубинов – главное профессиональное качество. Но решила промолчать: пусть лучше обсуждает это со своим онлайн-психотерапевтом, а не со мной. К тому же я не хочу, чтобы наш торт сразу же оказался в унитазе – у Лео случаются булимические приступы…

Мы сидели на кухне, я смотрела, как Лео ест торт. В другой день он проглотил бы его в одно мгновение. А сегодня вяло ковырялся ложкой. Не похоже на Лео.

– Ты не понимаешь, – повторял он. – Ты просто не понимаешь, сколько Грета для нас сделала – и сколько еще могла бы сделать. До нее с нами обращались, как с последним дерьмом.

Я возмутилась:

– Только не надо перебирать! С вами всегда нормально обращались. Давали образование – и базовое, и специальное. Давным-давно запретили виагру, ввели все гигиенические меры. Выплачивают нормальные пособия, постоянно делают прививки, возятся даже с безнадежными стариками. Знаешь, сколько бюджетных денег на это уходит? А жестокое обращение с мужчинами – криминал. У каждого мужчины есть право на бесплатного государственного психотерапевта – по-твоему, к дерьму приставляют психотерапевтов?!

– Ты не понимаешь, – опять повторил Лео и вздохнул. – Грета просто видела в нас людей, а не мужчин. Обычных людей. И никогда не заводила эту пропагандистскую бодягу о мужской исторической вине и о Большом Повороте.

– Лео, не будь ребенком. Равенство отменили не мы. Равенство отменил вирус. Женщины сделали все, чтобы и в этих условиях восстановить гуманный баланс.

– Вот теперь вы убрали Грету и восстановили свой хваленый баланс, – мрачно буркнул Лео.

– Ну что ты несешь?

– Это ты мне скажи… не я же работаю в полиции.

– Я не занимаюсь людьми.

– Но у тебя же есть свое мнение?

Лена меня именно в этом и упрекает: в том, что я свое мнение ставлю впереди фактов. Я решила закончить дискуссию:

– Может, пойдем в постель? Или ты не в настроении?

Лео встал из-за стола.

Я любила комнату Лео, типовую небольшую студию, главное место в которой отведено рабочему инструменту конкубина – двуспальной кровати. На полке устроилась вереница винтажных машинок, которые Лео собирал с юности (четыре из них я лично нашла на интернет-аукционах – мои подарки Лео на дни рождения). И постер с мужчиной месяца… Я вздрогнула, увидев здесь, в моей тихой гавани, лицо Апреля.

– Зачем тебе календарь? – проворчала я.

– Красиво.

Теперь Томми будет своими невозможными глазами смотреть, как я занимаюсь сексом с Лео.

Я сбросила халат, скользнула под одеяло, ощущая на себе взгляд Апреля. Лео тоже разделся, лег рядом, приобнял меня, заглянул в глаза:

– Ади, у тебя все в порядке?

Мне вдруг захотелось заплакать у него на груди. Что со мной происходит? Что? Я обняла Лео за плечи, погладила по спине, по животу, прошлась пальцами по жировым складкам на боках – Лена называет их «жопины уши». Лео доиграется со своими вкусностями. Я так за него боюсь, так не хочу его потерять. Он мне за эти годы стал совсем родным – со своими шуточками, со своим нытьем, со своими голливудскими звездами и игрушечными мустангами, со своими трогательными жировыми ушками. Наверное, ближе у меня и нет никого. Лео шумно вздохнул, сдвинул одеяло, стал разглядывать и ощупывать бока.

– Очень заметно, да? Очень? Скажи честно: ужас-ужас-ужас? Или просто ужас?

– Нет-нет, мне лично даже нравится, но ты все-таки береги себя. Будь осторожен.

– Буду, буду, не волнуйся за меня. Мне повезло – вы все ко мне так добры: и ты, и Тамара, и Инга. Чего тебе сегодня хочется, зая? Чем я могу помочь? Сбросим пару сотен калорий?

Мне не хотелось заниматься любовью. Но я боялась огорчить Лео отказом, вдруг решит, что это из-за его расплывшегося тела, поэтому с шутливой страстностью поцеловала его в губы. Он ласково ответил, притянул меня к себе за бедра, мы с минуту полежали, прижавшись к друг другу, но желание не появлялось. Я уткнулась лицом в его рыжеватую мохнатую грудь. Чуткий Лео все понял, стал нежно поглаживать меня по спине и целовать в волосы. Ему никогда ничего не надо объяснять – не то что Нике.

– Как Руди? – спросила я. – Когда вы в следующий раз увидитесь?

Руди – школьная любовь Лео, сейчас он служит простым ремесленником в южном пригороде Москвы. Они продолжают почти ежедневно переписываться и говорить. Лет двадцать назад таким крепким школьным парам разрешили встречаться на одну «неделю страсти» в год. Это было спорное решение правительства, учитывая то, как легко мужчины переносят и подхватывают вирус, но толерантность победила.

– Еще две недели, – вздохнул Лео. – Считаю дни.

С отпуском страсти у мужчин связана целая морока: сначала докажи, что вы действительно пара, а не просто встречаетесь, чтобы повалять дурака и потереть дружеские терки, плюс дополнительное вакцинирование, постоянные дезинфекции, а потом еще две недели одинокого карантина. Но похоже, оно того стоит. Лео каждый раз так ждал!

– Ты будь поосторожней. У вас и так уже есть предупреждение… Но зато ты тогда хотя бы бегал. – Я шутя ущипнула его за бок.

Лео и Руди трижды нарушили правила – встретились во время разрешенных пробежек, пробежав по двадцать километров каждый, и однажды попались, расплатившись тучей штрафных баллов за радикальное отклонение от маршрута. Теперь Лео не бегает. Пропала мотивация.

Когда я представляю, как они обнимались – в своих желтых защитных костюмах, за которыми и лиц-то толком не разглядеть, как держались за руки в перчатках, я каждый раз думаю, что ничего не понимаю про любовь.

– Кстати, как он тебе? – спросила я, отстранившись от Лео и кивнув на календарь с мужчиной месяца.

– Не совсем в моем вкусе, но вообще клевый. Видно, что умный парень, я люблю умных. Мозги – самая сексуальная часть тела.

Я вдруг поняла, что мне надо делать, и резко села в постели. Томми. Я должна его увидеть.

Вскочила, метнулась за одеждой и принялась торопливо одеваться под взглядами двух мужчин: Томми – с календаря и Лео – с подушки.

– Прости, у меня срочная работа, никак не могу выбросить ее из головы.

– У тебя рабочий день разве не закончился?

– Я приду в пятницу, ладно? Посмотрим с тобой какой-нибудь фильм, все обсудим. Что принести – шоколадку или пастилу?

Лео было открыл рот, но тут брякнул его телефон, он бросил быстрый взгляд:

– Как странно, у Тамары опять отмена. Второй раз за эту неделю. Надеюсь, у нее ничего плохого не случилось.

– Конечно, ничего. Что с женщиной может случиться?

Лео снова помрачнел:

– Случиться может что угодно. Вспомни Грету. Береги себя, Ади. Будь осторожна.

– Я всегда осторожна. Даже слишком.

Я достала телефон, влепила Лео рейтинг – 10, чмокнула его в губы и бросилась к двери.

17.00

Мы стояли в дверях и смотрели друг на друга.

Открыв мне, Томми сразу машинально отступил на пару шагов. Взгляд у него был то ли растерянный, то ли испуганный. Наверно, у меня тоже.

– Можно войти? – спросила я.

Он молча кивнул, отступил еще немного. Я сразу шагнула в дезинфектор. На мне было пальто, а я чувствовала себя голой под его взглядом. Раз дверь открыл он, значит, ни Айны, ни Туяры еще нет дома. Я так и думала. Впрочем, я вообще ни о чем не думала. Просто знала, что мне надо его увидеть. Немедленно.

– У вас такой долгий рабочий день? – спросил Томми, жестом приглашая меня в гостиную.

– Я не на работе. – Я посмотрела ему в глаза.

– Да, понимаю, – кивнул он.

Он понимает? Может быть, он меня ждал? Может быть, даже надеялся, что я приду? Не зря же он мне бросил вчера эти слова, как наживку. Что ж, он все рассчитал правильно, я попалась. Вот она я. Клюнула. Явилась – не запылилась, наплевав на устав. Но и Томми не выглядит удачливым охотником: отводит глаза, сцепляет пальцы.

Поставил передо мной чашку с горячим цикорием. Это хорошо. Можно смотреть в чашку, а не только на него. У Томми под глазами темные тени. Бедный мальчик, нелегко ему сейчас приходится. Ему, в конце концов, всего девятнадцать, почти подросток. А если бы я не пришла, то помочь ему и вовсе было бы некому.

– Ариадна… Красивое имя. Ариадна ради любви помогла убить Минотавра.

– Да… Нить Ариадны. В моем поколении многим давали имена мифологических героинь, это было модно. Прошлое поколение в смысле имен было более политически ангажированным.

– Грету назвали не в честь Греты Тунберг, а в честь Греты Гарбо – шведской кинозвезды немого кино. Она на нее даже была похожа. Или старалась быть похожей.

– Я не знала.

Мы оба уткнулись в свои чашки, украдкой бросая друг на друга взгляды.

– Грета говорила, что женские имена становятся все пафоснее, а мужские все больше напоминают собачьи клички, – сказал Томми. – Чарли, Макс, Джек, Рокки, Томми…

– Мне нравится имя Томми, – выпалила я и снова вперилась в чашку.

– А мне нравится имя Ариадна. Как вас мама называла – Ада?

– Ади…Тоже, в принципе, подойдет для собаки.

– Ади… – повторил Томми, как будто пробуя мое имя на вкус, и у меня по всему телу разлилось тепло. Кажется, я покраснела. Но он обращался ко мне на «вы», а мне хотелось, чтобы на «ты». Мы же с ним теперь – сообщники. Так вышло. Чего уж теперь выкать?

Я взглянула прямо в зеленые апрельские глаза:

– Томми… Ты знаешь, зачем я пришла. Ты вчера сказал… когда я уходила… про Грету… Почему я должна тебе верить? Нет, не то… Давай так. Чего ты от меня хочешь?

Он резко поставил чашку, расплескав цикорий на стол. Встал. Проговорил, отвернувшись:

– Это была ошибка. Извините. Я не должен был… Вам лучше уйти…

– Томми! – Я тоже встала. Увидела, как он весь сжался. Обернулся. Его глаза были полны слез.

– Помогите мне.

Я очень хотела ему помочь, хоть и не понимала пока, чем и как. Я даже не очень понимала, что он вчера пытался мне сказать. И вот я здесь, с этим мальчиком. Как это все случилось? Еще вчера утром я его знать не знала.

– Тут вчера была полиция. Ты ведь мог им все рассказать.

– Кто мне поверит! Кто будет меня слушать? Я – мужчина.

– Знаешь, не преувеличивай. Расследуют смерть.

– Смерть женщины!

Он меня поймал. Смерть женщины привлекает куда больше внимания, чем смерть мужчины. На бумаге, конечно же, нет, но все мы знаем, как оно на деле.

Однако мне не понравился поворот в нашем разговоре. Я нахмурилась:

– Ты имеешь к этому отношение? К ее смерти?

Томми вздрогнул:

– Я? Нет. О боже… Нет, конечно.

– Тогда что же ты вчера…

– Видите ли, у меня нет никаких доказательств. Я просто знаю: она так поступить не могла. Грета была бойцом! Никогда не сдавалась. Чем хуже шли дела, тем быстрее она собиралась, концентрировалась.

Я потерла виски, пытаясь сосредоточиться. Уж не пытается ли он меня разжалобить, чтобы вытянуть информацию? Вот это зря.

– Тебе же известно, что я не имею к этому делу непосредственного отношения. Я не из отдела суицидов. Я занимаюсь преступлениями против животных.

Он шагнул ко мне:

– Помоги мне.

– Я хочу тебе помочь, но как? Я почти ничего про это дело не знаю, никаких улик не видела, никто ничего со мной не обсуждал.

Томми смотрел на меня молча и строго.

– Но ты же пришла… Я почему-то сразу понял, что ты… что тебе можно доверять. Что тебе – не все равно… Что ты не такая, как остальные.

– Следователь, которая ведет это дело, Лена, – она очень профессиональная, очень. Я уверена, она все правильно сделает. Она – моя подруга, я могу с ней поговорить, попросить, она тебя еще раз допросит… то есть выслушает… внимательно… Она вовсе не смотрит на мужчин как на существ второго сорта.

Томми покачал головой:

– Нет. Я сразу понял, что они для себя все решили. Самоубийство – и точка. Это ведь абсолютно всех устраивает, разве нет? Зачем копать дальше?

– Не надо так думать. Все хотят докопаться до правды.

– Да? А мне показалось, только ты этого хочешь.

– У меня другое расследование. Кролик. Пропавший Ангел.

– А что ты тогда здесь делаешь? В нерабочее время?

Я почувствовала, что краснею. Не знала, что отвечать. Что я здесь делаю?

– Я хочу тебе помочь, – снова повторила я.

Тут уж покраснел Томми. Встал, не дождавшись ответа, вышел.

Ну и дела! Не стоило мне сюда приходить. Вляпываюсь прямо на глазах, как в клей. Я подтянула к себе сумку.

Томми вернулся – с бутылкой и двумя рюмками. Поставил рюмки на стол. Налил в одну. В другую. Подал мне. Этот запах ни с чем не спутаешь.

– Нет, спасибо.

Не очень хорошая идея – сейчас пить, у меня и так в голове хаос. А вытяжку из марихуаны не зря называют в народе машей-хуяшей.

– Как скажешь. – Он покорно поставил рюмку на стол.

– Ладно, давай по чуть-чуть.

В конце концов, что будет от одной рюмки?

Мы чокнулись, выпили. Я свою – залпом до дна, он – половину.

– У вас в доме все время так запросто хлещут машу-хуяшу?

– Грета – нет, она не любит… не любила. А вот Айна…

– Айна? Как интересно! Мне казалось, спортсмены озабочены своим здоровьем куда больше остальных.

– Боль часто мешает ей уснуть.

Тут я вспомнила, что говорила мне седая тренерша на стадионе: у Айны была травма. Сильная, должно быть, боль. Между тем напиток уже подействовал, перед глазами плыло. Впрочем, не знаю, который из наркотиков действовал сильнее: Томми или маша-хуяша…

– Грете угрожали, – сказала я.

– А говоришь, что занята только кроликом.

Я вдруг заметила, что взгляд у Томми – ясный, насмешливый. Мне стало не по себе.

– Расскажи мне все, если хочешь, чтобы я тебе помогла.

– Особо нечего рассказывать. Грете все время угрожали. Она почти перестала обращать внимание на угрозы, иногда даже смеялась над самыми нелепыми.

– В полицию она не заявляла. Почему?

– Ты не понимаешь. Ей не было страшно. Ей было смешно.

Смешно – пока ее не убили. И кому смешно теперь?

Я вспомнила утренний разговор с Айной. Ее слова, что все дело в МЕМО – и что во всей истории с МЕМО виноват Томми. Спросила:

– А этот Гретин проект – МЕМО?

Томми напрягся, дернул бровью:

– Что МЕМО?

– Ты как-то в нем участвовал?

– И да, и нет.

– В каком смысле?

– Это был проект Греты, дело ее жизни, ее страсть. Она занималась им до последнего дня.

– С тобой?

– Я участвовал просто потому, что я – мужчина. Ей была интересна моя точка зрения. Но помогали ей добровольно другие сторонницы. Это же большие объемы информации, сайт обновлялся…

– Погоди. Ты сказал: до последнего дня.

Он помолчал, покачал головой:

– Кто ж знал, что последний. Для нее это был обычный день.

– Не считая того, что она накануне потеряла все. Ты об этом забыл сообщить?

Он поднял глаза, стараясь понять, в чем я его упрекаю:

– Она готова была сражаться дальше.

– Ладно. Не так важно… Вернемся в тот день. Как обычно, она занималась МЕМО. Ты говоришь, ей помогали. В тот день тоже?

– Ну да. Приходила какая-то.

– Кто?

Пожал плечами:

– Диляра.

– Диляра… а дальше?

– Не знаю. Я даже ее не видел никогда. Давняя поклонница, сторонница. Ну… такая…

Я кивнула. Могу представить: одна из тех, что на партийных слетах раздают значки и флаеры. На благотворительных ралли пекут печенье. Их же миллион.

Лена наверняка вышла уже на эту Диляру. Поинтересуюсь у Лены.

– А что ты сама думаешь о МЕМО? – вдруг спросил Томми.

– Ну… это гуманная инициатива.

– Ты правда так считаешь?

Я немного замялась:

– В целом – да. Хотя там есть перегибы, безусловно… С женской точки зрения… И в конечном итоге это могло привести к… к…

– К раскачиванию лодки? Подкопу под основы?

Я неопределенно качнула головой. Томми усмехнулся. Отпил еще из рюмки.

– Нельзя ли посмотреть комнаты Греты, Айны и Туяры? У Греты и Айны ведь разные спальни, да?

– Ты считаешь это важным?

– Я пока ничего не считаю.

Мне хотелось выйти из гостиной, а главное, прервать этот странный разговор.

– Можно, – согласился Томми. – Но ты ничего особенного не найдешь. Там каждый миллиметр обыскали.

Комната Греты была такой же безликой, как гостиная. Совсем нейтральной. К тому же из нее все вынесли, а кровать затянули полиэтиленом.

– Кто видел Грету последним? – спросила я. – Диляра?

– Я уже все это рассказывал полицейской. Последним заходил к Грете я.

– Сюда? Прямо в ее спальню? И часто ты заходил к Грете в комнату?

– Иногда. Если мы хотели поговорить…

– А она – к тебе? Тоже так запросто заходила?

– Да. Если хотела поговорить.

– И часто она хотела поговорить?

Внутри меня что-то вскипало. Может, настойка меня так странно разогревает. Учитель спокойно заходит в комнату к хозяйке… Да еще к министру. А к тому же побеждает волшебным образом в голосовании на мужчину месяца. Мне все это не нравилось.

Но вслух я спросила:

– Зачем заходил?

Томми не смутился:

– Обсудить ее день, ее отставку. А еще я хотел поговорить про календарь: он должен был наутро выйти. Мы оба понимали, что моя жизнь изменится.

Календарь! Волшебная прибавка баллов. Томми явно не спешил об этом упоминать.

– А ты… ты удивился, когда победил?

Томми пожал плечами. Он, похоже, взял себя в руки, смятение ушло.

– Ада, я и сам не знаю, как это вышло. Какой из меня мужчина месяца?

Вот так, значит. Он так искусно притворяется? Или не врет? У меня чуть было не вырвалось, что по мне – так он самый лучший мужчина месяца. Краше не бывает… Какая же я дура. Ведь мне очень хочется ему верить. Тем более что он смотрит мне в глаза, стоит так близко. Я отступила немного:

– Давай посмотрим комнату Айны.

Томми молча пропустил меня вперед.

Комната Айны оказалась куда более яркой. На полу лежал старинный ковер, стены выкрашены в теплый кирпичный цвет, пахло полынью или какой-то другой горькой травой, стояли ароматические свечки и сухие цветы в вазе. Над кроватью – большой портрет Греты с грустным лицом и сжатыми губами. А на двери – какая-то облезлая меховая куртка с хвостиками.

– Шаманская рубаха, – поймал мой взгляд Томми. – Айна к этому всему серьезно относится. К приметам, к лекарственным травам. Она из семьи потомственных шаманов.

– Да, я читала. Некоторые считают, что она умеет наводить на соперниц порчу… Я имею в виду спортивных соперниц.

– Сплетни.

Первое, что я увидела в комнате Туяры, – камеру слежения в углу под потолком. Любой дом, где живет учитель, напичкан камерами. Оно и понятно – никто не хочет романов между учителями и девочками.

Обычная подростковая комната, ничем не примечательная: узкая кровать у стены, шкаф, письменный стол с компьютером, два стула – для девочки и для учителя, полка с бумажными книгами, по большей части винтажными.

– Чем она увлекается, Туяра? Спортом, как Айна?

Судя по комнате, ничем.

– Туяра – очень умная девочка. Она хочет знать больше, чем предлагает официальная версия. Мне с ней интересно.

– А ей с тобой? Интересно?

– Это надо у нее спросить. Надеюсь, что да.

Мы вернулись в гостиную. Он взял свою рюмку, допил. Взглядом спросил: еще? Я покачала головой: хватит, надо стряхнуть это наваждение.

– Мне показалось, что у тебя с Айной сложные отношения.

– У нас нормальные отношения.

– Но не такие близкие, как с Гретой?

– Грета занималась гендерной интеграцией, ей противоположный пол был интересен профессионально.

– А собственная партнерша – не интересна?

– Грете было интересно все, – уклончиво ответил Томми. – Она была самым ярким человеком, которого я когда-либо встречал. И самым сильным. Такие с собой не кончают. И не сдаются так просто. Особенно накануне прорыва. А Грета верила, что она – накануне прорыва.

Я подошла к окну, чтобы выйти из гипнотического поля Томми. Солнце скрылось, все вокруг выглядело серым и скучным. Мне пора уходить в эту серость, пока не вернулись Айна с Туярой. Я взяла с рояля семейную фотографию.

– Они здесь выглядят очень счастливыми.

Томми взглянул на снимок через мое плечо:

– Это было задолго до меня.

– Ты разбил их счастье? – Я хотела пошутить, но получилось грубо.

Томми слегка нахмурился. А потом – была ли это вытяжка из марихуаны, или близость Томми, или просто усталость – меня слегка качнуло в его сторону, я вдруг обвила руками его шею, притянула голову и поцеловала.

Я никогда не делала ничего подобного. Нам с детства столько твердят про уважение границ другого человека, этику согласия и взаимность эротического желания, что мой жест был не просто вопиющим. Он был почти преступным. Особенно по отношению к мужчине. Но мало того, что я никогда такого не делала. Я никогда такого не чувствовала. В животе взвились тысячи бабочек, а в голове воцарилась полная пустота, как будто я оказалась там, где и должна была быть, где больше нет ни мыслей, ни страхов. Томми, наверное, опешил, но не отстранился и раскрыл губы, хотя и не сразу обнял меня в ответ. Я целовала его так жадно, будто пила воду после засухи. Понятия не имею, сколько времени прошло, прежде чем Томми снял мои руки со своей шеи, оторвавшись от моих губ. Может быть, несколько секунд, а может, несколько минут.

– Ада, что ты делаешь?

Терять мне было нечего:

– Грета… она тебя любила, да? А ты ее?

– У нас с Гретой ничего не было.

– Это она накрутила голосование в календаре? Или, скажешь, совпадение? – Я смотрела ему прямо в глаза.

– Если ты мне не веришь, просто уходи.

– Откуда ты такой взялся, Томми? – спросила я.

– А ты откуда такая взялась, Ариадна?

Я снова потянулась к его губам, но он покачал головой и как бы запечатал мои губы своей ладонью.

– Не надо. Сейчас вернутся Айна с Туярой.

– Боишься?

– Не хочу, чтобы ты рисковала. Это нам не поможет.

Нам? Как хорошо, что он сказал «нам».

– Тебе пора, Ада. – Томми мягко отстранился от меня. – Мы скоро увидимся.

Я двинулась к выходу, надеясь, что он пойдет следом. Он не пошел. Я сделала усилие, чтобы не оглянуться. Если бы я оглянулась, то не смогла бы уйти.

18.15

Я включила в коридоре свет. Ника выскочила мне навстречу, как будто за ней гналось привидение. Я так и замерла: одна ступня – босая, другая – в туфле.

– А у нас Галина! – звучно и весело сообщила Ника. Так звучно и весело, как бывает только на грани истерики. И все мои тревоги, мысли, сомнения по поводу дела о кролике и о Томми сдуло, как ветром.

– Почему? Что случилось?

Я ногой задвинула туфли куда попало. Поспешила в гостиную.

– Здравствуйте, Галина, – начала я с порога. Навстречу мне уже поднималась невысокая плотная женщина лет пятидесяти. – Очень удивлена, что вы снова здесь. – Тон мой ясно говорил: какого черта? – Мы думали, теперь все в порядке.

– Я же прошла детектор раскаяния, – нервно вставила за спиной Ника.

– С третьего раза, – спокойно напомнила Галина.

Пытаться выбить ее из равновесия было так же безнадежно, как таранить лбом бетонную стену. Галина – Никин офицер по условно-досрочному освобождению.

– Я так поняла: либо прошла детектор, либо – нет, – не сдалась я.

– Мы опасаемся, что ситуация может опять стать для вас неустойчивой. Поэтому вынуждены возобновить регулярные проверки. – Голос все такой же ровный, такой же доброжелательный и такой же неумолимый. – Особенно теперь, когда вам пришла повестка.

– Повестка нас очень обрадовала, – быстро среагировала я.

– Да-да, – подхватила Ника. – Я так давно хотела получить шанс. Я теперь числюсь государственной служащей – я же понимаю, что это многое меняет. Поменяет…

Мне стало больно за нее. Бедную Нику отфутболивали с каждой новой работы, даже не удосуживаясь к ней присмотреться. Не заглядывая в документы об искреннем раскаянии и об успешной социализации. Для всех она теперь – человек с тюремным прошлым и позорным клеймом.

– Разумеется. – Галина кивнула. – Вы совершенно правы. Когда работодатель увидит в вашем деле, что вы находились на государственной службе уже после… инцидента… – ровно и мягко говорила Галина.

Она села, не дожидаясь приглашения. И нам показала жестом: садитесь. Как будто мы не у себя дома. Как будто это мы у нее в гостях – с непрошеным визитом.

– …отношение к вам сразу станет более доверительным. Как вы того и заслуживаете.

– Почему оно не доверительное уже сейчас? – возмутилась я. – Мне просто хочется знать. Все документы в порядке. Вы сами выдали заключение о том, что Ника больше не представляет опасности для общества, больше не подвержена агрессии, что ее понимание наших общественных ценностей – искреннее.

– А Ника сама не хочет о себе поговорить? – с улыбкой посмотрела на нее Галина.

Ника взглянула на меня. Беспомощно сглотнула:

– Я могу опять. Пройти детектор.

– Очень хорошо. Мы так и поступим, если понадобится. – Галина слегка улыбнулась. – Это просто рутинная проверка. Не встречайте меня как врага.

Такой поворот меня напряг. За каждым словом в устах Галины прочитывался второй смысл.

– Ну что вы! Какой враг… Мы просто…

– Какой враг… – залепетала и Ника, глядя то на нее, то на меня. – Мы просто удивились. Немного растерялись.

– Мы не ожидали, – твердо сказала я.

Наконец Галина ушла.

– Все вроде обошлось, – повернулась я к Нике. – Рядовая проверка, вот и все. Она тупо следует протоколу. Ведь ты же на год стала государственной служащей.

Ника тяжело дышала. Выпалила:

– Когда они уже оставят меня в покое! – и ушла в ванную.

Я услышала, как зашипел душ.

«Вот он и вернулся в нашу жизнь, тот мужчина», – подумала я.

Мужчина, который разбил наши отношения, да похоже, всю нашу с Никой жизнь, когда стало ясно, что «инцидент» приковал нас друг к другу, как не смогла бы приковать любовь.

А ведь я тогда даже не расслышала, что он мне сказал.

23.50

Время шло к полуночи, а я все не могла уснуть. Спала ли Ника или притворялась, проверять не хотелось. Подушка стала горячей. Одеяло тяжелым. Я откинула его. Пошла на кухню. Голубоватый свет проникал с улицы. Я пила холодную воду и вспоминала: что же тот мужчина тогда сказал?

Ника наотрез отказалась отвечать. И мне, и полиции.

Но полиция была потом.

Сначала была почти пустая улица. Летнее утро. Нам с Никой было весело. Я валяла дурака, мы хохотали, нам и двадцати не было. Что-то там я изображала, пятясь и размахивая руками, когда налетела спиной на желтый кулек-комбинезон. Мужчина упал. Я не слышала, что он сказал. Не слушала. Я даже на него не посмотрела. Просто пошла дальше.

Ника вдруг остановилась:

– Что?

Кулек неуклюже поднимался, шурша резиной, от стекла маски отражалось солнце.

– Ника, идешь? – позвала я.

Он что, буркнул что-то и ей? Огрызнулся? Что стало последней каплей? Не знаю. Только Ника вдруг налетела на него с разбегу. И стала бить. Нет, не бить. Избивать – она была сильней. Он согнулся пополам и упал – она сбила его с ног. Пинала, яростно замахиваясь, носок туфли врезался в бока, в голову, в живот. Потом со всей дури ударила ногой сверху по груди. Я стояла, онемев. А может, я даже смеялась? От этой мысли меня обожгло стыдом. Когда мужчина перестал сопротивляться, Ника взбесилась еще больше, прыгнула ему на грудь, содрала с него маску и стала хлестать по лицу ребристым шлангом. Так ее и застала пара подбежавших патрульных полицейских. Они схватили Нику, оттащили. Она успела заехать одной из них по лицу, но чисто случайно, на этом она потом страстно настаивала. А вот о том, что избила незнакомого мужчину, даже не сожалела.

Визиты к ней в светленькую двухкомнатную камеру в Бутырской тюрьме я хорошо помню. Социализация Ники шла благополучно. Но два раза подряд тест на раскаяние пришел негативный. Это беспокоило Галину.

«Ника, – сказала я однажды, – ты понимаешь, что можешь остаться здесь на шесть лет? А то и на десять? – и накрыла ее руку своей (наверняка подсмотрела жест в кино). – Ты должна изменить свое отношение к тому, что произошло. Они хотят тебе помочь. Нам помочь». Ника с некоторым отвращением вытянула свою руку из-под моей. «Ты же не знаешь, что он сказал», – бросила она зло. «Что бы ни сказал! Это просто слова».

Кстати, тот мужчина умер. Не от побоев, конечно. Сломанный нос и пара сломанных ребер не в счет, они даже не проткнули легкие или печень. Он умер от FHV. Не надо было срывать с него маску, часто думала я бессонными ночами. Может, все бы и обошлось. Хотя Галина настаивала: агрессия есть агрессия. А что тот мужчина умер, так и бог с ним, все равно они мрут, как мухи.

Повинуясь новой привычке, проверила в приложении: розовый круг по-прежнему накрывал собой дом и сад Греты с прилегающими участками соседей. GPS-показания с чипа кролика так и не изменились. Я понадеялась на собаку: уж она-то сумеет что-нибудь унюхать.

Глава третья: Среда

7.30

Когда я проснулась, Ника, совершенно голая, стояла у окна спиной ко мне. «Начинается нормальный день», – счастливо вздохнула я, испытав прилив нежности к Нике: все снова по-старому. Она обернулась, улыбнулась и направилась к постели, протягивая ко мне руки. А в руках младенец. Я погладила мягкую круглую щеку. Он повернул голову и цапнул меня за руку. Я ойкнула, сделала вид, что смешно. Он сжал челюсти. По руке потекла кровь. Ника засмеялась. Я закричала, а младенец кусал все сильнее, под его острыми зубками хрустели кости. Я пыталась его оторвать и не могла. А-а-а-а-а…

– Ади! Ади! Прекрати, ты меня пугаешь.

Тут я проснулась по-настоящему. Ника сидела в постели и в ужасе смотрела на меня.

– Ади, ты в порядке? Кошмар приснился?

– Да, кажется, да… – Сердце продолжало колотиться, а взгляд шарил по Никиному плоскому животу. Пока еще плоскому…

– Что приснилось-то?

Я убрала волосы, прилипшие ко лбу:

– Не помню.

– Я вот всегда свои сны помню, – сказала Ника. – Правда, в них ничего интересного не происходит в последнее время.

«Может, и к лучшему», – подумала я. Что-то у меня и жизнь, и сны стали слишком интересными. Я скучаю по своей милой рутине…

– Ты помнишь, что у меня сегодня подсадка? – спросила Ника. На лице – подозрительность, недоверие, готовность разразиться упреками.

– В тринадцать тридцать, на набережной Коллонтай, в восьмом репродуктивном институте.

Ника как будто была разочарована моим правильным ответом:

– Не опоздай.

– Конечно. Я приду, не волнуйся. – Я погладила Нику по руке.

– Да я уже как-то перегорела. – Ника откинулась на подушку. – Ты права, чего рыпаться, все равно ничего не изменишь.

Мы помолчали.

– Какие планы на сегодня? – спросила Ника.

– Работать. Какие же еще?

– Что-то интересное?

– Пропал кролик. – Я вздохнула и закрыла глаза.

А был ли кролик? Мне уже казалось, что нет. Только лапа и осталась. Надо будет поговорить с лабораторией. А был ли мальчик? Увидела лицо Томми, почувствовала его горячие губы, движение его языка, прикосновение его рук к моим… Не привиделось же мне все это. Кто он, этот Томми? Кто он?

9.53

– Слушай, ну ты даешь! – сказала мне Катя вместо «привет», когда я позвонила в лабораторию.

– В смысле?

– Бера написала в отчете, что, согласно твоему заявлению, ты нашла эту лапу у себя в кармане.

– Мне ее кто-то подсунул.

– Ты уверена?

– В том, что не сама ее себе в карман сунула?! Более или менее.

– Не злись. Просто этой лапе лет двести по самому приблизительному анализу.

– Кать, ты не путаешь?

– Я могу спутать. Машина – нет.

– Двести лет?!

– Срок давности по делу точно истек, – засмеялась Катя. – Вернуть ее тебе?

Я покачала головой, меня передернуло.

– Нет, спасибо.

– Ладно, похороню вместе с другими медицинскими отходами.

– Кто может двести лет хранить отрезанную кроличью лапу?

– Гадость какая, – согласилась Катя. – Может, недавно нашли в лесу. Знаешь, в сухом прохладном воздухе или в песчаной почве лапа могла мумифицироваться естественным путем. Частиц песка я на ней не нашла. Но это ничего не доказывает и не опровергает. Лапа точно не принадлежит пропавшему кролику, это самое важное.

Ответить было нечего. Я шумно выдохнула:

– Но я не собираюсь отзывать свое заявление! Кто-то мне ее подложил – явно не для хорошего настроения.

Катя подождала, не добавлю ли я чего. И спросила:

– Хочешь совет?

– Ну.

– Отпусти. Подложил и подложил. Ну а ты даже и не расстроилась. Дело закрыто.

– Хорошенькое дело!..

– Ты что, расстроилась?

– Нет. Но…

– Ну, тогда хоть ты не загружай коллег пустяковыми жалобами. Нам и так хватает обычных склочниц. Мой совет.

Мне пришлось сдаться:

– Ладно. А что с биохимией на пропавшего кролика?

Катя вдруг спохватилась:

– Ой. Не знаю. Что-то от девочек нет ничего. – Она набрала номер. Послушала. – Не отвечают. Руки небось заняты – обычное дело. Ну, дойди к ним сама ногами, а? Уж точно скорей получится. Это через площадку. Как в морг к людям, только на одну дверь дальше по коридору.

Я вышла на лестничную площадку, вошла в коридор, который вел в морг. Но далеко не прошла. Толкнула дверь. Заперто. Постучалась. Позвонила. Подождала. Послушала, не слышны ли шаги. Железная дверь с резиновой присоской по периметру была нема и глуха. Через нее не просачивалось ни света, ни запахов, ни звуков. Где они все рабочим утром?

Я вернулась в лабораторию животных.

– Передумала насчет лапы?

Похоже, Катя будет припоминать мне эту чертову лапу до самой пенсии.

– Кать, а они там вообще во сколько работать начинают?

– Как все. А что? – удивилась она.

– Все тихо.

Она пожала плечами:

– Может, на совещание всех срочно собрали.

– Дверь закрыта. Общая.

– Странно. Понятия не имею. Хочешь, подожди здесь. Мне ты не мешаешь.

– Рада бы, но куча дел.

– Как скажешь! Тогда я им передам, что ты торопишь с результатами по кролику. Или уж завтра сама загляни.

Итак, вот что было у меня в сухом остатке. След, который никуда не вел, обрывался в доме жертвы. Что подтверждало давно выведенную криминологическую закономерность: убивают, как правило, свои.

О возможной связи смерти Греты и смерти кролика я старалась не думать. Самое разумное сейчас – сосредоточиться на кролике, и только на нем.

Но против воли мне опять вспомнился дом Греты и Айны таким, каким я его увидела тем утром. Просторным, зажиточным и обманчиво благополучным.

10.30

Томми окончил школу № 37. Как все мужские школы, она располагалась в пригороде Москвы – до конца на трамвае в сторону Калуги, а потом еще несколько километров на велосипеде. По пути наслаждалась погожим апрельским днем, разглядывала зеленые ели и голые березы. Почему я так редко выбираюсь за город? Как же здесь хорошо. Утренний кошмар и вчерашнее наваждение постепенно отступали. Еду на обычное рутинное расследование, собираю информацию по важному свидетелю – не исключено, что даже соучастнику. Ничего судьбоносного не происходит, я сама себя накрутила. Только школа оказалась дальше, чем я думала, а у меня совсем мало времени – к тринадцати тридцати надо успеть к Нике на подсадку, если опоздаю, она мне голову оторвет. Телефон звякнул – Ника. Как будто почувствовала, что я о ней думаю. Напоминалка – 13.30, адрес, сердечко. Отправила сердечко в ответ, покатила дальше, щурясь на солнце и вдыхая мыльный хвойный запах. Потороплюсь – и все успею.

Школа располагалась на довольно просторном участке земли. Направо – двухэтажные жилые корпуса, налево – учебные. Футбольное поле, теннисный корт, деревья. Значит, Томми вырос тут, среди этих лесов? Гонял с друзьями в футбол, собирал еловые шишки, играл в теннис. Неплохо. Все-таки о мальчиках у нас хорошо заботятся. Может, и наш c Никой мальчик в эту школу попадет, кто знает?

Вакцина против FHV вполне эффективна для мальчиков до восемнадцати лет, но все равно каждый год в мужских интернатах бывают смертельные случаи. Поэтому работают в школах только женщины, даже клинеров-мужчин нет. И дезинфекционные правила строгие – дезинфектор на входе на территорию, дезинфектор на входе в каждый корпус, дезинфекция для учителей перед каждым уроком или экзаменом. Вредная работа, как и в домах престарелых, – столько вдыхать химии! К тому же пропахну сегодня до костей какой-нибудь дешевой школьной лавандой…

Пока шла к главному административному корпусу, мне навстречу попались несколько подростков в темно-серых полуспортивных костюмах и одна девочка в короткой юбке из такой же ткани. Они о чем-то спорили, бурно жестикулируя. Я не сразу сообразила, что же в этой бытовой сценке такого необычного. Но потом до меня дошло: откуда здесь школьница-девочка? Присмотрелась внимательнее: у девочки ярко подведены глаза, а над тронутой помадой верхней губой пробиваются черные усики. Ну конечно, это не девочка, это мальчик. И хотя пол ребенка у нас определяется по хромосоме Y или X, никому не запрещается одеваться и называться так, как он хочет. Эта свобода – одно из важных завоеваний нашего общества после Большого Поворота. Мальчикам, разумеется, нельзя делать операции по перемене пола – никакая операция не сумеет отменить фатальную Y-хромосому, которая делает человека уязвимым перед FHV. Но носить женское платье в школе – пожалуйста. Мальчик, одетый девочкой, приветливо посмотрел на меня красивыми карими глазами и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. На душе было радостно. Как хорошо все-таки выбраться на природу!

Даже лицо Томми на какое-то время исчезло из моих мыслей.

Но ненадолго. Первое, что я увидела, толкнув входную дверь в главный корпус, – календарь «Мужчина Апреля», торжественно висевший в просторном холле. И ярко-красная надпись: «Гордимся Томом, выпускником нашей школы по специальности „учитель“!» Стараясь избегать взгляда Томми, я спросила пожилую вахтершу, где искать директора. Та велела подниматься на второй этаж и идти во второй кабинет слева.

– Только ее еще нет на месте, ее в министерство вызвали с утра. С минуты на минуту должна быть.

– Да? А с кем еще из учителей можно поговорить? Я из Биологической безопасности, – показала удостоверение.

Женщина посмотрела и с уважением закивала:

– Учительница истории сейчас здесь. И завуч тут тоже. Обе на втором этаже, историчка рядом с директором, завуч – напротив. Вы там постучите в любую дверь, вам подскажут.

– Спасибо, – поблагодарила я и пошла к лестнице.

– Видели нашего мальчика? Нашего Томми? Мужчина Апреля! Во как! Красавчик какой! – донеслось мне в спину…

Видела, видела я вашего Томми… И даже целовала.

– Томми! – радостно воскликнула учительница истории. – Конечно, помню, кто ж его не помнит.

Ну надо же. Сразу поняла, о ком я говорю. Даже не спросила: какой еще Томми? Я оглядела маленький кабинет. Почти нет личных вещей, разве что много цветов в горшках. Зачем, спрашивается, держать в комнате цветы, когда за окном такие сосны? Но некоторые женщины непременно должны о ком-то заботиться, хотя бы о растениях. Скорее всего, учительница одинока, но дома у нее есть кошка – заслужила многолетним трудом на благо общества. Мы с Никой на домашнее животное пока не наработали – только на мальчика… На стенах кабинета, как и полагается, вереница портретов великих женщин. У Цзэтянь, Анна Ярославна, Царица Тамара, Елизавета Английская, Екатерина Вторая, императрица Цыси, королева Мин, Маргарет Тэтчер, Камала Харрис. Я вспомнила собственные школьные экзамены по истории и поежилась: сколько ненужной информации приходилось зубрить! И как все это счастливо испарилось из моей головы за ненадобностью.

– Такой умный красивый мальчик. Прямо как с фаюмского портрета, мы все на него засматривались, – задумчиво продолжала историчка ласковым певучим голосом.

– Да? – Выходит, не одна я такая. Какие еще фаюмские портреты? Надо будет взглянуть…

– Ну не так засматривались, как… как на мужчину месяца, – слегка смутилась учительница и поправила бант на коричневой блузке. Не дай бог я чего подумаю в свете недавних скандалов с харассментом! – Просто любовались. Чисто эстетически.

Историчке шло к семидесяти – поздновато засматриваться на красивых мальчиков. Даже чисто эстетически. Выглядела она совсем бесполой, несмотря на женственную блузку и юбку-карандаш до колен – плоская грудь, седое каре, стоптанные туфли без каблуков, никакой косметики или украшений. Синие плотные колготки, хотя они давно вышли из моды. Помню, как мы все в них щеголяли в последнем классе школы – была очередная волна моды на синечулочниц.

Историчка полезла в компьютер, стала рыться в файлах, нашла нужный, щелкнула.

– Да, Томми… По моему предмету он был лучшим учеником, читал больше всех. Очень пытливый, во всем пытался разобраться, до всего докопаться. Сначала интересовался античностью. Потом увлекся декабристами, знаете, кто это такие?

– Ну про жен, которые поехали в Сибирь, знаю, конечно. В школе проходили.

– Про жен все знают. А Томми написал целую работу о самом восстании, рылся в разных источниках, что-то там сопоставлял. Такое блестящее эссе, хотя и спорное, но я до сих пор его прекрасно помню. Вот оно тут у меня лежит. Называется «Ценность обреченного бунта». Мальчишка, что вы хотите? Романтик.

Ценность обреченного бунта. Будто про Гретину борьбу сказано. Впрочем, сама Грета никакой обреченности не чувствовала и ситуацию поражения не рассматривала, как английская королева Виктория. Или у Томми была своя борьба?

– А его никто не навещал?

Историчка искренне удивилась:

– Кому наших мальчиков тут навещать-то? Разумеется, нет. О них заботится государство. Хорошо заботится.

Я кивнула: никто не сомневается, что мальчики у нас окружены должным вниманием и получают приличное базовое образование. Правые партии считают, что это бессмысленные бюджетные траты, и настаивают на том, что образование необходимо только мужчинам-учителям, остальным вроде как ни к чему. Кому нужен болтливый образованный конкубин? Но эта учительница явно гордилась гуманистическими завоеваниями нашей страны и качеством мужского образования.

– А что Томми был за человек? Добрый или злой? Скрытный или простодушный? Честный или врунишка?

Учительница потерла лоб, оправила манжету:

– Ученик он был прекрасный. Может быть, самый лучший за всю мою практику. Но вы такие вопросы задаете… Это уже не по моему профилю – разбираться, кто сложный, кто простой. Моя работа – их учить. Сходите к нашему психологу, она вам больше расскажет.

11.05

– Томми? Том? А что? С ним что-то случилось?

Психолог – эффектная женщина с балетной осанкой и туго стянутыми назад волосами смотрела на меня по-школьному строго.

– Почему вы так решили? – спросила я.

Смотрите-ка, все его мгновенно вспоминают, стоит лишь имя назвать. А ведь в школе сотни мальчиков, мне казалось, придется долго объяснять, кем именно я интересуюсь. Однако Томми ведь мужчина месяца, очевидно, только о нем все эти два дня и говорят.

– Вы же из полиции? Если вы к нам приехали и про него спрашиваете, значит, с Томом опять какая-то беда.

– Что значит «опять»?

– Вы из какого отдела?

– Биологическая безопасность. – Я не стала уточнять, что занимаюсь кроликом. Начнутся ненужные вопросы. Все-таки личностей, не являющихся людьми, пока не воспринимают так же всерьез, как настоящих людей. Особенно старшее поколение.

Психолог вздохнула, словно желая сказать: я так и знала. Мне было не по себе: казалось, она видит меня насквозь. Всегда побаивалась таких женщин, они будто рентгеном тебя просвечивают. Я заерзала на стуле. А тут еще в кармане звякнул телефон. Я извинилась, бросила беглый взгляд на экран – опять Ника пишет. Ну что ей надо, обо всем же договорились! Тем более что я никогда не опаздываю. Отключила звук и сунула телефон в сумку.

– Это ведь Биологическая безопасность занимается суицидами? – уточнила психолог.

– А что, у Томми… то есть у Тома… имелись проблемы с суицидом?…

– Прямых попыток не было, но мысли были. У нас, как вы понимаете, немало потенциальных суицидников, но к Тому это не относится. У него была склонность к причинению себе вреда. Хотя в его случае это следовало расценивать скорее как попытку добиться своего, а не как компульсивное поведение.

– Добиться своего? Что вы имеете в виду?

– Ну… Вы ведь знаете, что до четвертого класса у нас все мальчики учатся вместе, без деления на специализации. Потом их дифференцируют по объективным и психологическим показаниям. Для вас, наверное, не секрет, что самых красивых мальчиков определяют в конкубины, самых способных – в учителя, самых терпеливых и сочувствующих – в сиделки, физически выносливых – в физические работники и так далее… С Томом было непросто. Он был и очень способный, и очень красивый. То есть попадал в обе категории – конкубина и учителя.

– У конкубинов же больше возможностей. Многие стремятся.

Психолог посмотрела на меня с каким-то странным сочувствием. И разговор на тему о выгодах карьеры конкубина не поддержала.

– Честно говоря, Том свою красоту ненавидел. Он был тоненький, зеленоглазый, кудрявый, с длинными ресницами, похожий на красивую девочку… Сами понимаете, что многие женщины таяли и всячески сюсюкали с ним. У нас работает немало одиноких учительниц, они привязываются к ученикам, как к родным. Том очень резко реагировал на любые комплименты: считал несправедливым, что людей оценивают по внешности и что красота может определить жизнь и карьеру.

Я пожала плечами: как странно она рассуждает. Для женщины действительно красота не главное. Но для мужчины… Я всегда считала, что для мужчины красота – это счастливый билет. На календарях до недавнего времени печатали портреты исключительно красавцев-конкубинов. Если у таких мужчин есть надежные постоянные партнерши и высокий рейтинг – значит, заработают на отличную пенсию, беспокоиться ни о чем не надо, ярко проживут свою короткую жизнь! В том случае, конечно, если не подхватят вирус от клиенток – такое случается часто, несмотря на дезинфекторы. Вслух же я сказала:

– Да, но сколько красивых конкубинов сделали карьеру – помимо своей основной специальности. Вот Гастро-Марк, например…

Психолог чуть заметно улыбнулась одними глазами. Мне показалось или она и вправду смотрит на меня слегка снисходительно? С чего это вдруг?

– Для многих умных людей красота – тяжелая ноша. Не важно, мужчины это или женщины, – объяснила она терпеливо, как ученице за партой. – Во всяком случае Том воспринимал свою внешность именно так. В третьем классе он после бесед о выборе специальности убежал к себе, а потом вернулся весь в крови – порезал лицо бритвой. Никогда не забуду, как он шел по коридору с гордо поднятой головой, обливаясь кровью, глаза яростные такие… Шрамы эти очень долго заживали. Я, когда увидела плакат, специально всмотрелась, но шрамов не видно. Наверное, заретушировали.

– У него остался только один, не сильно заметный, – быстро сказала я.

Тут она снова улыбнулась, на сей раз краешками губ. А я покраснела под ее проницательным взглядом. Ну что я, в самом деле, как школьница!..

– Но шрамами он не отделался. Какая-то глупая уборщица сказала ему, что шрамы настоящего мужчину только украшают. И тогда он прыгнул из окна.

У меня сердце упало.

– Как прыгнул? Хотел разбиться?

– У нас трехэтажные корпуса, шансов разбиться мало. Тому повезло – сломал ногу, ничего больше не повредил, к счастью… Мог позвоночник сломать. С тех пор слегка прихрамывал. Сначала подозревали, что он притворяется, но рентген подтвердил, что кость серьезно раздроблена.

– И что потом?

– Потом я с ним долго работала, провела подробную оценку его психологического состояния и рекомендовала его в учителя, а не в конкубины. Нам тут драмы не нужны. У нас же не колония, а продвинутая школа. Мы нашим мальчикам хотим только добра.

Мы обе помолчали, явно оценивая, что такое добро по отношению к мальчикам в мире, где они ежеминутно рискуют умереть. Что-то в строгих глазах психолога вдруг дрогнуло, потеплело, поплыло.

– Скажите, как он там, мой Томми? Ничего страшного не произошло?

Мой Томми! Ну ничего себе. Только что сидела с непроницаемой физиономией и читала мне нотации – и вот, пожалуйста, туда же. Я вспомнила вчерашний насмешливый вопрос Айны: «Он и вас уже охмурил?» С трудом удержалась, чтобы не задать тот же вопрос этой внезапно расчувствовавшейся и еще красивой женщине. И торопливо произнесла:

– Наверно, директор уже вернулась, спасибо вам за в высшей степени полезную информацию.

– Не за что. Рада помочь. Если увидите Тома, передавайте привет. Скажите, что я его помню.

Я мысленно послала на три буквы всех помнящих Томми стареющих теток, вежливо улыбнулась и пошла к двери.

Директриса уже вернулась, дверь в ее просторный кабинет была распахнута настежь. Огромные окна, в которых покачиваются сосны, приятная мебель из светлого дерева. Ничего лишнего и никакой увесистости, которую обычно предполагаешь найти в директорских. До и сама директриса – Ольга Маринская, как сообщала табличка на двери, – ничего общего не имела с директрисой в моей школе. У нас была мрачноватая немолодая женщина с крашенными хной волосами, непроницаемыми глазами и квадратным подбородком. Мы ее боялись и не любили, называли жабой. А Ольга оказалась изящной маленькой женщиной лет сорока с красивыми платиновыми мягкими волосами, собранными в элегантный пучок, и с очень светлыми серыми глазами. И так здорово одета: вся в черном, элегантно задрапированный мягкий пиджак, перехваченный булавкой с жемчужиной, широкие брюки, удобные, но изящные туфли, затейливое серебряное украшение вокруг шеи, серебряные же браслеты, огромный перстень – все какое-то особенное, изысканное, артизанальное. И духи такие же – свежие, горьковатые, едва уловимые, не то что удушающе-приторное облако вокруг Беллы. На груди – очки на красивой цепочке. Сейчас мало кто носит очки, предпочитая делать операции, но Ольга явно и очки расценивает как шикарный аксессуар. Наверное, старшие мальчики в нее влюбляются.

– Простите, опоздала, – сразу же заговорила она юным и ясным голосом. – Я в последнее время всегда опаздываю, непростительно для директора, да? – кокетливо спросила она. – Задержали в гуманитарном министерстве, хотят, чтобы я поучаствовала в очередных теледебатах. Я им сказала: у нас столько мужских интернатов, почему всегда я? Вечно отдуваюсь за всех. Превратили меня в лицо мужского образования. Но я не против – для нашей школы это хорошо. Чем больше публичности, тем лучше. Сами понимаете, как это важно в наше время. Особенно сейчас, когда Грета умерла. Она так много сделала для всех мужских интернатов – и для нашего в том числе. Ужас, да? Просто не верится.

Я закивала и вспомнила, что видела Ольгу по телевизору. Может быть, даже с Гретой. И вполне понятно, почему снова и снова ее приглашают на телевидение: вероятно, не так легко найти настолько обаятельную и открытую директрису. Очень женственное лицо мужского образования.

– Вы присаживайтесь. – Ольга указала мне на удобный серый диван. А сама по-детски крутанулась на вращающемся стуле и подъехала на нем поближе ко мне. – И что же привело к нам полицию? К тому же такую симпатичную полицию?

Это что же, она со мной кокетничает? Едва ли – директриса все-таки… С другой стороны, почему нет, я же не учусь в ее школе. Рядом с ней я чувствовала себя деревянной, простоватой, плохо одетой. Джинсы уже протерлись, туфли грязные. И надо все-таки иногда надевать старинные бабушкины украшения, а то для кого они лежат, пылятся…

– Я по поводу одного из ваших выпускников. Тома.

– Это какого Тома? – Ольга еще раз лихо крутанулась вокруг своей оси. Ее черные одежды взметнулись, как в танце.

– Того, который внизу у вас висит. Мужчины Апреля.

– Ах, Томми! – Она чуть подмигнула мне. – Мне следовало догадаться.

Я покраснела, а Ольга ласково улыбнулась:

– И что же наш Томми натворил? Кроме того, что попал на календарь и стал объектом всеобщего желания? Вот даже полиция его так страстно хочет, что лично приезжает в нашу глушь. Не краснейте, дорогуша, я вас совсем засмущала. Я шучу, конечно же. – Она оттолкнулась маленькой ступней и сделала очередной поворот на стуле, словно ей никак было не усидеть на одном месте. Этой женщине явно хочется порхать. Не то что я – уселась и сижу, торчу, как пень.

– Томми у нас проходит свидетелем по важному делу. Я пока не могу раскрывать детали.

– О-о, – протянула Ольга. – Вечно вокруг Томми драмы. Хотите покурить? – Она достала длинный мундштук, табакерку и стала скручивать сигарету.

Я покачала головой. Современные сигареты делаются не из табака, а из разных безобидных ароматических травок и никакого эффекта не дают, но Ольга курила не для внутреннего эффекта, а для внешнего – у нее все получалось красиво. Красиво скручивает сигарету, красиво затягивается, красиво сбрасывает пепел в старинную хрустальную тяжелую пепельницу, кажется, единственную старинную вещь в этой современной комнате. Может, мне тоже начать курить? В этом есть старомодная элегантность. Но я, наверное, глупо буду выглядеть с сигаретой в руках. Да еще с мундштуком.

– Вы не могли бы мне про него рассказать? Я уже пообщалась с учительницей истории и психологом. Поняла, что Томми был непростой мальчик.

– Непростой – это мягко сказано. – Ольга пустила дым колечками. – Томми терзали демоны.

– Демоны? А это не слишком жестко сказано?

– С Томми все было слишком. Яркий мальчик. Слишком яркий. – Три безупречных дымовых колечка, одно за другим, выплыли из Ольгиных губ. – В него все влюблялись – и мальчики, и наши немолодые девочки… Даже животные за ним ходили, как на поводке, – у нас тут живут пять собак, все дворняжки, это важно для ментального здоровья мальчиков. Все его обожали. Но сам он как будто себя не любил. Ни себя, ни свою внешность. Помню, кудри свои шикарные однажды сбрил наголо. Не помогло – только краше стал. Глаза в пол-лица.

Понятно… Вот и я иду за Томми – как дворняжка на поводке. Надо с этим кончать и превращаться в породистую охотничью собаку, которая берет след. Томми мне не хозяин. Томми – моя цель.

– Но вообще-то мнения по поводу Мужчины Апреля разошлись. Многим он вообще не нравится.

– Это они его в жизни не видели. А вот вы видели, насколько я понимаю. Но я бы на вашем месте ему не доверяла. Я, разумеется, имею в виду только профессиональные отношения. – Ольга опять лучезарно улыбнулась.

– Почему?

– Томми был себе на уме. Скрытный. Одиночка. Никогда не просил о помощи. Никому не раскрывался. Особо не давался в руки.

Не давался в руки! Что за странные выражения она выбирает.

– Ваша психолог сказала, что она с ним много работала… И вроде успешно.

– Арина? Она по отношению к нему слегка необъективна.

– Тоже не устояла?

– Мы друг друга поняли… Арина – большой профессионал, но уж слишком явно была на стороне Томми. А иногда надо быть на стороне общего дела и общей выгоды.

– А друзья у Томми были?

– Ну наверняка. Близких, по-моему, не было, он любил быть один, гулял по территории в наушниках, слушал музыку, читал книги. Маленьким убегал в лес несколько раз, через забор перелезал, ничего не боялся. Не удивлюсь, если стихи писал.

– А влюбленности? Это же часто в мужских школах случается? – Я вспомнила Лео и его школьного возлюбленного, Руди. Одна любовь на всю жизнь.

– Даже если случались, мы об этом не знали. Такой уж Томми человек. Скрытный. Но если он вас по-женски интересует, то я бы попыталась, думаю, шанс у вас есть. Опять шучу, конечно, простите, сегодня просто настроение такое. – Поворот на стуле, взмах черных рукавов-крыльев, клацанье браслетов. – Я чем-нибудь еще могу помочь, дорогая? Уже полдень, у нас через пять минут начинается собрание учителей. А иначе я бы с вами с радостью поболтала – и не только про Томми.

Я вскочила как ошпаренная. Как полдень? Уже? Как такое может быть? У Ники же через полтора часа подсадка. Успеваю впритык.

– Простите, спасибо, я побегу. Было очень приятно познакомиться. – Я уперлась глазами в противоположную стену. Грамоты – лучшая мужская школа, самый высокий рейтинг выпускников, победа в соревнованиях по фехтованию… Официальный портрет Греты с подписью – все-таки она была очень красивая. Фото Греты с Ольгой – обе невыносимо элегантные. Какие-то еще фото в рамках – то ли со школьных сборищ, то ли с линеек. Я бегло скользнула по фотографиям взглядом и вдруг… Или мне кажется? Я враз забыла про Нику и ее подсадку.

– Я могу подойти поближе и посмотреть фотографии? – спросила я.

– Пожалуйста. – Ольга ничем не выдавала своего нетерпения.

Я подошла, прочитала подпись на Гретином портрете: «Дорогой Ольге с надеждой на лучшее будущее для наших мальчиков и для всех мальчиков планеты». Фотография нескольких учеников в фехтовальных костюмах, с рапирами в руках (фехтование – единственный вид спорта, в котором мужчины могут участвовать полноценно). Фотография со школьной линейки – ослепительная Ольга в черном развевающемся платье говорит речь. Фотография Греты с группой мальчиков. Тот, который ближе к ней… острые скулы, черные кудри, огромные глаза, губы. Я знаю эти губы, я их вчера целовала. Ну конечно… Томми. Ему тут лет пятнадцать на вид, не больше. Совсем юный Томми чуть исподлобья смотрит на Грету и немного натянуто (или мне кажется?) улыбается. Но Грета! Ее рука лежит на его худеньком плече, глаза устремлены на него с такой невероятной нежностью, что… тут двух мнений быть не может. Грета смотрит на Томми с любовью… Значит, я была права. Значит, она… Значит, они… Получается, что она знала его давным-давно… И уже тогда была так влюблена, что даже не особенно это скрывала – вон, руку на него положила по-хозяйски: «Мое! Мое!» Лицемерка какая! И не просто лицемерка, но и преступница – совращение несовершеннолетних.

У меня перехватило дыхание от ярости и обиды. Хорошо, что я стою спиной и Ольга не видит моего лица. Но я так застыла перед фотографией, что Ольга тоже подошла посмотреть, что же меня так заинтересовало.

– Получается, что Грета знала Томми до того, как он поселился в ее доме?

– Конечно. Грета многих наших мальчиков хорошо знала. Для Греты вообще каждая личность была важна. С каждым старалась поговорить, помнила по именам. Она у нас была частым гостем, выступала на собраниях, проводила несколько мастер-классов по адаптации после интернатов. Мы с ней не то что дружили – говорить так было бы нескромно, – но были близки. Она нашей школе очень симпатизировала, выделяла нас, часто приезжала. У нас ведь действительно выдающаяся школа. И не только по рейтингам, но и по условиям для мальчиков.

Сердце у меня колотилось. Она что, слепая? Не видит, какими глазами Грета на него смотрит? Сколько в этих глазах нежности, любви, желания? Наверное, я на него тоже смотрела такими глазами, когда вчера бросилась к нему на шею, глупая дура. Но Ольга только пожала плечами и демонстративно посмотрела на часы.

– Да-да, я ухожу, ухожу… – пролепетала я. – Последний вопрос: а как выбирают учителей? Можно ли напрямую запросить конкретного выпускника у интерната? Сразу после выпуска?

Ольга посмотрела на меня с искренним удивлением: как полицейский может такого не знать?

– Нет, конечно. Это же не конкубины, которых выбирают по их параметрам. Распределением учителей в семьи занимается Министерство гендерной интеграции, там все компьютеризировано. Алгоритм. Ну и три замены, как обычно.

Алгоритм? Из всех выпускников в дом Греты, министра гендерной интеграции, попал тот, кого она так ласково и так по-хозяйски держит за плечо? Мне предлагают поверить, что это компьютер решил? Без посторонней помощи? Как же! Ровно так же, как компьютер без посторонней помощи накрутил календарные баллы? Интересно, Грета уже тогда его готовила для себя? Она – чудовище, просто чудовище… А он? Демоны его терзают. Он сам демон… И лжец.

– Я уже ухожу… но нельзя ли попросить воды? – осведомилась я.

– Разумеется! Как невежливо с моей стороны, даже не предложила.

Ольга отошла к кулеру в углу, а я быстро достала телефон из сумки. Три звонка и четыре сообщения от Ники. Я, проигнорировав все уведомления, включила камеру и быстро сфотографировала снимок. Он мне понадобится, когда буду припирать к стенке эту семейку.

– Вы неважно выглядите, – заботливо сказала Ольга, протягивая стакан. – Так побледнели. Вы хорошо себя чувствуете?

– Я себя чувствую прекрасно. До свидания.

– Берегите себя, моя дорогая.

Я залпом выпила воду, облив свитер, сунула Ольге стакан и быстро зашагала по коридору, глотая слезы.

На ветру, среди сосен, я сумела успокоиться и привести в порядок мысли.

Зато теперь все ясно.

Я всегда повторяла себе после неудачных романов или распавшихся дружб: зато теперь все ясно.

Только раньше эта ясность приносила облегчение. Почти окрыляла. А теперь была тяжелой, как холодная вода, в которой я как будто стояла по грудь.

Меня бил озноб. Руки не слушались.

Я чуть не выронила телефон.

Тупо смотрела и смотрела на экран… смотрела машинально, ничего на нем не различая. Пока не высветилась надпись «неотвеченный звонок». Ника. Я нажала на последнее сообщение от нее: «Ади, куда ты пропала? Можешь приехать пораньше? Я себе места не нахожу. Пожалуйста!»

В сосновых лапах звенела невидимая птица. Шелестели кроны. Так. Мне надо отдышаться, сесть на велосипед и ехать в больницу. Ника просит быть пораньше, а я уже еле-еле успеваю к назначенному времени. Этот мерзавец Томми, он даже в мою семейную жизнь умудрился вмешаться, спутал мне все планы! Ну уж нет, этого я не позволю. Я никогда не опаздываю. Начала отвечать на Никино сообщение, но дрожащие пальцы не попадали на нужные клавиши. Напишу из поезда, сейчас не могу. Я подошла к велосипеду, взгромоздилась на него, начала крутить педали – и немедленно грохнулась, больно ударившись локтем и коленкой. Руки тряслись, как при болезни Паркинсона. Голова кружилась, перед глазами летали какие-то темные бабочки. Колесо перекосилось, ехать на таком велосипеде нельзя, надо тащиться до станции пешком и платить там штраф. До станции несколько километров – это значит, что я решительно не успеваю в больницу. Господи, какой ужас, как со мной могло все это случиться! Я ведь все так точно рассчитала, с запасом. Как всегда. И что же мне делать с Никой? Бедная девочка, как же она будет нервничать и переживать! И что я ей скажу? Что грохнулась с велосипеда в подмосковном лесу?

Ее нельзя оставить одну в такой день. Никак. Ей и так сейчас тяжело. Она воспримет это как предательство – и будет права. Что же делать?

Тут меня осенило. Только бы она взяла трубку, только бы взяла!

– Алло, – ответил наконец грудной, хорошо поставленный голос.

– Господи, Вера, какое счастье, что ты ответила! Мне нужна помощь. То есть – Нике нужна помощь. То есть – нам! Пожалуйста! – Голос у меня срывался, дыхания не хватало. Локоть и колено саднило, я только сейчас заметила, что на джинсах образовалась довольно большая дырка, окрашенная кровью.

– Ади, это ты? Что с тобой? Что у тебя с голосом? Ты что, маши-хуяши наглоталась? Где ты вообще? – Вера казалась искренне встревоженной.

– Вера, дорогая моя, я потом все объясню. Помоги мне, пожалуйста. У Ники в час тридцать подсадка на набережной Коллонтай, ну ты знаешь… Она там будет одна, я никак не успею, у меня тут катастрофа. Пожалуйста! Ради Ники!

Вера молчала. Я плакала, хлюпая носом и вытирая слезы грязной ладонью.

– Ади, но у меня репетиция. Я не могу вот так сорваться и уехать. Я всех подведу.

– Пожалуйста, пожалуйста, – повторяла я, захлебываясь. – Я тебе этого никогда не забуду… Что хочешь для тебя сделаю…

– Ади, ты меня пугаешь, – спокойно сказала Вера. – Прежде всего возьми себя в руки. Я тебя не узнаю.

Я сама себя не узнаю.

– Ты поедешь? Вера, скажи, ты поедешь?

– Поеду, куда я денусь, – вздохнула Вера.

– Прямо сейчас? Надо прямо сейчас, она просила пораньше!

– Успокойся, я прямо сейчас выезжаю, буду там через полчаса. Все будет хорошо. Ты, главное, сама успокойся, а то и тебя придется в больницу везти.

– Спасибо, спасибо, спасибо, – лепетала я как заведенная, постепенно приходя в себя.

Я подставила Нику, бросила ее в такой важный момент. Но если кто-то может сейчас ее обнадежить и поддержать, то это Вера.

– Ади?

– Что?

– Я надеюсь, что у тебя на все это – серьезная причина.

Серьезная причина? Что я могу ей сказать? Иду по следу то ли кролика Ангела, то ли Мужчины Апреля?

– Да, – ответила я уже почти спокойно. – У меня причина государственной важности.

13.25

В поезде я набрала номер Айны.

– Да, – ответил ее безразличный голос.

– Здравствуйте, это Ариадна, следователь по…

– Я вас помню. Нашли кролика?

– Нет. Дело в том, что…

– Что вам надо?

Я постаралась не обращать внимания на ее резкость, да и изнутри меня охватил такой жуткий холод – тоски, предательства, внезапного осознания своего одиночества, – что ничья холодность не могла бы меня пронять. Видимо, это придало моему тону искреннее равнодушие, которое, в свою очередь, проняло и Айну.

– Мне нужно спросить вас про Томми… Это очень срочно и важно.

– Это ведь никак не связано с кроликом? – без обычной злобы спросила Айна.

На заднем плане нашего разговора мой телефон тренькнул: очередное сообщение.

– Не знаю, – с трудом ответила я. По крайней мере честно.

Айна молчала, молчала и я. Боюсь, молчали мы об одном и том же.

– Я должна обсудить с вами отношения Греты и Томми. Я кое-что узнала…

Айна затягивала паузу. Но и отбой не нажимала. Наконец спросила:

– Какое это теперь имеет значение?

Каждое слово давалось мне с трудом.

– Не по телефону. Мы можем встретиться?

На этот раз Айна молчала так долго, что я уже подумала, что связь прервалась, просто гудков нет.

– Грета умерла от менингита, – твердо выговорила она наконец.

Телефон чуть не выскользнул из моей ладони.

– Нам позвонили и сообщили сегодня утром. Она не покончила с собой. Думаю, вам важно это знать.

– Айна, я…

– Мне в любом случае сейчас некогда, – быстро и четко проговорила она. Смягчилась. – Я не пытаюсь от вас отделаться. Мне действительно некогда. Я еду к Туяре на родительское собрание. Всего хорошего.

Гудки.

Сосны шумели. Невидимая птица словно била клювом по серебряной наковальне. Мое сердце стучало, но все не могло поймать ее ритм.

Я проверила телефон. Сообщение от Ники. Я не стала его открывать – Вера уже наверняка там. Набрала Лену.

– Привет. – Тоном она дала понять, что я оторвала ее от чего-то важного. – Что такое?

– Дело Греты закрыто?

– Почему тебя это волнует?

– Не волнует. – Я смотрела на сосны. – Просто для общей картины. Я же работаю по их кролику.

– Вот и работай.

Гудки. Я удивленно посмотрела на телефон. Нашла номер нашей лаборатории.

– Кать, привет.

– По кролику биохимии пока нет.

– Я посплетничать. – И услышала, как Катя поудобнее устраивается в кресле: отъехала от стола, может, даже вытянула ноги.

– Посплетничать?

– Только не говори, что не знаешь. Ты все узнаешь первой.

Катя ухмыльнулась в трубку.

– Ну-у-у, – потянула, – это пока не на сто процентов. Девочки говорят, вскрытие показало разрушение структур головного мозга. Вероятно, у Греты был энцефалит. Или менингит. Но это точно не передоз снотворного.

Мне было нечего сказать в ответ. Очевидно, Айна права: имеет ли все это теперь значение? Запутанная жизнь с ее драмами и тайнами осталась позади. Грета умерла. Смерть ее была внезапной, но естественной.

– Это же хорошие новости, да? Все объяснилось. А то неприятно как-то было думать, что вот человек имел все, но все же покончил с собой.

Я прервала ее рассуждения:

– Кать, это точно?

– Отправили в вирусную лабораторию на электронную микроскопию. Там скажут точно, что это. Представляешь, мозги – в кашу, – кровожадно-радостно заключила она. – Но учти, я тебе этого не говорила!

14.05

И все же я поехала в школу. На сей раз в женскую. Я хотела поговорить с Айной.

Мне нужно было услышать это от нее. Такими словами, какие умеет выбирать только Айна: наотмашь, не оставляя ни малейшей надежды на иное толкование. Мне это нужно было, чтобы выбросить Томми из головы. Лжеца, притворщика. И еще мне хотелось понять: что же ему на самом деле от меня было надо? Чтобы закрыть эту историю для себя навсегда.

Залить бетоном. И никогда больше не вспоминать.

Школа имени Софьи Толстой в Хамовниках меня поразила. Я представляла себе что-то большое, светлое и ясное. А оказалась перед приземистым рыжеватым ветхим зданием. Выглядело оно так, как будто его построил ребенок в рамках развития мелкой моторики, – кривовато. Но потом помогла доделать мать, так что крыши хотя бы совпали с периметром стен.

Телефон в сумке закукарекал.

Я выудила. Сообщение от Веры: «Все в порядке, прошло нормально. Но Ника, конечно, страшно обижена. Заберу ее сегодня к нам».

Настучала Нике сообщение: «Знаю, что это трудно простить, но все-таки – прости. Я все объясню. Люблю тебя». Ответа не дождалась.

Я подошла к воротам с синей табличкой. Нет, все верно. Школа имени Софьи Толстой-Берг. Памятник истории архитектуры, XIX век. А, ну ясно. Старинную оболочку сохранили нетронутой.

Внутри же все оказалось, как я себе и представляла: светло и чисто. Начинку давно и полностью поменяли, приведя к современным гигиеническим стандартам. В фойе висели обычные для любой школы портреты: вся вот эта общекультурная ахматовацветаеваковалевскаяшпильрейн. Пахло так, как пахнут только школы: большим количеством детей. Лишь низковатые старинные потолки заставляли невольно втягивать голову.

– Вы на собрание? – окликнул меня голос с хрипотцой.

С лестницы спускалась женщина – первым делом я увидела ее глаза, большие и лучистые. Круглые, как и лицо, обрамленное черными с проседью волосами. А женщина уже протягивала руку:

– Тина. Вы в какой класс?

Я с удовольствием пожала руку, теплую и уверенную. Есть же такие люди, которые внушают симпатию с первого взгляда. Мне так понравилась Тина, что даже жаль было, что мне не на собрание.

– Ариадна Ледовская. Я из полиции. Должна встретиться с Айной. Она должна быть здесь.

Тина весело хлопнула себя ладонью по круглому лбу, исчерченному морщинами:

– Полицейская, точно! Идемте, я вас провожу. Там вы сможете подождать. Потом приведу Айну. Туяра, вообще, хорошая девочка, она только кажется ершистой. Сейчас ей особенно тяжело. Она все загоняет в себя. Мы стараемся ей помочь в это трудное для нее время.

– Ох! Что вы, – мягко заверила я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. – Извините, я не хотела вас встревожить! С Туярой все в порядке. Мне просто надо уточнить у Айны несколько деталей. Мелочей. Бытовых.

Тина усмехнулась:

– А я не встревожена! – Обернулась. Нервно пригнула голову. – Упс, – и опять усмехнулась. – Не привыкнуть к этим потолкам. Давайте перейдем в новый корпус, там-то все нормально.

– Симпатичное здание, – отозвалась я. Хотя и мне в нем было не по себе. Тесно. Душно. Несмотря на светлые стены, полы и потолки. – Странное только. Как в таком раньше жили?

– Не жили! В прошлом веке здесь был музей.

– Чего?

Тина захохотала:

– Хороший вопрос! А ничего!

– Как это?

– Музей Толстого. – Она сделала гримасу. – Музей! Вот его диван. Вот его стул. Такой бред… Типичный двадцатый век. А, нет! – опять захохотала Тина. – Еще раньше – до музея! – жили. Собственно Толстые, Софья и Лев. Но как – тоже не пойму.

– Детям здесь не тесно?

– Тесно! – будто обрадовалась Тина. – Дети – в новом корпусе. Здесь только конторы, школьный склад и кабинеты для индивидуальной работы над проектами. Туяра как раз пишет эссе. Многие девочки любят работать в маленьких комнатах. Помогает сосредоточиться. Ребенку часто комфортнее в небольшом пространстве. – Тина на ходу сгорбилась, как бы свернулась калачиком и снова зашагала размашисто. – Я-то больше люблю быть на свежем воздухе. Лес, река – вот это мое. Я, знаете, из тех, у кого и в городе всегда с собой складной ножик с кучей лезвий.

Я улыбнулась ей. Мне она нравилась все больше. Нетрудно представить, как девчонки с этой Тиной ходят в скаутские походы по лесам, ставят палатки, поют под гитару.

– Вы играете на гитаре?

– Да, – удивилась Тина. И снова засмеялась. – Полиция знает все?… Ну вот. Новый корпус. А вам, – она толкнула дверь, – сюда.

Сколько же здесь стульев!

– Период родительских собраний, – пояснила Тина. – У вас недолгий разговор? Успеете? А то у нас другие родители скоро подтягиваться начнут.

– Да, уверена, что успею.

– Хорошо, – кивнула Тина. – Пойду посмотрю, как там Айна. Приведу ее. Вы что-нибудь хотите? Попить? В туалет?

– Все отлично, спасибо.

Она вышла, а сердце мое бешено забилось. Быстрее, чем я успела бы взвесить последствия своего поступка, я бросилась вон.

Назад по коридору, по которому мы только что прошли с Тиной. Обратно в старый корпус.

К счастью, везде были указатели и таблички, не то бы я точно навсегда заблудилась в доме Софьи Толстой, умерла бы здесь от голода, жажды и желания сходить в туалет, высохла бы в чистом кондиционированном школьном воздухе, превратилась бы в очередное привидение.

Толкнула одну дверь, другую… Увидела пробор в черных, гладких и тяжелых, как у матери, волосах.

– Привет, Туяра, – постаралась выговорить, не задыхаясь. (Ну, точно начну бегать! Клянусь. С понедельника.)

Девочка подняла от компьютера лицо. Недоверчивый и замкнутый взгляд.

– Что вам надо?

Я сопела, как паровоз. Никак было не унять дыхание. И видела себя глазами Туяры: жалкая, растрепанная тетка. Когда тебе четырнадцать, все старше двадцати – тетки. А когда тебе тридцать, то все подростки кажутся угрюмыми идиотами. Квиты.

Я улыбнулась ей:

– О чем твое эссе?

– Вы ради этого пришли?

Я подошла к столу. Подвинула стул. Села. Чтобы лица были на одном уровне. Чтобы не напоминать о разнице в возрасте и положении. Телефон у меня в кармане опять крякнул. Я выключила его, не вынимая.

– Просто болтаю, пока твою маму жду.

Туяра фыркнула:

– Можете не затрудняться.

– Мне правда интересно. Я свое писала по «Последнему диктатору». Теперь вот жалею.

– Почему?

– Кому на самом деле интересно, куда он все-таки делся?

Последних диктаторов было несколько. Во время пандемии, которая выкосила в итоге почти всех мужчин, эти пожилые мужские лидеры своих стран быстро ретировались в секретные бункеры, оборудованные на долгий срок. Пандемия схлынула. А бункеры так и не нашли. Не осталось никого, кто знал жалкие секреты последних диктаторов. Глупо и грустно. Как, впрочем, многое в той цивилизации.

– Но шоу-то хорошее. – В узких глазах Туяры блеснул интерес.

По мотивам этой истории сделали клевый абсурдистский мультфильм «Последний диктатор». Про бункер и все его дела. Сезонов пятнадцать, не меньше. За кадром хохочет невидимая публика: голоса женские и мужские.

– А я взяла тему: Шпильрейн, Юнг и Фрейд. Тоже теперь жалею, – призналась Туяра. И уставилась в противоположную стену, где не было ничего интересного.

– Почему?

Она дернула плечом:

– Там же все и так давно ясно. Эти идеи Фрейда, что женщинам надо рекомендовать усечение клитора и прочий собачий бред. Противно про такого убогого говнюка писать и даже думать.

Туяра смотрела в стену и кусала губы. Вдруг повернулась так резко, что черные волосы хлестнули меня по лицу:

– Это сделала я! Ясно? Я! Вы же за этим пришли? Я!

Слезы побежали по ее щекам. Тихо и без всяких усилий, как вода.

– Туяра, о чем ты… Ты что-то сделала с кроликом? Это ты разрезала сетку? Зачем? Что было на камере?

Она заорала мне в лицо:

– Какой кролик? При чем здесь кролик? Не понятно? Я! Я ей сказала! В тот вечер! Что всем про нее и Томми расскажу! Тогда ей конец! Всей ее политике – конец!

– Погоди, Туяра. У мамы был роман с учителем? Туяра!

– Я ей сказала: чтоб ты сдохла!

Туяра упала лицом на руки и зарыдала.

Не зная, как ее успокоить, я заговорила ровным, доброжелательным тоном:

– Ты знала о романе мамы с Томми. Так? Ты уверена?

Она ревела, трясясь всем телом.

Я тряхнула ее за плечо:

– Туяра!

А потом мне показалось, что меня сбил поезд. Я отлетела к стене. Впечаталась спиной, так что воздух выбило из легких. Бешеное лицо Айны было придвинуто к моему. Кулаки ее выкручивали мне ворот, так что я начала задыхаться, хрипеть.

– Убью, сука!

Я ощутила на лице мелкие брызги ее слюны.

Тина обнимала плачущую Туяру, как наседка – крыльями.

– Отойдите от нее! Немедленно! – крикнула она мне. – Как вам не стыдно!

«Я вам поверила, а вы…» – говорило ее милое лицо.

Мне и правда было стыдно. Перед Тиной. Очень стыдно.

Айна выплюнула еще ругательства. Пихнула меня к стене:

– Я этого так не оставлю!

Тина помогла плачущей Туяре подняться. Айна твердо и крепко обняла дочь, а та – ее, они вышли. Дверь так и осталась нараспашку.

Я рухнула на стул.

Перевела взгляд на экран компьютера, на котором работала Туяра. Он погас, пока мы говорили. Я протянула руку, накрыла ладонью мышку, шевельнула. Экран загорелся белым полем. Всю страницу сверху донизу покрывали слова:

ХОЧУЧТОБЫТОММИСДОХХОЧУЧТОБЫТОММИСДОХХОЧУЧТОБЫТОММИСДОХ

17.15

Ника сидела рядом с Машей на садовой скамейке, укутанная в плед до самого носа. Увидев меня, Ника уставилась на жухлую, еще зимнюю траву.

– У Веры сегодня гости, – недовольно сказала Маша.

– Она сказала, что работает, – промямлила я, боясь глядеть на Нику.

– Всем бы такую работу.

– Нет. Серьезно. – Я была готова говорить о чем угодно. Только бы не о Нике. О том, как я не приехала в клинику, чтобы подержать ее за руку – или что там полагается делать ответственной партнерше? Делать то, что сделала для нее Вера. Я ведь могла бы перенести визит в школу Томми. Но мне это даже в голову не пришло почему-то… А Вера бросила все и сорвалась к Нике. Оправдываться бесполезно, как такое можно оправдать?

Маша махнула рукой:

– Профессор Московского и Принстонского университетов. Занимается male studies.

– Вера собирается играть профессора?

Маша посмотрела на меня, как на убогую:

– Вера собирается играть казака.

Маша показала на Нику глазами: «Давай, мол, мирись!» – и ушла в дом, бесшумно закрыв за собой дверь.

У Веры и Маши прекрасный сад, куда больше, чем наш. Все здесь аккуратное и уместное: и деревянный стол, и скамейки, и солнечные фонари, и маленькая детская площадка, и кресла-качалки, и место для барбекю, и даже гамак. Кусты пока голые, кроме двух аккуратных сине-зеленых туй и одной небольшой ели, но почки уже набухли. Было темно и по-апрельски прохладно, но в воздухе пахло весной. Хотелось присесть на скамейку и просто посидеть тут. Но – в одиночестве.

Ника шумно вздохнула, так и не глядя на меня. Даже ее напряженные плечи как будто говорили: «Я обиделась».

Я подошла к скамейке, положила Нике руку на плечо – она резко ее сбросила. Тогда я обхватила Нику сзади и прижалась к ее закутанной спине.

– Прости меня, пожалуйста, – прошептала я в клетчатый плед. – Я знаю, что это трудно простить. Прекрасно тебя понимаю. Но бывают, знаешь, обстоятельства непреодолимой силы. Работа такая.

– Да? – Ника повернулась ко мне и зло прищурилась. – А я и наш ребенок – это, значит, обстоятельства преодолимой силы? Я у тебя никогда не оказываюсь на первом месте. Всегда после кроликов. После мышей. Червяков.

– Муравьев.

– Что?! – Рот у нее открылся, брови замерли.

– В прошлый раз я опоздала из-за муравьев. Муравейника. Его надо было перенести. Всю колонию. – Я взяла ее за обе руки, на сей раз она не вырвалась – хороший знак. – Прости. Ты у меня всегда на первом месте. Но именно поэтому я понимаю, что моей работой нам сейчас нельзя рисковать.

– Работа, работа – надоело мне это все слушать. Всегда работа. Прожили бы и без нее, без твоей работы.

– Прожили бы, конечно, но все было бы куда сложнее. Я не могу тебя подвести.

– Ты меня уже подвела! Кинула спиной на ржавые гвозди! – Ника говорила злые слова, но явно успокаивалась: глаза высохли, дыхание выравнивалось. – Ну и что такое важное тебя задержало?

В тот же миг мы обе обернулись на детский визг. Я опешила. Две совершенно незнакомые черноволосые девочки сбежали с крыльца в сад, одна на бегу всадила мяч другой между лопаток. Мяч отскочил. Поскакал, покатился к нашей скамейке. Я наклонилась, поймала. Визг буравил воздух, уши закладывало.

Выбежала в сад и Маша:

– Алина, Грета! Мама ждет!

Девочки завертелись вокруг нее, цепляясь за одежду.

– Да не денусь я никуда! Встретимся в следующую среду! – Маша с трудом разжала их пальцы, перехватила обеих за руки – одну за левую, другую за правую. Повела в дом.

– Что это было? – повернулась к Нике я.

Она скривилась:

– Ты же слышала: Алина и Грета.

– В гости к Юле с Кариной приходили, что ли?

Ника закатила глаза:

– Обмен детьми.

Вид и голос до того знающий, словно она сама – уже мать со стажем.

– Ты что, не знала? Меняются на полный день, типа смена воспитательной парадигмы, бла-бла. Это полезно и для детской, и для родительской психики.

– В нашем отделе у всех дети еще слишком маленькие. Ты лучше расскажи, как все прошло.

Ника махнула рукой:

– Нечего рассказывать. Нормально прошло. Быстро – и ничего не чувствуешь. Как обычный осмотр у гинеколога. По сравнению с забором яйцеклетки – вообще ерунда. Только от гормонов голова тяжелая и все время блевать хочется.

Я ласково обняла Нику:

– Поздравляю, ты теперь полноценная матрешка. Я тобой горжусь.

– Не произноси этого мерзкого слова, – буркнула Ника.

Тут двери в дом настежь распахнулись и на крыльцо выскочили Юля и Карина – близняшки Веры и Маши. Я испытала облегчение: наконец-то знакомые дети.

– Привет! – помахала им.

– Тетя Ади! Тетя Ника! А мы были в гостях!

– А я уже знаю.

Несмотря на сходство и на униформу, их было нетрудно различить. Юля была шумной и заводной, Карина – тихой и ведомой. Юля – воином, Карина – нытиком. В драках Юля, как правило, побеждала, но Карина была марафонцем и в долгих схватках часто одерживала верх. Обе были хорошенькие, как картинки.

Вот бы у нас были такие.

Только зачем Вера и Маша одевают девочек в одинаковые костюмчики, как будто мы в цирке каком-то… Я бы, наоборот, разницу подчеркивала, а не сходство. Уважала бы отдельную личность.

Юля и Карина выглядели живописно – рыжие косички, веснушки, румянец, старомодные голубые платьица, красные курточки – мы с Никой ими залюбовались. И опять я подумала, что у нас могли бы быть такие девочки, а вовсе не этот лотерейный мальчик, который уже поселился в Никином животе. Скосила глаза на Нику – она явно подумала то же самое. Губы ее задрожали.

Я отвернулась к детям:

– Что это у тебя?

Юля держала в руках маленькую картонную коробку. Карина прижимала к себе двух голых мужских кукол. Одну – современную, резиновую, а другую – старинную, необычную. Господи, да это же Кен! Коллекционный Кен, ему лет сто, не меньше. Вера только в прошлый раз нам хвасталась, как им удалось его отхватить за нормальную цену на онлайн-аукционе – Вера с Машей собирают всякие антикварные гендерные курьезы. Кенов куда меньше, чем Барби, поэтому стоят они куда дороже. Неужели Вера и Маша разрешают девочкам играть такой дорогой вещью?

– Игрушки.

Юля встряхнула коробкой.

– Ай-яй! – вскрикнула Карина. – Не тряси его! – Ее красивые серые глаза наполнились слезами.

– Не реви, – буркнула Юля.

Карина всхлипнула:

– Ему больно.

– Кому?

– Владу…

– Сама говорила – режь. Не ной теперь.

– Я просто хотела, чтобы он был красивый, как Кен. Гладкий такой там внизу. Я хотела как лучше. А вдруг ему больно? Или стыдно… Или он вообще умрет?

– Не ной, – деловито повторила Юля. – Ты что, дура? Ему не больно. Он – кукла. Я пошла в сарай за лопаткой. А ты ищи, где копать будем.

– Под елочкой? – Карина вытерла слезы и повернулась к нам: – Приглашаем вас стать гостями на похоронах. Мы вам разрешим бросить землю в могилу. Можете даже спеть.

Ника заволновалась, видимо, в ней уже говорила будущая мать.

– Эй, а кого хороним-то? Кена, что ли? А мамы ваши в курсе? Вы их позвали на похороны? А учитель ваш где?

Юля с трудом приволокла из сарая огромную лопатку:

– Мамам только ничего говорите! И Дону тоже. Вы же не предательницы, да?

– А чьи похороны? Раз уж нас пригласили, хотелось бы знать.

Юля открыла коробочку, показала. Я даже не сразу поняла, что увидела. Какой-то резиновый розовый обрубок, уложенный в вату, а рядом одинокая красная роза и сухое печенье.

Ника потрясенно проговорила:

– Так это же, это же…

– Это не я придумала, это Карина, – сказала Юля. – Я только резала. Карина придумала, а резать забоялась.

До нас с Никой медленно доходило, что именно торжественно лежало на ватной подушке рядом с розой. Мы одновременно уставились на голых кукол. Антикварный Кен гордо блистал врожденным отсутствием гениталий, он был пластмассовый, ровный и гладкий, как ангел. Именно поэтому он так дорого стоил – после Большого Поворота производство кукол без первичных половых признаков было запрещено. А у другой куклы, резинового брюнета, на месте обязательных гениталий была дыра. Гениталии лежали в коробке и были готовы к похоронам.

– Копать поможешь? – спросила меня Юля. Я не знала, что ответить, пихнула Нику в бок.

И тут Карина зарыдала – слезы так и катились по щекам. Мы с Никой растерялись:

– Карина, ты что?

– Вот дура, – объяснила сестра.

– Надо вернуть обра-а-а-атно, – всхлипывала Карина. – Я придумала. Но я не хотела.

Ника расстроилась вместе с ней:

– Постойте, дайте-ка посмотреть. Хочу понять, можно ли назад приклеить? Сапожный клей, может, и возьмет… – Она вертела куклу и обрубочек в руках, пыталась пристроить один к другому.

– Зачем? – завопила Юля.

– А может, и правда? Все вернуть на место? – с надеждой спросила Карина Юлю. – Пусть тетя Ника приклеит. А то Владу без чичирки никак не стать конкубином. И мамы ничего не заметят.

Юля смерила ее взглядом:

– Трусиха.

Карина опять заплакала.

– Я не трусиха! Мне просто его жалко. Он хороший. Он конкубин моей Арабеллы. Мог бы стать мужчиной месяца, – объяснила она нам, не знавшим, плакать или смеяться.

– Трусиха и сопля, – подтвердила Юля.

Дверь снова распахнулась, и на крыльцо вышли Маша и Дон, учитель девочек. Маленький, щупленький, с залысинами, коротконогий Дон выглядел довольно комично в своем спортивном облегающем костюме. Дон был очень талантливым воспитателем: умел мирно обуздывать Юлю и утешать Карину. Вот и сейчас, увидев Каринины слезы, он сразу же подошел к ней, присел на корточки и стал тихонько что-то объяснять.

Зато Маша взревела: она увидела Кена.

– Мы же вам запретили его трогать! Что вы с ним сделали? Сломали? Кто его раздел? Юля – ты?… Он сам разделся?

Адские близнецы умолкли. Как бы они ни обзывали друг друга, перед внешней угрозой всегда стояли друг за друга горой.

– Карина? – рявкнула Маша. – Кто испортил вещь?

Карина прижалась к Дону и зашлась в рыданиях. К учителю, не к матери, отметила я.

Испорченная кукла тряслась в Машиных руках.

– Маш, это же просто вещь, – попробовала вставить я.

– Да? – взвилась она. – Дорогая вещь. И редкая.

Она умолкла, боясь наговорить лишнего. Я видела: ей было неловко перед нами – у них ведь всегда идеальный дом, идеальные близнецы, идеальный порядок. А тут такое… Я прямо видела в ее глазах этот стыд: «Что они скажут? Посмотрят на такое, и никаких детей не захочется». Пусть Ника полюбуется и перестанет убиваться, что нам выпал мальчик.

Маша принялась читать нотацию близнецам.

А я смотрела на Дона. Неказистый, но все-таки мужчина. Каково ему видеть кровавую расправу над резиновым собратом? Но Дон никак не показал, что ему вся эта сцена неприятна. Привык, наверное, и не к такому. Я представила, как Юля и Карина подкрадываются к нему, спящему, с кухонными ножницами в руках. Невольно улыбнулась – и мне тут же стало стыдно. Посмотрела на Дона: ни один мускул в его смышленом некрасивом лице не дрогнул. Пока мы с Машей недоумевали, что делать в такой абсурдной ситуации, Дон с Никой вертели отрезанный обрубок и обсуждали, как вернуть Владу мужское достоинство. Их деловитая озабоченность снизила градус напряжения.

– Если клей не возьмет…

– Правильный клей точно возьмет, – уверенно ответила Ника.

– А если не возьмет? – замирающим от волнения голосом спросила Карина и захлопала длинными ресницами с повисшими на них слезинками. Она уже полностью включилась в операцию по спасению Влада.

Юля поняла, что похорон не будет, веселье закончилось, отбросила лопатку и ушла в дом. Мы ей явно надоели.

А Дон продолжал утешать Карину:

– Даже если не удастся прикрепить, это не страшно. Они у нас будут певцами-кастратами. Это куда почетнее, чем конкубины. В шестнадцатом веке папа римский запретил женщинам петь на сцене, и тогда…

Карина спросила сквозь слезы:

– Запретил? Это почему еще?

– Считал это непристойным.

Я видела, что Маша задергалась: тема не показалась ей детской.

– Дон, я думаю, детям пора поесть.

Он кивнул ей мимоходом.

– И че дальше было? – спросила Карина. – С папой этим?

– Женские оперные партии стали исполнять мужчины. Вот как твоя мама исполняет мужские.

– Фу, неприятно как! – поморщилась Карина.

Дон продолжал как ни в чем не бывало:

– Но мальчики могли петь женскими голосами только до определенного возраста, а потом голос у них ломался и грубел. Поэтому их стали кастрировать, то есть удалять гениталии, чтобы голоса навсегда остались высокими. Голоса у них были ангельскими, и таких мальчиков высоко ценили. А ты говоришь – конкубины! У нас теперь будут настоящие артисты.

Дон осторожно передал Карине пострадавшего резинового Влада. Она по-матерински нежно взяла его на руки, стала покачивать, чмокнула в лоб.

– Тогда я поставлю оперу, в которой Влад будет петь ангельским голосом. Поможешь мне? Только не дадим Юльке быть режиссером.

– Юля будет дирижером, – примирительно сказал Дон. – Это в опере даже важнее.

– Может, тогда лучше я дирижером?

– Все обсудим, пойдем в дом, холодно уже.

Он положил девочке руку на темя, и они ушли в дом.

Я подумала: как же этой семье повезло с учителем! Где они только такого нашли?

И снова вспомнила Томми и все ужасные открытия сегодняшнего дня. Это не Вера с Машей нашли Дона. Его нашел компьютерный алгоритм. Потому что именно компьютер выбирает учителей и уборщиков. И выглядел Дон соответственно – типичный учитель. Карьера конкубина с такими данными ему не светила, не то что волоокому красавчику Томми. Для ремесленника и физического работника он был хиловат. Учитель милостью Божьей. Мог бы и сиделкой, но уж слишком умен.

А вот Томми выбрал не компьютер, а человек. Человек, который, похоже, без труда управляет алгоритмами: сначала он помог компьютеру с выбором учителя, потом – с выбором мужчины месяца. Получается, Томми меня дважды обманул. Допустим, про календарь он мог не знать, хотя это маловероятно. Но про махинацию с выбором в учителя для дочери Греты не знать не мог. Надо с этим разобраться, дойти до конца, найти предыдущего учителя, Томми ведь живет у Греты в доме всего немногим более года. Почему он мне ничего не рассказал? Почему? Хотя с чего он мне вдруг должен доверять? Только оттого, что я, как и все, растаяла от его зеленых глаз? На меня опять накатила волна ненависти к Грете. Хорошо, что она умерла. Хорошо. Так ей и надо.

– Гроб куда девать? – Ника подняла картонный пустой гробик, который бросила Юля.

– Выкинуть, – сказала Маша.

– Гроб всегда пригодится, – попробовала пошутить я.

И мы пошли в дом.

17.55

– Мы до Марка успеем, – убеждала Ника Машу. – Пока я клею, ты продукты все выложи на стол. И мы успеем к началу.

– Сегодня Гастро-Марк? – Я только что вышла из дезинфектора. – Извините. Выпала из реальной жизни.

– У Ади куча работы, – пояснила за меня Ника. К ней уже вернулось хорошее настроение.

Маша покивала. Подождала, не скажу ли чего я сама. Я промолчала. И она деликатно не стала расспрашивать о работе, перевела разговор:

– Марк сегодня готовит мисо-суп с соевым капучино и роллы-ассорти с овощами.

– Звучит замечательно, – отозвалась я. Что бы они там ни готовили – пусть, это поможет Нике отвлечься. А мне все равно кусок в горло не лезет.

Ника горела желанием сразу же починить Влада и вернуть трусы Кену. По мне, оба были одинаково уродливыми. Особенно Кен – я не люблю антиквариат. На старых вещах как будто тонкая сальная пленка от прежних владельцев. Понимаю, что она существует только в моей голове, но ничем себе помочь не могу. Тошнит.

Маша пошла искать клей. Мне не хотелось оставаться с Никой наедине. Даже если она в хорошем настроении. Оно могло за секунду смениться хреновым.

– Пойду в туалет, – сказала я.

Ника изучала поврежденного Влада и не ответила. То ли не слышала, то ли ей также не хотелось оставаться наедине со мной.

Туалет был на втором этаже, там, где спальни и детские. Я уже положила руку на перила, когда услышала голос за дверью. Веру трудно не услышать. Грудной, хорошо поставленный голос актрисы, который должно быть слышно на третьем ярусе. Вот и предлог здесь зависнуть. Я тихонько стукнула в дверь.

– Да-да? – сочно пригласил голос Веры.

Я просунула голову. Увидела в кресле незнакомую женщину. В темно-сером платье и с темно-серыми волосами. Лицо моложавое, но не молодое. Такая свежая кожа бывает только у тех, кто мало бывает на солнце. Профессор, о которой говорила Маша. Конечно же.

Вера сидела напротив. На коленях у нее примостилась одна из адских близнецов. Юля? Карина?

– Здесь идут занятия, – строго сообщил ребенок.

Юля, поняла я. Босс.

– Прошу прощения. – Я смутилась.

Вера и незнакомка засмеялись. Вера погладила свою любимицу по голове:

– Молодец… Помогает мамочке работать.

Вот тебе и близнецы. Совершенно одинаковые на вид. А все равно: одна мать больше любит одного ребенка, другая – другого. Чем чаще я теперь про это думала, тем меньше мне хотелось вступать на родительскую территорию. Связь между ребенком и матерью, как видно, сложнее и драматичнее любовной. Потому что ставки выше? Или потому что любовника или любовницу можно выгнать. Ребенка – нет.

– Это Ариадна. Наш старый друг. Это Кристина Кристинова, – представила свою гостью Вера. – Профессор Московского и Принстонского университетов.

– О, – с уважением пожала я протянутую руку.

Профессор смущенно засмеялась.

– Что вы изучаете? – из вежливости спросила я.

Профессор ответила по-английски:

– Male studies. По-русски никак не подобрать эквивалент.

– История мужчин? – предложила Вера, покачивая на колене дочку.

Кристина покачала головой.

– Антропология мужчин? – был мой вариант.

– История, культура, антропология. Все будет правильно.

– Как интересно! – Мне и в самом деле было интересно.

– Садись, Ариадна, – пригласила Вера. – Юля, принеси стул.

Адская девочка спрыгнула с Вериных колен. Напрягая мышцы на руках, подволокла из угла стул, ножки гремели по полу. Поставила позади меня. Снова залезла к матери на колени.

– Вот молодец! Какая ты у меня сильная! – шумно, по-актерски восхитилась Вера, и девочка прижалась к ней всем тельцем.

Вера, похоже, не считала своих близнецов адскими – и они с ней были как пушистые котятки. Маша пилила, приструнивала, одергивала – и они с ней были сущие дьяволы. Я подумала: неужели в отношениях с детьми мы получаем ровно то, что отдаем? Как отражение в зеркале. Все так просто?

– Я вот чего пока не понимаю. – Вера, казалось, уже забыла обо мне. Нырнула обратно в прерванный моим появлением разговор с Кристиной. – Если Григорий такой весь герой, удалец, то почему он такая тряпка?

Григорий? Никогда раньше от Веры с Машей не слышала. Какой еще Григорий? У Веры новый конкубин? Вернее, так: у Веры – конкубин?! Вот сюрприз. Разговелась. Я считала, в смысле секса мужчины ее не интересуют. Неправильно, значит, считала. А ведь всю жизнь дружим.

– В смысле – тряпка? – Кристина сцепила руки вокруг колена. Подалась вперед.

– Ну с женщинами всеми этими. – Вера махнула рукой, описав круг. – С женой. С любовницей. То любит, то не любит. Ну, разберись уже ты в себе!

Я сообразила: Григорий – тот самый казак, которого будет играть Вера.

Она разошлась:

– Мне так и хочется дать ему по морде. Я чувствую в нем какое-то безволие, когда читаю роман. И не понимаю, как это играть.

– У тебя новая роль, Вера? – встряла я. Чтобы показать, что мне интересно.

– Ага. Ставим «Тихий Дон». По роману двадцатого века. Там такой мужик – Григорий Мелехов. Про любовь, про войну. Про долг. Про долг я понимаю. Про войну – более или менее. Но вся эта его любовь мне кажется не слишком достоверной. Автор подает его как героя. Но ведь он тряпка! Слизняк. Такие яркие женщины. А мужчина – сопляк. У меня крыша уже едет. Не могу его представить героем. Ну, не верю я автору! Мне хочется заорать: да ведь этот ваш Григорий – слизняк, слизняк, слизняк!

– Потому что он мужчина? – спросила я.

Вера отмахнулась:

– Не в этом дело. Я не трахаю мужчин…

Тут я немного вздрогнула: ой, при ребенке… Но Вера говорила при Юле свободно. Может, поэтому девочка была такая волевая и независимая?

– …но я к ним хорошо отношусь. То есть как к людям. Хорошо – к хорошим. Плохо – к плохим.

Кристина повернулась ко мне с улыбкой:

– Все старые тексты сейчас непонятны без научно-исторического комментария. Шекспир в этом смысле уже не отличается от Шолохова. Или, – она поправилась, – Федора Крюкова, подлинного и доказанного автора «Тихого Дона».

Вера картинно закатила глаза, обаятельно улыбнулась:

– Уф, с комментариями тоже пока не очень.

– Поэтому мы и работаем, – терпеливо напомнила Кристина.

– Хорошо, – подняла обе ладони Вера. – Сдаюсь. Школьный вопрос. Что такое русский мужчина в двадцатом веке?

Кристина промолчала, по-прежнему улыбаясь.

– Слизняк! – выпалила сама себе в ответ Вера. И сама же засмеялась. – Переубедите меня.

– Я смотрю на этот вопрос не так эмоционально. Без личной вовлеченности. Я не могу вас переубедить. Только постараться показать противоречия как часть исторического процесса.

– Ну давайте так, – смиренно склонила голову Вера.

Юля во все глаза глядела в лицо матери. Прямо впитывала, всасывала. Слова, выражения, жесты, реакции. «Личинка учится быть личностью», – поразилась я. Родительство опять напугало меня: такая ответственность! Как ее вынести? Для меня ли это? Ой, не знаю. Не хочу. А Вере, кажется, это дается естественно и легко.

– Пфу-у-ух, – изобразила замешательство профессор. – Тема для толстенной монографии, конечно.

– Главное, чтобы мы до ужина успели, – шутливо напомнила Вера.

– Тогда учтите, что я буду упрощать. И немного передергивать. Главное сейчас дать вам ясную концепцию.

– Я потом усложню, – заверила Вера. – На сцене.

– Для начала определимся с тем, что русская литература, показывая мужчин, всегда брала в фокус человеческие отклонения. Исключения. Эксцентриков. А не норму. При этом она обладала таким моральным и этическим авторитетом, что эти эксцентрики становились новой нормой: ролевыми моделями для читателей. Формировали культурные ожидания и образцы. Итак… – Кристина сопровождала свои слова плавными красивыми жестами, будто говорила не из кресла, а с кафедры. – Онегин, Печорин…

Вера кивала – она все это читала.

– …тургеневские герои…

– Слизняки, короче, – вставила Вера.

– …становятся поведенческой, личностной нормой для читательского сознания. Хотя сам автор вовсе не считал их нормой. Кодекс поведения русского джентльмена, каким его видел Пушкин, сильно отличается от того, что собой представляет Онегин. Подлинный герой для Пушкина, герой и мужчина, это, конечно, не Онегин. А Петруша Гринев. Потом выходит на сцену Лермонтов с его…

Вера сделала обаятельно-виноватую гримасу:

– Мы так до ужина, боюсь, не успеем… Двадцатый век, – напомнила профессору.

– Да. Двадцатый.

В голове Кристины точно перестроились шестеренки.

– Весь двадцатый век в российской истории – это отрицательная селекция мужчин. Первая мировая война. Революция. Гражданская война, голод и разруха. Потом террор сталинских лет и репрессии. Вторая мировая война. Опять разруха. Опять террор. Если упрощать, то в этом котле исчезали сильные мужчины и закалялись сильные женщины. Именно они потом поднимали детей, хозяйство, отстраивали города, после очередного пика мужской смертности в связи с войной. А с мужчинами было все наоборот. Война – миллионы убитых мужчин. Террор – миллионы. И дело не в простой убыли. Все это сильно ударило по качеству мужчин.

– Качеству, хм.

– Да, физическому, интеллектуальному и моральному. В этом смысле террор советской власти был страшнее войн. Террор, в отличие от эволюционного отбора, поощрял не лучших, а худших, трусливых, подлых, слабых, склонных к агрессии, жестокости, лишенных эмпатии. Советская эпоха стала эпохой колоссальной отрицательной селекции мужчин. Вот мы ежемесячно видим всех этих красавчиков на календарях. И не задумываемся, как мало осталось красивых русских мужчин. Их почти нет. Это тоже результат отрицательной селекции двадцатого века.

– Вы, по-моему, перегибаете, это уже попахивает евгеникой, – скептично сказала Вера. – Я, конечно, не профессор. Так, курс истории в театральном институте. Но красивых мужчин никто в советское время не выбраковывал.

– О’кей, – подняла руки Кристина. – Тогда скажите, красивый мужчина – это что?

– Что? – не поняла Вера. Беспомощно оглянулась на меня.

Профессор не отступилась:

– Ну что такое, по-вашему, красивый мужчина?

– Чисто физически?

– Начнем с этого.

Вера начала перечислять:

– Рослый. Широкоплечий. С мышцами. С хорошей кожей. Густыми волосами. Пропорциональным лицом. Если говорить о физической стороне.

– Я переведу! То есть мужчина, чьи гены сформированы предками, которые много времени проводили за физическим трудом и на свежем воздухе. Потомок крестьян. Именно крестьянство в России, а вовсе не интеллектуалы, в двадцатом веке понесло тяжелейшие потери. Приняло основной удар войн и репрессий.

Профессор откинулась на спинку кресла.

– Хм, – задумчиво сказала Юлиному темени Вера.

– И ваш Григорий Мелехов, крестьянин и казак, он и есть продукт вот этой отрицательной селекции. Мы видим, как она происходит – на протяжении романа.

Вера покачала головой и горестно пробормотала:

– Что они с собой сделали. Бедные, бедные болваны…

– Бедные, бедные дураки… – скопировала ее жест и тон Юля.

Я было улыбнулась, как вдруг чей-то крик впился в воздух. Вера вздрогнула, столкнула Юлю с колен. Профессор резко встала со стула, я вслед за ней. Каждая из нас, наверное, подумала о своем. Что-то с Никой. Что-то с Кариной. Что-то с Доном. Что-то ужасное! Я бросилась в гостиную первой. Кричала Маша.

Ника и Карина были живы и целы. Дон тоже.

Все они, застыв, смотрели на экран телевизора.

Там царила суматоха.

– Марк! Марк? – Голоса на экране звенели от испуга.

Обрывая проводки микрофонов, пришпиленных к одежде, все – ассистентки, оператор, кто-то еще – толпой бросились к Гастро-Марку. Он опирался на стол. Он тяжело дышал. Рвал на себе ворот.

А потом закашлялся. И брызги крови шлепнулись на стекло камеры – прямо в экраны всех тех миллионов женщин и мужчин, которых собирало шоу Гастро-Марка.

– Марк! – визжали в студии. Про камеру все забыли. – Врача! «Скорую»!

Гастро-Марк грузно, как мешок, повалился на пол. Сквозь кровавые разводы на камере это выглядело как видеоинсталляция, перформанс-арт.

С самого детства нам рассказывали, как в 2024 году вирус FHV уничтожил едва ли не всю мужскую популяцию планеты. Как все это началось. Какие ошибки вышли боком. Как женщины потом поднимали хозяйство, детей, заново отстраивали города. Определяли новый облик мира. Вырабатывали новые инфекционные протоколы. Чтобы сохранить тех немногих мужчин, что остались в живых. Чтобы защитить тех, что родятся.

Вирус давно стал так привычен, что мы о нем и не вспоминаем. Раз в полгода мужчинам надо вакцинироваться, но это их забота, не наша. Мы лишь на автопилоте соблюдаем общепринятые гигиенические меры. И стараемся обращаться с мужчинами максимально бережно.

Наконец кто-то в студии сообразил отключить трансляцию.

Мы стояли, онемев. Забыли дышать. Вера и Маша прижимали к себе детей.

Первый раз я увидела, как от FHV действительно умирают.

Покачнулась, покатилась, упала со стола пустая кастрюля.

Мы все вздрогнули.

20.45

Ника прошла в нашу гостиную, не снимая кроссовок. Упала на диван. Молча уставилась перед собой. В окнах стояла темнота. Я опустила шторы.

Вера и Маша убеждали нас остаться у них ночевать. Но Ника настояла, что мы вернемся домой. Спорить не хотелось.

– Какой ужас с Гастро-Марком, – сказала я.

Ника даже головы не повернула. Шумно вздохнула, как человек, который вспомнил, что у него куча дел и пора ими заняться. Быстро пошла в спальню. Появилась с одеялом и подушкой в охапку. Свалила на диван. Мою подушку и мое одеяло. Меня начало тихо подбешивать.

– Это что значит?

– Ну тебе же теперь нравится спать отдельно. Как я поняла.

– Не начинай. Мы все устали. У всех сегодня был тяжелый день. Давай…

И тут Ника взорвалась:

– Мы устали? У всех тяжелый день? У тебя – тяжелый день?

Ее лицо покраснело. Руками она взмахивала в конце каждой фразы, точно выплескивала на меня вопросы. И наступала, наступала. Еще чуть-чуть – и заденет по лицу.

– Ника, ты теряешь над собой контроль, – напомнила я. – Опять.

Лицо ее из красного стало багровым. Она заорала так, что на шее натянулись жилы:

– Хватит уже меня этим шантажировать! Ты теперь всю жизнь мне будешь это припоминать?! Мне теперь что, нельзя слова никому сказать? Запрещено быть чем-то недовольной?! Я что, всю жизнь твое свинство должна проглатывать?! Об меня теперь ноги вытирать можно?!

– Ника, ты права. Такая жизнь никому не нравится. Мне она тоже не нравится.

Я обогнула ее, не задев. Быстро прошла в коридор. Руки тряслись от злости. Хотелось бахнуть за собой входной дверью. Но я осторожно ее закрыла.

21.30

Ночевать я пришла к бабушке, куда же еще.

Я последние три дня сбрасывала ее звонки: ну не до нее было, честное слово. Говорить с ней мне некогда. А вот переночевать больше негде. Нехорошо, конечно.

Дверь мне открыла симпатичная блондинка лет тридцати пяти с приветливым лицом и ямочками на щеках. Я даже подумала, что ошиблась дверью.

– А где Махмуд? – ошалело спросила я вместо приветствия.

Блондинка сокрушенно вздохнула:

– Махмуд умер в понедельник. FHV, осложнение на сердце. Видели сейчас Гастро-Марка? Ужас какой… Прям кровью харкнул на весь экран. Мрут, и все. Только привыкнешь к кому-нибудь, уже и помер. И оглянуться не успеешь.

– Простите, вы…

– Валентина. Я – новая сиделка. Заменяю Махмуда.

Блондинка оправила белоснежный медицинский халат и сразу начала отчитываться:

– Давление у бабушки утром подскочило, но сейчас все в норме, спала хорошо, аппетит вот только неважный, и слишком много сидит перед телевизором, а там еще этот ужас с Гастро-Марком, шок такой! Надо больше выходить на улицу, дышать воздухом, тем более на дворе апрель – гуляй не хочу! Кстати, видели нового Апреля? Темненький такой, глазастик. Как вам?

– Простите, не интересуюсь календарями. – Я почувствовала, что краснею, и наклонилась, чтобы снять туфли, уже скучая по тактичному, молчаливому Махмуду. Но зато в дезинфектор теперь можно не заходить, есть и свои плюсы в сиделке-женщине.

– Бабуля! Это я! – крикнула я в недра квартиры. Хотелось уже, чтобы эта чистенькая улыбчивая Валентина замолчала.

Из гостиной выплыла бабуля в шелковом сиреневом халате до пят с вышитыми алыми розами. Вещь старинная, бабушка любила винтаж.

– Бабуля! – Я чмокнула ее в обе сморщенные щеки.

От бабушки пахло старостью. Но запах был приятный – то ли сушеные грибы, то ли ржаной хлеб. Опрятная старость.

– Бабуля, какой ужас с Махмудом! Как же так? Почему ты мне ничего не сказала?

– Я тебе три дня пыталась дозвониться, а ты трубку не берешь.

– Как жалко Махмуда… Вы с ним так сжились. – И тут же почувствовала острый взгляд Валентины в спину.

– Потом обсудим, – тихо сказала бабушка. – Дай-ка мне на тебя посмотреть. – Она покрутила меня в одну сторону, потом в другую, вздохнула: – Ну когда ты научишься одеваться как настоящая женщина? Носишь что попало. Впрочем, для кого вам, бедным, одеваться? Вот и ходите, как бледные моли. Тебя бы правильно одеть, накрасить, причесать – была бы как картинка!

– Бабуль, ну кончай уже. Меня все устраивает. Сейчас никто не наряжается, как раньше. Только ультраправые изображают этих твоих настоящих женщин, но это просто смешно.

– Не умеете вы жить, не умеете.

Бабушка завела свою шарманку: как хорошо жилось раньше, до Большого Поворота. Она в этом смысле упертая, сдвинуть ее с места невозможно. Я уже давно поняла, что надо помалкивать в тряпочку и стараться поменьше возражать. А вот Валентина, новая сиделка, похоже, еще не поняла. И немедленно озвучила собственное мнение:

– Ну зачем вы так! У вас очень красивая внучка. И одета миленько. И вообще, что значит – для кого одеваться? Для себя! Только для себя!

Бабушка закатила глаза и шумно вздохнула. Но сдержалась:

– Вот что, милочка, завари-ка ты нам ромашку.

Валентина, поджав губы, упорхнула в кухню, а бабушка увлекла меня в спальню:

– Пошли туда, а то при этой выдре и не поговорить толком! Все время лезет со своими комментариями, как будто ее спрашивают. Вот не хотела я брать бабу, как чувствовала… Трещит без умолку, уколы делает больно, как носорогу, от телефона не отрывается… А по деньгам – почти в полтора раза дороже, чем Махмудик.

– У женщин есть своя жизнь, а не только твоя. Махмуд мог от тебя не отходить двадцать четыре часа в сутки. С женщиной так не выйдет.

– Она уже вчера вечером убегала – то ли в театр, то ли к трахальщику своему, я так и не поняла. А потом еще небось семью заведет.

– Бабуль, она имеет право. Она – женщина. Подавала бы запрос на мужчину. Еще не поздно, кстати, у тебя три замены.

– Через мой труп! Не буду больше брать мужика. Я к Махмуду всех душой привязалась. Он чистый ангел был. И вот в один день. Был и нет. Еще раз не переживу, сердце разорвется. Видела эту сцену с Гастро-Марком?

– Это просто невезение. Лотерея. При хорошем раскладе мужчина может проработать у тебя лет тринадцать.

– Кошки и то дольше живут, – фыркнула бабушка.

Я про себя улыбнулась. Бабушке сто два года. Мысль о том, что она сама может не пережить мужчину-сиделку, ей в голову не приходит. Может, и правильно. При нашем уровне медицины женщины живут долго – тьфу, тьфу, тьфу.

– Поменяй на другую женщину, если эта не нравится.

– А что толку? Они теперь все такие. Лучше Махмуда не будет.

– Не убивайся так. Махмуд ведь уже был предпенсионного возраста.

Бабушка опять вздохнула:

– Это да. Все равно бы уморили.

– Бабуля, ну что ты несешь? В возрастных изоляторах хорошие условия, постоянный уход. Все сделано для мужской безопасности.

Бабушка махнула рукой:

– Наивная ты, Ариадна!

Поехали… У бабушки две страсти: убогий гардероб современных женщин и теории заговора. Про тряпки поговорили, теперь добрались до преступной паутины. Надеюсь, что никому не придет в голову на нее настучать. За верного Махмуда я была спокойна, а вот эта новая сиделка… Ох, не знаю.

Бабушке было двадцать лет в момент Большого Поворота. В свои двадцать она крутила «самой красивой попой в микрорайоне» и десятками поклонников всех возрастов. С тех пор, по мнению бабушки, цивилизация катится в бездну. Когда я была маленькой, я обожала слушать бабушкины истории о мужском мире, предпочитая их любым сказкам. Вообще-то это были страшные сказки, почище разных там братьев Гримм. Люди занимались медленным самоубийством. На тогдашних вечеринках обпивались шампанским, водкой и пивом, заедая их жирными чипсами и фастфудом. Курили по пачке сигарет с никотином в день. В ночных клубах танцевали до утра, нюхали кокаин и занимались сексом в туалетах. Авокадо, из-за которых вырубали леса, считали самой полезной едой, а на пикниках жарили стейки и шашлыки, истекающие кровью. В социальных медиа проводили по нескольку часов в день – никаких ограничений не было, – так бездарно тратили свое время! Каждый сезон покупали новые шмотки, следуя трендам из модных журналов – две сумки сезона, три пальто сезона, пять пар туфель сезона – всех цветов радуги! Бабушка про все эти ужасы так аппетитно рассказывала, что в ее исполнении сказки получались почти идиллические.

Путешествовали в бабушкином старом мире так часто и легко, как будто отправлялись в соседний район – то к морю, то в горы, то в индийский ашрам, то на рок-концерт в другую страну. Но какой ценой! Самолеты летали туда-сюда без остановки, прямо кишели в небе, а дешевые авиабилеты можно было купить на студенческую стипендию. Даже страшно представить, в каком карбоновом аду они жили.

Аборты бабушкины подруги делали чуть ли не в обеденный перерыв, если по пьяни забывали заранее отравиться противозачаточными таблетками. Рожали сколько хотели и когда хотели, даже если ребенка не на что было содержать. А Грету Тунберг, тогда еще юную, называли злобной и глупой аутисткой. Издевались не только над ее словами и призывами, но и над ее внешностью: неужели так трудно посимпатичнее выглядеть, сделать укладку, накраситься? Это про великую Грету Тунберг! Немудрено, что все кончилось катастрофой.

– Катастрофой стало все, что произошло потом.

Спорить бесполезно.

Я прошла в бабушкину комнату. И тут же стукнулась сначала о край высокой и неудобной кровати начала XX века из карельской березы, затем об угол нелепого письменного стола с протертым зеленым сукном. Аккуратно обошла массивное дубовое кресло – уже научена горьким опытом. Мебель стоит так тесно, и ее так много, что невозможно не набить синяков. Все избыточное, неэргономичное, бесчеловечное какое-то… Я потерла ушибленное бедро. Уперлась взглядом в телевизор, где повторяли жуткие кадры смерти Гастро-Марка.

– Ну вот зачем они это крутят опять? – спросила бабушка. – Чтобы мужиков на место поставить? Типа все под богом ходите? Знайте свое место? Каково мне на это смотреть? Я только что Махмуда потеряла… Уморили парня, уморили…

– Ба, тебя послушать, так всех уморили.

– А так и есть! – Бабушка переключила канал, нашла какой-то старый фильм.

Я бухнулась в бабушкино кресло, только сейчас осознав, как же я устала.

– Можно я у тебя переночую?

Бабушка на сей раз не задала ни одного вопроса. Кивнула.

Вот за что я ее люблю. В том числе.

Я помедлила – и решилась наконец. У кого еще спросить про мужчину, как не у бабушки?

– Я вчера допрашивала одного человека… мужчину… учителя… молодого… по работе… я хотела спросить…

– Ну спрашивай, если хотела.

– У тебя было такое, что ты встречаешь человека – и кажется, что раньше его уже видела. Но не в жизни, а во сне?

Бабушка в упор уставилась на меня:

– Та-а-ак. Когой-то ты видела во сне? Учителя этого?

Я почувствовала, что опять краснею. Предательское свойство, ничего не скроешь… Тем более от бабушки.

– Да.

Бабушка в волнении аж вскочила с кровати:

– Так, а теперь поподробнее. Рассказывай. – Бабушка опять уселась, расположилась поудобнее, оперлась на подушку, накрытую ветхим кружевным покрывалом.

– Бабуль, нечего особо рассказывать. Я его всего два дня как знаю. Просто странно как-то… Сначала он мне приснился, после, в тот же день, я увидела его портрет, но еще не поняла, что это он. Но что-то уже почувствовала… А потом увидела его самого. И догадалась… – Я окончательно запуталась.

– Ариадна, я не понимаю, что ты лепечешь, – замотала головой бабушка. – Успокойся и рассказывай по порядку. Вот ты вошла…

– Это он вошел… в комнату… И я его сразу узнала. Понимаешь, я же разумная женщина. А тут вдруг – как будто от меня ничего не зависит, как будто мной играют, как куклой. Мозги разом отказали. И еще – он не в фокусе, понимаешь? Я смотрю на него, и все расплывается. То есть все остальное в фокусе, а он как будто плывет, теряет очертания. Смотреть на него больно. А не смотреть – не получается. Фигня какая-то.

– Хорошенький? – делово поинтересовалась бабушка.

– Да… нет… не знаю… очень… – Черт, глаза опять на мокром месте. – У меня в голове какой-то липкий туман. Ни о чем думать не могу. Так бывает?

– Еще и не так бывает, – заявила бабушка. – У вас что-то было? Переспали?

– Да ты что?! С чужим учителем? Да еще свидетелем по делу? Как у нас что-то может быть? Это же грубое должностное нарушение.

– Ну-ка посмотри на меня! Красная, как рак. Говори давай.

– Я… я его сегодня поцеловала. Сама. Не знаю, что на меня нашло. Может, вытяжка так подействовала. Я выпила рюмку.

– Дорогуша, любовь будет посильней маши-хуяши, ты просто с ней еще не встречалась.

– Какая любовь, бабуля! Ты же все знаешь про Нику. Когда она избила того мужчину, она себе приговор подписала. Ника не только сломала ему нос, но и жизнь – себе. Она же тогда за меня вступилась, даже не за себя. Как я могу ее предать? Тем более что у нас будет мальчик…

– Подожди, до Ники мы еще доберемся… Про парня рассказывай. Он тебя поцеловал в ответ?

– Да. По-моему, да. То есть… Я вообще не понимаю, что это было.

Бабушка закивала, как доктор, который обнаружил симптомы, подтверждающие диагноз.

– Хочется, чтобы это прошло скорее, – сказала я. – Но почему-то страшно…

– Любовь не вытравишь. Только если само пройдет.

– А у тебя такое бывало?

– Бывало. Три раза.

Бабушка у меня, как в том анекдоте: «Бабушка, была у тебя одна великая любовь на всю жизнь?» – «Была. Моряки». Но мне было не смешно. Бабушка встала, притянула мою голову к своему животу, я немного подышала в сиреневый халат. Стало легче. Валентина принесла чашки с цикорием, поставила на зеленое сукно, стрельнула глазами на нашу странную мизансцену.

– Я, пожалуй, буду ложиться. Спать хочется, – сказала я.

– Нике позвони, – посоветовала бабушка.

– Не хочу. Она сама меня выперла.

– Тем более. Позвони. Ей сейчас хуже, чем тебе.

Я отвернулась.

Бабушка взяла мое лицо в ладони, повернула к себе:

– Позвони.

Я видела ее глаза, подернутые старческой голубизной. Они глядели на меня с нежностью.

– Помирись. Или расстаньтесь.

Я кивнула. Опустила руку в карман. Поняла, что телефона нет. И тут же увидела его, как говорится, мысленным взором: вот он, мой телефон, лежит на столе. В гостиной Веры и Маши.

Глава четвертая: Четверг

6.00

Передо мной были два лица. Ухо к уху. Косичка к косичке. Совершенно одинаковые. Две пары глаз спокойно разглядывали, вернее, даже ощупывали мой лоб, нос, губы. Я чувствовала теплые струйки воздуха из крошечных ноздрей.

Мне вдруг стало так страшно, словно я их видела впервые. Этих детей. Абсолютно незнакомых. Точно я для них – добыча. Еда. Вот как они на меня смотрели. Прикидывали, с чего сподручнее начать. Где надрезать кожу, чтобы начать свежевать. Я подскочила так резко, что Юля и Карина едва успели отпрянуть от дивана.

Но лица их остались спокойными.

Девочки просто переместились подальше. Два одинаковых голубых столбика с одинаковыми лицами, с одинаковыми косичками. Теперь бы уж я не поручилась, кто есть кто. Они смотрели на меня одинаково.

– Привет. – Я провела рукой по заспанным глазам. Жмурилась на окна, на всякие блестящие мелочи. Театральные премии. Гостиная. У Веры и Маши. Вот я где. Остаться без телефона – почти то же, что похоронить себя заживо. Вчера, обнаружив его пропажу, я немедленно сорвалась с места, я все равно не сумела бы заснуть, зная, что забыла телефон. Увидев меня среди ночи у себя на пороге, Вера не удивилась: «Входи, входи, конечно, не сплю, все театральные ложатся поздно. Только тихо». Я хотела взять телефон и уйти, но Вера сказала: «Да ладно. Ночуй у нас. Время-то позднее». – «А Маша?» – «А что – Маша?» Я решила не развивать тему. К тому же мне страшно хотелось спать – и совсем не хотелось идти домой.

– Девочки, – пробормотала я (понять бы все же, кто из них кто). – Вы давно встали?

Близнецы не ответили. Смотрели чуть-чуть угрюмо. Изучали.

– Карина… Юля… – Я старалась не смотреть на каждую в отдельности. – Который час? А мамы встали?

Они не ответили. Встала я. Девочки лишь подняли подбородки. Следили, как я натянула джинсы. Свитер. Мы все молчали.

Я подтянула к себе злополучный телефон. Глянула на экран. Шесть утра. Застрелиться. Хотелось упасть обратно на подушку.

– Вы чего не спите-то в такую рань?

Два мрачновато-спокойных взгляда были мне ответом.

Они тоже легли поздно. Сильнее всего из-за гибели Гастро-Марка колотило взрослых. Адские близнецы проявили к увиденному скорее естественно-научный интерес: умер? От вируса? А сколько ему было лет? Он долго болел? Где его похоронят? При этом вопросе Маша сделала Вере зверские глаза: мол, опять! – твоя заслуга, спасибо. Тема похорон возникла после спектакля «Гамлет». Во всем была виновата Вера. Но та себя виноватой не чувствовала. Лишь пожала плечами, улыбнулась и ответила: сожгут в крематории. Чтобы не заболели другие.

Инфицированные тела уничтожали. А не хоронили.

Близнецов ответ устроил.

Больше всех было жалко Дона, учителя. Хуже не придумаешь. Мементо мори. С ним такое тоже может случиться. В расцвете сил. В любой момент. Свалится на пол, как огромный пыльный мешок. Просто потому, что у него не такая хромосома, как у нас. Смерть слепа, но избирательна. Дону накапали маши-хуяши. И близнецы долго сидели у его постели. Отгоняли вирусы еловыми ветками из сада, как они ему объяснили. Чтобы ни один не подкрался.

А когда Дон благодарно уснул, сказали: вот дурак. Вирусы же никто не видит. Их не отгонишь.

Сами потом уснули мгновенно. Теперь вот проснулись раньше всех. В одинаковых пижамах. Одинаково босые. С одинаково заплетенными косичками.

Одинаково тихие.

Я пошла к креслу, где бросила свою сумку. Близнецы молча устремились за мной. Дыша в спину. Они по-прежнему не издавали ни звука. Может, это была такая игра.

Может, нет.

Я подавила желание их отпихнуть. Наорать.

Схватила куртку, выскользнула в коридор.

Скорей. На воздух. За спиной у меня открылась дверь. Зашлепали маленькие шаги.

Меня захлестнула паника. «Господи, это же дети», – пыталась я себя образумить. Сердце прыгало. Во рту сушь. Перед глазами мушки.

– А, это ты.

Из кухни высунулась и снова пропала голова Веры. И мир снова стал нормальным. Почти разумным. Я вошла в кухню. Вера сидела в пижаме на высоком табурете. Перед ней дымилась чашка. Пахло цикорием и шоколадом.

– Налить? – предложила Вера, качнув чайником. В другой руке она держала телефон.

– Мне на работу пора, – промямлила я.

– В шесть утра?

Я села на другой табурет. Так, чтобы видеть дверь.

– А ты что так рано?

Но адские близнецы в проеме не появились. Точно бросили добычу.

– Голова разболелась. Не уснуть.

«Бр-р-р-р, ну что я выдумываю! Обычные дети. Тихие, потому что напуганы вчерашним».

– С сегодняшнего дня введут оранжевый протокол, – сообщила Вера, кивнув на экран. – В новостях уже. Основных министров созвали на экстренное заседание прямо среди ночи.

– Боже ты мой! Можно подумать, война. Просто один умер. Мужчины умирают. Так всегда было. К тому же этот Гастро-Марк уже старый. Сам во всем и виноват. Его предупреждали, что вакцина в его возрасте не всегда помогает. Ему же предлагали изоляцию, советовали быть осторожней.

– Ну… – странным тоном возразила Вера. – Я его понимаю.

Я подняла на нее взгляд:

– В чем именно?

– Я бы тоже поступила, как он. Если бы встал вопрос: уйти из театра или нет.

– Ну не знаю. Жизнь дороже.

Вера засмеялась. С оттенком превосходства. Мол, тебе не понять. Я не стала ее переубеждать. Мне действительно не понять. Но во мне закипала злость.

– Гастро-Марк сам должен был взвесить свои риски! Это студия, шоу. Много людей. Продукты, пакеты, кухонная утварь, разные штуки от рекламодателей. Все не продезинфицируешь. Да, все женщины перед съемкой проходят через бокс. Но Марк-то все равно был всегда с открытым лицом. В противогазе карьеры телезвезды не сделаешь. Сам виноват.

Вера слушала меня молча.

– Ты вся мокрая. Вспотела? – спросила она. – Не температура ли?

Я махнула рукой:

– Можно одолжить у тебя футболку?

– Конечно. Трусы и носки нужны?

Я вздохнула:

– Да, спасибо.

Мы с Верой пошли в ее комнату. Ступали тихо. Дом еще спал. Кроме…

– Дети читают, – бросила Вера. – Они знают, как себя вести, если проснулись раньше мамы.

Она прикрыла зевок кулаком:

– В театральных домах никто не встает рано, это у нас – ни то ни се. Черт-те что.

Я решила, что благоразумнее будет не углубляться в тему. Вера с Машей, чего доброго, разведутся, а как поделят нас – своих подруг? Хотелось бы сохранить отношения с обеими.

Я поскорее увела разговор на безопасное поле:

– Все-таки мне этого не понять…

– Чего? – спросила Вера из-за дверцы шкафа.

– Гастро-Марк был конкубином. Приличная стабильная работа. Зачем было так рисковать? Пробиваться в шоу, и вот это все.

Вера дала мне футболку. Пожала плечами:

– Человеку всегда хочется большего.

– Это же чисто мужское, да?

– Что?

– Больше, больше, больше. Им же никогда не бывает достаточно. Вся их цивилизация была про это. Человеку нужно максимум три пары обуви в год? Нет, произведем двадцать! Потом пятнадцать свалим в отходы. Засрем все свалками. Замучаем свиней бесконечными родами, потом из всех их детей сделаем колбасу, много колбасы, больше, больше, больше, которую все равно никто не съест, – выбросим на свалку. Забросаем пластиком. Загадим воздух, испортим воду, уничтожим леса. Зато будет больше, больше, больше. Больше машин, больше барахла. Им всем всегда хочется больше. Они умереть ради этого готовы. Мужчины – это агрессия. Вся их жизнь – агрессия.

Я чувствовала, как по бокам у меня катится из подмышек пот. Вера смотрела на меня. Взглядом, похожим на взгляды адских близнецов. Но меня несло:

– Говоришь, ты Марка понимаешь? Да, человеку хочется большего. А как понять, где остановиться? Где уже достаточно? Ты это понимаешь? Потому что ты – актриса? Потому что и прогресс, и творчество невозможны без агрессии?

Бац!

Верина рука взвилась так быстро, что я заметила только белый блик. Схватилась за горевшую от удара щеку. Уставилась на Веру:

– Ты что?!

Она спокойно сказала:

– Ты же спрашивала об агрессии и творчестве. Вот тебе – агрессия.

Она закрыла шкаф:

– А творчество – это совсем другое.

За спиной у меня посыпался тоненький смех. Я обернулась. Близнецы.

Кажется, я их все-таки оттолкнула, когда выскочила вон из Вериной комнаты.

6.25

– Доброе утро! – подняла голову дежурная.

Я заставила себя улыбнуться в ответ, отсканировала удостоверение.

– Рано сегодня! – проводила она меня глазами.

– Дела.

– Я тоже люблю вставать рано. Все переделала, а день еще впереди.

– Да уж, – вяло обрадовалась я.

– Хорошего дня! – крикнула она же мне вслед, когда я выходила из арбатской высотки с криминалистическим чемоданчиком в руке.

6.40

Отсюда наша высотка почти не была видна в утреннем тумане. Колени мои промокли от росы. Вся лужайка красиво искрилась на утреннем солнце. Пустой домик кролика тоже был покрыт росой. Солома внутри уже успела немного подгнить. Ее никто не удосужился убрать. Белесым силуэтом мелькнула в окне Айна. Остановилась. Выпучилась: увидела меня, не иначе. Я махнула ей рукой в резиновой перчатке. Получила в ответ мрачную гримасу. Что ж… И продолжила кисточкой обметать вокруг разъема камеры порошок. Я успела снять липкой лентой отпечатки и убрать в стандартный пакет для улик, когда Айна выкатилась наружу. Это заняло у нее больше времени, чем я думала. Но объяснялось просто: на ней висела Туяра, упиралась ногами в землю и уговаривала: «Мама, пожалуйста, мама, не надо». Я быстро закрыла чемоданчик – еще не хватало, чтобы Айна поддала по оборудованию своей тренированной ногой. Выпрямилась.

Туяра взмолилась:

– Мама, прошу!

Айна отмахнулась от нее. Но вняла: остановилась напротив меня, злобно сопя. Не врезала. Не схватила за грудки. Просто заорала:

– Что вы себе позволяете!

– Я на службе. Делаю свою работу.

– Нас ведь оставили в покое! Никакого дела уже нет! Грета болела! Это установлено!

– А я здесь не из-за Греты.

Она пыхнула чуть ли не клубами дыма и огнем.

– Дело кролика никто пока не закрывал. Расследование по нему ведется.

Айна бросила взгляд, бессильный сжечь меня дотла вместе с чемоданчиком. Повернулась и ушла в дом. Звонить в мой отдел, не сомневаюсь. Или прямо Гаянэ. Даже наверняка сразу ей. Айна ведь звезда московского футбольного клуба. Воображаю голос Гаянэ: «О, это вы? Чему обязана?… Конечно, дорогая, конечно».

А Туяра осталась. Мне стало неловко. И мне было ее жаль.

– Я правда занимаюсь кроликом.

Туяра молчала. «Я вам не верю», – говорил ее взгляд.

– Два обстоятельства не дают мне покоя. Я не считаю их просто совпадением. Почему твоя мама… в смысле Грета, вдруг решила скачивать записи с зоокамеры себе в компьютер? И почему камера пропала?

Туяра молчала.

– Ведь там была вечерняя и ночная запись. А ночью кролики спят. Смотреть нечего. В нормальных обстоятельствах. Ты его любила?

То есть, получается, три обстоятельства.

Туяра вздрогнула, точно проснулась. Губы ее приоткрылись. Лицо стало жалобным. А я вдруг поняла, что не хочу знать, что она собирается сказать, и быстро уточнила:

– В смысле – кролика.

Тут у меня затренькал телефон.

– Прости, Туяра.

Глянула, кто звонит. Все-таки я немного ошиблась. А может, и не очень: не станет же Гаянэ звонить мне лично. Не тот калибр.

– Я должна ответить. Это с работы… Привет, Оксана.

– Вон оттуда уебывай! Немедленно! – заорала та с места в карьер. – Чтоб духу твоего там не было! И объяснительную! Мне! Немедленно!

9.00

Немедленно не вышло.

На разъеме камеры остались отпечатки, и я должна была знать – чьи.

Но это был тот случай, когда между пятью минутами и двумя часами нет разницы. Все равно пропадать.

Я тупо сидела перед своим служебным компом. Куртку не снимала. Расправа, как я полагала, все равно будет быстрой.

Вошла Бера, сразу плюхнулась на свой стул, крутанулась. Гибко наклонилась, включила компьютер. Затараторила:

– Приветик! А я с утра уже в мыле. На Сретенке на крыше жилтоварищества полностью опустело пчелиное гнездо. Пока не знаем, где они приземлились… Видела, на входе и на этажах дезинфекторы ставят?

– И тебе привет.

Бера помолчала. Посмотрела мне в лицо:

– Ты плохо спала? Прости, я не знала, что Гастро-Марк тебе так нравился.

– Мне он ни нравился, ни не нравился. У меня нет о нем никакого мнения, – отрубила я.

Бера помолчала. Она была озадачена: я редко позволяю себе резкости. Но расспрашивать больше не стала.

Вошла наш босс Оксана. Лицо у нее было… как бы правильнее сказать… неумолимым? А главное, с ней были Лена и Наташа. Что им делать в нашем отделе? Все трое направились прямиком к моему столу.

– Ну привет. – По тону Оксаны было ясно, что на самом деле приветствовать меня она точно не собирается.

Но я сказала:

– Доброе утро.

– Давай. Рассказывай. Свою версию случившегося.

Бера тут же понятливо встала и вышла.

Я отъехала на стуле от стола, чтобы видеть сразу всех троих.

– Версию чего?

– Звонила Айна. Тебе известная. Рассказала, что ты там устроила в школе у ее ребенка. А потом завалилась к ним домой…

– Не домой, а на участок. Дело кролика все еще не закрыто.

Оксана одернула:

– Я бы сейчас на твоем месте внимательно выбирала слова.

Наташа придержала ее за плечо: мол, сбавь, разберемся. Я подумала: ого, классика – злой полицейский, добрый полицейский, ну-ну.

Наташа заговорила почти участливо:

– А какова твоя версия событий?

– Такая же, как у Айны, – ответила я. – Айна все изложила верно.

Наташа фыркнула, но Лена уперла в нее взгляд, каким умеет смотреть только Лена. Бетонная стена.

– Ты взялась допрашивать ребенка… – начала Наташа.

– Это был не допрос. Мы просто вместе ждали ее мать.

– Вот видишь, значит, твоя версия все-таки отличается от версии Айны, – вставила Лена.

Я понимала, что она куда-то клонит, но не понимала – куда. Зато, похоже, Наташа поняла прекрасно: оставила тему допроса. Слово Айны против моего.

– У ребенка нервный срыв после этого разговора, – проворчала она.

– Состояние Туяры уже было стрессовым. Что неудивительно, учитывая все обстоятельства.

– Ты могла бы действовать тоньше и деликатнее, – заметила Наташа. – Особенно с несовершеннолетней. Не говоря о грубом нарушении протокола. И уж точно не должна была переться к ним домой…

– Не домой. Я была в саду.

Оксана только руками всплеснула:

– Ну что с тобой делать!..

– Да, – кивнула я. – Простите.

Наташа и Лена переглянулись.

– Ты не хочешь объяснить?

– Нет, – спокойно подтвердила я. – Понимаю, что совершила ошибку. Но я действовала строго в интересах дела…

– Айне так не показалось, – вставила Лена.

Наташа стала мне выговаривать:

– Какого черта? Чего ты от них добиваешься?

– Пропал кролик.

– Ты расспрашивала их о Грете. Она даже опекуном твоего кролика официально не числилась.

– Но Грета внезапно решила скачивать записи зоокамеры на свой… – начала было я.

Мои оправдания были никому не нужны. Как и мои доводы. Как и обнаруженные мною факты. Наташа перебила меня:

– Вот что. Ты лезешь не в свое дело. Да и нет никакого дела. Вскрытие показало менингит.

– Анализы отправили на микроскопию. Чтобы выяснить наверняка.

Они переглянулись.

– Ну и как это относится к кролику? – холодно осведомилась Наташа.

Я пожала плечами:

– Но зоокамера точно относится. Ее забрали накануне смерти Греты, и мне…

– Она не снимала ничего, кроме происходящего в самом домике. Это установлено.

– Я действовала в рамках расследования пропажи…

– Мне плевать! Ты – мешаешь!

– Кому? – Я скрестила руки на груди. – Интересно.

Мой вопрос не понравился. Я и не рассчитывала, что он понравится. Я и ответа на него не ждала.

– Понимаю, что ты хотела нам помочь, – примирительно начала Лена.

Но Наташа придвинула свое лицо так близко к моему, что я могла рассмотреть поры на ее коже.

– Вот что. Давайте оставим недомолвки. Нам не нужна твоя помощь. Ты мешаешь нам делать нашу работу.

– Я думала, расследование остановлено. Раз она болела.

– Ариадна! – опять всплеснула руками Оксана.

Но меня так просто было не сбить.

– Я действовала строго в интересах дела, которое мне поручено. Эта семья скрывает намного больше, чем кажется.

– А ты не делаешь выводы раньше времени? – примирительно спросила Лена.

Но Наташу ее заступничество только еще больше взбесило. Она хлопнула в ладоши:

– Ариадна! Прекращай.

– Но я…

– Я сказала: прекращай. Ясно? Занимайся кроликом. Оксана, – обратилась она к нашей начальнице, – нам ведь не нужны дисциплинарные жалобы? Нам важны хорошие, конструктивные отношения между нашими отделами?

Оксана поджала губы. Наташа была выше ее по званию и не постеснялась это сейчас подчеркнуть.

– Ариадна, – сказала Оксана, – я уверена, у тебя были веские причины для разговоров с Айной и Туярой. Но дело в том, что эти разговоры выглядят как превышение…

– Понимаю. Мне очень жаль. Это вышло случайно. Мы с девочкой просто разговаривали. И вдруг…

– Ариадна очень добросовестна, – веско вмешалась Лена.

А я почему-то ждала, что она начнет меня топить.

Наташа, вероятно, тоже. И сейчас не могла вымолвить ни слова.

Я подняла на них глаза:

– Дело в том, что я чувствую, что я совсем рядом. Я на верном пути.

– На Ариадну никогда не было жалоб. Ни одного нарушения протокола, – так же спокойно давила Лена. – Тем более этического.

Наташа вздохнула:

– Так-то оно так… Но даже безупречные служащие могут ошибаться. Когда они устали.

Оксана поспешно поддакнула:

– Ты выглядишь усталой, Ариадна. В самом деле.

Я потерла ладонями лицо. Я правда устала. Я это чувствовала.

И опять Лена с Наташей переглянулись.

– Господи, да скажите мне все прямо! Хватит уже этих гляделок!

– И ты стала раздражительной, – спокойно подчеркнула Лена.

Оксана тронула меня за плечо:

– Вот что. Мне кажется, я понимаю. Иди-ка ты сегодня домой. Я знаю, что у вас дома небольшая турбулентность в связи с повесткой. Это все по-человечески понятно. А тут еще этот Гастро-Марк. Все одно к одному.

– Но я не…

– Отдохни сегодня. Придешь завтра. Подумай, может, тебе даже нужен отпуск. Взвесь все сама. Если ты устала, то будут еще ошибки. Тебе же этого не хочется.

Я кивнула. Потянулась за сумкой.

– Спасибо, Оксана. Наташа. И Лена. Спасибо. Я действительно в легком раздрае. Посоветуюсь с партнершей. Возможно, отпуск – хороший выход.

Все трое заулыбались, закивали.

– Отлично!

Но глаза у всех троих были настороженные.

Они показались мне похожими на Юлю с Кариной. Когда те тихо и страшновато струились за мной утром.

Но я смогла улыбнуться и покивать в ответ.

13.00

Ресторан «Кибела» располагался в тихом арбатском переулке и считался главным оазисом высокой кухни в центре Москвы. В прошлом году «Кибела» получила вторую луну имени Эжени Бразье, так что бронировать ужин приходилось сильно заранее. А вот на ланч, если повезет, можно было попасть в тот же день. Нам повезло.

Я в «Кибеле» прежде не бывала. Мы с Никой давно хотели пойти, но дожидались серьезного повода. Я не большой фанат ресторанов с лунами Бразье, ну не люблю я вычурных экспериментов с едой. Еда – она и есть еда. Топливо для организма. Не понимаю того культа, который из нее создают. Я, конечно, люблю хорошо поесть, но я за простые, понятные вкусы, которым не изменяю. А все эти гастрономические хороводы и нюансы – не мое. Но Ника все это обожает, она настоящая гурманка. Как хорошо, что я решила ее сюда привести. Это ее сейчас очень обрадует и поддержит.

Молоденькая хостес с волосами, забранными в тугой хвост, и приветливым лицом без капли косметики отсканировала и забрала мой телефон, приняла пальто и заговорщически произнесла: «Шеф сегодня здесь, у плиты, вам крупно повезло». Девушка была такой свежей и аппетитной, что ее саму хотелось съесть.

Я кивнула, пожалев про себя, что совсем не голодна. В последние дни мне не до еды – аппетит пропал. Пригладила волосы перед зеркалом. До чего же я плохо выгляжу! Или мне кажется? Какой-то странный лихорадочный румянец, щеки впалые, синяки под глазами. Хорошо, хоть голову вымыла.

Интерьер был белый, минималистский, стерильный, без всплесков цвета и декоративных деталей: оно и понятно, здесь ничто не должно отвлекать от еды. Если присмотреться, то детали как раз были подобраны с такой тщательностью, что стали незаметными. Стены покрывали огромные телевизионные экраны. На одном экране – проекция кухни, где колдует увенчанная лунами шеф Зорина Еленская в белой косынке, вокруг нее – помощники, пламя, кастрюли. На другом экране – обычные новости. На третьем – меню и напитки дня. На четвертом показывают «Последнего диктатора». Звук на всех экранах отключен.

Пока я шла между столиками, меня провожали взглядами и улыбками другие посетительницы – все как на подбор ухоженные и нарядные. Наверняка давно планировали эту трапезу и готовились: в «Кибелу» так просто, с улицы, не заходят. Скорее всего, для каждой из них это какой-то особенный день. И я тоже должна постараться сделать сегодняшний обед особенным. Не для себя, а для Ники.

Ника уже сидела за столом без скатерти, подперев подбородок руками. Перед ней стоял полупустой бокал с жидкостью странного лилового цвета (с тех пор как после Большого Поворота запретили алкоголь, шефы изощряются с напитками как хотят – никогда не знаешь, какой окажется на вкус жидкость в твоем бокале).

Я поцеловала Нику в прохладную щеку и села за стол, совершенно обессиленная. День только начинается, а я уже ноги еле таскаю, что ж такое!

– Что пьешь? – спросила я с наигранной бодростью.

– Не знаю даже, какой-то аперитив дня, я не вникала. Нормально вроде, на вкус что-то хвойное. Элеутерококк, может?

– Ой, какие ты слова знаешь! – улыбнулась я.

Но Ника на улыбку не ответила, смотрела куда-то в сторону. Очевидно, с нетерпением ждала, когда же наконец попробует знаменитые блюда «Кибелы».

Ко мне немедленно подскочила официантка – опять блондинка, опять хорошенькая и с удивительно свежим лицом. Они тут что, кастинг аппетитных официанток устраивают?

– Что будете пить? Хотите аперитив дня?

– Нет, спасибо. – Я предпочитаю не рисковать. – Принесите бокал красного вина.

– Виноградного, черносмородинового или из черноплодной рябины?

– Давайте виноградное.

– Крымское или кубанское?

– Мне все равно. На ваш выбор.

Мне и правда все равно. Безалкогольное вино – это название говорит само за себя. Иногда попадается более сладкое, или более кислое, или более терпкое – в другие отличия я не вникаю.

На новостном экране прямо напротив меня возникло лицо Гастро-Марка. Затем показали каких-то беззвучно рыдающих женщин, премьер-министра, которая сочувственно шевелила губами. Официантка немедленно вытащила пульт и включила звук на полную громкость. Весь ресторан повернулся к экрану, замер в скорбном внимании.

– Гастро-Марк был не только нашей гордостью, но и нашей общей радостью, нашим витамином счастья, – говорила премьер-министр. – Уверена, что каждой из нас он в какой-то момент сумел помочь. Как часто я возвращалась с работы усталая, раздраженная, обессиленная, но включала Гастро-Марка, и он всегда заражал меня энергией, возвращал жизни вкус и краски. Да что там, он был нам родной, мы просто любили его… – Тут голос премьер-министра задрожал, сорвался, и она смахнула слезу.

За столиками тоже захлюпали носами, стали утирать глаза салфетками: уж если премьер-министру можно, то нам и подавно. Я покосилась на Нику, опасаясь, что она сейчас тоже расплачется. Но Ника спокойно смотрела на экран, на который выплыл старый календарь с полуобнаженным Марком времен его конкубинства, он был Мужчиной какого-то далекого Октября. С этого календаря и началась его невероятная карьера.

– Как жалко его, правда? – обратилась я к милой официантке и кивнула на экран. Надо же поддержать разговор, а то Ника молчала, как воды в рот набрала.

Но официантка неожиданно презрительно наморщила свой курносый носик:

– Безусловно, нам здесь, в «Кибеле», очень жаль Марка. Чисто по-человечески. Но его гастрономические выходки были профанацией. Разводкой. Никто из профессионалов его всерьез не воспринимал. Это все – шоу-бизнес. Для восторженных поклонниц, которые мало что понимали в настоящей гастрономии.

Я посмотрела на Нику, уверенная, что она сейчас яростно вступится за своего любимца. Ничего подобного. Ника по-прежнему рассеянно смотрела в сторону, будто и не слушала нас вовсе.

– Меню на экране слева от вас, можете выбрать. Но я рекомендую слепое сезонное меню от шефа – пять перемен. Шеф выберет за вас. Так вы сможете попробовать больше блюд и более полно представить концепцию «Кибелы». По цене выйдет примерно одинаково.

Ника наконец встряхнулась, оживилась, в глазах зажегся хорошо знакомый мне огонек любопытства.

– Можно мне слепое? Я хочу попробовать разное. Когда мы еще здесь окажемся.

– Ну, тогда и мне слепое.

Официантка удовлетворенно кивнула, брезгливо взглянула на экран, где все еще оплакивали Гастро-Марка, выключила звук и упорхнула. Через минуту она появилась с бокалом и бутылкой, налила мне вина, по ходу объясняя, какие сорта винограда и каким причудливым образом смешали для этого напитка. Я бы сейчас предпочла вытяжку. Целый стакан маши-хуяши залпом бы выпила.

Мы с Никой помолчали с минуту, отхлебывая каждая из своего бокала. Мое вино было терпким и земляным на вкус. Мне оно решительно не нравилось. Но я встряхнула головой, чокнулась с Никой, сделала большой глоток и посмотрела ей в глаза:

– У нас есть повод праздновать. Я решила уйти в отпуск. Мы сможем полететь на море, как ты мечтала. Я все проверила – у нас хватит баллов. К тому же тебе за мальчика еще туча баллов прибавится, так что – ни в чем себе не отказываем!

Ника внимательно и без улыбки смотрела на меня. Сейчас она казалась старше своих лет. Я заметила, что она хоть и надела свою нарядную шелковую блузку в цветочек, но даже не подкрасила глаза. Как странно! Наверное, все еще не отошла от вчерашней жуткой смерти Гастро-Марка.

– На море? – спросила Ника и глотнула свой элеутерококк. – А куда именно на море? Морей много. Есть северные, есть южные. На Севере, может, даже красивее.

– Ты же хотела в Италию? На Сицилию или на Сардинию? Или еще южнее, там уже, должно быть, скоро совсем тепло станет, купальный сезон откроется. Выбирай.

– А что ты про скандинавские страны думаешь? – спросила Ника, доцедила жидкость из бокала, подняла его и показала хорошенькой официантке, ненавистнице Гастро-Марка: «Повторить».

Та подошла, но не с напитком, а с бутылкой воды:

– Вы, конечно, можете взять еще один бокал аперитива, но в нем есть сахар, натуральный, конечно. Это – калории… В чем-то другом придется тогда себе отказать. Выбор за вами, но я бы рекомендовала ограничиться водой…

Ника вдруг ударила ладонью по столу и резко бросила:

– Я, кажется, ясно показала, что хочу еще один аперитив.

Официантка пожала плечами и улыбнулась, ничем не выдав обиды.

– Как скажете. Клиент всегда прав. – Вернулась через минуту и наполнила Никин бокал лиловой жидкостью.

– Достали уже, – процедила Ника сквозь зубы, когда официантка отошла. – В кои-то веки пришли в лунный ресторан! Хоть что-то хорошее со мной происходит, так и тут норовят все испортить. Несли бы уже еду скорей, хочется жрать!

– Ника, ну ты чего? Официантка-то тут при чем? Правила есть правила.

Ника внимательно смотрела на меня прищуренными глазами:

– Ади, а ты и правда никогда не нарушала правил? Сколько я тебя помню, ты у нас – образцово-показательная. Неужели ни единого разочка?

– Ты что имеешь в виду? Конечно, нарушала. И настойку пила, хотя нельзя. И перевесы случались – давно, правда… И штрафы за лишнее время в соцмедиа получала. И новые туфли однажды купила, не отдав старые, и… – Я, как назло, не могла вспомнить ничего посерьезней. Не могу же я ей рассказать, сколько правил нарушила за последние два дня. Больше, чем за всю свою жизнь…

Ника махнула рукой:

– Ладно, проехали…

– Ну и что ты решила? К какому морю полетим?

Ника уставилась на экран, где Последний диктатор нашей страны и Последний диктатор одной из бывших союзных республик примеряли гериатрические протезы, присланные им Последним диктатором из Латинской Америки. С отключенным смехом это почему-то было совсем не смешно.

Ника перевела глаза на меня:

– А что, если мы поедем в Швецию?

– В Швецию? С чего вдруг? Там Балтийское море, ничем не лучше, чем в Питере. Холодное. Жалко на такое карбо-мили тратить. – Я искренне удивилась: Ника никогда не проявляла никакого интереса ни к северным морям, ни к скандинавским странам, ни к Швеции. Не уверена, что она бы даже на карте ее нашла. Но этого я не сказала. Ограничилась коротким: – Там вообще тоска зеленая!

С Никой явно что-то не так, что еще она задумала? И тут нам принесли еду. Никино лицо прояснилось, похорошело, вспыхнуло радостью предвкушения. Так она хорошела во время сеансов Гастро-Марка. А потом улыбка медленно сползла с ее лица. На моей тарелке лежали несколько настоящих, не соевых, больших розовых креветок, красиво утопленных в прозрачном зеленом желе. А на Никиной тарелке креветка была одна. Пустоту замаскировали пышными листьями салата и зеленью. Я внутренне сжалась. Я слишком хорошо знала Нику, обломов она не выносила.

Официантка уже открыла рот, чтобы рассказать целую поэму об этих креветках, но Ника ее опередила:

– Это что такое? – Она показала на свою креветку пальцем.

– Как что? Это первая закуска, – удивилась официантка. – Согласно вашему пищевому сканеру, у вас за последние три дня перебор калорий примерно на две тысячи восемьсот. Мы просто не имеем права вам сервировать больше, мы должны аккуратно распределить все разрешенные вам калории по пяти переменам. Я же вас предупреждала с аперитивом… Там было на целых две креветки калорий. Вы сами выбрали.

– И что, все пять блюд у меня будут такого размера? – мрачно спросила Ника.

– Ну-у-у, – заколебалась официантка… – Я точно не знаю, там повара работают и все рассчитывают. Я ведь только заказ приношу…

– А нельзя сейчас съесть нормальную порцию, а потом снять с меня штрафные баллы? Раз уж мы сюда притащились и собираемся очень много заплатить за эту хваленую еду?

– Это у нас, к сожалению, не разрешено. Но ассоциация шефов, награжденных луной Бразье, борется за то, чтобы в лунных ресторанах такие решения мог принимать сам клиент. Это ведь искусство, а не просто еда. Искусство нельзя измерять калориями или баллами, – с важностью объяснила девушка.

– Мне как раз хотелось бы поменьше искусства и побольше еды, – мрачно сказала Ника и подцепила одинокую креветку на вилку.

Я вздохнула с облегчением: я ожидала ужасной сцены, но вроде обошлось малой кровью. Не узнаю Нику, она сегодня непредсказуема. На всякий случай решила предпринять еще одну попытку:

– Моя подруга беременна, ждет мальчика. Это дает ей право на дополнительные калории, разве нет?

– На ее сканер пока такая информация не поступила. И в любом случае увеличение калорий начинается только со второго триместра. И всего лишь на триста калорий в день, это совсем немного. А если у вас маленький срок, то рацион пока прежний, к сожалению.

Девушка явно нам сочувствовала, несмотря на Никину грубость.

– Вы не расстраивайтесь. У нас такое часто бывает. Но, как правило, клиенты все равно уходят довольные. Палитра вкусов такая разнообразная, что вы почувствуете насыщение – не от количества, а от нюансов. Ваш мозг будет сыт, понимаете?

– Мой мозг уже сыт по горло, – тихо буркнула Ника.

Я вжалась в стул.

– Что, простите?

– Ничего. Спасибо. Я все поняла.

Как только девушка отошла от нашего стола, я спросила Нику:

– Хочешь, возьми мои? Я совсем не голодная. – Но Ника молча покачала головой. Мы обе знали, что этот номер не пройдет. Вон они висят под потолком, камеры наблюдения. Я сунула креветку в рот, тщательно прожевала, не чувствуя никакой разницы с дешевой, соевой.

– Ничего особенного, – сказала я, чтобы Нике было не так обидно.

– Именно, – сказала Ника. – А вот в Швеции таких диких креветок – до отвала! И никто не будет их на тарелке считать.

– Да что ты заладила: Швеция, Швеция! С чего это тебе в голову пришло?

Никины глаза наполнились слезами. Она схватила меня за руки, так что вилка упала на пол. Блондинка тут же поднесла новую и молча ретировалась, верно оценив драматизм момента.

– Послушай меня, Ади. Этот мальчик… – быстро зашептала Ника. – …Я не хочу его отдавать. Я не могу. Не отдам.

– Ты чего?!

– Он – мой, понимаешь? У него мои клетки, моя ДНК… Он уже живет внутри меня, питается моей кровью.

– Ника, говори тише, пожалуйста! Ты сама хоть понимаешь, что ты несешь?

– Я все продумала. Нам нужно уехать в Швецию. Это непросто, но возможно. Работать поначалу, конечно, придется на физических работах, пока мы без языка, но мы справимся, точно справимся. Шведы разрешают держать мальчиков дома до десяти лет, не отдавать их сразу, ты же сама знаешь…

– Я знаю. На это решение шведского правительства Грета часто ссылалась как на прогрессивное, как на первый шаг к нормальному функционированию общества.

Но я знала и то, как вырос рейтинг самоубийств среди шведских женщин и среди мальчиков, которых в десять лет начинали отрывать от матерей. Да, отрыв там растянут во времени, и даже после отрыва коммуникацию между матерями и сыновьями разрешают поддерживать. Но все равно это спорное решение. Мягко говоря. Большинство стран его резко осудили, хотя и с интересом наблюдали за шведским экспериментом. Но одно дело – наблюдать, а другое дело – участвовать, как подопытные кролики. К тому же никто нас в этой Швеции особо не ждет, процесс эмиграции довольно сложен.

– Ника, ты же понимаешь, что Швеция – это не выход. Это просто отложенное решение. В десять лет ребенка все равно заберут, и будет еще хуже.

Ника отпустила мои руки, лицо ее пошло красными пятнами.

– Через десять лет, может, и мир будет другим. Что-нибудь наверняка изменится. Справятся наконец с этим гребаным вирусом! Ведь весь мир над этим работает…

Я молчала. Бессмысленно было сейчас пытаться втолковать Нике, что мир над этим работает уже много десятилетий… и ничего не наработал…

– Тебе не понять, Ади, тебе не понять. Если бы этот мальчик был твой, был бы в тебе – ты бы поняла. Да, мы вроде как семья. Все у нас нормально, в «Кибелу» вот пришли. На море собираемся. Ты так крепко стоишь на земле. Всегда знаешь, как думать и что делать. Ну и вообще, нас учили, что в семье жить всегда лучше. Я за тебя цеплялась. Думала, пропаду без тебя. Думала, ты меня вытянешь. Заземлишь. А куда тянуть-то? Куда? Я даже не уверена, люблю ли я тебя… И догадываюсь, что ты меня тоже не любишь. И не любила толком никогда… Были хорошими подругами, честными, верными. Старались обе как могли. Но тебе что-то совсем другое от любви нужно… Я про тебя уже ничего не понимаю, Ади… Зато я понимаю, что люблю его. Моего мальчика. Не знаю, как это работает, но я с этим ничего поделать не могу. Если понадобится, я ради него убью. Даже тебя, Ади. – Ника закрыла руками лицо.

Креветки остывали на моей тарелке.

– Это в тебе гормоны говорят, Ника, обычные гормоны. Ты же вся ими накачана. Все пройдет, мы скоро успокоимся.

Ника отняла руки от лица, посмотрела на меня внимательно и очень по-взрослому:

– Ты еще не поняла, что это никогда не пройдет? Что все изменилось? Навсегда?

Я хотела ей возразить, даже начала продумывать какой-то монолог, но тут слова застряли у меня в горле. На экране напротив появилось лицо Томми с календаря. Мужчина Апреля, обычная телевизионная разбивка между программами. У меня, наверное, никогда не выработается иммунитет к его прекрасному лицу, острому, как бритва. Потом на экране стали возникать детские и юношеские портреты Греты – очередной трибьют покойному министру. Грета – младенец, Грета – школьница, Грета побеждает в марафоне, Грета на выпускном вечере, Грета – студентка… У Греты – студентки была короткая стрижка. Волосы темные и кудрявые, хотя мы все знаем светло-русую Грету с гладкой прической, аккуратно уложенной на прямой пробор. У юной Греты непослушный локон падает на высокий лоб. Зеленые глаза смотрят исподлобья, красиво вырезанные губы загадочно улыбаются. Я знаю эти губы, я их целовала… Эти высокие резкие скулы, этот острый подбородок… Я застыла с открытым ртом. «Господи, какая же я дура! Как я сразу не догадалась? Какая же я дура…»

– Что с тобой, Ади? Почему я дура, это понятно. Но ты-то почему?

– Что почему?

– Почему ты дура?

«Я что – говорила вслух?»

– Ади? Сядь!

– Так ты бы, значит, убила из-за этого мальчика?

– Да, – спокойно ответила Ника. – Убила бы не задумываясь.

Я встала, наклонилась к Нике, крепко ее обняла:

– Прости, моя дорогая, прости меня. Мне сейчас надо бежать. Но я тебе помогу, обещаю. Мы с тобой заодно. Я – твой друг. Все будет хорошо. Только сейчас мне надо идти… Ты тут поешь, заплати моими баллами, ладно? Я тебе напишу, я позвоню… я объясню… потом…

Схватила сумку и побежала к выходу, лавируя между столиками, игнорируя Никин крик и взгляды окружающих. В спину мне загадочно улыбалась Грета. Томми. Грета. Томми. Одно лицо. Мать и сын.

13.45

На бульваре я плюхнулась на скамейку и несколько минут глубоко дышала, пока сердце не перестало скакать. Сказала своему сердцу: «Молчи, глупое». Запомнила эти слова из какой-то далекой русской классики.

Трясущимися руками набрала номер Томми. Он ответил сразу.

– Томми? Это я… Я, Ариадна. Нам надо поговорить. Ты сейчас один?

– Привет, Ада, – сказал Томми, как будто совсем не удивившись.

Оттого, что он назвал меня по имени, закружилась голова.

– Да, я один. И еще несколько часов буду один. Приходи, если можешь.

– Да, могу… Скоро буду. – Нажала отбой, двинулась в сторону дома Греты.

Отойдя шагов на десять, вспомнила, что забыла на скамейке сумку. Вернулась ее забрать.

Незнакомая пожилая женщина, проходившая мимо, заботливо заглянула мне в лицо, приблизилась, взяла за локоть:

– Дорогая, с вами все в порядке? Вас прям шатает, как бы вы в обморок не упали. Может, вам врача вызвать?

«Меня шатает? Надо же, ничего не замечаю…»

– Врача? Что вы, не надо, я в полном порядке… Просто задумалась.

Женщина улыбнулась недоверчиво.

– Берегите себя, – сказала она мне вслед.

Но я даже не кивнула в ответ.

14.00

– Ариадна… На тебе лица нет… Проходи. – Томми посторонился, дал мне войти.

Я почувствовала, что ноги слабеют – как бы и в самом деле не упасть. Еле нашла в себе силы сделать два шага к дезинфектору. Пока стояла под душистой струей, немного отдышалась. Вышла, прислонилась к стеклянной стенке.

– Дай помогу. – Томми подошел, стал расстегивать пальто, разматывать шарф.

Я одним движением сбросила пальто на пол и обхватила Томми за шею, притянув к себе, обдавая уже знакомым ароматом лимонной травы. На сей раз Томми с готовностью обнял меня в ответ. Мы немного постояли обнявшись. Я слышала, как колотится мое сердце – и слышала, как его стучит в ответ. Сердца бились в разных ритмах. «Это ничего, – подумала я. – Главное, что они бьются».

– Я все знаю. – Чуть отстранилась от него, подняла глаза. – Догадалась про тебя и Грету. Она – твоя мать. Мне так жаль, Томми…

– Я надеялся, что ты догадаешься. Боялся и надеялся. Никто не знает. Ты все-таки размотала свою нить Ариадны. Ты – боец, Ада.

– Ты хотел, чтобы я догадалась? Правда? Думал об этом?

Томми притянул меня к себе и осторожно поцеловал.

– Я со вчерашнего дня ни о чем больше думать не могу. Только о том, как ты меня поцеловала. Я тебя так ждал. Если бы ты не догадалась, я бы тебе сам сказал, – прошептал он мне на ухо.

Теперь уже я его поцеловала. Господи, какая еще маша-хуяша! Какой алкоголь? Как я могла ничего этого раньше не знать… Я почувствовала, что Томми тоже дрожит всем телом, и захлебнулась от счастья: значит, он чувствует то же самое. Значит, это не только мое наваждение. Значит, я больше не одна…

Я снова целовала его, повторяла его имя. Мы так и стояли в прихожей – пальто, шарф и сумка валялись на полу. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы наши голые тела вжались друг в друга, превратились в одно. Чтобы стало не важно, чье сердце стучит быстрее.

– Пойдем к тебе? Я хочу, чтобы мы все с себя сняли.

Томми покачал головой:

– В моей комнате камера.

Я готова была сбросить одежду прямо здесь, в прихожей. Он обнял меня за плечи, повел в спальню Греты, сдернул с кровати полиэтилен, осторожно снял с меня свитер, неловко потянул вверх бесформенную футболку, одолженную у Веры. Я успела подумать: «В этой кровати три дня назад умерла его мать». Но мне было все равно. Ничего не имеет значения, кроме желания быть с Томми. Какая разница где? Тем более что я за последние три дня столько раз, сгорая от ревности, представляла, как он занимается любовью с Гретой в этой самой кровати. Как хорошо, что я все это выдумала.

Томми возился с застежкой бюстгальтера.

– Прости, я не понимаю, как это устроено, – сказал он, внезапно покраснев.

Я испытала прилив нежности. Ну конечно, он же наверняка ни разу не расстегивал женский бюстгальтер… Наверное, даже не видел его толком, ведь только конкубинов учат всем возможным женским секретам – от хитростей в одежде до психологических проблем.

– У тебя это в первый раз? – спросила я, уже зная ответ.

Томми нервно закивал головой и спрятал горящее лицо между моей шеей и плечом.

– Мой мальчик. Ничего не бойся. Я люблю тебя. Поцелуй меня.

Томми коснулся губами моих губ. Мое страстное нетерпение чуть отступило. Я расстегнула бюстгальтер, сбросила его на пол, положила обе ладони Томми себе на грудь. Он посмотрел почти испуганно, потом сжал пальцы так сильно, что я вскрикнула. Тяжело задышал и судорожно прижал меня к себе.

– Тебе больно? – спросил Томми. – Прости.

– Нет, нет, мне хорошо. – Я расстегнула молнию его толстовки, уткнулась в безволосую грудь, ту самую, которую критикует полстраны. (Что они понимают, несчастные безмозглые дуры!) Вдыхала его запах. Стала стягивать с Томми брюки, но он остановил меня:

– Подожди. Я шторы опущу.

Хотела спросить зачем, но сообразила: он стеснялся своего худенького тела. Я следила, как он опускал шторы, снимал с себя одежду. Не бросил на пол, а аккуратно положил на кресло. Поднял мои разметанные по комнате вещи, положил туда же – будто тянул время. Его тонкий обнаженный силуэт красиво вырисовывался на фоне шторы, из-за которой предательски просачивался свет.

– Иди ко мне, – сказала я и подняла одеяло. – Ничего не бойся.

Томми лег рядом, я жадно прижалась к нему, закрутила нас обоих в одеяло, как в кокон. Почувствовала, насколько он твердый – с Лео я уже забыла, что такое настоящая эрекция. Это снова пробудило во мне нетерпение, я скользнула рукой в его трусы, обхватила его, направила… Он застонал, дернулся, задрожал всем телом и пролился мне прямо в ладонь.

– Прости меня, – тихо сказал он и спрятал лицо в подушку.

– Это ты меня прости, – прошептала я. – Я набросилась на тебя, как безумная. Совсем не считаясь с тем, что ты чувствуешь… Это неправильно, я знаю. Ужасно во всех смыслах… Но я слишком тебя хочу.

– Я тоже слишком тебя хочу. Как видишь… Поэтому так вышло. Мне ужасно неловко. Ты не того ожидала…

Я закрыла его губы рукой. Высушила его слезы поцелуями. Заговорила, облизывая свои соленые губы:

– Я ничего не ожидала. И это не имеет никакого значения. Для того чтобы женщине было хорошо, совершенно необязательно ее долго трахать. Это раньше всех зомбировали, сочиняли, что у женщин волшебным образом бывает сильный оргазм только от проникновения. Как в старых фильмах… И глупые женщины верили, мучились, считали себя неполноценными, изображали этот неведомый внутренний оргазм, искали какую-то тайную точку G. А мужчины тоже мучились, потому что им надо было все время демонстрировать эрекцию и выносливость, без этого они тоже считали себя несостоятельными. Глотали виагру, травили себя. Какой-то идиотский общественный договор, игра по правилам. А врачи-мужчины молчали, как будто подписали бумагу о неразглашении. Но эти времена, слава богу, прошли. Поэтому выброси все из головы. Просто обними меня крепко. Я тебя люблю. Ты даже не понимаешь как…

Мы снова прижались друг к другу и начали целоваться, сначала легонько, нежно, а потом все более страстно. Я снова почувствовала его нарастающее возбуждение, улыбнулась про себя: «Молодость!» Томми – девятнадцать. И он никогда не был с женщиной, чему тут удивляться. Его язык извивался у меня во рту, становясь все настойчивей и быстрее. Я застонала, перевернула Томми на спину, села на него, прижав его плечи руками к подушке и крепко сжав его узкие бедра ногами, так, чтобы он никуда никогда от меня не делся. На секунду я представила, как здорово было бы приковать его к спинке кровати, чтобы он был полностью в моей власти. Что мне только в голову лезет! Он и так в моей власти. Впустила его в себя, начала медленно двигаться, не отрываясь от помутневших зеленых глаз, которые в конце концов закрылись.

А потом это со мной случилось. Тот самый мифический внутренний оргазм, придуманный мужчинами, который мы так привыкли высмеивать. Кончили мы с Томми одновременно, как в тех дурацких старых фильмах. У меня ручьем лились слезы, словно все шлюзы внутри открылись. Его лицо было мокрым и соленым на вкус, но я не различала, кто из нас плачет. И еще одно я поняла – точка G и впрямь существует. Только расположена она не там, где ее веками искали. Она расположена прямо в сердце. И если надавить на нее слишком сильно, можно умереть от любви.

14.40

– У тебя было много мужчин? – прошептал Томми мне в затылок, прижимаясь сзади всем телом. Сколько раз мы уже проделали это: четыре? пять? Все равно мало. Вот бы вообще не вылезать из этой кровати. Из кровати его мертвой матери… Лучше обо всем этом не думать… Что я наделала… что я продолжаю делать… и что мне за это будет, если кто-нибудь узнает…

– Много? Да нет, наверно. – Я повернулась, мне хотелось смотреть ему в глаза. – Два постоянных конкубина. Последний, Лео, со мной уже давно. Ну, может, еще пять-шесть мужчин из эротикона между ними. Это много или мало? А у тебя? Были мужчины? В школе же у всех бывает?

– Всерьез не было, нет. Так, немного баловались, исследовали тела друг друга. Но мне всегда нравились женщины.

Во мне зашевелился ревнивый зверек, незнакомое странное чувство. Нику я не ревновала – даже к Вере. А уж Лео – и говорить не о чем. Мирно делила его с другими клиентками.

– Ты им тоже нравился, как я понимаю. Я была в твоей школе, видела всех этих перезрелых красоток.

– Не говори ерунды. – Томми нежно поцеловал меня долгим поцелуем.

Я растаяла и все ему простила. Готова была снова заняться любовью, но сдержала себя: нельзя замучить мальчика до полусмерти. Моего мальчика…

– У тебя ведь есть партнерша? – продолжал Томми.

– Есть, Ника. Мы уже восемь лет вместе.

– Ты ее любишь?

– Не знаю. Да. Нет… То есть люблю, но совсем не так, как тебя. Мы скорее друзья. Проросли друг в друга за эти годы. Она не очень счастлива со мной. Но я за нее отвечаю…

– А секс? Ты с ней спишь? – Теперь уже в его глазах загорелся ревнивый огонек. Я потушила его, запечатлев на веках маленькие поцелуи.

– Да. Но редко. И это совсем другое. Когда я с женщиной, это как качаться на одной волне – все такое мягкое, нежное, понятное, знакомое, свое. Ни войны, ни борьбы, ни игры, ни страха. Как будто я сама с собой – сама себя ведь хорошо знаешь. Это так легко и естественно, что тут не к чему ревновать, понимаешь? Немного скучно, правда, тоже, – засмеялась я.

– Нет. Не понимаю, – упрямо сказал Томми. – Ты все равно отдаешь себя, свое тело. Все равно делишь его. И тебе так же хорошо. Не хочу об этом даже думать. Что тебе еще с кем-то хорошо.

– Ну и не думай. Просто поверь, что это совсем не то, совсем… не смешенье яда и противоядья…

– Что?

– Ничего… Я думала, раз ты учитель, ты все знаешь. Шекспира уж точно.

– Я ничего не знаю, Ада, ничего…

– Почему ты называешь меня Адой? Все зовут меня Ади.

– У Набокова есть роман – «Ада».

– Да, помню. Не читала.

– Почему?

Я пожала плечом:

– Ну это что-то совсем устаревшее. Типичный старомодный мужской взгляд, от всего оторванный: от женских чувств, от реальных проблем, даже от родной страны. Зачем мне это читать?

Томми засмеялся. Я шутливо толкнула его в грудь:

– О чем книжка?

– О радости страсти. Запретной страсти.

Конечно, о чем же еще? Который сейчас час, интересно? Сколько времени прошло? Час? Два? Три? Из-за шторы все еще пробивался свет – хороший знак, значит, пока не стемнело.

– Нам надо вставать, Томми. Вдруг сейчас придет Айна или Туяра. Представляешь, что будет, если они увидят нас голыми в Гретиной постели?

– Прости, я тебя в это втянул. Я понимаю, чем и как ты рискуешь. – Томми сел в кровати.

– Это я тебя втянула.

– Нет, я. Ты мне сразу понравилась. С первого взгляда. Ты была такая растерянная, как девочка.

– Девочка! Я ведь тебя почти на десять лет старше.

– Я этого не чувствую. А ты что подумала, когда меня увидела? А, ну да, ты же видела календарь…

– Я в тебя влюбилась еще до того, как увидела вживую. Даже до того, как увидела этот треклятый календарь. Мне приснился сон – и в нем был ты. Я чувствовала что-то невероятное… – Я снова утянула Томми на подушку. – Вот так… Вот так я чувствовала во сне.

Мы снова целовались, снова занимались любовью. Потом торопливо одевались, приглаживали постель, натягивали полиэтилен, поднимали шторы, открывали окно – в спальне терпко пахло сексом. Надо было что-то сделать с простынями, впитавшими в себя наши соки, но сил на это не было. Томми вывел меня в гостиную, я шла за ним, пошатываясь. С закатившимся от нежности сердцем я заметила, что Томми прихрамывает – я и забыла, что он прыгал из окна, только бы не стать конкубином. А при этом любил женщин! Странный мальчик какой. Полжизни бы отдала, чтобы сейчас просто заснуть на его плече, не задумываясь об обреченности этой запретной любви. Радости страсти… Как же! Я вот убила бы за него, не задумываясь, как Ника за своего нерожденного ребенка. Наконец-то я ее понимаю. В гостиной я остановилась у пианино, взяла в руки фотографию молодой Греты.

– Как она тебя нашла? Когда?

– Семь лет назад. Мне было двенадцать. Она долго искала. Иногда мне кажется, что она и в политику пошла, чтобы меня найти. Политика дала ей средства и возможности. У мамы ведь много сторонниц. Они для нее готовы на все, ты не знала?

– Ну… Так прямо на все?

– Одна имела доступ к базе ДНК всех мужчин страны. Есть дата моего рождения. Нужно было просто прогнать базу родившихся в этот день мальчиков через компьютер, сопоставляя с ДНК Греты. Весь процесс занял часа полтора, не больше. Но мама к этому шла много лет. Жизнь на это положила.

– Ты хочешь сказать, что вся ее борьба за права мужчин – это только чтобы вернуть тебя?

– Нет, конечно. Возможно, началось с меня. А потом стало ее миссией. Мама в это свято верила. – Томми грустно улыбнулся. – Грета бы сейчас отругала меня. Она не разрешала называть себя мамой, даже когда мы были вдвоем. Боялась, что я привыкну, а потом вырвется случайно.

– А Айна? Она знала?

Томми помолчал.

У меня в кармане зазвонил телефон. К черту! Но он звонил, звонил, звонил. Томми смотрел на мой карман. Я вынула телефон. Взглянула на экран. И тут звонок оборвался. Звонила Лена.

– Все в порядке? – спросил Томми.

От Лены упало сообщение. На экране высветилось начало. «Посмотри видео. Это важно». Лене – важно, мне – нет. Упало еще сообщение – вложенный файл. Я убрала телефон. Томми молчал, рассматривал свои острые колени.

– Айна знала? – повторила я.

Он ответил не сразу.

– Она не знала. Для Греты было очень важно, чтобы Айна и Туяра ни о чем не знали, она берегла их и не хотела подвергать риску. Но Айна, по-моему, догадывалась. Вот ты же догадалась.

– Я догадалась, потому что я… потому что я тебя люблю.

– А она любила маму. И ревновала. Но она бы ревновала, даже если бы знала наверняка. Что хуже – любовник или сын? Ей не хватало Гретиного внимания. Близости, которая была между нами. Но мама любила Айну, сильно любила. Когда мама задумала историю с календарем, мы с ней обсуждали, что это удачный момент, чтобы все рассказать Айне. Мама сомневалась, а я уверен: Айна бы поняла и помогла. Айна – настоящая. Сильная. И очень верная…

Я вспомнила Айнину ярость и крики, Айнин непроницаемый взгляд и резкие движения, Айнин костюм дзюдоистки. И этот бубен над дверью.

Ох, не знаю, не знаю… Что Томми видел в жизни? Скольких женщин знал? Что он понимает в ревности? Разве что сегодня что-то понял… Как хочется его снова поцеловать. Но нельзя, нельзя… Мне надо уходить. Вот прямо сейчас уходить. Но вместо того, чтобы пойти к двери, я плюхнулась на диван. Сил у меня не осталось никаких.

– А календарь? Зачем это все понадобилось? Зачем такой риск?

– Я был против. Мне казалось, это слишком опасно. И какой из меня мужчина месяца? Но мама настаивала. У нее было много врагов, она хотела быть уверенной, что если с ней что-то случится, то я смогу выкарабкаться, у меня будут разные карьерные возможности… А потом с ней и вправду – случилось. Прямо в день выхода этого календаря.

На ресницах у Томми задрожали слезы. Господи, мальчик три дня назад потерял мать. А я сижу тут, терзаю его… То своими вопросами, то своей неуемной страстью. Изнываю от желания опять затащить его в постель. Веду себя, как преступница.

– Сомневаюсь, что этот календарь меня защитит.

Я тряхнула головой и встала с дивана. Крепко сжала Томми в объятиях. Грета умерла, а я – нет. Я жива. И теперь я его буду защищать.

– Ничего не бойся. Мы со всем справимся. Я тебе помогу. Я с тобой.

До меня дошло, что я сегодня уже говорила эти же слова – Нике. Ей я тоже должна помочь. Там ведь тоже – наш мальчик.

Томми кивнул:

– Что ты собираешься делать?

– Видимо, раскручивать все надо, начиная с МЕМО. Уверена, Лена так и поступила. Надо еще раз поговорить с той женщиной, волонтершей из партии, которая приходила к Грете, чтобы работать над последними обновлениями.

– Почему?

– Ну, может, она заметила что-то…

– Нет, почему ты думаешь, что начинать поиски надо с МЕМО?

– МЕМО всех раздражал.

– Но ведь для всех ты просто ищешь кролика.

Я задумалась:

– Знаешь, это и есть самое странное. Я не для всех ищу кролика. Я его на самом деле ищу.

– Он жив, ты думаешь?

– Жди меня, хорошо? – Я поцеловала Томми в губы и пошла собирать разбросанную в прихожей одежду.

16.00

День выдался прекрасный. Солнечный и чуть пыльный, несмотря на все старания дворников с их роботами-пылесосами. Я смотрела на дома, которые видела каждый день, и меня заливала радость. Радость была разлита в воздухе, в мире и проходила сквозь меня как электрические волны.

– Ариадна.

Я остановилась. Женщина в полицейской форме остановилась рядом, наклонив свой велосипед. Живой доброжелательный взгляд был устремлен на меня.

– Прошу прощения?

Она показала бейдж на шнурке:

– Лидия, патруль района Арбат.

– Да, Лидия. – Я внутренне подобралась. Зачем я ей? Она что-то видела в тот день, когда пропал кролик? – Что-то случилось?

– Ничего особенного, – опять улыбнулась Лидия. Вынула свой карманный компьютер, показала мне. Мигала красная точка.

Я не сразу сообразила, что эта точка – я.

– Вы отклонились от статистически обоснованного маршрута. – Лидия явно ждала моих объяснений.

– Я на работе. Расследую дело о пропавшем кролике.

– Верно. Однако у меня отмечено, что опрос опекунов животного завершен.

Меня вдруг страшно достали эти приплясывания вокруг да около.

– Хотите спросить, что я здесь делаю, так спрашивайте прямо!

Лидия то ли изобразила удивление, то ли ей было положено изображать удивление.

– Я просто увидела сигнал об отклонении офицера от рутинного маршрута и решила спросить, не нужна ли вам помощь.

– Спасибо. Все хорошо. Мне не нужна помощь.

Лидия взялась за руль. Покрутила педали дальше. Обернулась на ходу: где я, в каком направлении двинусь.

Я так и знала.

Стояла и глядела ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.

Мир изменился. Все так же светило солнце. Все так же задувал теплый ветерок. Привычный мир, удобный, знакомый. Чем радостнее мне было глядеть на солнце, на блики в трамвайных стеклах, на прохожих (они невольно улыбались – неопределенной улыбкой, смысл которой был понятен, – улыбкой радости физического бытия), тем страннее была горечь, которая начала вдруг собираться вокруг сердца, как отек. Я была счастлива. Воодушевлена. Полна сил – биться, бороться, доказать. Я не расплакалась лишь потому, что ясно было: слезами не поможешь. Ничего они не изменят.

Так бывает, когда прозреваешь свое одиночество. Но это было не оно. Ведь присутствие Томми я чувствовала словно бы в своей крови. И все же…

Только в лифте я поняла: меня накрыло осознание того, что за все придется заплатить. И что другого выхода нет.

16.30

Я направилась в отдел суицидов. Лена еще была на месте. Подняла подбородок. Улыбнулась:

– О! Привет. Вернулась? Решила все-таки в отпуск не идти?

– Как видишь. Привет.

– Ну? Ты как?

Я подошла. Села на край ее стола:

– Не знаю.

Лена откинулась от клавиатуры – вся внимание и забота.

– Что-то происходит, да?

– В смысле?

– С тобой.

– Ну да. Повестка. Куча всего.

– Оксана поэтому и предлагает отпуск.

– Бегство.

Лена посмотрела вопросительно.

– От этого ведь не сбежишь, – заметила я. – И потом, кому я передам дело кролика?

– Иногда важно вовремя отступить, – отозвалась Лена, немного помолчав.

– Я должна попытаться. Мне кажется, ответ совсем рядом. Уверена, что Айна накатала на меня жалобу неспроста. Похоже, ей очень не хочется, чтобы я что-то узнала.

– Поосторожней, – предупредила Лена. И добавила: – Когда кажется – креститься надо, знаешь такое старинное выражение?

– Что оно значит?

– Что, когда кажется, будто ответ рядом, это далеко не всегда соответствует действительности.

– Спасибо.

– За что?

– Что не стала все это при Оксане говорить.

Лена отмахнулась и пожала плечами:

– Девочки, я между вами не влезаю. Ты, кстати, видео посмотрела?

Я не посмотрела. Мне не до того.

Грета была одержима МЕМО. А остальные одержимы тем, что она посвящала МЕМО слишком много времени и сил. Настолько, что это стоило ей самого дорогого – того, что было для нее важнее жизни: карьеры. Как бы то ни было, МЕМО – сейчас единственная нить.

Но куда она тянется?

У себя в отделе – мои коллеги сделали вид, что нисколько не удивлены моим внезапным появлением, – я вошла в Мемориал. Фотографии. Даты жизни. Грета, что ты здесь увидела, кроме фотографий? Кроме горстки никчемных жизней? Кроме лиц – узких, круглых, красивых, скучных, юных, молодых, усатых, бородатых.

Я смотрела на лица мужчин – и за каждым видела, каким он был мальчиком. Ребенком. С крошечными губками, носом-дулькой, без бровей. Мальчик, спрятанный в мужском лице.

Я видела отдельных людей. Это, конечно, неправильно. Смотреть надо на статистику.

Принялась настраивать фильтры, надеясь заметить алгоритм, который уловила Грета. Если только я не ошибаюсь и она его действительно уловила.

Даты рождения. Ничего. Столбики статистики. Согласно ей, после тридцати пяти умирают чаще, чем в двадцать. Известный факт.

Профессия. Ничего. Столбики статистики. Согласно им, основная масса мужчин занята в ремеслах. Вторая по численности группа – конкубины. Третья – и высшая в социальной системе баллов – учителя.

Даты смерти? Умирают все. Молодые и сорокалетние. Красивые конкубины и серенькие мышки-учителя, мускулистые кузнецы и разбалованные своими роботами дворники.

Странная мысль, что вертелась на заднем плане сознания, вдруг прорвалась. Я взялась было за мышку. Открыла поисковик. Занесла руки над клавиатурой. Нет. Только не со служебного компа.

Вбила в телефон: кролик менингит

Под мышками защипало. Почти сотня тысяч ссылок. Глаза побежали по строчкам. Заражение. Заражение.

Так, спокойно.

Я изменила запрос: менингит, кролик, заражение

Ссылок выпало вдвое меньше. На самом верху: санитарные инструкции нашего собственного министерства. Но легче мне от этого не стало. Выбирай на вкус. Например, листериоз. Заражение человека через слюну, экскременты, мочу. Менингит – одно из наиболее тяжелых проявлений листериозной инфекции.

Сердце мое бешено колотилось. Но как это возможно? Перед тем как отдать кролика в семью, его проверили на все известные инфекции. И пропустили листериоз?! Исключено. Исключено. Не может такого быть.

Пот катил по спине.

Телефон у меня в руках завибрировал. Я чуть не подпрыгнула. Вдруг Томми?

– Ариадна.

– Ты, гребаная сука! – зарокотал мужской бас. От удивления я не нажала отбой. – Как ты могла так поступить с Лео! – орал незнакомец. – Он же, твою мать, считал тебя другом!

Брань меня не оскорбила и не напугала. Наша работа научила нас понимать про любую брань главное: она характеризует говорящего. Его горе. Его волнение. Его страдание. К тому же меня колотило так, что еще сильнее расстроить не смог бы уже никто.

Из всей брани слух мой выцепил основное: имя Лео.

Я крепче сжала телефон, точно это могло помешать звонившему разъединиться.

– Кто вы? – спросила я.

Мой недоумевающий тон возымел действие. Мужчина заткнулся. А я сумела взять себя в руки.

– Я понимаю, вы – не знаю, как к вам обращаться, – испытали потрясение… – продолжала я.

– Руди, – бросил он.

Сердце мое кувыркнулось.

– Руди. – Я постаралась, чтобы голос мой звучал теплее. Ладонь, сжимавшая телефон, взмокла. Руди – друг Лео. Нет. Не так. Возлюбленный. – Руди, я знаю вас по рассказам Лео. – Не словами, тоном давала понять: я – друг. Мы на одной стороне. – Что с вами случилось? Я могу вам помочь? Чем? Где вы?

Я и две другие постоянные клиентки – мы для Лео просто работа. Лео сделал все, чтобы наши отношения были теплыми, дружескими. Но его любовь – вот этот самый Руди. Знаю, что он ремесленник. Что он «сущий душка». И что они вместе со школы. Если это можно назвать «вместе». Хотя как же иначе это назвать?

– Руди? – шепнула я.

К счастью, никто из моих коллег не повернул головы от монитора.

– Лео пропал, – прошептала трубка.

– Что?!

Поверил ли он моему удивлению? Во всяком случае растерялся.

– Если это сделала ты, я тебя убью, – без угрозы, с болью крикнул он. – Найду – и убью!

Гудки. И в такт им билось мое сердце.

Стоп. Факты. Только факты. Сколько лет уже я знаю Лео, а с Руди разговаривала первый раз. Он сам мне позвонил. Значит, случилось что-то экстраординарное.

Набрала Лео. Гудки. Голосовая почта.

– Лео, позвони мне. Срочно.

Оставила сообщение, что ж делать.

Однако внутри начал сворачиваться узел. Возможно, истерика Руди передалась мне. Ждать я не могла, сидела как на иголках. В руках телефон: позвони, позвони, позвони. Невыносимо!

Открыла приложение, вошла в профиль Лео. Написала в чате: привет. Ввод. Высветилась плашка: «Чат деактивирован. Приносим извинения за временные неудобства».

Я схватилась за слово «временные» как за соломинку. И она, конечно, треснула в моих пальцах. Беспокойство ходило внутри тяжелыми волнами.

Все прояснится. В самое ближайшее время. Просто нужно немного подождать. Это временное неудобство.

Я вскочила, схватила сумку, сорвала со спинки пальто.

– Прорыв? – подняла на меня глаза Оксана.

Я бросила уже в дверях:

– Вроде.

– Удачи! – крикнула она.

Трамвай катился медленно. Стоял на каждом светофоре. Я беспокойно прижимала лоб к стеклу: что же это сегодня такое?

Прохожие еле ползли. Норовили перегородить тротуар – да сговорились они все сегодня?! – стараясь заглянуть, что там случилось, почему стоим? Ах, опять светофор! Да твою ж мать… Да…

Я бежала, сумка хлопала меня по боку.

Открыла дверь своим ключом. В дезинфекционном боксе мне хотелось врезать ногой по стенам. Никто не вышел на писк зуммера. Никто не прижимался носом с другой стороны. Сердце уже прыгало как бешеное. Наконец двери с шипением открылись.

– Лео!

Я заглянула в спальню, в кухню. Уже зная, что квартира тиха. Пуста.

– Лео?!

Зашлепали шаги.

Слава богу! Сразу нахлынуло облегчение, стремительное и резкое. Будто окатили холодной водой. Я была готова убить Лео и обнять, зарыдать и заорать на него матом.

– Господи ты боже мой! – Я обернулась, чтобы спросить: какого черта он на уши поставил Руди, а Руди – меня?!

И остолбенела.

– Извините, они просто еще не поменяли фотографию в профиле и имя на двери, – смутился невысокий брюнет с тонкими чертами. – Вы – Ариадна, – кокетливо улыбнулся он. – Вы и две другие дамы пока прикреплены к моему клиентскому листу.

Протянул узкую изящную ладонь:

– Я – Саша. Вы можете воспользоваться тремя месяцами пробного периода. Ваша скидка составит тридцать процентов.

Волосы у Саши вились кольцами. Кожа была оливкового цвета. Пол подо мной качался.

– Если наши отношения не сложатся, вы поймете, что я не подхожу вам, а я пойму, что вы не подходите мне, что ж, бывает… то вам вернут депозит.

У него были пухлые губы и мягкая улыбка.

Он не сделал мне ничего плохого, этот Саша, напомнила я себе. Кашлянула в кулак:

– А где Лео?

Саша пожал плечами. Неширокими, но красиво и рельефно прорисованными.

– Он дисквалифицирован. Мне так жаль.

– За что? – изумилась я. – Где он?

– Не знаю. Вероятно, вам ответят в службе по работе с клиентами.

– Спасибо, Саша.

– Принести вам компьютер? На большом экране удобнее. – Саша был профессионально мил и услужлив. Какого черта я буду портить ему первый рабочий день?

– Вы правы. Большое спасибо.

Он похлопал меня по плечу:

– Садитесь в кресло. Так вам будет комфортнее. Принести вам воды? Чаю?

– Нет, спасибо.

Он кивнул с улыбкой.

Сайт конкубината предложил мне найти ответ среди «Часто задаваемых вопросов». Я его не нашла. Потом – заполнить форму. Я ее отправила. Все это время Саша деликатно наблюдал за мной на расстоянии. Время шло. Баллы капали. Он не возражал. В конце концов, кто знает: вдруг мы друг другу подойдем. Постоянные клиентки лучше, чем череда случайных. Мужчины ценят стабильность.

– Ничего? – сочувственно спросил.

– Какой-то бред.

– А номер телефона есть? Обычно в самом низу бывает, – посоветовал он.

Я прокрутила экран. Кивнула Саше. Он мягко улыбнулся:

– Выйду, чтобы вам не мешать? Или вы хотели бы, чтобы я был поблизости?

– Нет-нет. Ничего. Я поговорю сама. Еще раз спасибо за вашу помощь.

– Мне страшно неловко, что ситуация доставила вам неудобство.

Я выдавила улыбку. Саша ушел в кухню.

Соединилось на удивление быстро. Но не успела я порадоваться, как механический голос сказал:

– Чтобы пополнить баланс, нажмите «один». Чтобы войти в календарь, нажмите «два».

Закипая все сильнее, я дождалась «десяти» – «чтобы перевести баланс одного счета на другой», – и в конце концов робот произнес: «Или нажмите решетку и дождитесь ответа оператора».

Я нажала решетку. Вся подобралась в кресле, готовая к разговору.

Новый механический голос:

– В настоящее время все операторы заняты. Пожалуйста, оставайтесь на линии.

Как вдруг щелкнуло.

Я набрала воздуха, чтобы заговорить.

Но опять услышала механическую речь робота:

– На этой неделе мы знакомим наших клиенток с творчеством великого композитора двадцатого века Софьи Губайдуллиной.

– Да твою мать!.. Как достало все это…

В дверях мелькнуло и пропало встревоженное лицо Саши.

Я от души врезала несколько раз телефоном по мягкому подлокотнику. Все это время он булькал и свиристел какой-то сонатой. В груди моей рос тяжелый горячий шар. Мешал дышать. Кровь стучала в висках, в голове колотили стеклянные молоточки. Я ненавидела музыку этой Губайдуллиной. Покончить с шаром в груди можно было, только врезав телефоном о стену. Чтобы брызги полетели.

Я замахнулась со всей дури, когда услышала в воздухе: «Здравствуйте. Ева. Чем я могу вам помочь?» – и, тяжело дыша, вжала телефон в ухо:

– Здравствуйте, Ева.

И понимая, что совершаю ошибку, большую ошибку, что мне нипочем не доказать, будто все это в интересах дела, что это запросто может стоить увольнения мне самой, совершенно официальным голосом сообщила:

– Меня зовут Ариадна, я из Биологической безопасности.

Через час меня приняли в конкубинате.

18.05

– Спасибо, Кира, что ради меня задержались на работе. Извините, пожалуйста, за доставленное неудобство.

– Что вы! Запросам полиции – исключительный приоритет!

Большинству женщин никогда не случается попасть в это ведомство.

Мой взгляд плавал по бежевым стенам. По серой мебели. Приятно пахло хвоей из открытых окон. Эмоции улеглись. Я чувствовала усталость. Осела в ближайшее кресло.

Кира, невысокая женщина с мальчишеской фигурой, энергично прошла и села за свой стол.

– Я тоже сяду… Итак, чем мы можем вам помочь?

Я изложила дело, стараясь подать все так, будто оно целиком в профессиональной сфере. Вышло так себе.

Но Кира кивала:

– Так-так. Поняла. Свидетель. Конечно, найдем. Секундочку.

Застрекотали клавиши.

– У вас, конечно, есть его персональный номер, – сказала Кира, не отрываясь от экрана.

Я назвала.

– Так-так. – И Кира замолчала.

В окна доносился шум весенней Москвы. Шорох деревьев на ветру, звон птиц, шуршание велосипедов по мостовой.

Перед Кирой был профайл Лео. А стало быть, она увидела, что Лео и я… кх-м. Но деликатно сделала вид, что не увидела. Зато, как только я уйду, позвонит в Биологическую безопасность, прояснит ситуацию. В этом я не сомневалась. Но странное равнодушие сковало меня. Как будто все мои коллеги стали картонными фигурками, а не живыми людьми.

– Та-а-ак, – тон Киры был деловым. – Да, дисквалифицирован. Все верно.

– На каком основании?

– Жалоба клиентки.

– Могу я узнать, на что именно?

Кира поглядела на меня почти сочувственно. Она тоже понимала, что я сейчас своими руками заталкиваю свою профессиональную карьеру в унитаз. И нажимаю на слив.

Но на лице ее я заметила сочувствие.

– Ариадна, – мягко сказала она, – наша система несовершенна. Мы это сами понимаем. Мы стараемся ее улучшить. Но лучше такая система, чем никакой.

Я поняла, что вилять с ней бессмысленно. Оставалось уповать на человечность, на то, что Кира – не только винтик системы.

Голос ее был теплым.

– Мы понимаем, что главная ценность института конкубинов не физический, а эмоциональный комфорт и эмоциональное здоровье обеих сторон. Секс, каким его видят наши сотрудники – по крайней мере мы стараемся, чтобы они его так видели, – это не массаж внутренних оболочек. Это душевная близость, выраженная в физической форме.

– Да, – уронила я.

– Когда связь вынужденно прерывается, оба испытывают боль. Увы. Это так. Я понимаю, что боль толкнула вас наделать… м-м-м… э-э-э… ну, скажем, лишнего.

– Простите меня, – искренне выпалила я.

– Особенно когда связь, как ваша, длилась несколько лет. Мы допустили ошибку, не позаботившись о том, чтобы сделать этот разрыв менее чувствительным для вас. Поверьте, я обсужу это с сотрудницами, ответственными за процедуру, и мы постараемся принять меры на будущее.

Я почувствовала паузу.

– Но?

– Но, – кивнула Кира. – Лео, к сожалению, действительно утратил квалификацию.

– Меня он полностью устраивал. И если вы спросите другую его постоянную…

– Конечно, вы подружились. И это прекрасно, так и должно быть. Конкубины не проститутки.

– Но?

– Верно. Но. Все же конкубин – это профессия в сфере услуг. Профессия. Она подразумевает набор навыков. Опыт. Способность применять эти навыки и поддерживать их в рабочем состоянии. Боюсь, Лео утратил и то, и другое. Вы были к нему добры и слишком снисходительны. Я понимаю, вы стали друзьями. Но Лео не перестал быть конкубином. Едва к нему пришла новая клиентка, она обнаружила, что он…

– Новая клиентка… – Я осеклась.

– От него ушла постоянная клиентка. Вы и сами, наверное, это знаете.

– Тамара! Но она всем была довольна! Просто ее партнерша…

– Это Лео вам так говорил?

Я отвела взгляд. Это Лео мне так говорил.

– Как бы то ни было, новая клиентка подала жалобу. Не только на отсутствие навыков и выносливости. Но и на несоответствие форме. На несоответствие фотографии в профиле. Он перестал за собой следить. Перестал поддерживать внешний вид на требуемом профессиональном уровне.

Я ощутила укол вины. Своей вины. Бедный Лео. Такой стройный на фотографии. И такой… родной в жизни: нелепый, несовершенный, с трогательными жировыми валиками.

– Но разве нет временной дисквалификации? Он похудеет, он снова начнет тренироваться, он…

– Он нарушил профессиональную дисциплину, – перебила Кира. – И его возраст слишком близок к пенсионному, чтобы временная дисквалификация имела смысл. Года у него нехорошие… Вы же сами это знаете… Что за мужчина – после тридцати?

«Друг», – не ответила я.

– Я могу только повторить: система есть система, правила общие для всех.

Кира говорила участливо, мягко. И в конце концов эти ее «но» окружили меня, как частокол, за который не прорваться.

За которым не было надежды.

– Где он сейчас? – только и спросила я.

Кира ответила сразу:

– В транзитном интернате.

– А потом?

– Потом вы сможете возобновить с ним общение. В чате. Как только Лео поступит на постоянное место жительства в интернат для возрастных бывших сотрудников.

Ей не требовалось объяснять, что это значит. Унылая жизнь в одиночке, с возможностью двух часов чата в сутки, с прогулками, спортом в камере, вязанием, вышивкой. Место дожития. Лео всегда говорил, что повесится сразу, как только туда попадет.

Кира на прощание задержала мою руку в своей:

– И Ариадна… Поосторожнее. У вас постоянная работа. Цените ее.

– А у вас что? – горько спросила я. Сама не зная, на что я нарываюсь, зачем пытаюсь ее поддеть.

– А у меня дочь вашего возраста, – с улыбкой ответила Кира. – И я понимаю, что молодым людям, когда они ошибаются, лучше помогает не наказание, а сочувствие и вовремя данный сердечный совет.

Я криво улыбнулась. Не помню, сумела ли выдавить «спасибо» вслух. Кира выпустила мою руку:

– Берегите себя.

Выйдя на улицу, я нашла в списке вызовов номер, с которого звонил Руди.

– Ну и что ты мне названиваешь? – мрачно ответил он после первого гудка.

Я принялась рассказывать, что случилось, где я была, что сделала.

Он слушал и молчал.

– Руди, я друг Лео, – почти взмолилась я. Чего я от него жду? Слов прощения? Но я ждала, я ждала, что он скажет: ты не виновата, это не твоя вина. Мне так нужно было это услышать: ты сделала, что могла.

Но он этого не сказал.

– Руди?

Он молчал.

– Где Лео сейчас, она сказала?

– В транзитном интернате. Это…

Он перебил:

– Возможно, есть решение.

– Какое?

Но Руди оборвал разговор.

Я уставилась на телефон. Звонить самой? Не звонить?

Звякнуло эсэмэс: «Сегодня в полночь. Остановка „Пятницкое шоссе“. Надень что-нибудь красное».

Какое решение? Почему в полночь на Пятницком шоссе? При чем здесь что-то красное? Кто придет на встречу? Что это вообще за детский сад? Играем в шпионов? Во мне опять начал раздуваться жаркий тяжелый шар. Я кликнула по номеру Руди, нажала вызов. Механический голос ответил: «Набранный вами номер не существует».

Гнев сменился усталостью. Мне никуда не хотелось. Ни ехать, ни идти. Хотелось привалиться к стене, закрыть глаза, почувствовать на веках солнце.

Прекрасное весеннее московское солнце. Слушать, как шелестят кусты, как бормочут «извините» прохожие, которым приходится перешагивать через мои вытянутые ноги.

Но я не закрыла глаза. Не села на бордюр.

Я стояла, тупо смотрела на телефон. И думала: есть у меня вообще хоть что-нибудь красное?

19.10

Ника сидела с ногами на диване с лэптопом на коленях, сосредоточенно смотрела в экран, что-то там искала. Я подошла, присела рядом, положила голову ей на плечо. Ника захлопнула крышку, но я успела увидеть какую-то статистику по Швеции. А, ну да. Она все еще планирует наш безумный побег. Не знает, что я уже в бегах… И что финишная прямая вряд ли приведет меня в Стокгольм. К моему удивлению, Ника не отняла руки и не сбросила мою голову. А ведь даже страшно представить, что еще недавно она бы мне устроила за сегодняшнюю сцену в ресторане. И справедливо устроила бы – особенно после вчерашнего. Мне было хорошо рядом с Никой, спокойно, уютно. Как будто и не было этих безумных пяти дней. Я вдыхала ее такой знакомый запах. Поцеловала выемку рядом с ключицей – у женщин они всегда такие трогательные, уязвимые. А у мужчин почему-то я их никогда не замечаю.

– У тебя волосы сексом пахнут. И на шее засосы – вот здесь и здесь, – сказала Ника. Сказала спокойно, без всякой агрессии. Констатируя факт.

Я могла бы начать оправдываться, сказать, что была у Лео – внеплановый визит, много нервов на работе, хотела успокоиться. Но врать я больше не могла. И к тому же кто поверит, что конкубин со стажем ставит клиентке засосы! Да и Ника прекрасно знала: Лео был не мастером брутального секса, а скорее милым другом.

– Да, – призналась я. – Кажется, я влюбилась.

– Я так и поняла.

Мы молча сидели, прижавшись друг к другу. Ника вдруг приобняла меня, погладила по голове. Я столько раз ее утешала. А теперь она утешала меня. Бедная моя, матрешка моя, девочка моя, Ника моя…

– Я тебя очень люблю, – сказала я.

– А его?

– С ним – другое. Наваждение… Я как будто больна все время.

– Так это и есть любовь.

– У нас с тобой была другая любовь.

– Да. Просто, может, не надо было называть это любовью. Какое-то другое слово подобрать. Почему у нас все слова такие неточные?

– Ты мне как сестра.

Ника невесело усмехнулась:

– Та-а-ак, повеяло инцестом!

Мы опять помолчали. Ника продолжала:

– Я всегда знала, что ты меня не полюбишь по-настоящему. Ты и на ребенка согласилась, только чтобы я успокоилась. И чтобы все было как у людей. Но я тебя не виню. Ты всегда любила мужчин, что уж тут поделаешь. И так редко и мало думала о себе. Все больше занималась или мной, или карьерой.

– Мне с тобой было хорошо. Вспомни, как часто нам было хорошо. И в постели, и вообще.

– Ты просто не знала, как это бывает…

– А ты знала? У тебя так было? С Верой?

Я не видела ее кивка, но почувствовала, как напряглась ее шея, будто все ее тело сказало «да».

– Почему вы тогда не остались вместе? Если такая любовь?

– Поэтому и не остались. Вера считала, что я вношу в ее жизнь хаос, что она не может сосредоточиться на своем призвании, что я ее отвлекаю, разрушаю. Если ты еще не поняла, любовь делает дико уязвимым. Ты так зависишь от другого человека, что это пугает… Как будто у того, кого ты любишь, где-то припрятана иголка с твоей смертью на острие – и этот человек ее в любой момент может сломать. Вы так глубоко прорастаете друг в друга, что ваши витальные системы тоже сплетаются. Это очень страшно.

Какая иголка? О чем она говорит? А, ну да, русские сказки: «В яйце – Кощеева смерть». Иголка с моей смертью где-то в кармане у чужого человека, которого я знаю дня три, не больше… Как странно! Моя заполошная Ника, оказывается, разбирается в этом куда лучше, чем я…

– Боль. Болезнь. Страх. Смерть. Почему тогда все говорят, что любовь – это счастье?

– Потому что одно без другого не существует. Не поймешь, что счастлива, пока не будет этого ощущения несчастья.

– Смешенье яда и противоядья?

– Ты запомнила? А я думала, тебе даже не понравился спектакль тогда…

– Ника, почему мы с тобой никогда об этом не говорили? Мне было бы чему у тебя поучиться… Может, не была бы такой дурой.

– Ты никогда не была дурой, Ади. Ты просто верила, что все в мире правильно устроено. И что, если подчиняться правилам, все будет хорошо.

– Мне никогда и в голову не приходило, что в правилах может быть столько ошибок.

– Конечно. Их же люди придумывают. А люди ошибаются. Случайно и намеренно.

Меня опять захлестнула волна нежности к Нике. Я взяла ее за руку, крепко сжала:

– Что было в «Кибеле», после того как я убежала?

– Не знаю. Я не ела. Пропал аппетит. Но баллы все равно списали. Причем с нас обеих.

– Ты прости меня. Я знаю, как ты туда хотела, я все испортила.

Ника отодвинулась, повернула меня к себе, посмотрела в глаза. Сейчас она была очень красива. Я вспомнила, как впервые увидела ее: это было на модном шоу, куда и мне, и ей достали приглашения на стоячие места. Модели кружились на подиуме в переливающихся нарядах сказочной красоты, сделанных на 3D-принтере. Мода давно превратилась из коммерческого инструмента в арт-шоу. Показы выглядели или как арт-инсталляции, или как артизанальные ярмарки. Трудно было представить, что кто-нибудь наденет на себя эти платья, напоминающие роскошную объемную паутину. «Ну кто это будет носить?» – риторически спросила я девушку, стоявшую рядом со мной. «Я бы носила с восторгом», – ответила девушка, вместо того чтобы вежливо согласиться. Я посмотрела на нее внимательнее: какая экстравагантная, забавная! Одета в невероятный, оранжевого цвета комбинезон с ручной вышивкой «Вперед!». Комбинезон перехвачен зеленым поясом, на стриженых волосах – черная кепка задом наперед с большой буквой N. Я сделала комплимент ее комбинезону, хотя мне показалось, что он слишком напоминал покроем мужскую химзащиту (позже оказалось, что она просто выкрасила мужской защитный костюм в оранжевый цвет и собственноручно вышила надпись). Она расплылась в улыбке, сморщив курносый нос: «Люди боятся носить что-то необычное…» Я возразила: «Такая мода – это искусство, в ней нет ничего утилитарного». Девушка пожала плечами: «Как скучно! Не все в жизни должно быть утилитарно». Я подумала: «Наверное, ей никогда не бывает скучно». С тех пор мы с Никой не расставались. И скучно нам не было. Никогда. А это уже немало.

– Прости меня, – повторила я.

– Ты же понимаешь, Ади, что все это уже не важно. Ты меня тоже прости. И не только за «Кибелу».

– Мне-то за что тебя прощать?

– Есть за что. В том числе и за ребенка. Думала, он нас склеит. Но люди – не сапоги, так не получается.

– Мы найдем выход. Не может быть, чтобы выхода не было.

– Ади, ты очень добрая. И терпеливая. И сильная… Ему повезло…

– Кому?

– Твоему мальчику… Кем бы он ни был, ему повезло.

Мы сидели крепко прижавшись, слушали неровное дыхание друг друга.

– Я теперь не за одного мальчика отвечаю, а за двух, – попробовала пошутить я. – Тебя и нашего сына я не брошу, ты же знаешь.

Ника промолчала.

– Ты не хочешь спросить, кто он? Второй мальчик. Который мой.

– Нет. Не хочу.

– Ты права, наверное, так лучше… Слушай, у нас есть что-нибудь красное из одежды?

– Красное? Вроде нету, а что? Ты же всегда терпеть не могла красный цвет. Есть только красные шелковые трусы с кружевами, помнишь их?

– Трусы не подойдут. Не могу же я их на голову надеть. Мне нынче вечером понадобится одежда красного цвета.

Ника повернула голову и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами:

– Ади, ты чего? Ты куда на ночь глядя собираешься? Посмотри на себя, на тебе лица нет. Ты нездорова, тебе надо выспаться, отдохнуть. Я тоже себя хреново чувствую, а вдруг мы обе грипп подхватили… Апрель. Нам обеим надо отдохнуть.

– Да высплюсь я. Вот приду домой и высплюсь, обещаю. На работу мне завтра не надо. – Я решила не говорить Нике, что на работу мне, похоже, больше никогда не надо. Хватит с нее открытий на сегодня.

Ника деловито встала с дивана. Задача перед ней была поставлена: найти красный предмет одежды. Меня всегда умиляло, как она умела сосредоточиваться на близкой цели. Как будто ее жизнь в этот момент обретала – пусть ненадолго – некоторый смысл.

Через двадцать минут Ника вернулась, держа в руке розу. Я помнила ее, у нас таких целый букет. Ника кропотливо делала каждый цветок из разноцветного шелка – на очередных занятиях по кустарным промыслам года четыре назад. Роза была зеленого цвета.

– Я красную просила, – сказала я осторожно.

Наверное, ей совсем плохо, раз она забыла, что именно ищет. И кто делает розы зеленого цвета? Только моя Ника – нелепая экстравагантная девочка.

– Ну да, – удивленно сказала Ника. – Красную. Я тебе вставлю в петлицу пальто, будет очень даже симпатично. Надо стебель подрезать только, а то слишком длинный.

– Не надо резать, жалко. Красивая роза.

Только цвет странный, хотела добавить я, но не стала. Не стоит огорчать Нику. Роза есть роза есть роза…

23.35

Трамвай летел почти бесшумно. Я привалилась к окну, глядела на проплывающие огни. В петлице моего пальто глупо торчала зеленая роза.

В салоне было битком набито. Женщины сидели, стояли, висели на поручнях. Интересный маршрут. Около полуночи в любом трамвае обычно один-два пассажира, не больше. А тут – целая толпа. Все веселые, разряженные. Глаза и губы у большинства пассажирок почти карикатурно подведены, прически взбитые, многие на высоких каблуках, в сетчатых колготках. Гогочут в голос, обнимаются, передают по кругу бутылку с каким-то напитком. Я отвела глаза: конечно же, маша-хуяша, судя по тому, как они глупо хихикают и перемигиваются после каждого глотка. И во всем трамвае – всполохи цвета: зеленые шарфы, зеленые пиджаки, зеленые шапочки. Болельщицы, наверно. У какой команды клубный цвет – зеленый?

Я потрогала свою зеленую розу. А ведь Руди говорил о красном… Мне вдруг безумно захотелось услышать голос Томми. Но что я ему скажу? Я держала в руках телефон, выжидала, пока меня не охватило веселое отчаяние. Написала эсэмэс: «Я тебя люблю». Занесла палец над стрелкой. Отправить. Сердце ухнуло. Уставилась на телефон, ожидая ответа. Ответа не было. Наверное, уже спит. А может, испугался. Или уже жалеет о том, что между нами произошло? Или вовсе не любит меня? Говорили же мне все подряд, что он себе на уме.

И вправду, как школьница! Как же я попала… Рядом загоготали девицы. Так бы и протянула к ним руку за бутылкой. Глотнула бы.

Трамвай покачивало. Напротив меня в ритм трамваю покачивалось широкое скуластое лицо соломенной блондинки с пышной прической и оранжевыми губами. У нее на плече прикорнула другая девушка – костлявая, вся в черном, с металлическими цацками, с кольцом в носу. А эта смотрела на меня странным остановившимся взглядом. «Наглоталась маши-хуяши и совсем ничего не соображает», – подумала я. У нас не принято так смотреть друг на друга, это нарушение личного пространства. Нужно взглянуть, приветливо улыбнуться, вежливо отвести глаза – или уж вступить в нормальный разговор. Но вот так уставиться? Чтобы избежать этого немигающего равнодушно-белесого взгляда, я закрыла глаза и притворилась, будто сплю. Через секунду поняла: сплю. Последняя мысль была: как бы остановку не проспать.

Глава пятая: Пятница

00.20

Разбудил меня кашель. Девица напротив прямо давилась им. Я спросила:

– Вам плохо?

Она в приступе кашля подалась вперед, харкнула, окатила меня зеленой слизью. Я ощутила вкус и запах крови. Ее блондинистая подруга трясла меня за колено.

И тут я проснулась уже по-настоящему. Задремала, должно быть, на несколько минут – или секунд.

– Эй, просыпайтесь, приехали, – сказала желтоволосая. Подмигнула, выпустила мое колено.

Я все же дотронулась до лица, никакой жижи на нем не было, разумеется. Огляделась. Трамвай подъезжал к остановке. Толпа весело теснилась к дверям. Крупная блондинка торопливо задрала платье, стала подтягивать сетчатые чулки… Господи! Я увидела волосатые ляжки, а между ними член. Мне стало страшно: но я же не под кайфом, нет? Неужели я сплю? Но я же знаю, что не сплю… Блондинка – вернее, блондин поглядел в мое обалдевшее лицо. Захохотал:

– А ты правда сразу не поняла? Круто как! – повернулся к подруге. – Эди, прикинь, она повелась! – Ободряюще кивнул мне: – Не напрягайся. Просто шутка. Я хороший мальчик.

Он встал, цепляясь за поручень, устремился за остальными. Я тоже поднялась. Глядела по сторонам. Ну конечно, как я могла сразу не заметить?! Не меньше половины выходящих из трамвая пассажиров оказались мужчинами в женских платьях. Они не выглядели смешно или неуклюже. Излучали уверенность – в том, что делают, в том, кто они. В их грации была сила. Веселые, самодостаточные, они все казались красавцами. Это поразило меня, как будто я впервые увидела мужчин как таковых. Черт возьми, подумала я, вот кто по-настоящему создан для того, чтобы носить платья. А вовсе не женщины с их гротескными булками вверху и внизу, с их вечным стремлением проверить: какова я в глазах других?

– Выходите или едете дальше? – насмешливо спросили у самого моего уха. – Конечная станция.

Я сошла с подножки. Изумление теперь трансформировалось в тревогу. Все мужчины были без защитных костюмов, без масок. Они же жизнью рискуют. И даже не особо маскируются. Желтоволосый парень явно специально показал мне свой член.

Ничего себе… Но зато мир встал на прежнее место: FHV-диссиденты. За нарушение противоинфекционных мер их наказывали штрафами, тюрьмой и преждевременными изоляторами. Но не могли остановить. Я столько о них слышала. Видела – впервые.

Толпа потащила меня к выходу. Я уже не понимала, кто тут женщина, а кто мужчина. И те, и другие выглядели совершенно безумно со своими зелеными губами.

На остановке все по очереди подходили к девушке в зеленой куртке, показывали ей то свои пальто, то свои шарфы, то сапоги. Та ставила печати им на запястья. Я не очень понимала, что мне делать.

– Ну, иди. Не стой, – подтолкнули меня в спину.

Я подошла.

– Руку давай, – нетерпеливо напомнила девушка в куртке.

Я протянула.

– Вы извините, что цветок зеленый, – промямлила я.

Она посмотрела удивленно и шлепнула мне печать.

Сзади кто-то засмеялся.

– Поосторожней надо с машей-хуяшей и прочими веществами, – упрекнула девушка. – Не начали еще даже… Ну проходи, проходи, не задерживай.

Я топталась на месте. Очередь кончилась. Всего нас было человек двадцать – те, кто топтался, поглядывали, смущенно хихикали.

– Новенькие, за мной.

Девушка велела всем отключить телефоны. Ей повиновались, не споря. Мы шли за ней минут двадцать, сначала по нормальной дороге, потом по полуразбитой. Поле сменилось перелеском. Мне хотелось спать и пить. Но голова была ясной – кровь гудела от адреналина.

В темноте я различила впереди ребристые скаты ангара.

Ступнями ощутила вибрацию. И грудной клеткой тоже. Умц-умц-умц. Остальные, видимо, тоже: начали переглядываться, улыбаться – на лицах предвкушение.

Опасности это место не излучало. Но здешние персонажи и полиция – по разные стороны Уголовного кодекса. Зачем такой риск? Риск заразиться – и умереть смертью, которую все совсем недавно наблюдали в прямом эфире, когда погиб Гастро-Марк. Последний глоток всегда слаще?

А женщины? Они-то зачем здесь? Их тоже немало, хотя не так легко разобрать, кто есть кто…

Если задержит полиция… Ведь не может быть, что полиция не в курсе. Даже если сойдет с рук один раз, рано или поздно их накроют. Или полиция знает и закрывает глаза? Безвредная шалость?

А если полицию сюда, прямо сейчас, веду за собой я сама?

Я старалась не показывать, что нервничаю. Не привлекать внимания к себе. И к тому, что постоянно поглядываю по сторонам. Хотелось обернуться. Проверить. Неприятное чувство в спине, когда кажется, что на тебя кто-то сзади смотрит. «Если у вас паранойя, то это не значит, что за вами не следят», – невесело усмехнулась я про себя.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее чувствовалась вибрация. Чем бы ни были проложены стены этого ангара, они надежно удерживали шум внутри. Небольшая заминка на самом входе. Платить пришлось биткоинами. Я уже не пыталась врубиться, много это или мало. Должна я платить или нет. Я даже забыла сказать, что собираюсь здесь встретиться с Руди: может, мне вообще бесплатно? Просто на минуту включила телефон, как и все вокруг, и перевела со своего счета. Хотелось скорее попасть внутрь, как овце, которой спокойнее в стаде. Хотелось тереться боками с себе подобными.

– Давай. Не задерживай.

Женщина в куртке протянула мне руку.

– Что давать? – я уже нервничала.

– Телефон.

Я не поняла. Замешкалась.

– С дуба рухнула? – не слишком приветливо поинтересовалась женщина. – Давай скорее.

– Она не врубается! – весело крикнул кто-то позади меня. И мне в ухо: – Телефон сдай.

Я обернулась. Девушка и парень нетерпеливо переминались. Позади и правда собиралась очередь. Я неуверенно вытащила телефон.

– Она селфи отсюда пилить собиралась, – заржали сзади.

Женщина в куртке фыркнула и закатила глаза.

Не нравилось мне все это. Да что там, я чувствовала себя так, будто мне предложили пройти по канату над пропастью и без страховки. Остаться без телефона? На час? На два? Вчера я рванулась к Вере и Маше посреди ночи: не смогла вынести разлуки с телефоном. А тут надо его сдать добровольно. Живот свело.

Женщина хапнула мой телефон. Щелкнула по нему пистолетом, которыми пользуются продавцы, чтобы маркировать товары. Наклеила ярко-оранжевую бумажку с кодом, бросила телефон в раскрытый рюкзак. Затем дернула меня за руку, щелкнула пистолетом по запястью:

– Не потеряй. А то телефон не отдам.

Я уставилась на оранжевый язычок с кодом. Мне все это страшно не понравилось. К такой уязвимости я не была готова.

– Но…

– Я здесь буду стоять. Когда валить будешь, просто подойди и получишь, – махнула женщина рукой на угол. Она уже не скрывала нетерпения: – Проходи, проходи давай.

Сзади напирали, и я прошла.

– Код не потеряй! Чучело!.. – крикнула в спину женщина.

Меня за всю жизнь столько не обзывали, как за последние дни. Я юркнула в коридорчик. Вибрация отдавалась гулом в груди, казалось, еще немного – и остановится сердце.

Нащупала и толкнула дверь. Впечатление было такое, словно мне ногой врезали по голове. И продолжали бить: бам-бам-бам-бам. Только почему-то было не больно, а приятно. Над толпой гуляли, пересекались, стукались о стенки, шарили белесые трубы света. Подо мной кишел человеческий суп. Дергались головы, взметались руки. Тела терлись о тела. Готова спорить, ни один из них там, внизу, не страдал агорафобией. Я спустилась по металлической лестнице. И толпа тут же затянула меня, затерла. Чьи-то ладони провели по заднице. Чьи-то губы мимоходом поцеловали в шею. Музыка вдруг замедлилась. Грохот сменился какими-то медленными каденциями. На стенах зажглись экраны. На них расцветали и опадали психоделические узоры. Толпа внизу начала медленно раскачиваться в такт. В абсолютном молчании. Музыка иссякла, как ручеек. Экраны погасли. Я почувствовала над толпой электрическое поле ожидания. Я сама стала его частью. Забыла обо всем. Как в детстве, когда мамы выключали свет в комнате, чтобы зажечь новогоднюю елку. Сейчас и будет – «елка», поняла я. Сердце замерло. Темнота замерла. И по ней пронеслось «ах»! Да я и сама ахнула.

Елочка зажглась!

Над толпой загорелись огромные светящиеся аквариумы. А в них – боже мой, это было потрясающе! Обнаженные мужчины, один прекраснее другого, кувыркались, резвились под водой, оставляя за собой шлейфы серебряных пузырьков.

Я забыла обо всем, восторженно захлопала вместе с остальными.

Аквариумы стали спускаться вниз. Толпа отпрянула, расступилась, давая им место. И тут же припала к стенкам из толстого сверхпрочного стекла. Зеленоватый свет воды бросал на лица зрителей русалочий отблеск. Блестели глаза, блестели в улыбках зубы.

Никто уже ничего не скрывал. И ничего не смущался. Мужчины посбрасывали с себя женские платья, в которых пришли. Стягивали их через голову, кидали в кучу у входа. Господи, как они потом разберутся, где их вещи-то? Я так привыкла беречь предметы одежды, что подобная безалаберность показалась дикой. Хотя диким был, конечно, сам этот камикадзе-рейв. Тут им не до поношенных тряпок… Парики и туфли многие оставляли на себе, так веселее, театральнее. Пришедшие сюда мужчины гордились своими телами, это было видно. И они с радостью делились ими со своими подругами, друзьями или случайными спутницами и спутниками. Едва сближались два лица, как губы тотчас соединялись в поцелуе. Едва руки соприкасались, как тут же сплетались в объятиях. Никто ни о чем не сожалел, не высчитывал пенсионные баллы, не требовал депозит, не проверял рейтинги, не манипулировал, не искал выгод, не врал. Все просто наслаждались друг другом и были счастливы. Счастливых ведь замечаешь сразу.

И вот тут я увидела Лену. Только потому, что она прижимала губы к стеклу. А с другой стороны по ним водил членом мужчина-амфибия. Лена отпрянула, засмеялась. Крутанула указательным пальцем: мол, наверх. Мужчина-амфибия кивнул, ударил ногами, мощно загреб руками, оставив после себя тучу пузырей.

Я видела, как он всплыл на поверхность. С его загорелого тела потоками лилась вода. Лена, задрав подбородок, смотрела на него из-под полуприкрытых век. Я привыкла, что взгляд у нее холодный, прозрачный, насмешливый. Но сейчас она смотрела совсем по-другому. К ней, качая бедрами, подошла женщина. Лена ей обрадовалась. Они заговорили. Я глазам своим не верила: узнала и шаткую походку, и локоны. Это была Белла. Сторонница финальной чистки – радикального решения вопроса мужской популяции. Они знакомы?! Не просто знакомы, а хорошо и дружески! Такие вещи всегда определяешь по жестам, по тому, как женщины прикасаются друг к другу. Лена засмеялась, положила руку на пышную, как две булки, грудь Беллы. Та шутливо шлепнула Лену по тыльной стороне кисти. Постучала через стекло. К ней тут же подплыл прекрасный пловец. Крутанулся, делая руками маленькие гребки: показал каков.

Мою руку кто-то поймал, потянул. Я вздрогнула, обернулась.

– Руди.

– Руди!

Я глядела на него во все глаза. Столько слышала, а видела впервые. Невысокий, крепкий, как все ремесленники. Любовь Лео.

– Ну. Идем. – Мой слишком пристальный взгляд смутил его. Руди ввинтился в толпу, таща меня за собой, как на буксире.

Я обернулась на аквариум. Но ни Лены, ни ее пловца, ни Беллы уже не увидела.

Не хватало только, чтобы они заметили меня. Я наклонилась, вжала голову в плечи. А скольких еще знакомых я могу здесь встретить?

Руди двинул меня локтем в бок, губы у него шевелились. Но ни слова было не разобрать в окружающем нас грохоте. Он проорал мне в ухо:

– Расслабься!

Я покивала. Да уж. Расслабилась. Уже. Оглянулась по сторонам. Руди притянул меня к себе.

– Че-го? – изумилась я.

– Потанцуем! – крикнул в лицо.

– Я по делу! – крикнула в ответ.

Вокруг нас подрагивала и колыхалась толпа. Я и не заметила, как тело мое стало подрагивать в такт. И его тоже. Как будто мы были двумя пловцами в волнах.

– Все по делу!.. Паука дождаться надо!

– Паука? Какого еще паука?

Я огляделась. Толпа была толпой, но никто не был сам по себе. Все сплетались, обнимались, ласкали друг друга. Мужчины и женщины, мужчины и мужчины, женщины и женщины. Понятно, почему на входе отбирали телефоны. Кого бы ты здесь ни обнимал, сам факт, что ты здесь присутствовал, делал тебя нарушителем закона инфекционной безопасности. И последствия могли быть…

– Расслабься!

Я обернулась к Руди. Он протягивал мне фляжку. Потянулась было за ней, но остановилась:

– Маша-хуяша?

– Маша-хуяша! – крикнул Руди, кивнул, танцуя.

Я взяла фляжку, сильно плеснула себе в горло.

Это была не маша-хуяша. Совсем незнакомый вкус.

Руди захохотал. Забрал фляжку, спрятал:

– Ну ты вылупилась!

– Что это?

– Расслабься!

Я с трудом подавила желание двинуть его по морде. А в следующую секунду это желание лопнуло. Как мыльный пузырь. Оставило после себя только радужную пыльцу любви ко всем сразу. Я почувствовала, как отпустило лоб, потом плечи. Я стала легкой, все любили меня. А я любила всех. Губы расползлись в улыбке.

Мысли, которые еще полчаса назад впивались в меня металлическими крючьями, теперь проваливались в сладкую вату, не причиняя ни боли, ни стыда, ни вины.

Лео? Мы это уладим. Ведь Руди сказал, что есть решение. Дождемся какого-то паука. Все под контролем.

Томми? Тоже все прояснится. Глупое любовное сообщение, которое я отправила, мне самой уже казалось шуткой. Ха-ха.

В этот момент из динамиков понеслась совсем другая музыка – наша самая знаменитая мужская группа Cocks Uprising. Знамениты они были не столько своей музыкой, сколько хулиганскими провокационными видео, которые выкладывали в сеть. Их лиц никто не видел, они принципиально снимались в химзащите. Мне Cocks особо никогда не нравились – ни их видео, ни их музыка. Но сейчас их дурацкие песни-памфлеты под пять аккордов вдруг показались прекрасными. Какие глубокие слова, какие волшебные мелодии! Как я раньше не замечала. Я вскинула руки. Меня тут же обняли за талию. Я выгнулась. Нашла и встретила чьи-то губы. Поцелуй был восхитительным, как будто весь мир целовал меня. Женщина оторвалась от моего лица, засмеялась. И ее подхватил кто-то другой. А я уже обнималась с каким-то брюнетом. Он был потный, от него пахло лесными орехами, а ресницы были такими густыми и черными, что казалось, глаза накрашены. А может, они и были накрашены. Я полюбила его с первого взгляда, а он – меня. А еще через минуту любовью всей моей жизни стала девушка с волосами, стянутыми в конский хвост, и нас обеих полюбил всем сердцем юноша с татуировкой на шее.

Возможно, сейчас все перезаразятся – и завтра эти юноши, мужчины, такие прекрасные и полные жизни, будут мертвы. Мертвее некуда. Ну да все мы когда-нибудь умрем. А пока живы. И пока мы живы, мы – бессмертные боги. А боги должны танцевать.

Очнулась я в туалете. Руди придерживал мне волосы, как добрая подруга. С моих губ текла кислая рвота.

– Давай, девочка, давай, – ласково уговаривал он.

Меня скрутило. Руди тут же подхватил меня поудобнее. Еще залп. Колени были как ватные. Но стало легче.

Я отвалилась на пол. Голова прояснилась. Как будто с рвотой вышло нечто, что всегда мешало мне жить.

Руди помог мне подняться. Потащил к раковине-времянке.

– Руди…

– Слушай. Ну ты накидалась, подруга…

– Руди…

– Попей воды. Оно быстро проходит.

Пустил воду. Я жадно пила. Утерла рот. Видимо, прошло не совсем.

– Руди. Я тебя люблю.

Он засмеялся.

– Я тоже тебя люблю. А это – Паук.

Я чуть не подпрыгнула. Обернулась. Передо мной стоял молодой парень в кожаной куртке. Не знаю, почему Паук, не было в нем ничего гаденького, сухонького, тощего. Парень как парень. Я бы решила: уборщик. Может, вышивальщик. Ничем, короче, не примечательный.

Паук мотнул подбородком:

– Идем.

Туалет был выгорожен временно и гудел от вибрации зала. Мы вышли. Но были все еще внутри: блестели металлические ребра стены ангара.

– Короче-мороче, – сказал Паук. – Рейтинг в системе можно поднять, это будет стоить…

– Лео уже в транзитном интернате.

– Еп, – осекся Паук. Задумался. – Мы знаем, в каком?

Руди взглянул на меня:

– Это можно узнать.

Паук посмотрел на меня подозрительно. Я кашлянула в кулак:

– У меня подруга в социальной службе.

Он сделал вид, что поверил.

– Придется подчищать несколько его логинов.

– Это безопасно? – спросила я.

Паук пожал плечами:

– Если заметят и начнут проверять, то найдут.

– Да, – безразлично уронил Руди.

– Это будет стоить дороже.

– Да, – сказал Руди. Уже не глядя на меня. Мысль, что Лео можно вызволить, заполнила его целиком.

– Заплатим, – подтвердила я.

Паук хмыкнул:

– У этого красавчика щедрые друзья, как я погляжу.

– Он не «этот красавчик». Его зовут Лео, – буркнул Руди.

Паук хлопнул его по плечу:

– Не психуй.

И ко мне:

– Набери-ка мой номер…

Я оглянулась на Руди. Как набрать?! Он ответил Пауку за меня:

– Она же сдала на входе телефон.

– А. Ну запомни мой номер мозгами. Или тупая?

Вот тут я испугалась по-настоящему. Когда я в последний раз что-то запоминала? Особенно номер. Я не знаю даже номер Ники, звоню ей, кликнув на имя в контактах. Единственный номер, который я знаю наизусть, – мой собственный: только потому, что миллион раз приходилось указывать во всяких схемах, формах, рассылках.

– Руди, я запомню первые четыре цифры. А ты последние четыре.

Руди кивнул.

Паук начал диктовать. Мы нервно таращились. Он усмехнулся:

– Повторить?

Я кивнула. Сердце колотилось. Что, если я перепутаю проклятые цифры? Чертов грохот мешал думать, вибрация застила мозги.

В кармане у Паука звякнуло.

– А, блядь, – сказал он, посмотрел, решил открыть. – Извините. Мушка попалась в паутину.

– В смысле?

– Там в приватах видео пишется, – пояснил Руди.

– Видеозаписи? Здесь?! Но…

Паук усмехнулся:

– А как ты думала, почему это все еще не прикрыли? На всех, кто здесь побывал, у меня что-нибудь да есть.

Я невольно глянула на экран. И увидела блондинистые локоны. Это была Белла. Ее не спутать ни с кем. Белла стояла на четвереньках перед совершенно голым человеком-амфибией и с жадностью ласкала липким ртом его член. Узкая юбка задрана до талии, трусы спущены на крепкие ляжки. Было видно, что Белла делает полную эпиляцию – на ее теле не было ни единого волоска. Как это называется – бразильское бикини? Не лень же ей – и ради чего так страдать! Из-за грохота звук на видео расслышать было нереально, но мне показалось, что Белла причмокивает. Ей явно было хорошо. Амфибии тоже, судя по тому, как он закидывал голову и дергал Беллу за локоны, точно лошадь за узду.

Паук и Руди не уловили моего движения. Да я и сама, по правде сказать, рванулась быстрее, чем поняла, что делаю и зачем.

Руди обалдело замер. Ремесленник, что с них взять, быстрый интеллект – не их сильная сторона. Паук запрыгал, как неудачник-баскетболист, попробовал выхватить у меня свой телефон. Но я была выше и, чего там, крепче. Отпихнула его, опрокинула на пол и бросилась прочь. «Сука!» – донеслось вслед. Я на мгновение замедлила бег – телефон нужно поддерживать в активном состоянии. Если экран погаснет, не смогу подобрать пароль, чтобы снова его открыть.

Промчалась вдоль стены. Распахнула дверь в туалет. Потом нырнула в толпу на танцполе. Телефон все еще был открыт на видео с Беллой. Я кликнула на него. Несколько ударов по цифрам. Они прыгали у меня перед глазами. Меня толкали. Я боялась выронить телефон. Не смогу ведь найти на полу, среди этих танцующих ног. А что, если тут и сигнала нет? Телефон звякнул. Сообщение ушло. Я сунула его в карман. Теперь уже ничто меня не отвлекало. Проплыла через толпу на танцполе, как пловец через бурлящее море, рукой придерживая в кармане телефон.

Я ориентировалась на светящиеся аквариумы, иначе бы не выбралась и до утра.

Женщина в куртке стояла там, где обещала. Не танцевала, не торчала на маше-хуяше. Стояла у стены и читала книгу с киндла. Как скучающий продавец в круглосуточном супермаркете.

– Рановато, – подняла на меня взгляд.

– Старовата уже, чтобы зажигать всю ночь.

Показала ей запястье. Она принялась рыться в рюкзаке, искать телефон с тем же кодом. Сердце мое колотилось безумно. Сколько у меня времени, прежде чем Паук опомнится, встанет, сообразит, куда я побежала, и догонит? Полминуты? Несколько секунд? Господи, ну что же эта тетка так копается…

– Пора выпить ромашкового чаю и спать, – нервно болтала я.

Она наконец сунула мне мой телефон. Я хапнула. Рванула прочь. Успела услышать вслед: «Шиза». В моем кармане завибрировал, заверещал телефон Паука. Бросила взгляд на экран. Отвечать на звонок я не собиралась, отключила звук.

Стукаясь руками о стены, нащупала дверь, вылетела в ночную свежесть. Позади ухало и дрожало. Я оцепенела. Ночь была раскрашена синими всполохами. Машины подъезжали, останавливались. Высыпали полицейские в сиреневых неоновых жилетах. Мели хвостами их собаки. Все это происходило совершенно бесшумно и оттого казалось нереальным. Но было, конечно, реальнее некуда. Облава.

Твою ж мать!

Рейверы тоже не дремали.

– Суки идут! – завизжал женский голос.

Пронзительные свистки по цепочке передали сигнал тревоги.

Я повернулась и бросилась в обход ангара. Синие огни и здесь. Ангар уже не вибрировал. Он гудел, как улей. Толпа перла из выходов. Главное, чтобы меня не затянуло. Толпа пошла в лобовую атаку, сминая полицейскую цепь. Но полиция расступилась, она не собиралась никого винтить здесь. Замерцали фотовспышки.

Вспыхнули фонари мощных видеокамер.

Сперва доказательства.

Потом программа по распознаванию лиц.

Винтить будут потом. Завтра. Через несколько дней. Но не уйдет никто. Мне ли не знать.

О черт!

Меня осенило. Я бросилась прямо к полицейским. Сунула первой попавшейся свое удостоверение в лицо.

– С другой стороны все наготове! – заорала. Тупо, громко, делово. При деле, мол.

Мне кивнули. И тотчас про меня забыли.

Я шла мимо машин в отблесках синего цвета, слышала только буханье собственного сердца. Свой телефон я все еще сжимала в руке. Пальцы свело. Отойдя подальше, глянула на экран.

Сообщение пришло.

Видео с телефона Паука, которое я отправила на свой собственный номер.

Кликнула на файл, молясь всем богам, чтобы изображение было в порядке.

Оно было в порядке. И Белле на нем было очень хорошо.

03.05

Я катила на велосипеде по пустынной Москве безо всякой цели, куда глаза глядят. Три часа ночи, город спит. Окна домов почти все темные, фонари не горят – ночью экономят электричество. Ни зги не видно впереди, но это даже классно – вот еду черт знает куда, не разбирая пути. Когда я в последний раз сбивалась с заданного маршрута? Да никогда! Я крутила педали, наслаждаясь укрывающей темнотой, одиночеством, холодным апрельским воздухом, легкостью, с которой велосипед катился вперед. Все в моей жизни пошло наперекосяк, но до чего же здорово быть свободной! Как будто я хозяйка этого ночного города и объезжаю свои владения. Почему мне раньше не приходило в голову покататься по ночной Москве? Никто ведь не запрещал. Если бы еще так не болела голова и не ломило тело! Но это пройдет, пройдет, нужно просто поесть и выспаться. Но домой мне не хотелось. Что меня там ждет? Ника, утренние бодрые новости, очередной мужчина месяца (что у нас там дальше – май?), ванильный протеиновый коктейль? Как я могла так жить? Одно и то же, одно и то же… И ведь считала себя счастливым человеком. А на самом деле вот оно, счастье, только педали крути. Со свистом, с ветерком, без цели и маршрута.

Мое любимое Бульварное кольцо. Мы по нему часто гуляли с бабушкой, когда я была маленькой. Но ночью все знакомые места – пугающие, новые, таинственные. А вот и памятник великой сказочнице Арине Родионовне. Раньше на этом месте торчал ужасно помпезный Пушкин: он стоял надутый и переполненный сознанием собственной значительности, глупо засунув руку куда-то за пазуху, как будто она у него в гипсе. Хорошо, что его снесли и поставили новый, теплый и человечный. В детстве я была уверена, что на коленях у Арины Родионовны – кудрявая губастая девочка. И очень удивилась, узнав, что это, оказывается, мальчик, – не так много мужских памятников сохранилось в Москве. Кто бы мог подумать, что этот похожий на девочку мальчик вырастет и так здорово напишет про мужское разрушительное самоупоение и женское внутреннее достоинство. Так что пусть себе мирно сидит на коленях у Арины Родионовны. Простим ему даже гадский донжуанский список.

Тверской бульвар. Еще один уцелевший мужской памятник – академику Тимирязеву. Почему его оставили – не помню. Наверное, просто потому, что Тимирязев – из тех немногих мужчин, которые за всю свою жизнь не сделали ничего, за что теперь было бы стыдно. Когда шел дождь, казалось, что Тимирязев писает: что-то там скульптор не рассчитал и вода очень странно стекала с руки прямо на член, а потом с члена. Трогательно.

Доехала до следующего Пушкина. Стоит как миленький. Похоже, это единственный мужчина, которому простили все.

Мне этот памятник с женой нравится. Натали Пушкина на нем – не спутница, а муза, ведущая поэта. Сколько глупостей и гадостей про нее писали в прошлом, про эту бедную Натали. Не могли смириться с тем, что красивая. Красивые женщины тогда всех бесили. Будто ошибка природы или вызов. Как сейчас всех бесят красивые мужчины. Красота – это тяжелая ноша, как сказала мне психолог из школы Томми. Вокруг красоты все удваивается – и любовь, и ненависть. Томми резал лицо, прыгал из окна, только бы не быть красавцем. И все равно оказался Мужчиной Апреля.

Томми, мой Томми, я соскучилась, так хочу прижаться к тебе, вдохнуть твой запах, запустить руку в твои спутанные кудри, притянуть к себе. Когда я тебя увижу? Завтра? Попробовала на ходу достать телефон. Руль крутанулся в сторону, я с трудом удержала велосипед, чуть не упала. Остановилась, вздохнула, открыла сообщения. Ничего от Томми. Ни слова. Не удержалась, написала: «Увидимся завтра». Подумала, не добавить ли сердечко, но не стала. Завтра – это уже сегодня.

Проехала вдоль бассейна «Москва», вырулила на Кремлевскую набережную, потом свернула на Красную площадь – никогда не видела ее совсем пустой. В густой тьме вырисовывался смехотворно-конфетный Музей религии с его леденцовыми куполами, бывший храм Василия Блаженного. Над ним простиралось просторное черное небо.

Елки рядом с Мавзолеем были красные. Что? Я придержала велосипед. Поставила подошвы на брусчатку. Присмотрелась, желая убедиться, что это не ночной свет играет со мной шутку. Нет. Точно красные.

Ну дает эта Ким! Только что вся Москва валила в Мавзолей посмотреть на старинную мумию Ленина – лысого вождя советской эпохи. Изначально мумия и лежала в Мавзолее, потом ее передали Музею истории. А в Мавзолее некоторое время находился магазин «Луи Виттон», тут торговали сумками и чемоданами. После Большого Поворота в Мавзолее открыли интерактивную детскую площадку. Но ради Ким, нашей авангардной художницы-лауреатки, деток на месяц выперли. Ким вытребовала мумию Ленина и уложила ее в винтажный же чемодан Луи Виттона. Ника, конечно, потащила меня посмотреть. Ей понравилось, как желтизна мумии гармонирует с коричневым цветом старинного чемодана в желтых вензелях. Толковала мне про «два мира», которые Ким таким образом соединила. Мне все это показалось довольно противным. Мертвец есть мертвец, и таскать его туда-сюда попросту нечестно. Он ведь не может возразить. Или я просто не разбираюсь в современном искусстве?

Теперь вот, значит, у Ким рядом с Мавзолеем – красные елки. Наверняка тоже что-то символизируют. Ну о’кей.

Я покрутила педали дальше. Свежий ночной воздух приятно холодил голову. Она больше не болела.

Зато от велика гудели ноги.

Мне все-таки надо отдохнуть, а потом все обдумать. Но где? Куда мне идти? К бабушке? Там сиделка Валентина. К Лене? Кто знает, где Лена после облавы и вообще – кто такая Лена? Я ведь, оказывается, совсем ее не знаю. К Вере и Маше? Но сколько можно вешаться на них со своими проблемами? К тому же у них, кажется, хватает сейчас своих. К Томми? У меня сердце защемило. В кармане завибрировал телефон Паука. Не переставая крутить педали, я вытащила его. Увидела верхнее сообщение: «Охуела, сука». Видимо, он имел в виду меня, кого ж еще. Не составило труда догадаться. Всего новых сообщений было восемнадцать. Ну-ну. Может, было ошибкой убегать с телефоном. Как быстро хакер меня вычислит по мобильному сигналу? Сунула Паучий телефон в карман. Вынула свой. От Томми по-прежнему не было ничего. Я постаралась от этого отмахнуться. Ну какого ответа я от него жду в три часа ночи!

Тут меня осенило. Открыла эротикон, ввела запрос – ох, время, конечно, позднее. Приложение мне напомнило: тариф – ночной. Ничего не поделаешь! Нажала. Примерно через четверть часа я уже звонила в хорошо знакомую мне дверь.

Дверь была знакомая, остальное – нет…

– Круто! – прокричала я Саше через стекло дезинфектора. – И всего за пятнадцать минут! – Я искренне оценила его усилия. – Просто вау.

Мужчины любят комплименты. Саша выглядел, как надо. Успел причесаться. На лице – легкий макияж. На гладком обнаженном теле – леопардовые трусы.

– Туфли на нем от Джимми Чу, больше на нем ничего не хочу! – отбарабанила я старую детскую считалку вместо приветствия и захохотала.

Саша чуть приподнял брови и вежливо улыбнулся: мало ли бывает сумасшедших, а клиент всегда прав. Улыбка Саши даже не выглядела наигранной – крепкий профи, а то! А может, просто славный парень.

Я очень на это надеялась. Явилась посреди ночи, несет невесть что.

В дезинфекторе я сняла с себя всю одежду под шипящими струями, огляделась в поисках своего халата. Не нашла. Ну да, Лео больше здесь нет, а подобная персональная забота о клиентках не входит в базовые обязанности конкубина. Вышла из дезинфектора совершенно голая. Саша изобразил почтительное восхищение, притянул меня за бедра к своим леопардовым чреслам, слегка потерся.

– У тебя приятные духи, – похвалила я.

– Называются «Каллиграф», – улыбнулся он. – С запахом бумаги и чернил.

– Ну надо же…

Мне стало холодно, щекотно и смешно. Вчера я лежала в объятиях Томми, изнемогая от любви, жалости, восторга и желания. И вот удивительно: вроде вот тоже юное мужское тело, вполне могло бы меня возбудить, но я ничего не чувствую. Ровным счетом ничего. Тем не менее я решила быть вежливой, сделала ответное движение бедрами и издала глубокий вздох, который при желании можно было трактовать как страстный.

– Иди в постель. – Я постаралась, чтобы голос звучал игриво, а не раздраженно.

Саша грациозно удалился, не теряя со мной визуальный контакт. Глаза в глаза. Улыбка томная. Профессионал.

Как только он скрылся в спальне, я, сама не зная зачем, схватила его удостоверение, сунула в карман пальто, которое висело в дезинфекторе. Оглянулась: не заметил ли Саша? И пошлепала в спальню, прикрывая ладонью зевок.

Он уже растянулся на кровати. Голый и прекрасный. Щека подперта рукой. Другой рукой похлопал рядом с собой.

Лео предпочитал светлое постельное белье с нежным рисунком. Мой сентиментальный уютный Лео. Саша выбрал брутальное черное. Я легла на спину и закрыла глаза. Господи, как же хорошо. Никому ничего не должна на ближайшие несколько часов. И тут же вздрогнула от навалившейся на меня жаркой тяжести – Саша лег на меня всем телом, придавив к простыням.

– Скажи мне, что тебе нравится? – спросил он. – Так тебе хорошо? Нравится чувствовать вес мужчины?

Мне было трудно дышать. Я спихнула Сашу:

– Извини.

Он встревожился:

– Я не сделал тебе больно? Может, ты хочешь по-другому?

– Ты очень милый, – выдавила я и отодвинулась. – Мы с тобой обязательно все обсудим. Но сейчас я очень хочу поспать.

Саша откатился на свою половину кровати.

– Мне-то какое дело, – проворчал он, маскируя обиду. – Баллы, между прочим, ваши.

Как только расстояние между нами увеличилось, он вежливо перешел на «вы». Я тоже.

– Не волнуйтесь, мы все это время отметим как рабочее – и по ночному тарифу. Вы красивый и сексуальный, вы очень мне нравитесь. Но сейчас я хочу поспать, понимаете? Если бы вы меня просто обняли и немного согрели, а я бы заснула, было бы здорово. Можно так?

Саша вздохнул. Видимо, привык к разным клиентским вывертам. Покорно обхватил меня за плечи, прижал к горячей груди, с которой сбрил всю растительность.

– Вот и славно, – ответила я, мирно накрыла его надежный рабочий инструмент ладонью и крепко-накрепко уснула.

09.00

Было странно видеть наш входной холл, в котором я бывала каждый рабочий день, как будто бы с другой, «посетительской» стороны. Мимо спешили на службу мои коллеги, а я сидела на сером учрежденческом диванчике. Диваны возвышались вдоль стен, как цветы венериной мухоловки, поджидали добычу. И обычно пустовали.

Женщины, войдя в холл, направлялись прямо к лифтам или к лестницам. Некоторые на меня оглядывались: а эта почему тут застряла?

Я видела себя их глазами: отбившаяся от стада. Я внушала им смутное беспокойство, они заметно ускоряли шаг. Трусливые курицы, которые трясутся за свою постоянную работу, ипотеку, за своих партнерш; переживают из-за того, что о них подумает остальное стадо: опасно не быть, как все.

Моя задача была не пропустить Лену. Хоть бы она не пришла раньше!

А что, если совсем не придет?

Что, если ее замели в облаве и сейчас Лена сидит в участке, слегка сонная и отупевшая после бурной ночи, но все так же уверенная в себе. С чего ей не быть уверенной – при ней полицейское удостоверение. Свои всегда мягче к своим.

– Ариадна! – Голос Лены раздался прямо у меня над головой.

Меня бросило в жар. Я неуклюже вскочила с дивана, схватилась за спинку.

Лена была подтянута, энергична. Как человек, который живет по нужную сторону закона.

Выдавали ее только круги под глазами и слегка опухшее лицо. Она правильно поняла мой взгляд. Засмеялась:

– Бурная ночь… А ты, гляжу, как ни в чем не бывало.

Я так и стояла, не в силах вымолвить ни слова. Не понимала, кто передо мной. С кем мне предстоит объясняться.

– Ты с какого дня отпуск в итоге берешь? – спросила Лена своим обычным голосом. – Эх, завидую.

Я выдавила:

– Нам нужно поговорить.

Лена пошла к лестнице. Даже не остановилась. Мне пришлось броситься за ней следом.

– Говори, – сказала она через плечо и взялась за перила. Как видно, ей невдомек, о чем пойдет речь. Ну, поболтаем о том, кто что вечером посмотрел, где поужинал, с кем познакомился.

– Я вчера тебя видела.

Ее спина медленно плыла вперед и вверх. Рука прыгала по перилам. Шаги стучали размеренно. Она чувствовала себя прекрасно. Зато я напоминала охотничью собаку, которая потеряла нюх, усердно притворяется, что все в порядке, но все знают, что она уже бесполезна, и тоже притворяются – из жалости. А на самом деле уже решили, как с ней поступить.

– На рейве. С Беллой.

– А, – безразлично отозвалась Лена. – Ты тоже там была?

У меня бок разрывался от боли: подъем по лестнице просто добивал. Я схватила ее за локоть.

Лена остановилась:

– Ади, все хорошо?

– Ты и Белла?! – прошипела я.

Нас обогнули две женщины с беджами. Бросили чуть удивленный взгляд. Лене этот взгляд не понравился, вернее, не понравилось, что я привлекаю к ней внимание. Она стряхнула с локтя мою руку:

– Ну и что?

– Ты – и Белла?! Правая радикалка с программой истребления мужчин?! Вы уже подружились? Ты уже за финальную чистку? А кого тогда ты будешь трахать, Лена?

Она скривилась:

– Господи… Во-первых, не ори. Ну да, я была на рейве. По работе.

– По какой еще работе?!

Стараясь игнорировать боль в боку, я в два скачка забежала вперед и теперь стояла на две ступени выше Лены. Глядела сверху вниз. Альфа-самка. Одной рукой схватилась за перила. Другой уперлась в стену. Лене не пройти. Пока не ответит.

Та насмешливо глянула на одну мою руку, на другую:

– Серьезно?… Ну о’кей, раз тебе так важно. Секрета нет. Белла – моя информантка.

– Информантка? Белла?

Терпеливо и нарочито медленно, как истеричке:

– Ну иди заяви на меня за нарушение инфекционной безопасности.

Глаза у нее были холодные, отстраненные. Этот взгляд ясно говорил, что мне конец. Лена не с теми, кто ошибается слишком часто.

Оттолкнула мою руку. Обогнула меня. Ее ноги быстро зашагали вверх.

– По какому делу? – крикнула вверх я. – По какому делу Белла твоя информантка?

Шаги смолкли. В пролете показалось лицо Лены. Взгляд спокойно изучал меня. Лена покачала головой. С сожалением. Даже соболезнованием.

– Не по твоему. – Она шумно выпустила воздух. – Фу-у-ух, что-то подъем сегодня крутоват. Танцы до утра уже, похоже, не для меня.

И ее шаги снова быстро застучали вверх.

И вдруг запнулись. Громкий возмущенный голос Лены эхом отдался в лестничном пролете:

– В чем дело?

А в ответ – служебное бормотание:

– …для вашей безопасности.

– Я требую!.. – голос Лены.

А ей:

– Мы бы не хотели применять силу. Но вам придется пройти с нами.

Я вжалась в стену. Затаила дыхание.

– Отвали!

Но те, наверху, безусловно, были профессионалами. Я услышала несколько глухих ударов. Топот. Рот Лене заткнули так быстро, что она и матюкнуться не успела. А может, просто вкололи снотворное.

Когда мы в позапрошлом году накрыли незаконную ферму лам альпака, а потом ее узников пришлось перевозить, меня поразило, как быстро вырубились эти животные. Укол, миг – и обмякли.

Я подождала, пока тишина станет безопасной. Привычной, рабочей.

Дверь хлопнула. Мимо меня прошли гуськом три женщины в свитерах и юбках. Донесся обрывок разговора:

– В туалетах сегодня поставят автоматы с бесплатными масками.

– Зачем? Мужчины же сюда приходят только в костюмах полной защиты?

– Ты меня спрашиваешь? Надо же изобразить, что меры приняты.

Я побежала по лестнице в отдел суицидов. Я знала, что мне надо делать. Лену забрали – скорее всего, из-за вчерашнего рейва, сработала программа распознавания лиц, наверняка уже винтят всех, кто там был. Удивительно, правда, что арестовали ее прямо в министерстве, да еще с применением силы. Быть может, тому есть и другие причины? Я должна в них разобраться.

У самоубийц царила непривычная тишина. Ни Наташи, ни Адель. Никого. Странно, как во сне. И все же я вжимала голову в плечи, норовила пригнуться.

Если кто войдет – скажу, жду Лену. Или… Думать было некогда.

Шмыгнула за пустой стол Лены. Ее компьютер был включен.

Шевельнула мышкой. Список активных дел, над которыми она сейчас работает. Длинный.

Да уж, это не наш отдел, где тишь да гладь.

По статистике, ежегодно кончают с собой десятки тысяч человек. В следующем году отдел суицидов даже собираются расширять. Эпидемии самоубийств – давно описанный в истории феномен. Своего рода ментальный вирус, опасность которого давно доказана и неоспорима. В полицейской академии есть отдельный курс по кластерным самоубийствам. Принято считать, что вирус самоубийства поражает в основном нервных подростков, но это не так. Если с собой кончает подросток, за ним последуют другие подростки. Если взрослая женщина – начнется волна среди взрослых женщин. Если мужчина-учитель – будут самоубийства среди учителей. Самое опасное – когда с собой кончают знаменитости, тут уж процент самоубийств в обществе увеличивается в разы. Это доказал еще Дэвид Филипс во второй половине двадцатого века. И он же первый призвал к тому, чтобы информацию о самоубийствах тщательно фильтровали – только так можно избежать разрушительных последствий. Поэтому даже при нашей свободе слова данные о самоубийствах засекречены, а их медийное освещение строго контролируется государством. Ведь бороться с кластерными самоубийствами можно лишь одним способом: не провоцировать. Вот почему к решению проблемы подключается государство, главная задача которого – защищать граждан от самих себя. Лена как раз и защищала. Пока сама не оказалась опасной для граждан.

Возле одного дела стояла зеленая точка: этот файл открыла Лена. Сколько шансов за то, что Белла была информанткой именно по этому делу? Лена пришла с ночной охоты – и сразу принялась за то, что горит.

Я кликнула.

На экране появилась фотография. Черные брови, крупный нос. Лицо властное, с резкими чертами. По костюму и прическе женщины я сразу поняла: фотография официальная. Сдвинула курсор. Конечно. Теперь и я вспомнила: дело нашумело. Кетеван покончила с собой почти две недели назад. Она была одним из директоров «Фармакопеи», крупного фармацевтического концерна.

Я просматривала файлы, заведенные Леной. Допросы членов семьи. Коллег. Тех, кто общался с Кетеван в оказавшиеся для нее последними дни. Как все, что делала Лена, записи допросов были добросовестными, внятными. Строго соответствовали протоколу. Но и содержали в себе множество ловушек, чтобы поймать собеседниц и собеседников на вранье.

Мой взгляд бегал по диагонали, выцепляя имена. Вот еще необычное имя – Диляра, подумала я, машинально вспомнив, как Бера рассказывала о значении своего имени. Необычное. Но у меня было чувство, что я его совсем недавно слышала. Когда? Где? От кого? Паника мешала соображать. Руки дрожали от спешки, волнения, страха.

Вдруг волосы на затылке у меня приподнялись. Из головы выдуло и необычные имена, и арест Лены.

Я сидела и таращилась на экран. Видела буквы. Они не сразу сложились в слова.

Последним человеком, с которым говорила Кетеван, была Грета.

Сердце колотилось. Я сглотнула и принялась читать внимательно, стараясь ничего не упустить.

В день самоубийства Кетеван Грета пришла к ней домой. Система умного дома зарегистрировала вход в 21.12. Пометка Лены указывала, что в гостевом журнале визита нет – он не был запланирован хозяйкой. Грета позвонила Кетеван в 20.58. Причем она звонила, уже стоя у дверей. Десять с лишним минут приводила в порядок мысли. Или же Кетеван попросила обождать: уже легла и теперь вынуждена была снять с лица косметический патч, одеться. Впустила гостью.

Грета поднялась.

Они поговорили.

Система умного дома зарегистрировала выход: 21.49. Фото с камеры наружного наблюдения: Грета ушла сразу.

Через три с небольшим минуты Кетеван спрыгнула с балкона.

Руки уже тряслись так, что приходилось делать усилие, чтобы попадать по клавишам. Пальцы, как лед.

Что сказала Грета в тот вечер? О чем шел разговор? Все это осталось неизвестным. В файле стояли педантичные пометки Лены: она попросила Грету о встрече. Договорилась. Но ничего не вышло. Утром того дня Грета была мертва. А кролик пропал из своего домика вместе с видеокамерой.

У меня было ощущение, что все эти дни я складывала пазл. Уже почти видела картинку. Как вдруг кто-то взял и перемешал все кусочки.

И добавил новые. Кетеван, например. «Фармакопея», например. Какая между всем этим может быть связь? И есть ли она? Или это просто совпадение? Две истории, которые не связаны друг с другом ничем, кроме одного персонажа? В одном сюжете у Греты главная роль, в другом – эпизодическая, вот и все.

Только почему тогда все мое тело не верит? Перед глазами плясали серые мушки, сердце стучало глухо и тяжело, точно намокший комок бумаги.

Я закрыла файл. Сжимаясь, пробежала по офису, выскочила в коридор. Одно окно было открыто, ветерок задувал в него звуки весеннего города. А я стояла, держась за дверной косяк. И тяжело дышала.

– Ты что здесь делаешь? – спросила Адель.

Надо было что-то ответить.

– Наташу ищу. То есть Лену.

В голове у меня была каша. «Как у Греты, – хихикнула я про себя. – Каша вместо мозгов».

– Все хорошо? – забеспокоилась добрая Адель.

– Да. Да.

– Наташа в переговорной.

Я кивнула. Пошла прочь. Передумала. Повернулась. Рванула на себя дверь переговорной.

Наташа и незнакомая молодая женщина обернулись ко мне.

– Так это дело не только о Грете! – крикнула я.

– Ариадна, я занята, провожу интервью с кандидатками в наш отдел, – спокойно и ровно сказала Наташа.

– Вы даже не собирались мне этого говорить, так?

Наташа преувеличенно спокойно попросила:

– Ты не могла бы дать мне время закончить, чтобы мы не задерживали зря… – Она улыбнулась женщине напротив. – …Мариам.

Та ответила улыбкой. Улыбка была исполнена надежды получить эту работу.

– Ну тогда, может, Лена мне пока расскажет? – Меня душил гнев.

Наташа сжала зубы. Но на провокацию не поддалась. Или в самом деле не знала, что Лену только что арестовали?

– Мариам, вы дадите нам пять минут? – Наташа уже вставала со стула.

Мариам просияла в ответ:

– Никаких проблем!

Бодрость и исполнительность говорили, что Мариам – недавняя кадетка полицейской академии. В ее глазах я заметила тревогу: пришла на первое в жизни интервью, а тут какое-то осиное гнездо. О, девочка, еще какое! Поверь.

Наташа чуть не толкнула меня в комнату, где обычно пили кофе.

– Почему вы мне ничего не сказали? – ринулась я сразу в атаку.

– Потому что к твоим служебным обязанностям это не относится.

– По-твоему, то, что Грета была последней, кто говорил с Кетеван перед ее смертью, не значит ничего?! И что ровно перед допросом Грета – упс! – тоже мертва! А кролик и зоокамера пропали – это ничего не значит?!

– Нет, – спокойно сказала за моей спиной Оксана.

Я вздрогнула, обернулась.

– Не всякая видимая цепь фактов связана причинно-следственными связями.

Я потеряла дар речи. Глядела на Оксану, не узнавая.

– Знаешь, я думала, меня уже не удивить. Но у тебя получилось, – наконец сказала я Оксане.

– Ты делаешь ошибку за ошибкой, – вступила Наташа. Оксана встала рядом с ней. – Я ведь тебя предупреждала. Первый раз тебя выгородила Лена…

– Лена! – яростно выплюнула я.

– Ей не следовало этого делать.

– Чего? Врать мне? Скрывать от меня факты?

Наташа была спокойна, как скала:

– Позволять своим дружеским чувствам мешать профессиональной оценке.

– Дружеским?! Она мне – друг?

В карих глазах Наташи мелькнуло сочувствие.

– Ты плохо выглядишь, – произнесла она и вышла из отдела.

– Вы меня не слышите! – взвилась я. – Где Лена? – Голос мой сорвался. Жалкий визг.

– Ариадна, – терпеливо начала Оксана, – тебе необходимо отдохнуть. Позаботиться о себе.

– А! Кажется, теперь понимаю. Ты не хотела, чтобы я знала о том, что эти два дела связаны. Конечно. Тебе же не все равно, как на это посмотрит министр юстиции. Тебе же хочется повыше. А меня можно и слить.

Оксана дождалась, пока я замолчу. Послушала мое сопение.

– Так ты нашла кролика? – спокойно спросила она.

Теперь молчала я.

– Выяснила, что с ним случилось?

И опять мне нечего было ей сказать.

– Ничего так и не узнала?

– Его последние координаты указывают на пересечение Цветного и Садового, что невозможно, ареал активности кроликов не превышает сотни метров, если только… Я попросила дорожный патруль проверить камеры наблюдения в этом районе, я могу прямо сейчас…

Оксана отрезала:

– Прямо сейчас – в отпуск!

– Я…

– Сейчас же! А потом пройдешь квалификацию. Возможно, эта работа просто тебе не подходит.

– Ты не выкинешь меня…

Оксана поднесла телефон к уху:

– Привет. Оксана Маринина – из отдела личностей, не являющихся людьми. Сейчас к вам вниз спустится Ариадна. Она сдаст удостоверение. Ее отпуск – четыре недели.

Повернулась и тоже вышла.

Как ни странно, я сразу успокоилась.

Я поняла, что происходит.

Слишком уж настойчиво они все пытались представить меня выгоревшей истеричкой, чтобы я теперь в это поверила.

«Ну уж нет. Из меня делают козла отпущения. Из Лены – уже сделали. То есть козу». – Я прыснула, немного истерически, признаю. Но вместе с этим смешком ушли и остатки нервного напряжения.

Не выйдет, вы меня голыми руками не возьмете! Я вновь почувствовала себя на профессиональном поле. Пассивная агрессия, обесценивание, манипуляция, токсичный диалог – для нас в Министерстве биологической безопасности это привычные маркеры, которые указывают, что состав преступления налицо. Доведение до эмоционального кризиса. Иногда – до самоубийства. А в моем случае, конечно, до увольнения.

Они зашли в тупик с делом Кетеван, это же ясно. И растерялись, сообразив, что смерть Греты как-то неприятно последовала сразу за ним. Хуже не придумаешь. Две высокопоставленные женщины мертвы. Двойное внимание медиа, общественности – и начальства. Воображаю, как там топочет ногами Гаянэ, требует быстрых результатов. А ее трясет сама премьер-министр. Двойная петля. У Лены на горле. У Наташи на горле. А тут я. Всем мешаю. Со своим дурацким кроликом.

Чего ж не понять? Понятно.

А в дальнейшем, когда я уже не буду частью системы, они на меня повесят все свои ошибки. И останутся при своих должностях. Во всем виновата эта безумная Ариадна. Путалась у нас под ногами. Мы были неправы, слишком много ей позволяли. И запоют обычное в таких случаях: ведь Ариадна была безупречна, Ариадна была добросовестна, кто мог подумать, что она так подведет. И вишенкой на торте: Ариадне мы сочувствует, мы понимаем, что ей было непросто.

Я ухмыльнулась.

Посмотрим.

Лучший способ доказать свою правоту – это доказать свою правоту.

Я нашла в коридоре закуток потише.

– Д-а-а-а, – низко и томно ответил голос в трубке. Мне даже показалось, что я снова чувствую тяжелый сладкий запах парфюма.

– Белла, я встречусь с вами через пятнадцать минут.

– Я занята! Это кто?

– Конь в пальто. Подружка со вчерашней веселой вечеринки.

Она одарила меня впечатляющей паузой. Сейчас начнет придуриваться: с какой… я не понимаю…

– Вы чудесно получились на видео. Мне понравилось, – быстро сказала я. – Симпатичный парень, этот, из аквариума, очень одобряю ваш выбор.

Чтобы Белла не вздумала вилять.

Сперва она просто дышала в трубку. Соображала.

– Что вам надо?

– Поговорить.

– О чем?

– Соскучилась. Просто соскучилась.

Я быстро открыла в телефоне карту. В парламент мне без удостоверения не попасть. Место надо было выбрать людное, но не слишком. И чтобы Белла на своих копытах доковыляла сравнительно быстро.

– Жду в кафе «Чихуахуа».

– Терпеть не могу…

Что она там терпеть не может, мне было глубоко безразлично. Я нажала отбой. А внизу в пустом вестибюле сдала удостоверение бравой дежурной.

– В отпуск! Здорово. Куда-нибудь поедете? – дружелюбно поинтересовалась та.

– На велосипедах. В Тулу.

– Хорошая идея! – просияла она. – Очень приятный город. У нас девочка в Суздале была, тоже очень понравилось.

– Суздаль. Спасибо. Может, и туда заедем.

В дверях я обернулась. Дежурная уже докладывала кому-то в телефон. Я не сомневалась: Оксане.

11.45

Закрыто? Заперто по крайней мере.

Я задрала голову. Нет, вывеска на месте: «Чихуахуа». В окне машет плюшевым хвостом крошечный механический пес. Я ладонями заслонилась от солнца, заглянула через стеклянную дверь. Прихожая. Вешалки. Пустые. То ли оттого, что день теплый. То ли… Куда же тогда делась Белла? Не пришла еще, вероятно. Я подергала ручку.

В стекле отражались прохожие. Проносились велосипеды. Голубое небо в отражении казалось сизым.

Заметила кнопку звонка. Нажала. Внутри послышалось жужжание.

Вдруг меня накрыло облако знакомого парфюма.

Я обернулась. Белла чуть покачивалась на своих невероятных туфлях-копытцах. Проходящие мимо женщины поглядывали на них: ну и ну. Затем взгляды их прыгали вверх: кто в таких ходит?

Белла потряхивала локонами.

– Что? Мест нет?

Замок щелкнул. На пороге улыбалась женщина в сиреневой форме.

– Здравствуйте. Вы заказывали?

– Конечно, – капризно удивилась Белла.

– Нет, – одновременно сказала я.

Женщина поглядела на нее, на меня.

– Нет. Извините, – повторила я.

– Боюсь, что кабинеты для разовых посещений уже заняты.

– Но мы можем занять другой.

Она посмотрела на меня сочувственно:

– Собаки предпочитают постоянных посетителей. Как и все животные, они испытывают стресс при виде незнакомцев. Мы обязаны этот стресс контролировать в нормах, выработанных Комитетом прав личностей, не являющихся людьми… Простите. В следующий раз проверьте наличие мест через наш сайт. У вас есть наши контакты?

Ну и ну. В какое-то «Чихуахуа» попасть сложнее, чем в «Кибелу». Как же я сразу не сообразила. Это кафе не просто называлось «Чихуахуа», а и было кафе чихуахуа. В том смысле, что в нем жила стая собак. А люди могли прийти в гости. Получить свою дозу не столько калорий, сколько эндорфинов. Когда-то такие кафе были модны в Японии и других азиатских странах. Но там собаки всего лишь развлекали посетителей, как шлюхи в борделе. Выходили к ним по свистку, усаживались на колени, давали себя гладить и тискать, лизали руки. После Большого Поворота, когда проблема ментального здоровья вышла на первый план, собачьи, кошачьи, кроличьи и птичьи кафе вошли в моду. Было многократно доказано, что животные оказывают на нашу психику позитивное умиротворяющее воздействие. А поскольку получить разрешение на домашнюю собаку или кошку сложно и дорого, то люди часто ходят в такие кафе. Надо было сообразить, что они порой популярнее, чем лунные рестораны…

По лицу хозяйки было видно, что уговаривать ее бессмысленно. Мне встречались такие лица – у Беры, у Оксаны – мягкие и добрые, но неумолимые. Черта характера, которая вырабатывается, вероятно, когда человек больше общается с животными, чем с людьми.

– И у нас нет клубной карты, – поспешно сказала я. Виноватым тоном. Даже наморщила лоб.

– У меня – есть! – тоном оскорбленной добродетели заявила вдруг Белла. Стала копаться в сумочке, каждое ее движение рождало новую волну аромата. Женщина в форме почесала нос. Но улыбнулась: Белла оказалась своей.

Я примерно представляю, как это работает. У Ники есть клубная карточка «Кота в сапогах» – кафе с кошками без сапог. А у Веры карта кафе «Совы не то, чем кажутся», но, по ее рассказам, сова там одна. Днем она спит. А ночью ее выпускают летать в Александровском саду. Что за удовольствие ходить в это кафе, я не очень понимаю, но Вере нравится. Сова спит. На нее можно смотреть. Вблизи. Это волнует. Помогает концентрироваться. Наводит на мысли. Вере, конечно, видней.

– Вот. – И Белла сдула со лба длинный локон. Нас обдало мятным запахом.

– Минуту. – Женщина с карточкой ушла, заперев за собой дверь. Как будто иначе мы бы ворвались туда силой.

Я некстати ощутила гордость: «А здорово они нас боятся». Тишина отдела по борьбе с преступлениями против личностей, не являющихся людьми, вдруг показалась мне величественной. Не пустой и ленивой. А деятельной и угрожающей. Мы таки свели свою статистику к нулю. Почти к нулю.

Белла нервно переминалась на своих красных копытах. Тискала сумочку со стразами. Поглядывала по сторонам. Боялась, что нас увидят вместе, поняла я.

Слишком близко от парламента.

– Не знала, что вы сюда ходите, – заметила я, чтобы ее отвлечь.

Накрашенные губы фыркнули:

– Уверена, вы все выведали заранее.

– Нет, – призналась я. – Это совпадение.

Какая-то мысль неприятно кольнула, но растаяла быстрее, чем я успела к ней прислушаться.

Белла немного расслабилась.

– От работы близко, – пояснила Белла. – И я люблю животных.

– Как и мужчин? – поддела ее я. Чтобы не слишком расслаблялась.

Белла махнула на меня ресницами:

– А вы что – их не любите? А то я могу, между прочим, обвинить вас в пассивной дискриминации мужчин.

Но тут замок щелкнул. Дверь приветливо распахнулась.

– Прошу.

Я шагнула внутрь, так что презрительный взгляд Беллы не достиг цели.

Внутри все было сиреневым. И каким-то округлым, плюшевым. Так и подбивало присесть, прилечь. Вытянуться. Задрать кверху лапки. Показать живот. Больше всего интерьер напоминал старинный бордель из учебников по истории – иллюстрацию к главам о многовековой эксплуатации и объективации женщин.

– Вы хотите в гостиную? Или в отдельный кабинет?

– В отдельный! – выпалила Белла.

Нас провели примерно в такую же комнату, только маленькую. Дверей не было – открытый проем позволял кому угодно войти и выйти. Так в чем же принципиальная разница? Приватным этот кабинет точно не был. Белла уронила на пол сумочку. Подвинула подушку, впечатала в нее зад. Вытянула ноги. Глянула на меня.

Я сделала то же самое. Сидеть на полу было странно. Меняло перспективу.

– Если вы думаете, что теперь будете из меня всю жизнь тянуть информацию, то ошибаетесь, – заявила Белла. – Я не потерплю шантажа.

Я заметила у нее на зубах помаду.

– Если вы такая принципиальная, то почему не послали меня сразу, еще по телефону?

Она помолчала, раздувая ноздри.

– Ладно, – мотнула локонами. – Спрашивайте.

– Что Грета могла сказать Кетеван?

Белла выразительно вытаращилась, захлопала ресницами. Поправила на коленях юбку.

– Мно-о-о-ого чего, – протянула.

– В тот вечер, когда Кетеван покончила с собой.

– Я все рассказала вашей коллеге! Хватит меня пытать! Я буду жаловаться!

– Не все.

– Мне нечего вам сказать!

– У моей коллеги нет для вас того, что есть у меня. – Я вынула телефон, открыла видео, повернула экраном к Белле. Чмоканье, стоны.

Глаза Беллы застыли, лицо окаменело. Я убрала телефон, повторила вопрос:

– Что у Греты было с Кетеван?

Белла усмехнулась, не разжимая губ:

– Я что, по-вашему, была ближайшей подругой Кетеван?

– А кем вы ей были? Любовницей?

– Ой, ты моя маленькая прелесть! – вдруг заверещала Белла. Лицо ее сразу смягчилось и стало почти симпатичным.

Существо на тонких ножках подрагивало всем тельцем. Мокрый нос, мокрые слезящиеся ягоды-глазки. Первый визитер. Белла протянула ему руку с зелеными ногтями.

– Дайте себя обнюхать, – сказала мне. Впервые голос ее звучал нормально. По-человечески. Без визгливой напористости, без хриплого томления.

Я тоже вытянула руку. Маленькая собака осторожно подошла поближе. Кончиками пальцев я почувствовала прикосновение холодного носа. Дрожащие усики, карие глаза, вопросительный взгляд.

Вера права. Это волновало. Я сжала руку в кулак. Правила я знала – собак строго воспрещается брать на руки или кормить. Камеры наблюдения, установленные здесь повсюду, за этим следят. Если собака сама захочет залезть к вам на колени – считайте, вам повезло. Но не вздумайте ее как-нибудь к этому побуждать, это может вызвать у животного стресс.

– Это кобель или сука? – спросила я.

Белла презрительно поморщилась:

– Мальчик, конечно! Вы что, с луны свалились? Собакам-девочкам запрещено работать в кафе. У них подвижная психика, они очень уязвимы, эмоционально вкладываются в каждого посетителя.

– Что Грета сказала в тот вечер Кетеван?

Белла удивленно на меня воззрилась:

– Я же говорю: не знаю. Я при этом не присутствовала. И мне Кетеван в тот вечер не звонила.

– У Греты был какой-то компромат на Кетеван, – сказала я. – Причем настолько серьезный, что Кетеван не нашла другого выхода, кроме самоубийства.

А утром была мертва сама Грета.

И кролик исчез – вместе с камерой.

Но что за компромат? Черт побери, что же раскопала Грета?

– Ах ты, моя масюся, – ворковала Белла над жалким существом, которое никак не могло решить, хочет оно остаться с нами или удалиться в поисках лучшей доли.

Я схватила Беллу за плечо, повернула к себе. Собачка отпрянула. Я зашипела Белле в лицо:

– Постарайся-ка. Или я прямо сегодня солью это видео Гераклу.

Она оттолкнула меня:

– Вы пугаете животное. Вас оштрафуют. А у меня отберут карту.

Я опустила руку.

– Грета много чего могла ей сказать. Кетеван была, мягко говоря, главным частным донатором праворадикальной партии. Нашей партии.

Белла похлопала себя по коленям. Собачка сомневалась. Но все-таки решилась, прыгнула, свернулась клубочком.

Я вынула телефон. Нашла снимок, который сделала прямо с экрана, пока смотрела файл в Ленином деле. Фотография Кетеван – и Беллы. Обе улыбаются, обе позируют. Каждая держит за уголок свой край чека. По всему видно, что мероприятие официальное. И публичное.

Сунула Белле под нос:

– Это не секрет.

Она скосила на экран глаза. В них читалось разочарование: пока обставить меня ей не удавалось.

– Дарю еще одну попытку. На сей раз советую воспользоваться.

Чихуахуа сидела у Беллы на коленях. Зеленые ногти Беллы почесывали задохлика за ушами, он блаженно прикрывал глазки-вишенки. Задрал подбородок – подставил горло, показав ошейник с розовым сердечком и именем «Цербер». Это движение поразило меня: доверие на грани жизни и смерти.

Я глядела на руку, ласкавшую собаку. Может, мы потому и любим животных, что они нас не судят? В отличие от двуногих с их мнениями, предубеждениями, политическими взглядами.

В отличие от меня.

– Сложно сказать, – вдруг заговорила Белла.

– Уже стало сложно?

Белла глядела на стену.

– Кетеван не состояла в нашей партии.

– Спонсировала, но не состояла в партии? Как так?

– У нее бы и спросили.

– Как относились к этому в вашей партии?

Кетеван поддерживала тех, кто против Греты. Чтобы той жизнь медом не казалась, – вот что я поняла. Но зачем это было Кетеван?

– Деньги есть деньги, – пожала плечами Белла. – Мало не бывает.

– Кетеван ненавидела Грету?

Рука на спинке собаки замерла. Белла покачала локонами:

– Нет.

– Нет?

– Ненавидеть можно равного себе, достойного врага. А Грету… Грету она презирала. Считала истеричкой.

Слово обожгло меня. Как пощечина. Любую правоту и страстность можно обесценить, назвав «истерикой». Меня сегодня тоже не раз назвали истеричкой.

– …считала, что Грета давно впала в паранойю. Гробит свою собственную партию и утаскивает за собой на дно весь парламентский альянс. Совершает ошибку за ошибкой.

– Какие же это ошибки?

– Этот МЕМО идиотский! – Белла закатила глаза.

– Это одна ошибка.

– Зато большая. Все видели, что Грета свихнулась на почве ущемления мужчин. Кто их ущемляет? Серьезно!

Собака испуганно брызнула прочь.

– Масюся, иди сюда.

Белла стала похлопывать себя по коленкам, надеясь снова приманить крошечного Цербера. Тот смотрел с недоверием, но не уходил.

– Вы сказали «ошибка за ошибкой».

Белла встала:

– Она доставала Кетеван своими бредовыми идеями. Обложила ее со всех сторон. Угрожала. Мы советовали Кетеван обратиться с этим в полицию. Но та только отмахивалась. Лично я не удивляюсь, что она от Греты сиганула с балкона. Но осуждаю: это слабость. Параноикам надо давать отпор! Причем на официальном уровне. Кетеван была нормальным, вменяемым человеком. А Грета – сумасшедшей. Ее одержимость была заразной, как чума. Она могла погубить всех.

Я поднялась так резко, что даже в глазах потемнело:

– Белла! Это может быть очень важно. Чем Грета ей угрожала?… Белла?

Та обернулась:

– Где видео?

– Белла, почему вы заговорили о паранойе?

– Грета цеплялась к Кетеван, обещала, что устроит расследование, разоблачит весь их план… Утверждала, будто у нее есть доказательство.

– Какое?

– Где видео?

– Белла, почему вы заговорили о паранойе?

– Грета цеплялась к Кетеван, обещала, что устроит расследование, разоблачит весь их план… Утверждала, будто у нее есть доказательство.

– Какое?

Белла вспыхнула, лицо под тональным кремом побагровело.

– Белла! Она говорила, какого рода доказательство?

– Да никто не знает! – до меня долетали брызги слюны. – Ни Кетеван! Никто! Нет никакого плана! Грета спятила! О чем я и твержу! Спятила!

Мы услышали шум снаружи. И обе осеклись, будто нас окатили водой. Посмотрели друг на друга. Белла – растерянно. Я – спокойно. Я знала, что ищут меня. Но сказала Белле:

– Допрыгались. Полиция всех, кто выбегал с рейва, снимала на видео. А программа распознавания лиц сделала остальное.

С лица Беллы сбежали все краски, толстый слой тонального крема сделался особенно заметен.

Личности, не являющиеся людьми, заливались тоненьким бешеным лаем, словно собак им рвало.

Чужаки!

Собаки делали то, что веками делали для людей. Лаяли на чужих. На врагов.

«Всем оставаться на местах», – донесся искаженный микрофоном голос.

Я вынула и отдала Белле пустую флешку. Пальцы с зелеными ногтями цапнули ее.

– Где гарантии, что нет копии? – прошипела Белла.

– Никаких, – сказала я.

– Это мерзко!

– Мерзко, – согласилась я на бегу.

Вылетели в коридор. Белла спотыкалась и валилась, хватаясь за стены.

– Здесь есть запасной выход! – крикнула она.

– Да снимите свои копыта!

Она запрыгала на одной ноге, сбивая туфли.

– Туда!

Я рванула в другую сторону.

– Запасной вон там! – И Белла, забыв обо мне, босиком помчалась в нужную сторону.

Что глупо. Потому что, если это полицейская облава, то она организована по всем правилам, с учетом плана здания и засадой на всех выходах, включая запасной. А это, конечно, была облава. Лай полицейского микрофона ни с чем не спутаешь.

Думаю, там Беллу и приняли в объятия закона. Пусть разбираются. Главное, есть за что. За нарушение инфекционной безопасности.

А я оказалась в служебной части кафе. Не в сиреневой, а в серо-бело-хромированной. На этой кухне готовили еду животным. Отлично. Я быстро нашла служебный туалет. Пора избавиться от телефона, бросить его в унитаз. Отключение не поможет – все равно отследят. Перед тем как навсегда расстаться с телефоном, взглянула на экран. Увидела так и не открытый файл. От Лены. А, черт. Это важно? Повинуясь какому-то тупому чувству, кликнула, открыла.

Снаружи лаяли собаки, раздавались крики, топот. А я привалилась к раковине и смотрела видео на экране. Я узнала эту квартиру…

Томми стоял спиной – камера наблюдения располагалась сзади. Да, это его чуть сутулые плечи, черные кудри, тонкое изящество силуэта. Прямо перед ним на расстоянии вытянутой руки стояла Туяра и смотрела на Томми горящими глазами. Прямая, как струна. Я легко прочла то, что читалось в этих темных глазах. Звук я не включила, все было понятно без звука. Туяра стянула через голову худи вместе с майкой. Томми дернул головой. Туяра что-то сказала, лицо светилось одержимым упорством. Сейчас она была очень похожа на Айну, только куда красивее. Темные соски смотрели прямо на Томми. Распустила волосы, тряхнула ими. Стала похожа на какую-то языческую богиню. Взялась за молнию джинсов, потянула ее вниз…

Меня затошнило. Я успела наклониться над унитазом, желудок скрутило, но блевать было нечем – я со вчерашнего вечера ничего не ела. Во рту стоял вкус желчи.

Набрала номер Томми, он подошел, тут же закричал:

– Ада, это ты? Где ты?

– Чтоб ты сдох! – а по краю сознания прошло воспоминание: того же самого желала ему и Туяра – на том листке, найденном мною в школе. Теперь мы с ней были едины в своих желаниях…

– Ада, что ты несешь! Что случилось? Ты можешь объяснить нормально?

– Ты все врал! Сукин ты сын! Ты ее трахал! Подростка! Свою сводную сестру! Я видела, видела!.. А мать свою ты тоже трахал? Кого еще?

На том конце провода повисло молчание. Я взглянула на экран. Туяра все еще медленно раздевалась перед Томми. Мне уже не хотелось, чтобы он умер. Мне хотелось умереть самой.

– Я тебя ненавижу. Ненавижу, – прошипела я. – Я сдам тебя полиции, я им все расскажу. Ты покойник.

– Ада! Ада! Подожди, послушай меня! – крикнул Томми в трубку, но я со всей силы ударила телефон об раковину, бросила его в унитазную дыру и нажала на слив.

Рокот унитаза смешался с приближающимся шумом из-за двери. Я старалась не паниковать. Встала ногами на сиденье. Запор окна был заварен. Выбила стекло локтем. Высадила острые осколки (в глазах потемнело, когда я перевалилась через раму) и упала боком на асфальт среди мусорных баков непривычных цветов: красный для органики, а зеленый для стекла. Два других были как везде: синий для бумаги, черный для металла. Окрестные здания показывали мне свои задние стены.

Я перекатилась, вскочила. Побежала прочь, держась за бок, мимо мусорных баков и глухих слепых стен. А казалось, что бегу на месте.

Томми все-таки сломал иголку с моей смертью на острие.

Домой я ковыляла пешком. Не было телефона, чтобы взять велосипед или сесть на трамвай. Плечо и колено саднило от ушибов. И нога болела ужасно – подвернула, что ли, когда прыгала? Прохожие провожали меня сочувствующими взглядами, оборачивались. Каждая вторая останавливалась: «У вас все в порядке?», «Вам помочь?», «Вас подвезти?», «„Скорую“ не надо вызвать?», «Позвонить в полицию?». Черт, это все оттого, что я хромаю, надо постараться идти ровно, несмотря на боль. И свернуть вон в тот боковой переулок, там поменьше людей, а значит, поменьше сочувственно-любопытных взглядов. До чего ж больно ступать на левую ногу! Томми вот тоже хромает – и тоже оттого, что выпал из окна… Томми! Ненавижу, ненавижу его! Хотела бы я взглянуть в его лицо, когда Туяра стянула с себя все и уставила на него торчащие соски. Наверняка пожирал ее похотливым взглядом. Чтоб он сдох!

Я даже не очень понимала, куда плетусь и зачем. Можно было сразу упасть в объятия полицейских, сдаться, все им рассказать. И про календарь, и про то, что Томми – сын Греты, и про совращение несовершеннолетней ученицы. И пусть его упекут навсегда в изолятор. Пусть применят к нему финальную чистку. С особой жестокостью. Она в его случае будет абсолютно оправданной. Так ему и надо.

Томми заслужил самое страшное наказание, а вот Ника – нет. И ее мальчик – нет.

Боже мой, ради кого я чуть себя не угробила! А ведь Нике и ее ребенку я нужна по-настоящему.

Мне надо вернуться к ним, вернуться домой, успокоить и поддержать Нику. Ради этого я продолжаю идти, несмотря ни на что, превозмогая боль, головокружение, тошноту.

Я наконец доковыляла до дома.

И увидела полосатую черно-желтую полицейскую ленту поперек двери.

Сама дверь была приоткрыта.

Мне показалось, я в один миг покрылась инеем. Меня начала бить дрожь.

Воровато глянула по сторонам: вдруг меня кто-нибудь видит. Будем надеяться, что нет. Поднырнула под полицейскую ленту.

Мне было страшно от того, что я могла найти внутри. Но все же я была уверена, что должна это узнать, увидеть сама.

Ввалилась в квартиру, озираясь по сторонам. Вещи не перевернуты. Нигде не видно следов порошка для снятия отпечатков пальцев. Так, уже неплохо. В пустой тишине мне стало так жутко, что я позвала:

– Ника!

Ответа, конечно же, не было. Прошла в кухню. Никого. Порядок. Ни следов крови, ни следов борьбы, ни стикеров, которыми полиция отмечает найденные улики.

– Ника?

Двинулась в спальню. Шторы опущены. Руки и ноги едва белеют в темноте.

– Ника!

Ника в каком-то незнакомом мне элегантном костюме с юбкой до колена сидела в кресле. Откуда у нее такой костюм? Явно дорогого кроя. У Ники на такой денег нет… Может, Вера подарила?

– Господи… Ника… Все в порядке? Прости, я не могла позвонить, потому что…

Я включила свет, и слова застряли у меня в горле. Это была не Ника. В кресле, одетый в женскую серую двойку, расположился Томми.

– Ада, – заговорил Томми, вставая.

– Не подходи ко мне! – взвизгнула я. – Не подходи. Я сейчас позвоню в полицию. Ненавижу тебя.

– Что ты… что с тобой? – Он все-таки подошел и крепко схватил меня за плечи.

Я попыталась вырваться, но силы меня оставили. Стояла и смотрела на него с ненавистью, но чувствовала, что ненависть понемногу испаряется. Пришло облегчение – он здесь, рядом со мной. Он пришел ко мне. И сейчас все объяснит. Тут до меня дошло. Он рисковал жизнью, чтобы сюда прийти.

– Как? Как ты добрался сюда без защитного костюма? Ты что, шел по улице – прямо вот так? Это же опасно, ты ведь… ты ведь заразишься… ты ведь можешь умереть…

Томми притянул меня к себе, крепко обнял.

– Теперь ты мне веришь, Ада? – спросил он. – Если ты меня не любишь и мне не веришь, зачем мне жить?

– Но эта пленка… С вашей домашней камеры наблюдения. Я видела, Томми… я видела эту пленку… Ты и Туяра…

– Между нами ничего не было. Она хотела, да. В последнее время была этим просто одержима. Вообразила, что любит меня и что я должен быть у нее первым. Даже камеры ее не останавливали. Устраивала маме дикие сцены, ревновала ее ко мне. Но я к Туяре пальцем не притронулся. Пытался ее образумить. То, что ты видела… Разве ты не слышала, что я ей сказал?

Я помотала головой. Звук я не включала. Мне и без звука все было ясно.

– «Прекрати, остановись, оденься». Туяра специально делала это перед камерой, хотела спровоцировать скандал. Чтобы меня перевели в другую семью или жестоко наказали. В тот день я рассказал обо всем маме, она с Туярой пыталась объясниться, кончилось скандалом. Мама обещала найти решение, поговорить с Айной. А наутро мама была мертва.

– Айна… – отстранилась я. – Везде Айна.

– Айна – друг.

– Айна?

– Ты мне веришь, Ада?

У меня потекли слезы. Господи, какое это счастье – снова его видеть, знать, что он – мой, что я опять все напридумывала, вообразила бог знает что… Как я могла в нем сомневаться?

– Это важно: скажи, ты мне веришь?

Я молчала, но мои губы приблизились к его лицу, беззвучно шепнули «да». Томми жадно ответил на поцелуй. Как можно не верить этим губам? Они не могут врать. Я обняла его, дрожащими пальцами погладила женский твидовый облегающий пиджак, надетый прямо на голое тело.

– Мальчик… Мой мальчик.

Мне показалось или он на секунду замер? И на лице отразилось нечто непонятное, похожее на легкую брезгливость?

– Что-то не так?

Он посмотрел мне в глаза:

– Моя девочка.

Он ведь не смеется надо мной? Почему я не умею читать его глаза? Смотрю в них и ничего не понимаю, просто тону. И тут он проговорил чуть слышно:

– Я люблю тебя, Ада.

Мне кажется, я никогда в жизни не была счастливей.

13.55

Я очнулась у Томми на плече. Он не спал, глядел в потолок, о чем-то размышлял. Сколько я спала? Пять минут? Десять? Я любовалась профилем Томми, смотрела, как дрожат длинные ресницы. Зачем мужчине – да еще и учителю – такие красивые ресницы? Ладно бы конкубину. Вот бы существовал мир, где я каждый день просыпаюсь в объятиях Томми. Пусть это будет нелепый бабушкин мир, но в нем мы будем вместе.

Мне вспомнился кадетский корпус, уроки по истории правоохранительных органов – эту пару всегда ставили утренней, понимая, что народ еще дремлет: предмет-то, что и говорить, не больно важный. В бабушкины времена полиции была свойственна географическая неравномерность квалификации. Например, в Нью-Йорке или Лондоне полиция была на вершине списка, а внизу болталась Исландия. Потому что там почти никогда никто никого не убивал. Полиция Исландии поднаторела в основном в том, чтобы переводить через дорогу уток с утятами. Случись большое серьезное преступление, полиция Исландии просто не справлялась, приходилось выписывать следователей из Дании. Я лежала рядом с Томми и печально думала, что я сейчас – та самая Исландия. Я стояла в этой всей истории, как в болоте по пояс, суетилась, тыкалась и ничегошеньки не могла толком ни понять, ни сделать. Вот только некого было просить о помощи.

Я погладила его узкие колени под юбкой. Томми прижался ко мне всем телом.

– Откуда у тебя этот костюм?

– Айна выбрала. Она помогла мне сбежать.

Я отстранилась:

– Сбежать?

– Айна лучше, чем ты думаешь. – Томми нахмурился: – Понять бы еще, почему полиция забрала Айну и Туяру!

Я резко села в постели:

– Их забрала полиция? Из-за Греты?!

– Айна сказала, она ни при чем. И я ей верю.

– А я – нет. – Я соскользнула с кровати.

– Зато Айна верила тебе.

Я хмыкнула:

– Точно. Настолько, что из-за нее меня выкинули со службы.

– И оберег не помог, – грустно заметил Томми. – Бедная Айна. Такая сильная – и такая наивная.

– Какой оберег?

– Ты что, его до сих пор не нашла?

Я силилась понять, но мне это не удавалось.

– Ее старинный шаманский амулет. Заячья лапа.

– Томми, так лапу мне подложила Айна?!

Томми вздрогнул от неожиданности, посмотрел удивленно:

– Ну да. На удачу.

Как же все запуталось! Я почувствовала себя страшно усталой. И мой телефон геройски погиб… Я встала, подошла к столу, подняла крышку лэптопа – странно, что его не забрали. Ввела Никин пароль. На экране открыто приложение Vogue – любимый журнал Ники, на который она много лет подписана – и на бумажную ежегодную версию, и на кастомизированную, цифровую. Открытое приложение демонстрирует одежду для беременных, героиня каждой съемки – сама Ника, подписчицы получают версию, где они сами и выступают в роли супермоделей. Надо же, как быстро среагировали – Нике только в среду сделали подсадку, а они уже ловко примерили беременность на Никину жизнь. Вот Ника на пробежке – животик, наверное, месяцев на пять. Красивый серый спортивный костюм, свободный, ничего нигде не сдавливающий. Вот синее нарядное платье, расширенное в талии. А вот мы с ней вместе – держимся за руки, идем по нашей улице, Ника одета в яркий комбинезон, похожий на тот, в котором я ее впервые увидела. Наши с Никой цифровые аватары выглядят очень счастливыми, улыбаются. Жизнь, которой уже никогда не будет.

Я вошла в фейслук – Ники там не было уже примерно восемь часов. Я ощутила тревогу. Никины друзья обычно знают о ней все: что она съела, что увидела. И вдруг – ничего…

Я обернулась к Томми:

– Томми… сколько ты меня здесь ждал?

– Всего минут десять. Дверь была не заперта, в доме никого не было.

– И ленты не испугался? – Что-то в его рассказе показалось мне странным.

– Наоборот. Я подумал, что буду тут в безопасности. Раз полиция уже натянула ленту. Кто сюда войдет?

– А если бы я не пришла?

Я огляделась вокруг. На журнальном столике – недопитая чашка с цикорием. Никина любимая, желтая, с фиолетовым ободком, она сама ее сделала. При виде этой чашки меня охватил холод. Ника не оставила бы ее на столе. Если бы ушла из дома сама.

И все свербело: а ведь Томми так и не ответил. Что он собирался делать, если бы я не пришла?

Страх за Нику гнал меня вперед.

– Томми, дашь мне свой телефон?

Он встал, послушно одернул на себе твидовую юбку. Проверил карманы, протянул телефон.

– Но если вставишь симку, нас засекут.

– Томми, быстро одевайся.

Он засуетился:

– Ты думаешь, Нику забрали?

– Думаю, да. Как Айну. Как Туяру.

– Почему? Они ведь даже не знакомы.

– Они знакомы с нами. Нам надо быстро отсюда уходить, пока не пришли и за нами.

– Куда же теперь нам идти?

– Сейчас соображу, подожди.

– Похоже, некуда. – Томми смотрел на свои колени, обтянутые подолом.

И я тоже смотрела. Есть в мужчине, одетом в юбку, что-то воинственное и уязвимое одновременно. Наверно, поэтому платье в мужском гардеробе так и не прижилось – мужчины не любят выглядеть уязвимыми. А жаль, это ведь так красиво.

В кармане у меня завибрировал телефон. Я вздрогнула, как будто по ноге пробежало насекомое.

Телефон Паука, конечно же. Он дрожал в моей руке, точно ему передалась трясучка звонившего. Ого, восемь новых сообщений, мимоходом отметила я. Какая страсть.

– Возможно, выход есть, – сказала я Томми.

– Какой? – Он поднял удивленное лицо.

Я перевела на экране стрелку и сказала Пауку:

– Если хочешь получить обратно свой телефон, спрячь нас.

Глава шестая: Суббота

09.00

– Тужься, тужься! – кричали женщины в белых халатах. – Дыши, дыши!

Тужься, дыши! Им хорошо говорить. Меня как будто танк переезжает – нет сил ни тужиться, ни дышать. Ничего нет, кроме невыносимой боли, кинжалом разрезающей тело.

– Папаша, что стоишь, как пень! Держи ее за руку, говори с ней!

Папаша? Чей папаша? Мама меня зачала, как и все современные женщины, в пробирке. Я никогда не видела своего отца. Даже не думала о нем. Так это же Томми, мой Томми. С лицом белее своего медицинского халата. С волосами, собранными в смешной хвостик. Как ему идет такая прическа… Я хочу спросить, почему медсестры называют его папашей, но не могу, только хватаю ртом воздух, как рыба. Впиваюсь Томми в руку так сильно, что его лицо искажает гримаса боли. Но мне-то больнее, мне можно… Я опускаю глаза вниз и вижу огромный живот, накрытый белый простыней. Делаю последнее усилие, чувствую пустоту и облегчение. А потом раздается крик, младенческий крик.

– Мальчик, – говорит одна из медсестер.

Томми кладет ребенка мне на грудь. Ника стоит в углу, плачет и улыбается. Держит за руку мальчика лет трех. Это же наш с ней мальчик! А вот – Лео и Руди. И Вера с Машей тоже здесь – с огромным букетом цветов.

Томми склоняется к подушке, целует меня в губы, и чувство счастья сменяется таким же острым чувством тревоги. Я – в другом мире. Джинсы у меня спущены до колен, свитер задран до шеи, зубы стучат от холода.

– Ада, ты в порядке? Ты что, уснула? Прямо во время?… Мне остановиться?

– Прости, прости, я просто очень устала. Не знаю, что со мной. Я здесь, с тобой, – забормотала я, прижимая Томми к себе. – Не останавливайся.

Томми закрыл глаза. Он двигался молча, лицо его было непроницаемо. Мы с ним занимались любовью на грязном матрасе в подвале бывшего дома Московского купеческого общества на Солянке, и я чувствовала, что сама наша любовь делается какой-то жалкой. Не то что грязной, нет, как может быть грязной – любовь? Но какой-то…

– Перестань, – попросила я. – Прости. – Уперла руки ему в грудь.

Он тут же отпрянул:

– Что-то не так? Я что-то сделал не так?

Я покачала головой. Села, ощутив, как голая задница касается замызганной ткани. Меня передернуло от омерзения. Я быстро встала, натянула джинсы в один прием с трусами. И отошла в сторону.

– Тебе не противно? – спросила с брезгливостью.

Томми так и лежал на этом паршивом матрасе, подперев голову рукой. Выглядел органично, будто фавн на траве. Он, конечно, расслышал раздражение в моем голосе. Но не ответил. Молча встал, подошел.

– Какое отвратительное место! – бросила я.

Мне казалось, что все, к чему я здесь прикасаюсь, оставляет на пальцах липкий след. Жирный, пыльный.

– Нам же тут не жить, – возразил Томми.

Вот именно. Вот что пробирало меня до костей ужасом омерзения: неужели теперь моя жизнь – все вот это? Эти облупленные сыроватые стены без окон… Не дизайнерски облупленные, как в модном баре «Гоп-стоп», стилизованном под времена Гражданской войны начала XX века. А реально старые. Этот потолок в желтой коросте. Этот облезлый пол. Покосившиеся ящики-шкафы на стенах, стул-инвалид. И запах: запах подвала, старого дерева, старой штукатурки. И этот матрас. Я старалась не глядеть в сторону матраса, точно он был чудовищем, которое сожрало мою жизнь и вот-вот сожрет меня саму. Если только я не успею смыться.

– Я хочу есть, – сказала я, чтобы не наговорить Томми чего-нибудь, о чем потом пожалею.

– Сейчас посмотрим. – Он принялся раскрывать дверцы кривых рассохшихся подвесных шкафов. Вероятно, тоже для того, чтобы отвлечься и не сказать или не сделать того, о чем потом пожалеет. – Вдруг тут есть что-то съедобное?

При мысли, что здесь найдется «съедобное» и это «съедобное» придется сунуть в рот, к горлу подкатил комок тошноты.

– Ничего, – сказала я. – Забудь. Я просто попью воды.

Раковина здесь тоже была. В углу комнаты. Вся в черной парше отколовшейся эмали. И грязноватый кран. Я повернула. Потекла рыжая вода.

Я заплакала.

– Ада. Ада, – обнял меня Томми сзади. – Это же не навсегда!

Я не понимала, что сильнее выбивало меня из колеи. Страх, что эта грязь и мерзость – навсегда. Или страх, что все это – не навсегда. И Томми тоже – не навсегда.

– Это просто нора. – Томми положил подбородок мне на плечо. Протянул руку, выкрутил кран. – Пусть прольется, потом пойдет чистая.

Я кивнула. Хотя едва ли верила во что-то чистое…

Сюда нас вчера отправил Паук. Сначала мы решили, что он посылает нас в ловушку: здесь располагался хорошо известный научно-исследовательский институт по искусственной репродукции. В народе этот старинный дом называли «искусственной маткой». Но Паук объяснил, что в доме есть двухсотлетние двухуровневые подвалы. Ими давно никто не пользуется, кроме Паука и ему подобных. Подвалы замуровали, но в них можно попасть через канализацию, нужно только знать, в какой люк спускаться и в какой выемке под люком спрятаны ключи. Никому не приходит в голову искать кого-нибудь в этих подвалах, под самым носом у лояльного государственного учреждения. А меж тем никакие сигналы сюда не проходят, построено на славу. Вчера я была настолько измучена, что без слов доверилась Томми, которого почему-то совсем не удивила безумная идея спрятаться в искусственной матке, пробравшись через канализационный люк. Моей энергии хватило лишь на то, чтобы переодеть Томми в голубое Никино платье – Гретин костюм слишком бросался в глаза своим элегантным кроем, да и бегать в узкой юбке неудобно. Платье ему очень шло, куда больше, чем Нике. Я почувствовала слабый укол совести: это лучшее Никино платье, а Томми уже надорвал его в плечах, и мы его явно испортим окончательно. Последний раз я видела Нику в этом платье в понедельник, когда Гастро-Марк, еще живехонький, готовил соевые гребешки и торт. Вечность назад. Платье не доходило Томми даже до колен: он был выше Ники. На нем оно превратилось в игривое мини.

– Наверное, надо ноги побрить или колготки надеть? – неуверенно спросил он, разглядывая свои икры, покрытые черными волосками.

– Плюнь, – ответила я. – Тебя примут за правую радикалку. Обычным женщинам давно нет дела до волос на теле.

– Ну, просто это некрасиво, – пожал плечами Томми.

У меня опять больно кольнуло сердце: некрасиво? Значит, мои ноги кажутся ему некрасивыми? Мне что, теперь за бритвой срочно бежать?

Усилием воли я выкинула эти глупые мысли из головы. Поверх платья надела на Томми Никину синюю куртку, повязала шарф, нахлобучила на его кудри маленькую шапочку: в этих подвалах, наверное, холодно, и непонятно, сколько мы будем их искать. Может быть, придется брести по колено в ледяной воде, кто знает? Не простудился бы…

Все оказалось куда проще, чем я думала. И люк нашли без труда, и воды там не было – обычный туннель, вполне даже сухой. И ключ оказался в третьей выемке, как нам и обещали. Вместо ключа я положила в дупло телефон Паука, следуя инструкциям. Честный обмен. Так мы с Томми опять оказались без связи с миром.

09.45

– Сядь, – кивнула я Томми.

Он сел напротив.

– Слушай и проверяй меня.

На лице его мелькнуло недоумение.

– У нас отсюда только два выхода. В полицию – в качестве обвиняемых… – начала я.

– Обвиняемых – в чем? – Томми оскорбленно сдвинул брови. – Я не виноват в смерти матери. Я не сделал ничего…

Я пожала плечами:

– Начнем с нарушения закона инфекционной безопасности.

Томми не выразил желания продолжать. Я смотрела в его зеленые глаза, но ничего не могла прочесть. Глаза точно затворились, скрывая то, что Томми не хотел мне показывать.

– А второй выход?

– Тоже в полицию.

– В полицию!..

– Да. В качестве обвинителей. Но сначала мы сами должны понять, что произошло.

Глаза Томми распахнулись, и все же ощущение, будто он решил что-то скрыть от всех – в том числе и от меня, – не исчезло.

– Ты мне не веришь, – огорчилась я.

Томми скорчил гримасу: не говори ерунды. Но энергичных возражений я не дождалась.

– Грета мертва. И это не самоубийство.

– Мы не можем этого утверждать, – отозвался он. – Предварительный диагноз – менингит.

Я собиралась было сказать: заразиться менингитом можно от кролика. А кролик – вот ведь совпадение – исчез одновременно со смертью Греты… Но не сказала. Повторила только:

– Ты мне не веришь.

– Дело не в тебе. Я просто пытаюсь смотреть на голые факты. Анализировать информацию.

Я вздохнула: учитель! Он и здесь им оставался.

– Ладно. Валяй. Давай исходить из фактов…

Мне не давало покоя это новое странное выражение его глаз. Но что мне было делать? Я лгала ему, когда говорила, будто у нас два выхода. Выход у нас был один. И двигаться к нему мне приходилось осторожно. Я все спрашивала Томми: ты мне не веришь? А вопрос надо было ставить по-другому: верю ли ему я? Я этого уже не знала. Что случилось? Может, чувство, которое толкнуло нас навстречу друг другу, так же внезапно дало поворот? Может, любовь вообще – такая?

– Итак… – учительским тоном напомнил Томми. Мне этот тон совсем не нравился. Но я кивнула:

– Итак. В понедельник утром твою мать находят мертвой. А накануне Грете звонит моя коллега Лена и уговаривается о беседе с ней как со свидетельницей по делу о самоубийстве главы «Фармакопеи» Кетеван. Это отражено у Лены в протоколе.

Томми не кивал. Он смотрел перед собой. В никуда. Меня это нервировало.

– Томми?

Взгляд Томми, все такой же отстраненный, медленно переместился на мое лицо.

– Да-да. Говори.

– Ты вообще меня слушаешь?

Теперь Томми взглянул удивленно:

– Я слушаю и думаю. Одновременно… Так, значит, твоя коллега собиралась допрашивать маму по делу о смерти Кетеван?

– По делу о самоубийстве Кетеван. Причина смерти сомнений не вызывает: она спрыгнула с балкона. Твоя мать была последней, кто с ней говорил.

– Твоя коллега Лена считала, что моя мать могла убить Кетеван?

Я уставилась на него:

– Я не это имела в виду… мне даже в голову не пришло…

– А Лене?

– В ее в файлах я никаких намеков на это не нашла.

Мы оба помолчали: Лена могла ведь держать свои подозрения при себе.

– А если она не хотела спешить с выводами, но подозревала маму и дала ей это понять?

Теперь мы оба смотрели в пол.

– Это одна из версий, – заметила я.

Томми кивнул:

– Возможен и другой вариант: самоубийство Кетеван просто совпало с маминым визитом.

– Жирновато для совпадения… Прости. Грета была твоей матерью. Она любила и защищала тебя. Но для других она была очень жестким человеком. Сильным и непримиримым политическим противником.

Он молчал. Заговорил после паузы:

– А что обнаружила твоя коллега? У Кетеван были причины покончить с собой?

– Пойми: Кетеван не выпила таблетки. Не вскрыла вены. Не повесилась. Она спрыгнула с балкона.

– И что?

– Ее поступок был импульсивным. Паническим. Так поступают самоубийцы, принимая решение внезапно. Оборвать все одним ударом. Это побег в смерть.

Томми пошевелил рукой, точно отвел от лица мои слова, как невидимую паутину.

– Да, – глухо сказал он, – мама могла быть жестокой с людьми. Если считала, что они поступают вразрез с ее принципами. Но чтобы довести человека до самоубийства… Она же не монстр.

– Бывают монстры, которые сражаются на стороне справедливости.

– Считаешь, есть разница?

Я не ответила.

– А что известно о Кетеван? – Томми опять перешел на учительский тон.

– Мой телефон плавает в сортире, – попыталась пошутить я. Попытка оказалась, прямо скажем, неудачной. – А то бы я тебе показала ряд клевых картинок. Кетеван спонсировала ультраправую партию.

Томми поморщился.

– Да, – кивнула я. – Тех самых оголтелых дур, которые досаждали твоей матери.

Но он и от этого отмахнулся:

– Откуда у Кетеван на это деньги?

– Высокий пост. Бизнес. Она глава «Фармакопеи». Ну уж красную букву «Ф» на шприцах с вакциной ты, конечно, видел не раз.

Томми уставился на меня:

– Это их вакцина?

– Ну да. Я тоже никогда над этим не задумывалась. Вакцина и вакцина. С детства все привыкли… Эта лахудра Белла уверяла, что Кетеван считала Грету параноидальной истеричкой. Вот что не дает мне покоя.

– Почему?

– Грета? Истеричка? Ты считаешь, ее можно назвать истеричкой?

Он не спешил отвечать.

– Ты ее лучше других знаешь, Томми?

– Моя мать… – словно с трудом вытолкнул слова Томми, – …порой могла показаться одержимой.

– Да. Потому я и считаю, что Кетеван поняла, что приперта к стенке. Без возможности компромисса. Но что Грета ей сказала? Что? И при чем здесь кролик? Кто его унес? Кто взял камеру? Почему? Как ни крути, а все сводится к этим вопросам. Думаю, поэтому меня и выкинули с работы. Когда стали расследовать смерть твоей матери и поняли, что все упирается в пропавшего кролика.

– Возможна и другая версия, – сказал Томми.

– Какая?

– Ничто не связано ни с чем. Цепь совпадений.

Я выдохнула:

– Пу-у-у-уф. Спасибо, облегчил дело.

– Я просто стараюсь смотреть на известные тебе факты под разными углами.

Это «тебе» неприятно резануло мой слух.

– А – тебе? Что известно тебе, Томми?

– Что маму страшно волновал МЕМО. Она ничего не говорила про Кетеван. Если бы ее заботила Кетеван, я бы это знал. Но маму заботил МЕМО.

– Эта выдра Белла из радикальной партии, – размышляла я вслух, – тоже упоминала МЕМО, когда назвала Грету истеричкой. Приводила МЕМО как пример ее паранойи.

– Почему?

– Вот и я спрашиваю: почему? Что параноидального в идее создать цифровой мемориал?

– Но мемориал никак не связан с Кетеван. Или с какими-то другими отдельными людьми. В МЕМО есть что-то еще… Что-то более важное…

Мы смотрели друг другу в глаза.

– Это может быть связано с «Фармакопеей» (опять не понимаю: что такое «это», которое может быть связано с «Фармакопеей»? Смерть Греты? Смерть Кетеван? Пропажа кролика?? Как только речь заходит об усилиях героини мыслить как следователь, текст становится абсолютно невнятным и, соответственно, не поддается редактуре), – уточнила я. – С вакцинацией, например.

И почувствовала, как у меня защекотало под языком. Я сглотнула горечь во рту. Перед глазами роились черные мушки. Кровь прилила к лицу. Тепло, теплее, еще теплее…

– Томми. Нам нужен телефон или компьютер. У меня есть идея. Но ее надо проверить.

– Что? Что тебе пришло в голову?

– Это очень срочно!

– Даже если я включу телефон, здесь он работать не будет. Нам нужно выйти наружу. Но пользоваться телефоном нельзя, нас сразу же засекут. Скажи, что ты придумала?

Я покачала головой, потерла виски, задумалась. Меня тошнило – от голода, от запаха сырости, от сосущей боли в желудке. Мотнув головой, я отбросила все это в сторону. Не до того. Девочки не плачут.

– Давай я схожу и проверю, на месте ли телефон Паука, – предложил Томми. – Если он все еще там, в ячейке, мы сможем войти в сеть через него.

«Если зарядка еще жива», – подумала я, но вслух не сказала, просто кивнула.

Я сидела и смотрела на Томми. На его лицо. На крапинки, темнеющие на радужке глаз.

Какое у него красивое ухо! Прямо произведение искусства, как будто великий скульптор его вырезал. И как изящно и небрежно Томми заправляет за ухо черную прядь. И этот высокий мраморный лоб, и треугольные скулы, и крохотный перламутровый шрам, и зеленый взгляд – такой надменный иногда, что даже страшно. Мне надо запомнить Томми таким, как сейчас, запомнить навсегда. Отчего мне кажется, что я никогда больше не смогу его вот так подробно разглядывать, так им любоваться? Никогда прежде не задумывалась, что любоваться – от слова любить…

– Ада.

– Что?

– О чем ты думаешь?

– Думаю, что мы сейчас перейдем какую-то границу. И что там, в мире, за этой границей, нам может совсем не понравиться. Может, и нас – вместе – там уже не будет.

Мне хотелось подольше побыть здесь, сейчас. В мгновении. Которое, как известно, не остановить. Но какая-то сила волокла меня дальше, независимо от моего желания.

Томми взял меня за руку:

– Ада.

Я надеялась, что сейчас он скажет: «Я люблю тебя. Не волнуйся. Мы – будем. Вместе. Всегда».

Но он сказал:

– Жди меня тут.

Я кивнула.

Томми взял со стола ключ, у двери обернулся, как-то странно на меня взглянул (почему мне все время кажется, что его глаза стали чужими?), вышел.

Прошло несколько минут. Томми не возвращался.

Быть может, нашел телефон Паука – или убедился, что его там уже нет, – и решил подняться наружу, вдохнуть свежего воздуха? Я бы и сама с радостью подышала, в норе воздух был спертый, тяжелый.

– Томми? – осторожно позвала я.

Тишина была полной. Я уже знала, что Томми за дверью нет.

Щеки мои загорелись.

Я уцепилась за страх, как за надежду: с ним что-то случилось?

Подошла к двери, дернула. Она не поддалась. Что за дела? Дернула сильнее. Дверь была заперта. Снаружи…

У меня перехватило дыхание, я тупо рвала на себя дверь, по лбу и по спине катился пот.

Наконец выпустила дверную ручку. И захохотала.

Прямо пополам согнулась.

Томми меня запер!

Я упала на грязный матрас, стараясь справиться с накатывающей панической атакой и выбросить из головы жуткие мысли. Вдыхала и выдыхала на счет «три».

– Ну ты и дура. Первоапрельская дура.

Это помогло, паника немного отступила, дыхание выровнялось. Теперь надо собраться с мыслями.

Дверь заперта. Как и почему это произошло – не так уж и важно. Сидеть и ждать – страшнее всего.

Кто бы сюда ни вернулся, этот человек едва ли желает мне добра. Уж это для меня очевидно.

Я повертела головой. Голые стены. Окон нет. На потолке решетка вентиляции.

Подвинула колченогий стол. Поставила на него шаткий стул. Забралась, балансируя. Решетку вынула легко. Сунула в отверстие голову, готовая к смрадному запаху. Но труба оказалась на удивление чистой. Значит, ведет во вполне обычное здание.

Можно сидеть и ждать, что вернется Томми и все объяснит, как делал уже не раз.

Но зачем?

Что еще он может мне сказать?

Теперь мне казалось, что от его прикосновений на мне остались липкие следы. Как от проползшего по телу слизняка.

Я оттолкнулась обеими ногами от стула. И забросила тело в лаз вентиляции.

Клаустрофобией я не страдаю, не то в этих железных стенках, сдавливающих плечи, на меня бы непременно накатила истерика.

Быстро поползла вперед, опираясь на локти и колени.

Многие животные обладают системой ориентирования – они чувствуют электромагнитное поле Земли. Человек к таким животным, увы, не относится. Мне элементарно повезло.

Сквозь очередную решетку в потолке пробивался свет. Попробовала заглянуть, чтобы понять, куда она выводит, но ничего не увидела.

Толкнула решетку – и выползла на ламинированный казенный пол. От него пахло зеленым мылом. Учреждение, в котором моют пол. Прекрасно!

Выбралась из вентиляционной шахты – и откуда только взялись силы! Пошла по коридору, изображая, будто спешу по делу.

В государственном учреждении необязательно обладать магниторецепцией. Я двигалась по стрелкам указателей с надписью «дезинфекция». В любом учреждении висят такие.

Навстречу мне из коридора вывернули женщины. Я улыбнулась и кивнула.

Они, кивнув в ответ, с улыбкой прошли мимо.

Я бросилась в бокс.

Мужской костюм полной инфекционной защиты. Вот что мне было нужно. Влезла, извиваясь. Соображала на ходу, куда какой ремешок, куда какую резинку. Процесс облачения походил на неуклюжий танец: я – и резиновый кулек с трубами штанин и рукавов.

Никто из идущих по коридору женщин не обращал на меня внимания: я стала невидимой. Прошла мимо пункта проверки на входе, не остановив ничьего взгляда. У каждого мужчины есть желтый костюм. Кому мы интересны? Одинаковые желтые кульки.

10.45

Было странно идти в костюме. Я утратила ощущение своего тела. Шея и плечи напряглись. Сердце ошалело колотилось. По спине тек пот. Воздуха не хватало. Подступала легкая паника. Хотелось сорвать капюшон, снять маску, стащить перчатки с вспотевших рук. На перекрестке у Сретенских ворот я остановилась на светофоре, чтобы пропустить велосипедистов и трамвай. На столбе светофора – небольшой черный круг. Почти незаметный. Просто другая структура поверхности. На светофоре засветился силуэт идущей фигурки. Когда-то светофоры были цветными, с тремя фонарями. В школе я писала курсовую про то, как прошлая цивилизация по капле растрачивала огромные запасы электроэнергии. Наши светофоры загораются, когда можно идти. И не горят, когда надо стоять.

10.55

Дверь открыла Валентина. Черт! Я до последнего надеялась, что она взяла выходной или вышла погулять. Не мужчина же, чего ей сидеть, как привязанной. Но нет, вот она, тут как тут, в своем белом халате и с аккуратными ямочками на щеках.

Валентина так и замерла в дверях, пытаясь разглядеть мое лицо за стеклом скафандра. Я попыталась стянуть шлем. Сразу не получилось. Я задыхалась, голова кружилась. Господи, как они живут-то в этих костюмах? Дышать нечем. Я и дня бы не продержалась.

В конце концов сумела содрать шлем, жадно вдохнула воздух, поймала ошалелый взгляд Валентины, крикнула:

– Бабуля! Это я, Ариадна!

Из комнаты выплыла бабушка. На сей раз халат на ней был бархатный, темно-синий, с кистями на поясе. Как будто она нарядилась в старую театральную штору. И запах был соответствующий, нафталинный.

Бабушка посмотрела на меня – мужской защитный костюм, шлем в руке, слипшиеся грязные волосы, безумный взгляд – без особого удивления. Видимо, чем дольше живешь, тем меньше удивляешься.

– Бабуля, привет! Я тестирую мужской защитный костюм. По работе. Упражнение на эмпатию, так сказать. Оказалось, очень неудобная штука.

Я продолжала бодро трещать, снимая с себя костюм, сама удивляясь, откуда берутся силы на вполне убедительное (как мне казалось!) вранье.

– Сперва пойду в душ! – крикнула я. – Можно потом мне чаю и перекусить чего-нибудь?

Я остервенело терла себя под струями горячей воды, смывая запах подвала. Надеясь заодно смыть ощущение липких следов на теле.

Когда я вышла из душа, бабушка с чашкой в руках сидела на кухне перед тарелкой с булочками. Валентина хлопотала у плиты. Я шагнула в кухню и вздрогнула – стену напротив плиты украшал календарь с Мужчиной Апреля. Где он сейчас, мой прекрасный и лживый Томми? Направился еще куда-то в женском платье, в темных очках, с пробивающейся щетиной… Или отправлен в изолятор? Или его уже допрашивают в полиции?

А что, если он запер меня, чтобы спасти… Нет, любой хороший сценарий кажется натяжкой.

Я потянулась за булочкой.

– Не забудьте отсканировать, – бросила Валентина через плечо.

Сканировать было нечем. Бабушка внимательно поглядела мне в глаза. Встала из-за стола:

– Вот что, Ариадна, бери-ка чашку и пойдем в спальню: пора как следует посплетничать.

Валентина чуть заметно вскинула брови.

В спальне мне стало легче. Голод отступил, я закуталась в один из уютных бабушкиных халатов. Мне даже показалось, что весь ад позади, что я в безопасности и все будет хорошо.

– Бабуля, какой приятный халат. Похож на твой розовый.

Халат был не просто похож – точно такой же, только салатового цвета. Бабушка уставилась на меня:

– Ариадна, а этот, по-твоему, какого цвета?

– Бабуля, не до халата мне! Я потом все объясню, ладно? Можешь дать мне компьютер? У меня совсем мало времени. Всего на несколько минут, а потом я уйду, обещаю.

Бабушка молча открыла свой лэптоп, вздохнула и вышла на кухню. Как она там будет объясняться с Валентиной, что ей еще наплетет?

Я нашла сайт МЕМО, открыла. Никаких паролей, вся информация открытая. Страница загрузилась, вот меню фильтров для статистики. Пожалуйста – входи, изучай, сколько хочешь. Никаких секретов. Проект важный, политически корректный, но никому особо не нужный. Бедные мужчины. Видимо, МЕМО никого, кроме Греты, особенно не интересовал.

«Что же такого может быть в этом МЕМО? – в который раз спросила я себя. – Посмотрим, какие параметры есть в фильтрах поиска».

Профессия. Дата рождения, социального рейтинга. Место проживания. Дата поступления в школу и ее окончания.

Я помедлила.

Дата смерти.

Кетеван возглавляла фармацевтический концерн и спонсировала ультраправую партию. Пусть и не состояла в ней. Значит ли это, что идея финальной чистки вовсе не была пропагандистской клоунадой? Может ли такое быть? В современном обществе? В нашем обществе?

Посмотрим по датам смерти. Другой зацепки все равно нет.

Высветились столбики. Они не говорили ничего. Случайный набор данных. У меня отлегло от сердца.

Я так устала. Я гонюсь за… сама не знаю за чем… Существует ли оно на самом деле? И стоит ли оно того? Ведь можно просто пойти в полицию. Еще не поздно. Но Томми… Я по-прежнему лелеяла надежду, что он в этой истории – положительный герой.

Какие параметры я не учла? Может, нужно искать по причине смерти?

Я уставилась в компьютер.

Меня вдруг пронзила страшная мысль: экстремистки настаивали на финальной чистке. Но ведь за этой обтекаемой формулой волочится шлейф других понятий: селекция, евгеника, унтерменш, стерилизация неполноценных, низшие расы…

В комнату вошла бабушка:

– Ариадна, все в порядке? Тебе нужна помощь? Чего ты зависла?

– Бабуля, как определить, кто из мужчин – полноценный, а кто – уже нет?

– По длине носа.

– Очень смешно.

– Вот ты и этого не знаешь. А по длине и форме носа можно многое заранее сказать о длине и форме члена.

– Бабушка, я этого не слышала. Смотри, при Валентине не сболтни!

Она надулась.

Ну да. Элементарно. Мы давно признали равенство рас, сексуальных ориентаций, возрастов. Мы не судим людей по внешности. Или по выговору. Нам не нужно знать человека много лет, чтобы составить о нем мнение.

За нас все это делает ИСР: индивидуальный социальный рейтинг.

Я быстро повела курсор вниз: социальный рейтинг. И нажала «ввод».

На экране крутилась эмблема, она напомнила мне змею в погоне за собственным хвостом.

А потом я наконец поняла. Увидела то, что сумела увидеть в МЕМО Грета. Что мог увидеть, зайдя на сайт, кто угодно. Но никто видеть не хотел… Никто не настроил нужную оптику.

Мужчины с самым низким социальным рейтингом умирали в течение полугода после того, как этот самый рейтинг падал.

– Полгода – это срок от вакцинации до вакцинации, – сказала я сама себе.

Едва цифры рейтинга моего Лео резко упали, его выдернули из общества – как ослабевшее, безнадежное животное. Из общества? Или из стаи? Разве может нормальное общество такое проделывать?

В криминалистике до сих пор используется старый латинский термин modus operandi, то есть образ действия. Он обозначает привычный для человека способ выполнения определенной задачи и в некоторых случаях выдает преступника быстрее, чем отпечатки пальцев. И вот он передо мной, ровно такой случай. Один и тот же образ действия – добей упавшего, толкни ослабевшего. Модус операнди стаи. Стая диагностировала слабых. Обнаруживала, что этот конкретный член общества больше ей не нужен. И в следующую вакцинацию он, как и все, получал вызов к участковому врачу, послушно являлся, уверенный, что идет за защитой и помощью. Получал инъекцию. А потом умирал.

Выходил из системы, которой перестал приносить пользу.

Чисто, делово, опрятно. Как весенняя подрезка отмирающих веток у дерева.

Я знала, что должна ужаснуться, испугаться. Разозлиться, в конце концов. Но нет. Я ощутила глубокий покой. Покой и ясность.

– Что там? – спросила бабушка.

Я молчала. Перед глазами вились серебристые точки. Перевела невидящий взгляд на бабушку. Томми говорил, что Грета работала над МЕМО с какой-то партийной волонтершей. И почему-то не назвал ее по имени. Не помнил? Странно. Ведь имя-то – запоминающееся. Нечастое.

Не то что Грета. В каждом классе найдется две или три Греты.

Я вот сразу его запомнила: Диляра.

Имя из файлов Лены.

Лена допрашивала Диляру. Однако не в связи с Гретой. Она допрашивала ее в связи с самоубийством Кетеван.

Не многовато ли мертвых женщин вокруг этой Диляры? Мертвых и высокопоставленных.

Я нашла и открыла официальный сайт «Фармакопеи». «Наши сотрудники». Фотография Кетеван все еще висела там – в черной рамке. Замену ей пока не нашли. Я кликала на другие женские фото. Искала имя, это необычное имя. Не такое, что носят еще три девочки в классе.

Вот она, Диляра.

Круглое лицо. Белая кожа с ярким румянцем. Черные в ниточку брови. Черные волосы на пробор. Мелкая сошка, рядовая сотрудница медкабинета. В дверь комнаты постучали.

– Чаю вам подлить? – поинтересовалась Валентина.

Я передвинула курсор вниз экрана. И тут высветился адрес Диляры. Угол Садового и Цветного.

Быстро закрыла файл.

– Горяченького. – Глаза Валентины шарили по мне, по бабушке и по комнате. Она страшно меня достала.

– Спасибо, не надо. А вы на парад разве не идете? – Я старалась быть любезной в надежде, что Валентина уловит истинный смысл вопроса: когда вы уже отсюда уйдете?!

– Так отменили ж парад, раз уровень оранжевый. Из-за придурка Марка этого дебильного всем праздник испортили.

Ее блестящие глаза изучали меня. Проверяли реакцию. Я сделала морду кирпичом:

– Вы что же, недовольны четкими и быстрыми действиями правительства? – и уставилась на нее в ответ взглядом государственного обвинителя.

Валентина, разумеется, напряглась. Такие бабы больше всего боятся вляпаться. Не куда-то конкретно, а в целом – вляпаться. Не то сказать, не с теми захороводиться, не туда прийти. Так мы и играли с ней в гляделки. Валентина первой отвела взгляд:

– Ой, ну не отменили, конечно. Я неточно выразилась. Парад онлайн проходит. Там у вашей бабушки есть ссылка с приглашением. Если хотите присоединиться.

– Конечно, хочу. А вы? Разве не хотите?

– Да. Я присоединюсь. По телефону. – Глаза забегали.

– Это очень верное решение, Валентина, – строго подчеркнула я.

Она закрыла за собой дверь.

– Ну и сука, – одними губами прошептала я.

– Даже не начинай, – загудела бабушка.

Я жестом остановила ее. Показала на дверь. Чувствовала: она не ушла, эта Валентина. Замерла за дверью. Вероятно, приложила ухо. Я почти ощущала ее нетерпеливое тепло. Почему-то такого типа люди обладают повышенной температурой тела. Если сесть с ними рядом, их ляжка вашу прямо обожжет. Такой вот ненаучный факт. Но факт!

Опять открыла лэптоп.

Нашла бабушкино приглашение на парад. Нажала на ссылку, сделала погромче. Комнату наполнили всем с детства знакомые звуки «Оды» Ольги Елениной. А вместе с ними – и весь ряд образов, связанный с этой музыкой так же плотно, как цикорий с корицей или гром с молнией: солнечная Москва, толпы улыбающихся людей, шествие детей, которым ласково машет премьер-министр, баннеры и вымпелы, воздушные шары, банты – все в цветах национального флага, синее, белое и красное. Мне и смотреть не надо было на экран. «Оду» всегда играли в день празднования Большого Поворота. Наслаждайся, Валентина.

Парад отменили. Все сидят по домам. И радуются онлайн. Это мой шанс – добраться до кроличьего приюта, до Диляры, связать вместе все оборванные нити. Я совсем близко. Но чем ближе к разгадке, тем дальше от Томми. От этой мысли мне стало очень больно… Так больно, что я на секунду прикрыла глаза.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала бабушка. – Ты выглядишь совсем больной.

Экран взорвался, как фейерверком, аплодисментами. Ода закончилась.

– Я здорова, бабуля. И мне надо идти. Вот сделаю еще два дела – и отдохну. В отпуск уеду.

– Что?! Куда ты опять собралась? Не валяй дурака, Ариадна. Это все из-за того рокового учителя, что ли?

– Нет, бабуля. Не из-за учителя. Из-за кролика. Он пропал, понимаешь? Думаю, он мертв. Я должна узнать правду.

Бабушка смотрела на меня как на полоумную. А я тупо смотрела на экран. Выступала премьер-министр.

– Мне, как и всем вам, очень жаль, что в этом году празднование дня Большого Поворота проходит вот так… – Она развела руками, обводя студию. Оператор тут же высунулась из-за камеры и с улыбкой помахала ей в ответ.

– Я, увы, не на параде, а в тесной компании оператора Ирины, – попыталась пошутить премьер. – И других сотрудниц новостной команды, которым не повезло – у них не получилось в этот погожий день уехать за город.

За кадром раздался нестройный – настоящий – смех этих самых сотрудниц.

У нас никто не относится серьезно к своему статусу и собственной значимости: мы, слава богу, в этом вопросе не похожи на мужчин. Любим посмеяться над собой.

– Но мы по-прежнему все вместе, мы со своими семьями, с друзьями и близкими. И этим сегодняшний праздник не отличается от других! – улыбалась с экрана премьер-министр.

Едва слышный звук из коридора привлек мое внимание. Встревожил.

А с экрана премьер продолжала воодушевленно вещать:

– Наше общество еще раз демонстрирует, что оно готово сплоченно и ответственно встать плечом к плечу во имя ценностей, которые мы, женщины, ставим во главу угла. Поддержка, эмоциональное доверие, забота о мире вокруг нас, ответственность за других, близость. Сегодня самые уязвимые члены нашего общества – обладатели мужских хромосом – как никогда под угрозой. И мы, как сильные, осознаем свой долг и считаем…

Я на цыпочках пошла к двери. Тихо ее открыла. Валентины под дверью не было.

Бабушка сердито захлопнула крышку компьютера. Валентина стояла в другом конце коридора и говорила в телефон. Прикрывала ладонью рот. Ее напряженная спина, ее одеревеневшая шея сказали мне все. Не нужно было видеть ее бегающих – и одновременно счастливых – глаз, глаз доносчицы, чтобы догадаться об остальном. Обычный срок реагирования уличного патруля в Москве – одна минута сорок четыре секунды. Но, думаю, к нам едет не уличный патруль. Валентина явно звонила не в дежурную часть.

Я тихо метнулась в комнату.

– Бабушка, у меня есть минуты три. Помоги мне опять надеть химзащиту, ладно? Я тебе позвоню. Вот найду кролика и приду к тебе чай пить. Обещаю.

И, не дожидаясь ответа, выскочила в коридор.

12.00

Конкубин Саша оказался домоседом. Когда я приложила его удостоверение к билетному автомату пригородного поезда, оказалось, что эта поездка – первая с начала года. Такой ухоженный. Маникюр, педикюр, эпиляция, все дела. Все делает на дому! Брови сам себе выщипывает. Боится лишний раз выйти. Выйти и заразиться. Правильно, Саша. Чем меньше везде суешься, тем дольше живешь.

А Томми, возможно, уже умирает. Слишком много метался. В том числе и за мной.

С мужчинами ведь вот какая, оказывается, петрушка. Он может быть злодеем или героем. Но если ты его любишь, то тебя все равно больше всего волнует ответ на вопрос: любит ли он меня?

Если бы я влюбилась во времена Большого Поворота, я бы, наверное, не заметила и Большого Поворота. Вот в чем штука.

И тем не менее – я ищу кролика. А не Томми. Не Мужчину Апреля.

На платформе я ориентировалась по знакам «вход для мужчин»: желтые стрелки подвели, куда надо. Мужской вагон тоже был желтым. И пустым. Я приложила Сашино удостоверение к контроллеру – пусть потом как-нибудь сам объясняет все полиции. Мало ли кто украл удостоверение, я же у Саши не одна: он сумеет доказать, что не выходил из квартиры. Не сомневаюсь, что он нарасхват у клиенток. Красивый, послушный, всегда в макияже, всегда готовый.

Я села у окна. Солнце мучило глаза. Отодвинулась в тень. Главное, не задремать в жарком костюме и не проехать станцию. Ехать-то всего ничего. Поезд-пуля отвечал своему названию. Название станции соответствовало ее функции: «Санаторий». Наша культура не любит лишних смыслов.

Я почему-то опять подумала о Саше. О его безволосой груди. Ультраправые радикалки убирают волосы на теле, как и мужчины-конкубины. Взыскуют ультраженственности, а обрящут – мужественность. К черту их, к черту.

Классическое правило расследования убийства: изучай жертву.

Курс преступлений против людей нам читали в сокращенном виде. Уже понятно было, что читали его только для общего развития: высшая полицейская лига нам не светила. Я была в группе середняков. Возможно, из-за Ники с ее судимостью. Возможно, из-за собственных скромных способностей и результатов. Но я была всем довольна. Защищать животных – не менее важное дело. Они тоже личности. Испытывают страх, боль, радость, привязанность. Еще как испытывают. Вот некоторые птицы, например, живут с одним и тем же партнером всю жизнь. Просто не являются людьми.

Изучай жертву.

Кем был пропавший кролик? Туяра назвала его Ангелом, хотя на курсах опеки ей наверняка объяснили: давать кролику имя бессмысленно. Кролики не собаки. Они не отзываются на имя, не понимают его. Но это не значит, что кролик – не личность.

У него было прошлое. У него была история. И она подводила к тревожному факту: мозг Греты при вскрытии оказался воспален и разрушен мощным нервным вирусом, похожим на вирус менингита. Но если этот кролик был болен или являлся носителем вируса, то почему его отдали в семью? Всех животных тщательно проверяют, ставят клеймо, чипируют. Если кролик заболел уже после того, как оказался в доме у Греты, то почему его не защитили прививки? Я надеялась найти ответы в санатории для животных. Надо мне было с самого начала туда поехать, а не отделываться дежурным звонком, но никто ведь не ищет пропавший велосипед на заводе по производству велосипедов… И кто знал, что кролик мог быть болен?

Санатории для животных раньше называли приютами. Переименовали их лет двадцать назад – слово «приют» волочило за собой слишком много печальных ассоциаций. Санаторий – правильнее. Пересыльный пункт перед возвращением в естественную среду обитания или передачи в опеку.

Мимо летели пустынные поля, нагие деревья. Мне даже показалось, где-то мелькали клоки старого снега. Может, это были просто лужицы, полные солнечного света. А может, и вправду снег – весна за городом наступает позднее. Но здесь, в вагоне, пекло невыносимо. За стеклом я была, как огурец в теплице. Да еще этот костюм!

Когда я стащила шлем с потной головы и стянула чмокающий комбинезон, тело сразу стало легким. Лесок, хоть и голый, защищал меня от чужих глаз. Я аккуратно свернула костюм: пригодится на обратную дорогу. Спрятала под заметным, покосившимся влево кустом и пошла к строениям, что едва виднелись за деревьями. Под ногами проваливалась и скользила влажная земля, покрытая прошлогодними листьями. Я прикидывала, как бы так построить разговор, чтобы мне рассказали все, но не попросили показать полицейское удостоверение.

Вышла на опушку. Теперь санаторий просматривался целиком. Невысокое, как бы распластанное экоздание. За ним – обширные поля для выгула постояльцев. Забор был нужен лишь для внутренней безопасности животных – чтобы один постоялец не съел другого. Лохматая женщина в комбинезоне разбрасывала на поле семена.

– Здравствуйте! – крикнула я. И тут же закрыла лицо ладонями: – Ой! А где дезинфектор?

Потому что обернувшаяся женщина оказалась мужчиной. Который тут же залился краской. Понятно почему: он нарушал правила. Радостно подставлял лицо солнцу и ветру. Наслаждался свободой движений, а не жарился в костюме химзащиты.

– Мне Вика разрешила, – заблеял он, как маленький мальчик. – Вика!

Откуда-то появилась – теперь уже несомненно – женщина: в таком же синем рабочем комбинезоне, такая же обветренная от долгих часов работы на свежем воздухе. Прищурилась на меня.

– Я Коле разрешила, – подтвердила она. – Коль, ты отойди только подальше. Чтобы она подойти смогла.

Коля побрел к дальней ограде, вытаскивая из неуступчивой грязи свои резиновые сапоги. Он, как и звери, пасся на воле. Перед возвращением в опеку. А вдруг Вика выберет для него волю и природу? Я уже ничего не понимаю про отношения мужчин и женщин…

Я приблизилась. Вике на вид можно было дать… не знаю сколько. У глаз, у носа пролегли морщины, наведенные солнцем и привычкой часто улыбаться. Волосы были жесткие, Вика явно не мудрила с ними, мыла обычным мылом. Голубые глаза ярко светились на загорелом лице. Спокойные и – как бы сказать – понимающие. Вон, Колю своего пастись выпустила, не стала заедать правилами… Похоже, хорошая женщина. Я подавила искушение во всем ей сознаться.

Главное, следить за собственным голосом. Телефон сильно его искажает, но мне совсем некстати, если Вика вспомнит, что я ей звонила. По поводу кролика.

– У меня кролик пропал. – Я старалась говорить тоном выше обычного.

Она молча смотрела на меня.

– Он у вас перед этим жил.

Вика оперлась на лопату.

– Я в полицию обратилась. В биологическую безопасность. Но сами понимаете. Говорят: убежал. Я уже смирилась. Раз не вернулся и труп не нашли, значит, ему хорошо там, где он сейчас. Иначе нашли бы, верно?

Коля внимательно поглядывал на нас. Здесь, надо понимать, не очень-то жалуют людей, которые что-то высматривают, выспрашивают. Или мне теперь все кажутся подозрительными? Есть же и простые объяснения. Просто Коля боится, что его взгреют за появление без костюма, – успокоила я себя, – и Вике тоже попадет. Вон он как ловко ее сдал. В первую же секунду. Теперь ему совестно.

– Труп и вороны сожрать могли. И лисы, – наконец сказала Вика.

– Я сама из Москвы, – некстати вставила я.

– В Москве много лесопарковых зон. Может, жив-здоров и процветает. Кролики вообще очень адаптивные.

Мы обе знали, что кролика бы нашли – по чипу – живого или мертвого. Но я кивнула. А глаза Вики говорили: тебе что на самом деле надо?

Я вздохнула:

– Извините.

– Да пожалуйста. К поезду лучше вон той тропинкой. Так короче, – махнула она.

«Выпроваживает», – поняла я. Я даже не могла спросить: вы кролику все прививки сделали? Вы точно проверили? Он здоровый был? С чего бы Грета менингитом заболела? Не от него ли заразилась? Хорошие вопросы. Обоснованные. Но увы. Я больше не полиция. Я – никто. Надо держаться роли обычной хозяйки кролика.

– Понимаете, мне стало интересно. Кто он?

– Кто?

– Кролик. У него ведь есть судьба. Личность. Прошлое. Почему он к вам попал? Он был несчастным?

Много ли проходит кроликов через санаторий?

Вика уставилась на меня, как баран на новые ворота.

– Мне так будет легче справиться с травмой утраты. Мой психотерапевт посоветовала, – плела я на ходу. – Увидеть в нем самостоятельную личность. Со своими решениями, своей волей и правом решать за себя. Тогда я смогу это принять и отпустить.

Не знаю, что Вика подумала. Вероятно, что все городские – истерички, делать им нечего. Но положила лопату на землю, отряхнула руки.

– У вас его карточка с собой?

– Карточка? Ой, я и не подумала, что надо захватить.

– Ладно, идемте в контору. Разберемся. Коль! – крикнула она. – Возвращайся. Мы уходим.

Коля потрусил обратно.

Вика потянула дверь. После весеннего простора и свежести воздух внутри показался затхловатым. Вика включила компьютер.

– Пить хотите?

– От воды не откажусь.

Протянула мне стакан, показала на кран в углу.

Я заметила, что она все делала левой рукой.

Вика заметила взгляд. Улыбнулась.

– Вы левша? – спросила я, демонстрируя дружелюбный интерес.

– Вынужденная. Лет пятнадцать уже.

Я глянула на ее правую руку. Рука как рука.

– Пальцы плохо сгибаются. Лиса прокусила ладонь. Мне лень потом было упражнения делать, восстанавливать подвижность, вот и прохлопала.

– Тяжело, наверное, привыкать было?

– Да нет, быстро приноровилась. Правая-то все же работает. Копать там, корм задавать, мыть – никаких проблем. Уже и не замечаю. Левой только точную работу делаю. Прививки колю левой. Чипирую левой… Когда кролика взяли? Какого числа?

– Не помню, – улыбнулась я. Но сообразила, где узнать: – Придется у дочки в фейслуке посмотреть.

Хлопнула себя по карману:

– Ох, телефон забыла. Вот курица.

– Да не проблема. – Вика уступила мне место перед компьютером. – Зайдите отсюда.

Я нашла в фейслуке профиль Туяры.

– Красивая, – заметила Вика.

Я удивленно глянула. Она пояснила:

– Дочка ваша. Какая взрослая, никогда не подумала бы, что…

– А она считает себя страшной. Подростки!

И задницей оттеснила Вику. Еще не хватало, чтобы та увидела, что мам у Туяры многовато. И что меня на фотках в ее фейслуке нет совсем.

Я листала фейслук Туяры. Вот, нашла. Туяра держала кролика на руках. «Он приехал!!!» Куча восклицательных знаков и эмодзи. «Мой Ангел!!!» Я открыла снимок в отдельном окне, предусмотрительно закрыв сам фейслук.

– Вот. Двадцать шестого марта.

Вика глянула и тут же отвернулась:

– Не наш.

– В смысле? – опешила я. Кролик взят из этого санатория, это я помнила точно. Так значилось в его карточке.

Вика подняла левую руку, постучала указательным пальцем по уху кролика.

– Видите, у этого кролика клеймо на правом ухе. И чип, значит, тоже здесь. А я всех наших татуирую и чипирую левой рукой. Мне слева заходить сподручнее.

Я одеревенела. Пялилась на кролика, на Туяру, на кролика, на Туяру.

– Вы что, не помните, из какого санатория его забирали? – удивилась Вика.

– Это не я забирала, – выдавила я.

Вспомнила первый разговор с Томми. «Я впервые держал в руках животное». Кролика забрал из санатория Томми. Здорового и привитого. С татуировкой и с чипом – в левом ухе.

А домой приехал другой кролик. С клеймом и с чипом в правом ухе. И чип пропал с радара – в доме у Греты.

– Ну дочку спросите.

– Ага, – только и сумела выдавить я.

– Вы нормально себя чувствуете?

Я кивнула.

– Пойду. – Собственный голос я слышала, как из мешка; забыла, что надо пищать. – На поезд не хочется опоздать.

– Сейчас с этими пулями так удобно! Минут десять – и ты в Москве.

– Двенадцать, – просипела я. – Поезд идет двенадцать минут.

14.05

Я шла по Цветному. День был солнечный. Прохожих против обыкновения мало. Велосипедисток почти нет. Все сидят по домам, смотрят парад. Празднуют Большой Поворот, не нарушая инфекционный протокол. Странно было видеть эту часть Москвы, обычно такую оживленную, совсем пустой. От голых деревьев на дорожки бульвара падали ломкие тени. А я сейчас ненавидела и солнце, и тепло. Хоть бы дождь! Хоть бы наползли облака. Я кипела в своем костюме. Шум собственного дыхания действовал на нервы. У меня было ощущение, что даже в ступнях-бахилах хлюпает от пота. Боже, как мужчины это выносят! От жары и духоты я была в полуобмороке. Но почти радовалась этому. Факты, добытые мною, не больно хотелось осмысливать ясным рассудком. Томми поехал за одним кроликом. Домой привез другого. Потом Грета умерла, кролик пропал, а у Греты предварительный анализ показал вирус, подобный менингиту. Которым можно заразиться от кролика.

«Но можно и не заразиться, – шепнул голосок сомнения. – Можно ведь умереть и от любви. Или просто от боли».

Вот он, дом Диляры. Она – моя последняя надежда. На то, что удастся что-то узнать о кролике. А заодно – и о Томми.

Земля в садике была взрыхлена – очевидно, здесь недавно посеяли газонные травы и цветы. Рановато – самое начало апреля! По мерзлой разрытой земле прыгали черно-белые сороки. Две крупные серые вороны наблюдали за ними.

Я стояла, не решаясь позвонить в дверь. Рассматривала окна без занавесок со стороны крыльца. На подоконнике за чисто вымытыми стеклами виднелись пластилиновые фигурки, явно вылепленные детскими руками.

Господи, что же делать? А если Диляры нет дома? А если дома – дети? А вдруг там меня поджидает Томми? Дверь открылась. Я узнала Диляру. В жизни она выглядела лучше, чем на фотографии. Кожа была белее, волосы блестели. Она вытерла руки о фартук, глянула на меня без интереса. Еще один безликий мужской кулек.

– Прошу прощения. Я могу вам помочь?

От недосыпа, от нервов, от усталости я не подумала про одну простую вещь. Наш с Томми маскарад. Он был неплох. Можно изменить все: прическу, походку и даже пол. Но голос! Нельзя изменить его настолько, чтобы мужчину можно было принять за женщину, и наоборот. Я молчала, прикидывая, как быстро Диляра заорет, сообразив, что перед ней переодетая в мужчину женщина. Выглянут соседи. Бросятся на помощь прохожие. Кто-то вызовет полицию.

Я молча смотрела на Диляру. Она – на меня.

Яростный стрекот птичьей драки заставил нас обеих обернуться. Вороны дрались с сороками. Топорщились перья, сшибались тельца.

– Ну? Слушаю вас! – Диляра дернула меня за резиновый рукав.

Я смотрела на птиц. Две сороки, две вороны. Две супружеские пары. С одним и тем же супругом некоторые птицы живут всю жизнь. Его или ее. Пока смерть не разлучит их.

– Мы что, так и будем играть в гляделки? – Диляра начала нервничать.

– Простите, – выдавила я.

У нее вскинулись брови: голос женский – из мужского костюма.

И я пошла ва-банк:

– Я по поводу смерти Греты и пропажи кролика. Мне кажется, вы мне многое можете рассказать.

Лицо Диляры помертвело. Она закрыла глаза и выдохнула. В этом выдохе мне почудилось облегчение. Как будто она сбросила какую-то тяжесть.

Я устало привалилась к косяку.

– Подождите меня здесь, – Диляра кивнула на крыльцо. – Возьму куртку.

Я кивнула и бессильно, как тюфяк, опустилась на еще толком не прогретую ступеньку. Стоять сил не было. Сидела и смотрела, как наскакивают друг на друга птицы. Муж с женой – на мужа с женой. Диляра вернулась, села рядом со мной. Мы молчали. Затем она медленно произнесла:

– Я не виновата в ее смерти. Я хотела ей помочь. Все бы для нее сделала! – Диляра выдавила грудной смешок: – Вас Томми прислал?

Хорошо, что за стеклом ей плохо видно выражение моего лица.

– Томми. Да, конечно, Томми. Он здесь?

Диляра посмотрела на меня с легким презрением:

– Нет, разумеется. Томми – умный. По глупости не попадется. Зачем ему сюда идти?

– Это ведь вы помогли Грете его найти?

– Ну да, я разыскала его по генетической карте. Ради Греты я была готова на все. Она – великая женщина.

Птицы дрались. Похоже, вороны побеждали.

– Крупные особи в природе не всегда побеждают тех, кто мельче, – вслух заметила я. – На самом деле побеждает тот, кто яростнее. Кому больше надо. Самые свирепые убийцы среди пернатых наших широт – это синицы. Вы не знали? Маленькие голубые синицы. С такими смешными хохолками.

– Вы не понимаете! – вдруг страстно вскинулась Диляра. – Я бы еще не то сделала для Греты, если б она попросила. Была счастлива уже тем, что она обратилась ко мне. Я не просто ее поклонница. Я – ее сторонница, последовательница. Грета могла – и должна была – изменить наше общество к лучшему. Грета была героиней. Не только для меня. Она была голосом многих. Да что теперь говорить…

Диляра смотрела в сторону, скрестив руки на груди. Я наблюдала, как вороны победили и принялись тянуть что-то из разрытой земли. Одна толкала клювом то с одной стороны, то с другой, вторая тянула. Вороны – из тех высокоразвитых личностей, что умеют работать сообща и пользоваться орудиями труда.

– Ну да, вы – ее поклонница. И готовы были сделать для нее абсолютно все.

– Вам не понять! – бросила Диляра. – Вы – винтик системы, который даже не осознает, что он всего лишь винтик! Что сама система – зло! Вам дела нет до того, что…

Я оборвала ее, показала пальцем на птиц. Вороны сделали последнее усилие и выволокли на белый свет измазанную землей кроличью тушку.

Тишина стала бетонной. А Диляра – белой. Губы ее дрожали.

Я сошла с крыльца, подошла к перемазанному землей трупу. Вороны не улетели, всего лишь отскочили, смешно припрыгивая, подальше. Смотрели на меня. Я потрогала пальцем правое кроличье ухо. Вот оно, клеймо.

Закапывать труп в саду было, конечно, ошибкой. Вика бы меня поняла, она знает в этом толк: природа не разбрасывается едой, любой труп найдут вороны и лисы.

– Я не убивала ее! – с силой сказала Диляра.

Сил спорить у меня не осталось. Мне надоели и эти люди, и их запутанные отношения. Только и произнесла:

– Вы убили кролика.

– Нет!

– Нет? Живым он мне не кажется.

– Мы взяли этого кролика, чтобы доказать…

– Для этого не надо убивать.

– Грете никто бы не поверил! Она пыталась. Пыталась пойти официальным путем. И что? Ее вышвырнули! Как последнюю мразь. Отправили в отставку.

Я поняла, что она пытается меня уболтать. И все же спросила:

– Что вы пытались доказать?

– Что им колют яд!

Я с издевкой спросила:

– Кроликам?

– Мужчинам с низким рейтингом.

Внутри у меня все сжалось, накатила тошнота. Значит, я правильно догадалась? Прошла тот же путь, что и Грета, – и догадалась. А может, Грета намеренно построила МЕМО так, чтобы можно было догадаться… Я все еще сидела на корточках рядом с кроликом.

Диляра быстро заговорила, будто боялась не успеть выговориться.

– Должен был умереть кролик! – выпалила Диляра. – Кролик, а не Грета! Мы должны были это остановить! Грета и я. Я ее поддержала во всем! Я всегда ее поддерживала! Тем более когда все другие, все эти политиканы, повернулись к ней спиной! А я осталась рядом. Грета знала, что может мне доверять. Что я пойду до конца. Вы нас не остановите!

Я почувствовала, что задыхаюсь. Стащила с головы уже ненужный шлем.

– Грета все поняла! – Выкрики Диляры отзывались у меня в голове огненными молниями. – Благодаря МЕМО! Мы должны были это доказать! Перед видеокамерой!

До меня начало доходить:

– Вы сделали кролику инъекцию вакцины?

– Да, но только одну. Вторую не успели.

Ну да, вакцину кололи в два приема. Один укол, через день – второй.

– Первый сделали, – уточнила Диляра.

Пот щекотал мне брови. Я вытерла лоб:

– Вы считали, что вместо вакцины мужчинам с низким рейтингом вкалывают яд?

Жужжали мухи. Они учуяли запах падали. Мухи чуют его за много километров. Вороны поглядывали на нас, моргая серыми веками. Самка решительно двинулась к нам. Самец – за ней. Муж и жена. Всегда вместе. Вот кто знает все про любовь.

Меня мутило от солнца, жары, запаха. Мухи садились на подгнившие останки. Торопились отложить яйца. Я подавила приступ рвоты, вытерла руки о комбинезон.

– По низкому рейтингу выявляли очередную паршивую овцу, – заторопилась Диляра изложить свою правду. – Жертва, как все, в ближайшую вакцинацию получала инъекцию. Только это был не обычный укол. Грета догадалась, что так поддерживают страх, контролируют мужскую популяцию, отбраковывают неблагонадежных. Это ведь умно придумано, на самом деле.

– Что ж вы не пошли в полицию? – возмутилась я. – С такой-то правдой? Любой анализ доказал бы, что вакцина отравлена. Это же проще простого.

– Так о чем я вам толкую! Вы что, не поняли? Как только Грета заговорила… Она собиралась инициировать расследование. Потребовать публичного анализа состава всех вакцин. Хотела создать парламентскую комиссию. Обнародовать, что творится в самой счастливой стране мира. Она с этим пошла к премьеру. И мы знаем результат. Ее собственная партия предала ее – все решили, что она сошла с ума. Они все повязаны! Ей заткнули рот! Поймите вы!

– И Грета умерла.

– Да, но я не знаю почему!

Я устала ее слушать. Попробовала встать. Диляра схватила меня за плечо:

– Я все расскажу! Я расскажу правду!

– Сомневаюсь, что это будет правда.

– Вы должны понять, что это за люди. Что это за счастливая страна.

Я села. Просто потому, что ноги не держали. Но Диляра приняла это за знак согласия.

– Я – медсестра, у меня есть доступ к вакцинам. Я подменила вакцину, которую должны были вколоть уборщику «Фармакопеи». Поймите, я спасала ему жизнь – и рисковала своей! Вколола ему физраствор, а его шприц забрала нераспечатанным, чтобы все видели: пломбы на месте.

– Кто – все?

– Те, кто посмотрел бы видеозапись с зоокамеры. Запись шла круглосуточно, без купюр, без остановок. Там все должно было запечатлеться: укол – агония – смерть. Но он не умер! Кролик не сдох!

– Да ну! – Я показала на труп. – Дохлее не бывает.

– А Грета мне не звонила. Не отвечала на сообщения. Я себе места не находила! Поехала к ее дому. Осторожно, чтобы не привлекать внимания. Хотела убедиться, что все хорошо.

– Убедились?

– Там… там был Томми. Он сказал, что Грета умерла, что скоро в доме будет полиция и надо срочно спасать все: и себя, и наше дело.

Мне наконец удалось встать на ноги. Не без труда.

– Полиция, я уверена, разберется, – отрезала я и направилась к калитке, не оглядываясь на Диляру.

Мое дело закрыто.

– Ну и валите! Бегите! – крикнула вслед Диляра. – Ползите к ним! На брюхе! Лижите им руки. Может, они вас простят. Примут обратно. Вы ведь одна из них! Все эти женщины теперь машут нам рукой с экранов. Празднуют Большой Поворот. Верят, что все делают правильно. И готовы уничтожить сотни тысяч ради того, чтобы этот мир не менялся.

Я повернулась к ней:

– Вы убили кролика, – только и сказала я.

Меня качало. Верно говорят, правда бьет, как обухом по голове. Меня будто ударило. Все плыло. Я не соображала, как передвигаю ноги. Солнце жгло глаза.

– Ариадна! – заорал усиленный микрофоном голос. – Стойте, где стоите!.. Для вашей и общей безопасности.

Я запнулась лишь на миг.

Сердце мое пустилось вскачь.

– Я – полицейская. Расследую дело о кролике. Вон его труп. Убедитесь сами.

– Стойте, где стоите! – рявкнул мегафон. – Стоять!!!

Я покачнулась, холодея от ужаса. Неужели эта Диляра – права?!

– Стоять! Или мы будем стрелять снотворным!

В голове моей вдруг наступила ясность. Тело налилось силой.

– Для вашей же безопасности! – пророкотал голос.

Что ж. Им хотя бы не удастся сделать это тихо.

– Да? Для моей безопасности?! – закричала я. – Или вы убираете всех, кто не согласен? Всех, кто обременяет собой вашу прекрасную пенсионную систему! Вашу дивную страну!

Немногие люди на бульваре стали замедлять шаг, останавливать велосипеды. Высовываться из окон.

Я замерла.

Новый мир открылся мне.

Небо было желтым. У моего костюма оказался яркий синий цвет.

«Сейчас засияют радуги и поскачут единороги?» – Я хихикнула и упала на спину. Увидела перед глазами морское животное, у которого было мужское лицо. Томми? Мужчина Апреля? Конечно же, это он, но почему…

– Томми, у тебя красные глаза, – проговорила я. Было нестрашно, как во сне.

– Она теряет сознание, – сказал женский голос. – Скорей.

Они бросились ко мне вчетвером. Их изящные черные комбинезоны не сковывали движений. А маски были легкой версией громоздких мужских.

Я успела заметить на рукавах и шлемах эмблему отнюдь не политической, а инфекционной полиции. А удивиться – не успела. Повернула голову и увидела, что кролик сидит на траве. Один, еще один. Пять, десять, двадцать. Откуда их столько? И тут они все поскакали ко мне.

Глава седьмая: Воскресенье

18.30

Я хорошо помню, как ты лежала передо мной на Гретиной кровати, Ариадна. Теплая, красивая, живая, готовая отдать мне всю себя. А теперь ты лежишь передо мной полумертвая – в этом госпитале для смертниц, пораженных новым вирусом. Вот куда привело тебя твое слепое доверие. Твоя так называемая любовь.

Твои руки, вытянутые поверх одеяла, похожи на палки. Та часть лица, которая видна из-под маски аппарата искусственной вентиляции легких – сероватого цвета, с синевой на впавших висках. Аппарат тебе не поможет – новый вирус поражает мозг, а не легкие.

– Ада. – Я знаю, что ты меня не слышишь. Беру тебя за руку своей – в резиновой перчатке.

Мне кажется или твоя рука чуть дрогнула, шевельнулась? Конечно, кажется. Я сжимаю твою ладонь. Она теперь маленькая и костлявая. Как рыбий плавник.

– Ада. Я почти полюбил тебя. Если я правильно понимаю то, что ты называешь любовью.

Пробраться в госпиталь легко. Волонтеры сейчас на вес золота, ведь новый вирус не заражает мужчин. Меня даже удивило, сколько их сюда пришло, этих мужчин. Есть такие, как я, которые разыскивают близких им женщин: конкубины ищут любимых клиенток, учителя – любимых школьных учительниц, уборщики – любимых хозяек. Особо ценятся мужчины-сиделки, они умеют налаживать аппараты, делать массаж и инъекции. Но большинство – незнакомцы, которые помогают незнакомкам. И это после всего, что вы с ними творили. Хотят опять в старый мир. Вот поди ж ты. Мазохисты, что ли?

Ночью умерло шестнадцать женщин, их тела недавно унесли, сожгут в печи для уничтожения токсичных отходов. Вы сжигали мужчин, умерших от FHV. Теперь сжигаете женщин, скошенных новым вирусом. Вот мы и опять равны. Если кого-то все еще интересует равенство.

В общем, мы – люди – снова там, где начали когда-то свое восхождение к прогрессу. Человек – не царь природы, не ее разумное дитя, а просто мыслящий тростник, который ничего не стоит сломать. Все качаемся на ветру. Нас гнет то в одну сторону, то в другую.

Ваша цивилизация? Ваш гендерный баланс? Чего они стоят, если любой кролик может все обвалить?

Мучает ли меня совесть, когда я вижу всю эту боль и мучения вокруг? Когда смотрю, как ты умираешь? И да, и нет. Выхода у меня не было. Да что объяснять! Ты все равно не поймешь.

Я и Грету любил. Отнюдь не за то, что она меня родила. Я горжусь ею. День, когда Грета меня нашла, был самым счастливым в моей жизни. Она в одиночку поперла против огромной государственной машины. Не только ради меня, своего сына. А ради идей справедливости и свободы, которые уже тогда волновали меня, потому что все мужские школы охвачены ими, как торфяным пожаром: тлеет, тлеет, тлеет. Но на поверхности – тишь да гладь.

Грета сумела избавиться от предыдущего учителя Туяры и устроить так, чтобы я попал в их дом (это только кажется, что компьютерные алгоритмы нельзя обмануть; можно, ведь их создают люди). Я привнес в этот дом раздрай, но по-другому и быть не могло. Зато я смог управлять Гретой, внушать ей то, что нужно было нашему движению.

Ваше общество вовсе не собиралось искать вакцину, которая волшебным образом освободит мужчин от FHV. Вирус был вашим спасением, необходимым инструментом. Он послужил толчком к вашему Большому Повороту и помогал поддерживать статус-кво. Каждый пятый шприц с вакциной, которую кололи мужчинам два раза в год, оказывался пустышкой – вакцину заменяли физраствором. Слабых и неблагонадежных мужчин не убивали. Их просто переставали защищать, великодушно позволяя заразиться FHV и умереть самим. Прореживали популяцию.

В целом у меня к этому алгоритму претензий нет: слабейшие должны быть изъяты из эволюции. Как происходит в живой природе.

Но для Греты мир делился на черное и белое, на добро и зло. И, заподозрив, что с вакциной что-то неладно, Грета кинулась на защиту добра. Она слепо уверовала в то, что каждый пятый шприц с вакциной – яд, что общество намеренно убивает мужчин. Я пытался убедить мать, что ее теория – бред. Тогда она нашла того, кто поддержал ее, говорил лишь то, что она хотела услышать, раздул искру ее безумия. Того, кто смог раздобыть для нее «подозрительную вакцину». Да, я имею в виду Диляру. Они обе верили, что в украденном шприце – яд.

Бедная глупая курица Диляра. Она поддакивала и подпевала Грете с самой молодости. У них был студенческий роман, ты не знала? Мама про него давно забыла, а для Диляры он так никогда и не закончился.

Грета – вождь по своей природе. Все настоящие вожди – визионеры. Жрецы идеи. Сила каждого вождя в умении свести себя к идее. Но это чревато туннельным зрением, а далее – безумием. Оттуда уже рукой подать до обычного зла. Великому вождю важно вовремя остановиться. Или быть остановленным. Я мог бы по учительской привычке сделать отступление и привести множество примеров из кровавой истории ХХ века. Впрочем, ты, Ариадна, едва ли интересуешься уроками истории, так что я промолчу. Ты ведь серая, как твой кролик.

В отличие от тебя Грета была умна. Сначала Грета стала нашей надеждой. Потом – нашим вождем. А после – главной угрозой нашему Движению.

Она была одержима своей идеей. Все безумнее становились ее цели. Все цветистее порожденные воображением химеры. И все с большей страстью она за ними гналась. Все меньше сомневалась в себе.

И вот настал день, когда ее пришлось остановить, чтобы она не погубила нас всех.

Заполучив с помощью Диляры «ядовитый шприц», Грета вступила в сражение. Она верила в скорую победу: в доклад премьер-министру, в парламентскую комиссию, в расследование, в политический переворот, в черта в ступе. Считала, что осталось сделать последний шаг. А тут – крах, катастрофа. Ее страстные речи про геноцид мужчин с помощью «яда» вместо вакцины выслушали в правительстве терпеливо, с уважением. Но ответили рационально. Премьер потребовала, чтобы Грета подала в отставку, а эта сука Марта подбила остальных баб в партии объявить Грете вотум недоверия. Как они трясутся за свои кресла! Власть, власть, власть, они все на ней помешаны… Грета, конечно, не сдалась. Она собиралась наутро снова кинуться в бой. Но я уже понимал, что не будет никакого завтра. И боя тоже не будет. Из влиятельного политика Грета в одночасье превратилась в сбитого пилота.

Тогда я и предложил ей план с кроликом.

Кролик уже был готов – не зря я долго убеждал Туяру, что для полного счастья ей не хватает только маленького зверька. За кроликом, который никому не был нужен, отправили, конечно же, меня. Как я и рассчитывал. Приехал, получил, расписался.

В роще я удалил у животного чип. И выпустил кролика на милость природы. Где он теперь? Может, его сожрала сова? Или лиса? Природа ни добра, ни зла. Она равнодушна, и я стараюсь следовать ее мудрости.

В поезде рядом со мной поставили сумку с другим, уже инфицированным новым мощным вирусом кроликом. Я специально не смотрел на того, кто поставил. Меньше знаешь – меньше выдашь полиции. В мою задачу входило лишь доставить больного кролика домой и заразить Грету и как можно большее количество ошивавшихся вокруг нее высокопоставленных женщин. Уничтожить сразу всю вашу мерзкую верхушку.

Все кролики похожи, не так ли? Серый мех, татуированное клеймо на ухе. Если бы та женщина в приюте не оказалась левшой, никто бы ничего и не заметил. Но то, что ты в конце концов докопалась до подмены, вас не спасло. Было уже поздно.

Когда от Греты отвернулись все, кроме Диляры, настало время возложить этого кролика как жертву на алтарь правды. Эффектно вколоть кролику «яд» перед камерой, которая запечатлеет его агонию и смерть. И вернет Грете отнятое у нее преимущество.

Грету трясло от злости, она жаждала реванша – и готова была верить всему, что поможет его добиться. А Диляра слепо верила Грете.

Вот видишь, как с ними было просто. Как со всеми вами просто.

Ну зачем только маме надо было переться с вакциной к Кетеван? Махать перед ее носом запечатанным шприцем, орать на весь дом, что в шприце яд для убийства мужчин с низким рейтингом? Когда Грета мне это рассказала, я просто за голову схватился. Понял, что мать может все погубить. Кетеван была шефом «Фармакопеи» и из всего того мутного шума, который устроила Грета, услышала главное: вакцину украли. Она подняла бы тревогу: кто украл, откуда, когда. Для Диляры все было бы кончено. Для наших соратников, для героических инженеров и врачей – кончено. Кончено для идеи. И для Движения.

Так что действовать пришлось быстро. Мы вышли на Петю, уборщика в доме Кетеван. Объяснили задачу. Петя – сторонник Движения. Вы можете сколько угодно кичиться своей цивилизацией, но ничего не поделаете с данностью природы: среднестатистический мужчина физически сильнее среднестатистической женщины. Понятливый Петя просто скинул Кетеван с балкона.

Ты задавалась вопросом: что было на записи зоокамеры. Я тебе расскажу, ведь камера в тот день была в моих руках. Грета держала кролика, Диляра делала укол. Обе нервничали. Нервничал и инфицированный кролик. Он тяпнул Грету – и все пошло не по плану. Мать символично стала первой жертвой новой пандемии, но умерла слишком быстро. Не успела доиграть отведенную ей роль. Важную роль. Роль крысы, которая несет чуму власть имущим.

Туяра и Айна тоже должны были сыграть аналогичные, но второстепенные роли, они наверняка заразились от Греты. В Айне я не ошибся: она сразу же потащилась на стадион. Но этого было мало. Вы все неправильно представляете себе жизнь знаменитостей: Айна не бывает нигде, кроме дома и тренировок. А Туяра сиднем сидела дома: ее освободили от занятий из-за смерти Греты; да и не хотелось ей никуда ходить, я недооценил ее привязанность к матери.

Нам пришлось на ходу придумать новый план. Нужен был человек, который будет метаться по всему городу. Заходить в разные дома и учреждения, в рассадники государственного зла – школы, министерства, парламент, полицию. Быстро и эффективно разнесет инфекцию. Заразит других крыс.

Тут появилась ты, Ариадна.

Сначала, правда, появилась твоя коллега Лена, на которую я рассчитывал (она ведь на хорошем счету!). Я понимал: с Леной пройдет только тупой лобовой шантаж. Ты же сама видела Лену на рейве и, надеюсь, поняла, что она там не впервые. На флешке, что мне дал Паук, было три видео с твоей коллегой в главной роли. Но получилось иначе. Она оказалась слишком умна и осторожна. Предпочитала вести следствие, сидя за компьютером.

Но ты… Когда мы с тобой встретились, твои глаза сияли, как у ребенка, который разворачивает новогодние подарки. Когда дети превращаются в подростков, подарки они уже открывают с недовольной миной: эти глупые взрослые – конечно же! – опять купили не то. А маленькие дети еще умеют радоваться тому, что им дарят.

Я увидел в тебе такую девочку. И был растроган. Я тебя даже пожалел. Но пресек это чувство.

Видишь ли, Ариадна, мы с тобой встретились первого апреля, в бывший день дураков. Как раз вышел календарь с фотографией мужчины месяца. Сотни тысяч незнакомок немедленно принялись писать мне в фейслук, чтобы сообщить, как бы они меня трахнули, или наоборот, что от одного взгляда на меня их тошнит. А ты была первой незнакомой женщиной, которая увидела меня после выхода календаря лицом к лицу. Я сказал себе, что ты одна из тех женщин, – и жалость к тебе испарилась.

Но эта жалость иногда напоминала о себе. Ты изумляла меня своей доверчивостью, своей уязвимостью. Иногда хотелось крикнуть тебе: «Ариадна, очнись! Ты в своем уме? Разве можно так доверять чужакам! Не видеть очевидного?!»

Кстати, раз уж тебя это так волновало: да, мы с Туярой переспали. Ты умудрилась даже от этого отмахнуться, несмотря на доказательства – запись с камеры. Хотя если бы ты ее досмотрела, ты увидела бы, что я тогда и правда остановил Туяру – глупо было бы заниматься любовью перед камерой. Мы сделали это в постели Греты – там же, где я впервые переспал с тобой. Однако ты, даже не досмотрев запись, предпочла поверить мне на слово. Слово ведь было моим, а все мое для тебя обретало статус истины.

Мне стыдно перед матерью за Туяру. Но пойми, биологически мы не родственники, а Туяра хотела, чтобы я у нее был первым. Знаю, что это было глупым мальчишеским поступком – любопытство победило. Я хотел понять, что такое секс с женщиной, я ведь не знал, что мне подвернешься ты. Но Туяра еще ребенок, не умеет скрывать своих чувств. Она влюбилась, ревновала меня к Грете, пыталась шантажировать. Если бы не смерть Греты, пришлось бы и с Туярой разбираться.

Грета ужаснулась бы, осознав, как много жертв потребует этот Новый Разворот на сто восемьдесят градусов. Я понимал, что она попытается помешать осуществить наш большой план. Ведь если наши расчеты верны, вымрут миллиарды женщин. Потом мы, конечно, восстановим нужный баланс. К тому же вы предусмотрительно подготовили искусственную матку, которой мы обязательно воспользуемся. За это вам – большое мужское спасибо. Контроль над гендерным балансом популяции будет у нас в руках.

Мы не хотели вам зла. Мы просто хотели поставить вас на место. Перепробовали все: восстания, выступления отдельных отчаянных жертв, пытались вести пропаганду, взращивать веру в медленную эволюцию. Ничего не сработало. Что нам оставалось? Бросаться под лошадь? Или под трамвай? Ну уж нет, тут требовалось нечто посильнее. Как вы это называете? Финальная чистка?

Было ли мне жаль мать? Да. Я ведь ее сын. Я не солгал тебе – я был последним, кто видел Грету живой. Когда она показала на красный том и сказала: «Подай мне вон ту книгу с зеленой обложкой», я понял, что – началось… Путаница красного и зеленого цветов – один из симптомов заболевания, вызванного новым вирусом. Удивительно, что ты так и не догадалась. Впрочем, чего я удивляюсь – мозги у тебя кроличьи… Ты – человек, не являющейся личностью. Раб своих эмоций, инстинктов и страстей.

К вечеру воскресенья мне стало ясно, что конец близок. Когда дом стих, я вошел в спальню Греты. Она лежала в постели, лицо ее было спокойным. Красный том стихов Пушкина лежал рядом. Матери посчастливилось сдаться новому вирусу во сне: она не сопротивлялась, а потому не страдала.

Я сидел на краю кровати Греты, смотрел на нее и держал за руку, пока она не перестала дышать. Вот так, как я сейчас держу за руку тебя. Кажется, я плакал. Я в конце концов – тоже человек. Ты видела, что я умею плакать.

Ваша инфекционная полиция, кстати, сработала неплохо. Как только аутопсия тела Греты показала неизвестную инфекцию, морг со всеми, кто был в здании на тот момент, изолировали, закрыли на строгий карантин, а инфекционная полиция начала отслеживать контакты Греты, Айны, Туяры и делать точечные выемки потенциально зараженных.

А ты все думала, что тебя обманывают злые коллеги и за тобой гоняется политический сыск! Когтистая лапа государства. Я тебе даже завидую. Я не такой фантазер. Самообман помогает скользить по жизни, не присматриваясь к деталям. Ты называешь этот самообман любовью. А я – ложью.

Возможно, вы еще сумеете взять новую эпидемию под контроль. Вы же одержимы идеей контроля, у вас это хорошо получается. Но вы не удержите Идею. Наше Движение уже одержало победу. Мы показали вам, как вы уязвимы. Если вы опять одержите вверх, мы будем смотреть на вас из темноты и ждать, когда вы ошибетесь.

Уже темнеет, зажигают электричество, и твоя кожа кажется голубой.

А за вашего с Никой сына не беспокойся. Либо Нику введут в кому и вырастят в ее теле плод, либо зародыш поместят в искусственную матку. Зря, что ли, ваша медицина – такая передовая?

Не знаю, поймешь ли ты меня. А впрочем, какая теперь разница.

Ваш сын бы меня понял.

Он же – мальчик.

Я встаю с твоей кровати. Мне пора идти. Не хочу проверять, жива ты еще или нет. Передай привет матери, если увидишь ее в мире, который Рабле назвал «великое может быть». Это ваш мир – мир поэтов и женщин. Он состоит из мечтаний, обещаний и облаков. А мне пора разбираться с реальностью. Поплакал, а теперь пойду.

Я же – мальчик.

Content

Юлия Юрьевна Яковлева, Карина Анатольевна Добротворская
Мужчина апреля

Глава первая: Понедельник

Глава вторая: Вторник

Глава третья: Среда

Глава четвертая: Четверг

Глава пятая: Пятница

Глава шестая: Суббота

Глава седьмая: Воскресенье