Вячеслав Алексеевич Никонов

Октябрь 1917. Кто был ничем, тот станет всем

Вместо введения

Февраль 1917 года. Крушение России

Февральская революция была только оболочкой, в которой скрывалось ядро Октябрьской революции.

Лев Давидович Троцкий

Мы все вышли оттуда. Хотя никто из ныне живущих не участвовал в революции 1917 года, мы все так или иначе ее дети. И каждый до сих чувствует множество ее отголосков. Мы только приходим в себя от той революции. Только восстанавливаем те чудом устоявшие усадьбы, дворцы, дома, церкви, монастыри, которые начали разрушать сто лет назад. Мы только сейчас обретаем способность более-менее спокойно и трезво оценивать то, что тогда случилось с нашими прародителями, с Россией.

Революция — крупнейшее событие новейшей истории, во многом определившее судьбы мира. В течение нескольких месяцев на развалинах великой евразийской державы, находившейся под властью династии Романовых, возникло государство Советов, которым руководила еще недавно маргинальная партия большевиков, предложившая альтернативную всей предыдущей истории модель общественного устройства. Модель, которая в течение 74 лет будет вдохновлять или приводить в ярость остальное человечество. Трагедии и взлеты порожденной революцией советской эпохи до сих пор в огромной степени влияют на нашу повседневность. Споры о революции, которые заметно оживились в связи с ее столетием, выявил разногласия, проходящие по самым актуальным линиям современного политического противостояния. Мы еще во многом живем в той эпохе, пользуемся его языком, черпаем из нее опыт.

Эта книга — продолжение другой, которая выходила в издательстве АСТ под названием «Крушение России. 1917». В ней речь шла о Февральской революции. Как это принято перед продолжением сериала — краткое содержание предыдущей серии.

1917 год многим нравится. Одним — Февральская революция — как первый прорыв к свободе, положившей конец самодержавию. Другим — Октябрьская — как начало создания государства диктатуры пролетариата. Революцию нередко называют Великой, она окружена множеством мифов.

Чаще всего считают, что у революции были объективные причины: слабая и нищая Россия терпела поражение в Первой мировой войне, ее экономика рухнула, армия развалилась, людские ресурсы иссякли, свирепствовал голод, недееспособное и неадекватное самодержавное правительство вело страну путем измены, за что буржуазия его и свергла в Феврале, а ее, в свою очередь, в Октябре свергли пролетариат и крестьянство. Все это весьма далеко от истины.

У Октябрьской революции было много героев. Сотни и тысячи людей оставили воспоминания о своем вкладе в ее подготовку и осуществление. У Октября есть публичные лидеры, среди которых на первом месте Ленин. А Троцкий, Сталин, Зиновьев, Каменев и другие многие годы спорили о том, чей вклад был более значим. Десятки и сотни доказывали, что именно они несли бревно с Лениным на первом субботнике. Очень многие хотели быть среди победителей, установивших свою власть на 1/6 части суши на три четверти века и создавших сверхдержаву.

Февральская же революция осталась сиротой. Никто не захотел признаться в отцовстве, предпочтя версию стихийного народного восстания. Хотя ни до, ни после в мировой истории не было спонтанных, неподготовленных, без лидеров и активных участников революций. Или, во всяком случае, мне такие случаи не известны. Объективного в истории вообще очень мало. Революции рождаются в головах немногих, которые в силу ряда обстоятельств часто действительно от них не зависящих, оказываются способными заразить своим антисистемным пафосом критическую массу людей. Причем не обязательно во всей стране — достаточно столицы, здесь Ленин был прав.

Сергей Владиславович Завадский, опытнейший юрист, работавший в 1917 году заместителем председателя Чрезвычайной следственной комиссии, напишет: «Принято говорить: движение началось стихийно, солдаты сами вышли на улицу. С этим я никак не могу согласиться… Когда кто-либо ссылается на стихию, на случай, он, в сущности, признается, что подлинная причина события ему не известна. «Самопроизвольное зарождение» еще меньше уместно в социологии, чем в естествознании. Оттого, что никто из революционных вождей с именем не мог привесить к движению свой ярлык, оно становится не безличным, а только безымянным»[1].

Конечно, и у Февральской революции были и лидеры, и вдохновители, и активные исполнители. Просто они оказались столь сильно разочарованы, ошарашены результатами содеянного уже после первых дней революции, что предпочли свою роль не только не афишировать, но даже прямо отрицать. Знали они и широко распространенное мнение подавляющего большинства российской элиты, переставшей быть таковой после 1917 года, что «те, кто делал революцию во время войны в наивном предположении, что можно ее остановить на той грани, на которой они захотят и что можно будет продолжать войну — являются также преступниками перед Родиной»[2]. А для большевиков это была чужая, буржуазная революция, и они не претендовали на лавры ее главных организаторов.

В начале 1917 года не было предпосылок, неумолимо толкающих страну в революцию, кроме общей бедности большой части населения (что в России было всегда) и наличия необычайно активной и оппозиционно настроенной олигархической и аристократической элиты, а также интеллигенции, поставлявшей в большом количестве кадры фанатичных революционеров.

Россия оставалась огромной и жизнеспособной страной. Она не была сверхдержавой. Но она, безусловно, была одной из великих держав. Российская империя была самым крупным государством на планете — предки постарались. Ее площадь превышала 22,4 млн квадратных километров — от западных пределов Царства Польского и Финляндии — до Чукотки, от Северного Ледовитого океана — до Памира (площадь современной Российской Федерации — около 17 млн квадратных километров).

За полвека после Великих реформ население страны удвоилось, составив около 170 млн человек[3], почти каждый восьмой на планете. Больше жило только в Китае и Индии. Страна стояла на одном из первых мест в мире по уровню рождаемости, почти половина ее обитателей была моложе двадцати лет[4]. Только за первые двадцать лет правления Николая II население Российской империи выросло более чем на 50 млн человек. Сохранялись традиции крепких больших семей в деревнях, весьма сильны были устои брака. По сведениям выдающегося социолога Питирима Александровича Сорокина, среди православного населения Европейской России ко времени революции на 1000 браков приходилось порядка 2,5 развода, то есть один развод на 400 браков (уже в 1920–1922 годах этот показатель достигнет 1 развода на 11,7 брака, то есть увеличится на три с половиной порядка)[5]. Наш великий ученый Дмитрий Иванович Менделеев в начале ХХ столетия предсказывал, что к 2050 году численность населения составит 800 миллионов человек[6]. Идея избранности Святой Руси, маргинальная в интеллигентской среде, была сильна в народном сознании, составляла идеологический фундамент, который скреплял общество и власть, давал им смысл существования и основу для духовного самоуважения.

Экономическая модель не была идеальной, но она не была и провальной, русское экономическое чудо не было фигурой речи. Промышленное производство с 1860-х годов и вплоть до Первой мировой войны увеличивалось в среднем на пять процентов в год. К 1917 году Россия была четвертой экономикой на планете. Конечно, Россия отставала от ведущих держав по качественным хозяйственным параметрам, технологии, уровню жизни, и плоды индустриальной революции, как и следы рыночных отношений, были слабо заметны на селе, где было занято семь восьмых населения. Ожидаемая продолжительность жизни составляла 32 года для мужчин, 34 — для женщин (в Англии того времени — 50 и 53), каждый четвертый ребенок умирал в возрасте до года[7]. Весьма низким был уровень образования, к 1913 году читать и писать умели лишь около половины горожан и до четверти крестьян[8]… Повсеместно наблюдался подъем национальных чувств и движений, что, в свою очередь, питало и великорусский национализм, выдержанный на принципах сохранения России как единого и неделимого государства. Страну ожидало серьезное испытание на разрыв из-за роста национального сознания на окраинах. Но в социально-экономической структуре России не было ничего, что объективно толкало бы страну к разрушению.

К 1917 году российский государственный строй не был самодержавным. После революции 1905 года Россия получила Основные законы, политические свободы, двухпалатный парламент и стала конституционной дуалистической монархией. Николай II был достаточно адекватным руководителем страны. Царь был умен, высокообразован — он успешно прошел программы университета и Академии Генштаба — свободно владел несколькими иностранными языками. За обходительными манерами, мягким обращением, граничащим со скромностью и даже робостью, простотой нрава скрывалось упрямое мужество, основанное на глубоких и выстраданных убеждениях. Он проявил это мужество, когда принял на себя командование армией, идя на сознательный риск в надежде исполнить то, что он считал долгом, и помочь победе. И в чем-то его расчет был небезосновательным. Именно август 1915 года стал тем поворотным пунктом, после которого заметно улучшились и результаты работы Ставки, и боеспособность русской армии.

Николай не был противником перемен, он провел больше реформ, чем большинство его предшественников. Но он также понимал, насколько опасно одномоментно разрушать традиционные, сложившиеся органично государственные и общественные институты. И опыт Временного правительства, воплотившего в жизнь рецепты оппозиции того времени и полностью разрушившего государство, это полностью подтвердит.

С позиций сегодняшнего дня представляется совершенно очевидным, что нараставший политический кризис требовал от Николая решительной реакции — либо установления диктатуры (что вполне укладывалось бы в логику военного времени), либо действительно создания ответственного перед Думой правительства. Но император не решился ни на то, ни на другое. Почему? Царь жил Ставкой и фронтом, опрометчиво обращая мало внимания на положение в столицах. Он полагал, что Россия с ним, а что до оппозиционеров в Москве и в Питере, то они погоды не сделают. В Западной Европе диктатура де-факто в годы войны появилась с согласия общественности, считал историк и активный народный социалист Сергей Петрович Мельгунов: «В России таковая могла быть только диктатурой наперекор общественности»[9]. Николай — не диктатор по природе — не хотел обострять свои и без того непростые отношения с элитой.

Что же касается перехода к парламентскому правлению, то, во-первых, царь идеологически не был сторонником представительной монархии. Во-вторых, он не собирался предпринимать каких-либо кардинальных реформ до победы, которая уже виднелась на горизонте. В-третьих, до 1917 года не известен был в принципе ни один пример либерализации политического режима во время серьезной войны — это самоубийственно. Наконец, император слишком хорошо знал всех тех, кто требовал власти для себя. Он мог быть твердо уверен в их полной нелояльности, которую они демонстрировали не один год. Николай имел основания считать оппозицию скорее изменниками, чем патриотами, как оценили бы ее риторику и деятельность лидеры любой другой воевавшей страны. И он не сомневался в очевидной некомпетентности потенциальных министров, которая проявлялась в работе Думы, Земгора, ВПК и других цитаделей альтернативного правительства. И весь мир вскоре получит подтверждение этой несостоятельности, когда правительство Львова, Гучкова и Милюкова не удержит власть и двух месяцев.

В революции была вина императора Николая II. Однако она состояла не в том, в чем его чаще всего обвиняют: отсутствии либеральных реформ или предательстве национальных интересов в пользу Германии под влиянием «темных сил». Его главная слабость заключалась в том, что он был монархом-венценосцем, монархом-чиновником, но не был монархом-политиком. Он вообще не был политиком в классическом смысле и не доверял политикам. Крупные политические фигуры были редки в окружении Николая II и чувствовали себя инородными элементами, как Витте или Столыпин. Он чрезмерно уповал на рок и покровительство Небесных сил, но слишком мало предпринимал усилий для завоевания симпатий элиты, проиграл информационную войну. Царь не уделил должного внимания настроениям улицы и актуализации массовой опоры власти, которая была — в лице основной массы населения. Наконец, он не проявил решимости бороться за власть до конца, что лишал силы порядка точки опоры, открывая простор революции. Царь проявлял нерешительность, когда речь шла о применении силы. И это воспринималось как слабость, а для императора и было слабостью. Ее в России руководителям не прощают.

Николай занимался делом, которое считал основным: осуществлял функции Верховного главнокомандующего. На внутреннем фронте он пытался демонстрировать свою волю, неподвластность требованиям Думы и в то же время лавировать, идя на точечные уступки требованиям оппозиции. В результате произошло то, что вошло в историю под названием министерской чехарды. Всего с осени 1915 по февраль 1917 г. сменилось четыре премьера, пять министров внутренних дел, три военных министра, что, конечно, исключительно непродуктивно во время войны. Кроме того, такая кадровая политика воспринималась как утрата контроля за ситуацией. И вела к утрате.

Февральскую революцию часто называли буржуазной. Но буржуазия как класс ее не осуществляла. Торгово-промышленная элита оставалась скорее «классом в себе». Политическая активность бизнеса в России проявилась довольно поздно и по своему размаху уступала активности всех других социальных групп, включая даже дворянство. Во многом это объяснялось тем, что буржуазия не имела опоры в народе, который откровенно ее не любил и не ценил, что объяснялось и особенностями российской интеллектуальной культуры, антибуржуазной в своей основе, и особенностями бизнеса, который не всегда демонстрировал образцы высокой предпринимательской этики.

Однако предпринимательский класс поучаствовал в лице своих ярких представителей в свержении режима. Крупнейший банкир Павел Павлович Рябушинский возмущался, что нужно ездить в Петербург «на поклон, как в ханскую ставку» и обещал, что «наша великая страна сумеет пережить свое маленькое правительство[10]. В начале войны бизнес активно способствовал переводу экономики на военные рельсы, принял активное участие в формировании военно-промышленных комитетов, земских и городских союзов (Земгор), взявшихся оказывать всестороннюю помощь фронту. Однако именно эти организации и стали одним из важнейших инструментов дестабилизации императорской власти. И именно из олигархической среды вышел ряд очень активных революционеров, которые будут готовить заговор по свержению царя, а затем войдут в состав Временного правительства.

Ведущей социальной группой, приближавшей революцию, явилась интеллигенция. Во время войны пораженческие, антиправительственные настроения в интеллигентской среде оказались распространены достаточно широко, многие действительно считали патриотизм прибежищем негодяев. В борьбе за светлые идеалы именно интеллигенция давала целеполагание и наиболее эмоциональные аргументы противникам власти.

Пролетариат в революции выполнил в основном роль массовки, причем не на главной сцене. Из-за неразвитости городов рабочий класс был немногочисленным и представлял в значительной части своей скорее разновидность крестьянства, не порвавшего связи с землей. В начале войны, как и весь народ, рабочий класс испытал прилив патриотических чувств. Ситуация резко стала меняться в 1916 году, что было связано и с углублением экономических проблем, и с общим изменением морального климата в стране, и с творческой деятельностью Земгора. Главным раздражителем стал рост стоимости жизни. Темпы увеличения заработной платы в 2–3 раза отставали от роста цен на продовольствие, жилье и одежду. Но в целом сил самого рабочего класса было совершенно недостаточно для совершения революции.

Крестьянство проявило в предреволюционную эпоху очевидную пассивность, его существовавший политический режим вполне устраивал. Крестьянство с непониманием относилось к идеям политических прав и свобод и отличалось повышенным чувством патриотизма и лояльности православному царю. Деревня связывала свои проблемы исключительно с безземельем. Требуя земли, крестьяне избирали в Думу весьма радикальных депутатов — как левых, так и правых.

Основной причиной растущего недовольства села стало затягивание войны, которая уносила все больше жизней, в России — в основном жизней крестьянских. Количество мобилизованных в армию составит к моменту Октябрьской революции в общей сложности 15,8 млн человек, из них 12,8 млн призывались из деревни. Крестьяне начали задавать вопросы о справедливости целей войны, правильности правительственной политики и не всегда находили устраивающие их ответы. Но выступать инициаторами изменения существовавшего государственного строя крестьяне, настроенные в основном консервативно, не могли и не хотели.

В подготовке Февральской революции приняло участие большинство российских политических партий — в спектре от октябристов до большевиков. При этом вплоть до революции в стране не сложилось партии, которую хоть с каким-то основанием можно было считать правящей. Ни одна из партий не проходила испытания на власть, не имела ни малейшего опыта практического государственного управления.

На крайнем правом фланге располагались черносотенцы («черной сотней» со Средних веков называли податное посадское население), ведущей организацией которых выступал Союз русского народа, были последовательными ревнителями самодержавия и националистами. Но разочарование во власти не обошло стороной и черносотенцев, чувствовавших себя невостребованными и недооцененными властью.

Более умеренные правые разделились на националистов-балашевцев, националистов-шульгинцев и партию центра. Обе фракции националистов представляли западные регионы страны, «где принадлежность к русской нации сама по себе влекла за собой принадлежность к правым партиям», а их расхождения объяснялись исключительно личными разногласиями между Петром Николаевичем Балашевым и редактором газеты «Киевлянин» Василием Витальевичем Шульгиным. Партия центра («конституционно-консервативная») во главе с Павлом Николаевичем Крупенским и Владимиром Николаевичем Львовым внятной программы не имела, ориентируясь то на правительство, то на октябристов и кадетов.

В годы Первой мировой войны проповедуемые правыми патриотические идеи поначалу обрели большую популярность. Но ослабление поддержки правительства по мере затягивания войны обваливало и авторитет ассоциировавшихся с ним партий. Оставаясь лояльными трону, но они все больше оказывались в положении разочарованных генералов без армий.

Октябристы (Союз 17 октября) — консервативная партия, ее принцами была наследственная конституционная монархия. Программа партии содержала весь набор прав граждан, в то же время октябристы исходили из необходимости сохранения «единой и неделимой» России. В партии оказался собран едва ли не весь цвет российской торгово-промышленной и финансовой буржуазии, уже частично «одворяненной», а также служилого дворянства. В III Думе партия была скорее проправительственной, ее лидеры Александр Иванович Гучков и Михаил Владимирович Родзянко последовательно были председателями Государственной думы. Градус оппозиционности октябристов в IV Думе заметно возрос во многом из-за радикализации позиции Гучкова, которого либеральная пресса нарекла «Александром Ивановичем Буревестником». В начале войны партия раскололась, ее лидеры отказались от оппозиционности, но вернулась к ней под влиянием военных неудач 1915 года.

Либеральной партии конституционных демократов (кадетов) или Партии народной свободы симпатизировал цвет российской интеллигенции. Были там и видные представители аристократии. Для партии, лидером которой был профессор истории Павел Николаевич Милюков, политическим идеалом выступала конституционная монархия британского типа. Но кадеты были вынуждены соперничать за симпатии народа с исключительно радикальными социалистическими организациями, а потому сами занимали более радикальные позиции, чем либеральные партии на Западе. Так, многие из них не были против экспроприации крупных помещичьих имений, государственных и церковных земель.

С началом войны оппозиционность и пацифизм либералов сменились страстным патриотизмом, они в полной мере поддержали цели войны, включая усиление российского влияния на Балканах, захват проливов, приращение территорий. Но уже в 1914 году появились противники союза с правительством, все больше занимали темы, связанные с изменой и распутинщиной. Чтобы создать политический вакуум вокруг правительства, лидер кадетов предложил широкий альянс, включающий и умеренных консерваторов, и либералов, и социалистов.

В этот период активизировались контакты конституционных демократов с более молодой партией прогрессистов. Партия эта рождалась на квартирах крупных московских предпринимателей Рябушинского и Александра Ивановича Коновалова, где регулярно проходили «экономические беседы» с участием широкого круга интеллигентов, бизнесменов, членов Думы и Государственного совета. Прогрессизм явился альянсом левых октябристов с правыми кадетами. К прогрессистам примкнул и ряд крупных бизнесменов, прежде всего сам Коновалов и крупный сахарозаводчик Михаил Иванович Терещенко.

В марте-апреле 1914 года на собраниях в особняках Рябушинского и Коновалова открыто заговорили о необходимости подготовки дворцового переворота, обсуждали состав будущего Временного правительства.

Кадеты были инициаторами формирования большой оппозиционной коалиции, которая нашла свое воплощение в Прогрессивном блоке, куда вошли шесть фракций Думы — прогрессивных националистов, центра, земцев-октябристов, Союза 17 октября, прогрессистов и кадетов. Формальным лидером блока в Думе стал октябрист Сергей Илиодорович Шидловский, хотя реально им руководил Милюков. Прогрессивный блок начал действовать в союзе с социалистическими партиями.

Из народнических корней, которыми можно считать «Народную волю», «Землю и волю», «Черный передел» выросло множество революционных организаций, однако ко времени революции имели значение три группы — эсеры, энэсы и трудовики.

Идеологом нового — эсеровского — народничества выступил в первую очередь Виктор Михайлович Чернов, попытавшийся выработать европеизированное социалистическое учение для страны с преимущественно крестьянским населением. Формулировал он ее так: «Бей чиновников царских, капиталистов и помещиков! Бей покрепче и требуй — земли и воли!»[11] Главной программной задачей эсеры видели экспроприацию капиталистической собственности и реорганизацию производства и всего общественного строя на коллективистских началах под руководством социально-революционной партии рабочего класса. Земля должна быть социализирована, что означало отмену частной собственности на землю без выкупа, обращение ее в общенародное достояние, распределяемое местными органами самоуправления на основе «уравнительно-трудового» принципа.

Партия включала в себя несколько возрастных пластов, отражавших историю ее становления: отбывшие каторгу старые народники — Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, Марк Андреевич Натансон; народовольцы — Михаил Рафаилович Гоц, Осип Соломонович Минор; собственно эсеры, заложившие основы партийной идеологии организации — Чернов; энергичное пополнение начала ХХ века — Владимир Михайлович Зензинов, Николай Дмитриевич Авксентьев, Абрам Рафаилович Гоц, Борис Викторович Савинков. Эсеры всегда страдали организационным нигилизмом, который граничил с организационной расхлябанностью. Кто и когда входил в их ЦК, сказать невозможно.

Народно-социалистическая партия (энесы) возникла летом 1906 года по инициативе Алексея Васильевича Пешехонова и Венедикта Александровича Мякотина. Партия выступала за поэтапное обращение всей земли в общенародную собственность, предоставляя ее только в пользование и только тем, кто ее обрабатывает. Под этими лозунгами охотно подписывалась сельская интеллигенция, да и многие крестьяне.

Война разделила эсеров. Авксентьев и его сторонники оказались в лагере оборонцев. Савинков стал военным корреспондентом, вошел во французские офицерские круги и писал благонамеренные очерки в поддержку политики Антанты. И Чернов, и Натансон вместе с Лениным принимали участие в конференциях интернационалистов в Циммервальде и в Кинтале.

Если в начале войны позиции оборонцев были заметно сильнее, то постепенно баланс сил стал меняться. В июле 1915 года в Петрограде состоялось совещание эсеров, энесов и Трудовой группы в Государственной думе, которое пришло к выводу о наступлении момента для борьбы за решительное изменение государственного строя. Совещание было созвано по инициативе Трудовой группы, лидером которой был Александр Федорович Керенский. В партии эсеров он занял место… над партией, являясь ее самым ярким представителем в Думе и не являясь формально членом ее ареопага.

Однако организации народников были крайне малочисленными, чтобы сыграть сколько-либо заметную роль в подготовке Февральской революции. То же можно сказать о социал-демократах — меньшевиках и большевиках.

Характерными чертами российской социал-демократии стали почти постоянное проживание ее лидеров за границей, а также перманентные расколы и борьба с разного рода марксистскими ересями. Хотя лидер большевиков Владимир Ильич Ленин и вел историю своей партии с ее II съезда, состоявшегося в 1903 году, по формальным критериям к 1917 году большевики оставались левой фракцией меньшинства в единой РСДРП, имевшей во многом объединенные низовые организации.

Среди меньшевиков традиционно существовало несколько течений, которые схематично выглядели следующим образом: Александр Николаевич Потресов олицетворял правый фланг, Лев Давидович Троцкий, пока был в партии, — крайне левый. Лидером правого центра был скорее Георгий Валентинович Плеханов, а левого центра — Юлий Осипович Мартов.

РСДРП(б) без преувеличения может быть названа партией Владимира Ильича Ленина, который станет главным героем не только Октябрьской революции, но и всей советской истории. Большевизм, представлявший собой систему взглядов Ленина, сложился в общих чертах из сочетания народничества, марксизма, французского якобинства, наложенных на российскую политическую традицию. «Вера в духе Чернышевского и левых народовольцев, якобинцев-бланкистов в социалистическую революцию и неискоренимая, недоказуемая, глубокая, чисто религиозного характера уверенность, что он доживет до нее, — вот что отличало (и выделяло) Ленина от всех прочих (большевиков и меньшевиков) российских марксистов. В этом была его оригинальность»[12], — писал хорошо знавший Ленина Николай Валентинов (Николай Вольский).

Малочисленные организации, в одних местах объединенные, в других — расколотые и слабые сами по себе, были сверху донизу пронизаны полицейской агентурой. В РСДРП не было единства по вопросу о целесообразности революционных действий во время войны.

Ленина она застала в Поронино, где он вместе со своим секретарем Григорием Евсеевичем Зиновьевым в качестве подданных враждебного государства были арестованы австрийской полицией. Но за них немедленно вступились влиятельные австрийские и польские социалисты, которые убедили выпустить Ленина как последовательного противника российского царизма. Оказавшись на свободе, лидеры большевиков переехали в нейтральную Швейцарию. Здесь Ленин сделал однозначный вывод: «С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России, наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск, угнетающих Польшу, Украину и целый ряд народов России…» Поэтому «превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг»[13]. Но когда фракция попыталась реализовать пораженческую политику на практике, большевистских депутатов отправили в Сибирь.

В меньшевистской среде однозначно оборонческую позицию занял Плеханов. Николай Семенович Чхеидзе, руководивший фракцией в Думе, оргкомитет РСДРП осуждали агрессивную политику всех великих держав, империалистическую войну, выступали за скорейшее заключение демократического мира. Ленин считал эту «группу интеллигентов» очагом «оппортунизма и либеральной рабочей политики»[14]. Сотрудничали же большевики с меньшевиками-интернационалистами во главе с Мартовым. Совместными усилиями они возродили интернациональное рабочее движение, выступив инициаторами конференции в Циммервальде, в которой участвовали и Ленин, и Мартов, и Троцкий, и левые эсеры.

В Петербурге меньшевики продолжали существовать в виде малоактивной думской фракции. У большевистских организаций возможности для легальной деятельности исчезли. В ссылке или эмиграции находились все члены ЦК. Петербургский комитет (который, в отличие от города, не был переименован, дабы не поддаваться шовинистическим настроениям) сохранял партячейки лишь в Выборгском районе. Поручение Ленина воссоздать хоть в каком-то виде Русское бюро ЦК выполнил Александр Гаврилович Шляпников, петроградский рабочий, много лет проживший в эмиграции. Русское бюро ЦК к моменту Февраля состояло из самого Шляпникова, а также бежавшего из сибирской ссылки бывшего ответственного редактора «Правды», недоучившегося студента столичного Политеха Вячеслава Михайловича Молотова и рабочего Франко-русского завода и члена ПК Петра Антоновича Залуцкого.

Но социалистические партии к Февралю были слишком слабы, чтобы сыграть существенную роль в осуществлении революции.

Куда более значимым было участие государственных и полугосударственных институтов, находившихся в перманентном конфликте с правительством: Государственной думы и самодеятельных организаций, которые выступят могучим революционным тараном. IV Дума, с которой Россия встретила революцию, отличалась политизацией, поляризацией и оппозиционностью. Центром оппозиции стал Прогрессивный блок.

Самодеятельные организации — Всероссийские Земский и Городской союзы, а также военно-промышленные комитеты — имели центром своей деятельности Москву, которая была центром оппозиционных настроений в отношении официального и бюрократического Санкт-Петербурга. И именно председатель Земского союза князь Георгий Евгеньевич Львов сменит Николая II на посту лидера Российского государства. Хотя царю хорошо было известно об оппозиционных настроениях, доминировавших в Земгоре и ВПК, он шел на сотрудничество с ними, видя практическую пользу в подключении бизнеса и общественности к помощи армии. Военно-промышленным комитетам был придан официальный статус. В земгоровских кругах были составлены еще в 1915 году списки будущего правительства, которые почти полностью совпали с составом первого Временного правительства, возникшего после Февраля.

Из земгоровских кругов вышла и широко распространявшаяся по стране концепция «блока черных сил»: германофильской придворной партии, связанной с германской военной аристократией и выступающей за сепаратный мир. Главой немецкой партии объявлялась императрица Александра Федоровна и Георгий Ефимович Распутин. Эта концепция легла в основу идеологии, агитации и пропаганды всех оппозиционных партий и групп. Многие приписывали авторство концепции Гучкову. Еще одним, не менее важным, направлением деятельности самодеятельных организаций стало развертывание ими антиправительственного пролетарского движения в виде рабочих групп ВПК во главе с Кузьмой Антоновичем Гвоздевым, который станет инициатором создания Петроградского Совета в первый день Февральской революции.

Одной из причин революции называют национально-освободительное движение по окраинам «тюрьмы народов». Первая мировая война действительно показала недостаточность формулы «единой и неделимой», особенно в условиях, когда австро-германская коалиция предпринимала попытки расчленить Россию, разыгрывая карту национальной самобытности и прав на самоопределение населявших ее народов. Особенно успешно это удавалось делать в Польше, Финляндии, Прибалтике, Украине. Брожение наблюдалось и в других регионах — Закавказье и даже в Средней Азии. Однако до Февраля нигде, за исключением Польши, почти полностью оккупированной Центральными державами, сепаратистские движения не приняли масштабов, угрожающих целостности государства или прочности ее власти. В революции сыграли роль внешние силы. Как и другие воюющие страны, Россия была объектом подковерной дипломатии, дестабилизирующих усилий спецслужб. Центральные державы проводили активную деятельность против России.

Но к моменту Февральской революции Россия не проигрывала войну. Она была готова в военном и экономическом отношениях к успешному продолжению военных действий, планируя решающее наступление на апрель. Страна вооружила, снабдила и выставила на поле боя 60 армейских корпусов вместо тех 35, которыми располагала в начале войны. Численность только Действующей армии выросла за последний предреволюционный год с 4 до 7 млн человек. Фронтовые части оставались вполне боеспособными, вооружения было больше, чем когда-либо с начала войны. Чувствовать себя обреченными было куда больше оснований у стран Четверного союза во главе с Германией. Уже было ясно, что в войну на стороне Антанты в ближайшее время вступит экономически наиболее сильная страна мира — Соединенные Штаты. В гораздо большей степени, чем в начале войны, наладилось взаимодействие между союзниками, стала поступать реальная военно-техническая помощь с Запада. В относительно удовлетворительном состоянии (опять же в сравнении с другими воюющими странами) были финансы.

Ситуация в народном хозяйстве во время войны везде была непростой, а беспорядка в России всегда хватало. Однако, следует заметить, что, с одной стороны, продовольственные трудности в России имели меньшие масштабы, чем в других воевавших странах, наблюдались только в крупных городах, а основную массу населения — крестьянство — не затронули. Голод и разорение России зимой 1916/17 года не грозили. Хотя урожай 1916 года составил только 72 % от среднего за предшествовавшие годы, хлеба хватало, тем более что его экспорт был остановлен.

Людские жертвы войны были огромными, но гораздо меньше, чем будет принято считать в советские времена. Наши потери убитыми, умершими от ран и ранеными (5,5 млн человек) были меньше, чем у Германии (6,05 млн), сражавшейся на два фронта. А по отношению к общему числу мобилизованных были вообще наименьшими из всех основных воевавших стран — 35,5 % по сравнению с 47 % — у Франции и 55 % — у Германии. Ситуация с людскими ресурсами в России также была лучше. За всю войну у нас было мобилизовано в армию 8,7 % населения страны, тогда как Великобритании — 10,7, во Франции и Австро-Венгрии — 17, а в Германии — целых 20,7 %[15].

Известно, что история не терпит сослагательного наклонения, и нам уже не дано знать, когда и как закончилась бы Первая мировая война, не свершись революция, следствием которой действительно было позорное поражение России и вынужденный унизительный сепаратный Брестский мир. Но мы знаем, как война реально закончилась: Германия капитулировала в ноябре 1918 года. Логично предположить: если бы Россия осталась в числе воевавших стран, если бы были реализованы согласованные стратегические планы союзников, война могла бы кончиться тем же — триумфом Антанты, — но только намного раньше и с участием России. И именно до конца войны Николай II откладывал основные внутренние реформы.

Армия, становясь более многочисленной, лучше вооруженной и управляемой, в то же время теряла в качестве личного состава и моральном духе. Нравы огрубели. Реквизиции — неизбежные спутники любой войны — подрывали понятия о собственности или законности. Но самой взрывоопасной была ситуация в запасных батальонах. Особенно много их оказалось в столице, где было расположено до двадцати запасных частей численностью около 200 тысяч человек, которым не хотелось отправляться на передовую. Именно они выступят главной вооруженной силой революции.

Российская государственность в феврале 1917 года пала жертвой нескольких разрушительных потоков, которые сойдутся в двух точках — на улицах столицы и в Ставке. Все эти потоки носили форму мало скрываемых заговоров, которые вынашивались в думских, аристократических, земгоровских и социалистических кругах и уже в полной мере затронули армейскую верхушку.

Первым залпом революции стали выступления Милюкова и ряда других депутатов на открытии сессии Думы 1 ноября 1916 года, где они обвинили руководство страны в измене, воровстве и попытках заключить сепаратный мирный договор с врагом за спиной народа, Милюков каждый свой тезис перемежал вопросом:

— Что это, глупость или измена?

На что трибуны Прогрессивного блока, левых партий и забитая публикой галерка дружно кричали в ответ:

— Измена!

Спусковой механизм революции был приведен в действие. «Он поднял революционный дух страны и, без сомнения, был могучим фактором приближения первой революции»[16], — писал о Милюкове американский посол в Петрограде Фрэнсис.

В столицах застучало бесчисленное количество печатных машинок земгоровских учреждений, министерств, редакций, штабов, размножая выступления. Резонанс был ошеломляющим: Милюков доказал, что императрица и премьер Борис Владимирович Штюрмер предают Россию императору Вильгельму. «В самом деле, могла ли образованная, читающая газеты публика подвергать сомнению обвинения, высказанные с трибуны Думы наиболее интеллектуальным и до сих пор наиболее умеренным лидером оппозиции? Если уж Милюков сподобился выдвинуть обвинение в измене против премьера, все были уверены, что он располагает надежной информацией из источника, не подлежащего сомнению»[17], — подмечал историк, оксфордский профессор Георгий Михайлович Катков. Но такой информации не могло быть.

«Прогерманская партия» существовала только в воспаленном сознании оппозиции. Распутин — ловкий и бывалый сибирский мужик, который умел блестяще играть на человеческих слабостях и религиозно-мистических струнах, — безусловно, пользовался доверием и симпатией Александры Федоровны, в чем едва ли не главную роль сыграла гемофилия наследника, которую Распутин, по ряду свидетельств, мог лечить. В годы войны его имя как символ аморальности власти все активнее поднималось на щит оппозицией. Да и сам «старец» давал для этого основания. Распутин оказался подлинным проклятьем Романовых. Николай весьма скептически относился к советам Друга и к его святости, уважая, однако, чувства жены.

Императрица — немка?! Но по самоощущению, родному языку, кембриджскому образованию внучка самой великой английской королевы — Виктории — никогда не была немкой, она была скорее англичанкой, говорила по-русски или по-английски (реже по-французски), переписку с мужем вела на английском. Женщина деятельная, она была одним из крупнейших организаторов санитарного дела в России. Только в Царском Селе императрица организовала 10 госпиталей, число которых затем возросло до семидесяти. В лазарет превратится и Зимний дворец в Петербурге. Императрица Александра Федоровна не была предательницей. Но темы измены императрицы, правительства и засилья распутинщины не просто доминировали, они стали едва ли не единственными обсуждаемыми в столицах и, достигая чудовищных размеров, стали важнейшим инструментом разрушения династии.

Для правых монархистов, включая членов царской семьи, все зло мироздания воплотилось в именах императрицы и «сибирского варнака». В ночь с 16 на 17 декабря князь Феликс Феликсович Юсупов, великий князь Дмитрий и черносотенец Владимир Митрофанович Пуришкевич исполнили приговор знати Распутину. Но это не остановило слухи по поводу «темных сил».

Вокруг трона вовсю плелись заговоры, имевшие целью «спасение монархии от монарха». Генералу Александру Сергеевичу Лукомскому было известно, что «группой общественных деятелей предполагается в марте-апреле 1917 г. дворцовый переворот. Было якобы два предложения. Одни считали достаточным добиться удаления из России Императрицы Александры Федоровны и настоять перед Государем на установлении широкой конституции: другие считали необходимым добиться отречения от престола Государя в пользу Наследника с назначением регентом Великого князя Михаила Александровича». Керенский, которого как-то упрекнули в том, что он был одним из руководителей революционного движения и этим сыграл в руку немцев, будто бы ответил: «Революцию сделали не мы, а генералы. Мы же только постарались ее направить в должное русло»[18].

В центре одного из заговоров, готовивших отречение Николая в пользу наследника Алексея при регентстве брата царя Михаила, был Гучков, опиравшийся на близкие ему армейские круги. Гучков пожалуется генералу Петру Александровичу Половцову: «Революция, к сожалению, произошла на две недели слишком рано. Существовал заговор. Предполагалось уговорить Царя поочередно приводить гвардейские кавалерийские полки в столицу на отдых и для поддержания порядка, а затем выманить Царя из Ставки и при помощи кавалергардов, совершить дворцовый переворот, добившись отречения в пользу цесаревича и регентства. Все это должно было произойти в середине марта»[19]. Но, пожалуй, Гучков преуменьшил свои личные заслуги, как и все другие, кто был причастен к Февралю.

Предложенный именно этой группой план свержения Николая II — задержание императорского поезда на дальней станции и принуждение к отречению под воздействием авторитета армии или угрозы силой — технически и будет претворен в жизнь. Гучков вел активную переписку с руководителем штаба Ставки генералом Михаилом Васильевичем Алексеевым, который представит царю самый убедительный аргумент в пользу отречения — позицию армейской верхушки. Чего заговорщики не учитывали, так это своей неспособности контролировать раскрепощенный народ на улице, куда его звали.

О заговорах и нарастании революционных тенденций было известно спецслужбам. Почему же они не смогли предотвратить революции? Потому, что они создавались для борьбы с революционным движением снизу, со стороны пролетарских, разночинных масс и их политических партий. А удар по государственности наносился из тех сфер, куда офицерам спецслужб вход был заказан.

Февральское восстание в Петрограде было порождено антиправительственной пропагандой, паническими настроениями и подкреплено бунтом запасных батальонов. Легитимацию перевороту дала Дума.

На протяжении трех первых недель февраля было исключительно холодно, в Петрограде средняя температура приближалась к тридцати ниже нуля. Снег засыпал железнодорожные пути, по всей стране простаивали десятки тысяч вагонов с продовольствием и топливом. Продуктов питания в столице еще вполне хватало, но кончались топливные запасы, из-за чего стали закрываться хлебопекарни и даже крупные предприятия. К началу 20-х чисел поползли слухи о введении нормирования отпуска хлеба. Люди в панике бросились к булочным, где образовались очереди, стоявшие ночь напролет на лютом морозе.

22 февраля (8 марта), когда убежденный в полном контроле МВД над ситуацией император отправился в Ставку — в Могилев, стало резко теплеть, показалось солнце. Уставшие от долгих холодов люди всех возрастов и профессий присоединились к женской процессии с требованиями хлеба. С этого момента забастовочная и митинговая волны стремительно стали нарастать. Руководство Петроградского военного округа приняло крайне опрометчивое решение отправить в наряды воинские части — те самые запасные батальоны. Оказавшись на улицах, военные патрули, равно как и казачьи наряды, вели себя крайне пассивно, явно сочувствуя митинговавшей публике. Очевидная мягкость силовиков немедленно сообщила уверенность толпе, над которой уже витал дух вседозволенности.

27 февраля начался бунт запасных частей. Масштабы волнений, которые охватили только столицу, были во много раз меньше, чем в 1905–1907 годах, и возможности для их подавления, безусловно, существовали.

Николай II полагал возможным пресечь восстание силой, однако этот сценарий был фактически просаботирован армейской верхушкой. 1 марта в Пскове, где оказался императорский поезд, командующий Северным фронтом Николай Владимирович Рузский и генерал Алексеев (из Могилева) уговорили Николая II во имя успешного завершения войны отказаться от подавления восстания, согласиться с созданием ответственного перед Думой правительства. А к двум часам дня 2 марта Рузскому стали поступать инспирированные Алексеевым телеграммы от военачальников: от командующего Юго-Западным фронтом генерала Алексея Алексеевича Брусилова, Западным фронтом — генерала Алексея Ермолаевича Эверта, Кавказским фронтом — великого князя Николая Николаевича, Румынским фронтом — генерала Владимира Викторовича Сахарова. Все призывали царя принести жертву на алтарь Отечества и отречься. Генерал Николай Николаевич Головин обращал внимание на то, что «решение Императора Николая II отречься от престола было принято им вследствие настояний высших начальников армии раньше, чем такое требование было ему предъявлено Временным комитетом Государственной думы», что «показывает, какое решающее значение в ходе революции сыграла армия»[20]. Осведомленный современник Уинстон Черчилль недоумевал: «Как ни странно, низложение царя было осуществлено его собственными генералами»[21].

Царь сложил корону к ногам предавшего его армейского руководства, отрекшись в пользу своего брата Михаила. «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман»[22], — эти справедливые слова Николай II написал в своем дневнике, когда поезд тронулся из Пскова. 3 марта от престола отрекся и Михаил Романов.

Российская империя была исторической формой существования России.

Последовало Крушение России.

Глава 1

Новая власть

Происхождение двоевластия

Угнетенные никогда не могут господствовать, ибо в момент господства они становятся угнетателями.

Николай Александрович Бердяев

Формирование новой власти началось еще тогда, когда Николай II оставался императором.

Объявленный императором перерыв в занятиях Государственной думы «условно можно было приравнять к вынужденным думским вакациям, в ходе которых могли работать руководящие органы Думы, ее комиссии, фракции и аппарат. То есть Дума была работоспособным органом, причем на 27 февраля большинство депутатов еще оставалось в Петрограде»[23]. Около восьми часов утра депутатов стали поднимать телефонными звонками и от имени председателя Родзянко приглашать в Думу. Поутру в ее здании общими были растерянность, апатия и испуг. Впрочем, были и очевидные исключения. Керенский, судя по его мемуарам, сразу понял, что для него «час истории пробил».

Человек, который станет воплощением межреволюционного режима, подходил с своему 35-летнему рубежу. Сын директора гимназии в Симбирске, Керенский учился на историко-филологическом факультете Петербургского университета, но передумал и закончил юридический. Стал членом коллегии адвокатов. В 1905 году был арестован и три месяца просидел в тюрьме по подозрению в принадлежности к боевой организации эсеров. Имя себе сделал, выступая адвокатом по наиболее громким политическим делам, он был защитником на процессе партии «Дашнакцутюн», по делу об аресте большевистских депутатов IV Думы, расследовал «Ленский расстрел». Сейчас уже везде можно прочесть, что своей стремительной политической карьерой он обязан принадлежности к влиятельным масонским ложам. Депутатом его избрали от Саратовской губернии, в 1915 году Керенский возглавил фракцию «Трудовая группа». Консул в Москве и наблюдательный глава английской разведки в России Роберт Брюс Локкарт видел его в революционные дни: «Лицо его мертвенно-бледно, даже желтовато. Узкие, монгольские глаза усталы. С виду кажется, что ему физически больно, но решительно сжатые губы и коротко постриженные под бобрик волосы создают общее впечатление энергичности… Всего несколько месяцев назад ему удалили больную почку, но его энергия неугасима!»[24]

Уходя утром из дома, Керенский успел позвонить нескольким своим друзьям и «попросил их отправиться в охваченные восстанием военные казармы и убедить войска идти к Думе»[25]. После чего зашагал навстречу истории. «Казалось, каждый шаг к Думе приближал меня к трепещущим силам зарождающейся новой жизни, и, хотя старик швейцар привычным жестом распахнул передо мной дворцовую дверь, я подумал тогда, что он навсегда преградил мне обычный путь к прежней России, где в то самое утро занималась заря прекрасных и ужасных мартовских дней. Дверь закрылась за мной. Я сбросил пальто. Больше для меня не было ни дня, ни ночи, ни утра, ни вечера»[26]. Керенский стал центром притяжения для решительно настроенных депутатов, которые добивались открытия официального заседания Думы в нарушение царского указа.

Решение об этом должен был принять Родзянко. Один из лидеров октябристов, представитель состоятельного дворянского рода, который благодаря женитьбе на княжне Голицыной породнился с русской аристократией. Воспитанник Пажеского корпуса и гвардейский кавалерист, до избрания в Думу Родзянко успел побывать предводителем дворянства и председателем земской управы Екатеринославской губернии, членом Государственного совета. «Он отличался хлебосольством, добродушием, приветливостью, был хорошим русским барином в лучшем значении этого слова, — подмечал саратовский предводитель дворянства Николай Александрович Мельников. — Но большим умом он не обладал, переоценивал себя, любил иногда порисоваться и сравнительно легко подчинялся влияниям»[27]. Недолюбливал спикера Милюков: «За раскаты голоса шутники сравнивали его с «барабаном», а грузная фигура вызвала кличку «самовара». За этими чертами скрывалось природное незлобие и вспышки напускной важности, быстро потухавшие»[28].

Ближе к 11 часам утра группа депутатов прорвалась в его кабинет и стала настаивать на созыве Совета старейшин (сеньорен-конвента). Тот отмахивался и говорил, что ему нужно написать телеграмму императору. В 12 часов 40 минут Родзянко просил высочайшим манифестом официально возобновить деятельность Думы и Госсовета[29]. Изгнанные из его кабинета депутаты отправились в комнату Финансовой комиссии, где под председательством Николая Виссарионовича Некрасова началось частное совещание Совета старейшин.

Лидер левого крыла партии кадетов, инженер-железнодорожник и профессор Томского технологического института, Некрасов демонстрировал «огромные деловые способности, умение ориентироваться, широкий кругозор, практическую сметку»[30]. Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс, гимназическая подруга жены Ленина Надежды Константиновны Крупской, модная журналистка и писательница, замечала о Некрасове: «Он жаден к почету и неразборчив в средствах»[31].

Керенский настаивал на проведении заседания Думы, чтобы она взяла власть в свои руки. Его поддержал меньшевик Матвей Иванович Скобелев.

Сын промышленника, сектанта-молоканина, Скобелев учился в Бакинском техническом училище, но вылетел оттуда за участие в забастовке. С конца 1906 года жил в Вене, входил в редколлегию той «Правды», которую издавал Троцкий. В 1912 году окончил Венский политехникум, вернулся в Россию, где избрался в IV Думу от русского населения Закавказья. Скобелев запомнился Джону Риду — американскому журналисту левых взглядов — как человек, «похожий на светского ухажера, с выхоленной белокурой бородой и желтыми волнистыми волосами»[32].

Более умеренные депутаты с Керенским и Скобелевым не соглашались.

«Вопрос стоял так: не подчиниться указу Государя Императора, т. е. продолжать заседания Думы, — значит стать на революционный путь… Оказав неповиновение монарху, Государственная дума тем самым подняла бы знамя восстания и должна была бы стать во главе этого восстания со всеми его последствиями… Но на это ни Родзянко, ни подавляющее большинство из нас, вплоть до кадет, были совершенно не способны»[33], — писал Шульгин. Было решено провести частное заседание всего наличного состава депутатов, и чтобы подчеркнуть его частный характер, собраться не в большом Белом зале, а в Полуциркулярном. Частное заседание открылось в полтретьего дня.

Предложение Думе взяться за формирование нового правительства прозвучало из уст Чхеидзе[34]. Дворянин, не доучившийся в Новороссийском университете в Одессе, он дважды арестовывался, избирался гласным Батумской и Тифлисской городских дум. После избрания в Третью Госдуму возглавлял в ней фракцию социал-демократов. Набоков находил в нем «что-то трагикомичное: во всем даже его внешнем облике, в выражении лица, в манере говорить, в акценте»[35]. Троцкий считал Чхеидзе «честным и ограниченным провинциалом»[36].

Заметим, инициатива исходила в те часы от Керенского, Некрасова, Скобелева, Чхеидзе. Их объединила не столько идеологическая близость, сколько масонское братство — все они были членами лож. «От нашей группы исходила сама инициатива образования Временного комитета, как и решение Думы не расходиться, т. е. первых революционных шагов Думы, — поведает Некрасов. — Весь первый день пришлось употребить на то, чтобы удержать Думу на этом революционном пути и побудить ее к решительному шагу взятия власти, чем наносился тяжкий удар царской власти в глазах всей буржуазии, тогда еще очень сильной»[37].

Тут слово попросил лидер кадетов Милюков. Выпускник историко-филологического факультета Московского университета, ученик великого Василия Осиповича Ключевского, он более десяти лет преподавал, но в 1895 году его уволили за «вредное влияние на студентов» и выслали в Рязань. Оттуда Милюков уехал читать лекции в Софию, много путешествовал по Балканам. Он с успехом преподавал в университетах Чикаго и Бостона, ездил по Европе. В Россию 1905 года Милюков приехал начинающим политиком, но вскоре благодаря своим зажигательным выступлениям стал настоящей звездой либерального движения. В самой его внешности не было ничего властного и величественного. «Так, мешковатый городской интеллигент, — писала Тыркова-Вильямс. — Широкое, скорее дряблое лицо с чертами неопределенными. Белокурые когда-то волосы ко времени Думы уже посерели. Из-под редких усов поблескивали два или три золотых зуба, память о поездке в Америку. Из-под золотых очков равнодушно смотрели небольшие серые глаза… Но в нем было упорство, была собранность около одной цели, была деловитая политическая напряженность, опиравшаяся на широкую образованность»[38].

Член кадетского ЦК профессор права Владимир Дмитриевич Набоков, отец будущего нобелевского лауреата, считая лидера своей партии «самой крупной величиной — умственной и политической», причину его популярности видел в незаурядных ораторских способностях: «На митингах ораторам враждебных партий никогда не удавалось смутить его, заставить растеряться»[39].

Милюков выступил с предложением: «создать временный комитет членов Думы “для восстановления порядка и для сношений с лицами и учреждениями”. Эта неуклюжая формула обладала тем преимуществом, что, удовлетворяя задаче момента, ничего не предрешала в дальнейшем. Ограничиваясь минимумом, она все же создавала орган и не подводила думцев под криминал»[40].

В полуциркулярный зал ворвался офицер, представился начальником думской охраны и срывающимся голосом закричал, что его помощника тяжело ранили, а его самого чуть не убили врывающиеся в Думу солдаты. Керенский встал со своего места. Говорит решительно и властно:

— Медлить нельзя! Я постоянно получаю сведения, что войска волнуются! Я сейчас еду по полкам. Я должен знать, что сказать народу! Могу я заявить, что Государственная дума — с ними, что она берет на себя ответственность за управление страной, что она становится во главе движения?

Это был тот Керенский, который, по словам Виктора Чернова, «в лучшие свои минуты… мог сообщать толпе огромные заряды нравственного электричества, заставлять ее плакать и смеяться, опускаться на колени и взвиваться вверх, клясться и каяться, любить и ненавидеть до самозабвения»[41]. Шульгин объяснял феномен Керенского чуть более прозаично: «Он рос… Рос на начавшемся революционном болоте, по которому он привык бегать и прыгать, в то время как мы не умели даже ходить»[42].

Шидловский увидел, как толпа вошла в сквер внутри ограды дворца и стоит в некоторой нерешительности перед подъездом. «Решили, что нужно выйти и говорить с толпой. Все бросились на подъезд, уже занятый толпой, и в результате некоторой давки удалось попасть на ступени лицом к лицу с пришедшими четырьмя членами Думы: Чхеидзе, Скобелеву, Керенскому и мне. Начал речь к толпе Чхеидзе, за ними говорили Скобелев и Керенский… После этих речей толпа ворвалась в Таврический дворец и начала там хозяйничать»[43].

Присутствие солдатских и рабочих масс придало депутатам ускорение. За неимением лучшего было решено поддержать формулу Милюкова. Но как избирать Временный комитет? Было решено поручить его формирование сеньорен-конвенту, который незамедлительно — было около половины четвертого — удалился в кабинет Родзянко. Управились за полчаса.

Спикер появился за столом президиума и зачитал фамилии членов Временного комитета Государственной думы (ВКГД). Были представлены все партии за исключением крайне правых, представителей которых в зале и так практически не было. Справа налево: Шульгин (националист), Владимир Львов (центр), Родзянко, Иван Иванович Дмитрюков, Шидловский (октябристы), Владимир Алексеевич Ржевский, Коновалов, Михаил Александрович Караулов (прогрессисты), Некрасов и Милюков (кадеты), Керенский (трудовик) и Чхеидзе (социал-демократ). «В сущности это было бюро Прогрессивного блока с прибавлением Керенского и Чхеидзе, — написал Шульгин. — Страх перед улицей загнал в одну «коллегию» Шульгина и Чхеидзе». Отныне и вплоть до Октября власть будет только леветь.

«С этой минуты Государственная дума, собственно говоря, перестала существовать, — констатировал Шульгин. — Перестала существовать даже физически, если так можно выразиться. Ибо эта ужасная человеческая эссенция, эта вечно снующая, все заливающая до последнего угла толпа солдат, рабочих и всякого сброда — заняла все помещения, все залы, все комнаты, не оставляя возможности не только работать, но просто передвигаться… Кабинет Родзянко еще пока удавалось отстаивать, и там собирались мы — Комитет Государственной думы»[44].

Временный комитет Госдумы не в состоянии был ни на что решиться — страх и неуверенность. Напишет Милюков: «Никто из руководителей Думы не думал отрицать большой доли ее участия в подготовке переворота. Вывод отсюда был тем более ясен, что… кружок руководителей уже заранее обсудил меры, которые должны были быть приняты на случай переворота. Намечен был даже и состав будущего правительства. Из этого намеченного состава кн. Г. Е. Львов не находился в Петрограде, и за ним было немедленно послано. Именно эта необходимость ввести в состав первого революционного правительства руководителя общественного движения, происходившего вне Думы, сделала невозможным образование министерства в первый же день переворота»[45].

В кабинете Родзянко появился член Госдумы полковник Генерального штаба Борис Александрович Энгельгардт (он входил во фракцию центра, а затем перешел к октябристам), считавшийся одним из главных думских экспертов по военным вопросам. Энгельгардт уверял, что «ни военная, ни гражданская власти ничем себя не проявляют, что грозит полная анархия и что Временному комитету необходимо безотлагательно взять власть в свои руки»[46]. В полночь Энгельгардта кооптировали в состав Временного комитета, а еще через час он был назначен комендантом Петроградского гарнизона. Присутствие кадрового военного всех заметно приободрило. Все наперебой бросились уговаривать Родзянко заявить о принятии власти Временным комитетом. Спикер отбивался:

— Я не желаю бунтоваться. Я не бунтовщик, никакой революции я не делал и не хочу делать.

Полагаю, весомым для Родзянко оказалось мнение самого правого из членов ВКГД — Шульгина, который с неожиданной решительностью произнес:

— Берите, Михаил Владимирович. Никакого в этом нет бунта. Берите как верноподданный. Берите потому, что держава Российская не может быть без власти. И если министры сбежали, то должен же кто-то их заменить[47].

Шульгина не менее решительно поддержал Милюков. Родзянко просит четверть часа на размышление и удаляется в свой кабинет. «Тяжкие четверть часа! От решения Родзянко зависит очень многое, даже, может быть, зависит весь успех начатого дела». Родзянко вышел из кабинета и сел к столу. Откинувшись на спинку кресла и ударив кулаком по столу, он произнес (со слов Энгельгардта):

— Хорошо, я решился и беру власть в свои руки, но отныне требую от всех вас беспрекословного мне подчинения. Александр Федорович, — добавил он, обращаясь к Керенскому, — это особенно вас касается.

Милюков заметил: «О, великий Шекспир! Как верно ты отметил, что самые драматические моменты жизни не лишены элементов юмора. Михаил Владимирович уже чувствовал себя в роли диктатора русской революции. Удивленный Керенский сдержался и осторожно напомнил, что состоит товарищем председателя еще одного учреждения, которому обязан повиноваться»[48]. Он имел в виду Советы.

Уже в 2 часа ночи 28 февраля Родзянко подписал датированое задним числом постановление: «Временный комитет членов Государственной думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка»[49].

ВКГД в течение ночи лихорадочно выпускал воззвания и обращения, забирая власть явочным порядком. В телеграмме командующим фронтам и начальнику штаба Верховного главнокомандующего ВКГД сообщил, что ввиду устранения от управления всего бывшего состава министров правительственная власть перешла в его руки, и Комитет приложит все силы к борьбе с внешним врагом. Временный комитет постановил отрешить от должности членов царского кабинета и впредь до формирования нового правительства назначил комиссаров для заведования делами министерств. Кадровым резервом стали Прогрессивный блок Госдумы и масонские организации. Они лучше всех были подготовлены к происходящему.

Мандаты комиссарам в большинстве случаев подписывал Родзянко, но формулировал их полномочия и занимался инструктажем Некрасов. Всего в ту ночь было назначено 24 комиссара, имена которых на следующий день появились в печати. Милюков справедливо заметил: «Вмешательство Государственной думы дало уличному и военному движению центр, дало ему знамя и лозунг и тем превратило восстание в революцию, которая кончилась свержением старого режима и династии»[50]. Однако Дума скоро уйдет в небытие, а делить власть придется с Советами.

Кондиции временной власти

Затяжка с формированием нового правительства также объяснялась опасениями брать на себя ответственность. Однако серьезную роль сыграло и то обстоятельство, что наиболее активные руководители революции не желали, чтобы новое правительство вело свою легитимность от Государственной думы как института старого режима. И их совершенно не устраивала фигура Родзянко в качестве главы будущего правительства.

Об этом откровенно писал Милюков: «Дума была тенью своего прошлого»[51]. Общим было убеждение, что Родзянко совершенно не приемлем для левых, с которыми предстояло находить общий язык. Левые, подтверждал Шульгин, «соглашались на Львова, соглашались потому, что кадеты все же имели в их глазах известный ореол. Родзянко был для них только помещик Екатеринославский и Новгородский, чью землю надо прежде всего отнять»[52].

Князь Львов после полудня 1 марта приехал из Москвы. Он принадлежал к обедневшей ветви Рюриковичей. Окончив юридический факультет Московского университета, вернулся в родовое имение Поповку Тульской губернии и превратил ее вместе с братом в доходное хозяйство. На его политическое становление и мировоззрение в решающей степени повлиял сосед по имени граф Лев Николаевич Толстой, с которым князь был дружен и от которого усвоил идеи создания справедливого общественного строя. Философ Федор Августович Степун отмечал у Львова «славянофильское народолюбие, толстовское непротивленчество и несколько анархическое понимание свободы: «Свобода, пусть в тебе отчаются иные, я никогда в тебе не усумнюсь»[53]. Львов женился на графине Бобринской, которая являлась прямым потомком Екатерины Великой и графа Григория Орлова. Но супруга скоропостижно скончалась, и безутешный князь уединился в Оптиной пустыни, где даже хотел принять постриг. Но его сочли недостаточно готовым к монашескому подвигу. Из Оптиной Львов от общеземского движения отправился с врачебно-продовольственным отрядом на поля русско-японской войны, где его ближайшим коллегой стал Гучков.

Львов был депутатом I Думы, примыкал к правым кадетам. «Хотя он числился в рядах партии народной свободы, но я не помню, чтобы он принимал сколько-нибудь деятельное участие в партийной жизни, в заседаниях фракции или центрального комитета. Думаю, я не погрешу против истины, если скажу, что у него была репутация чистейшего и порядочнейшего человека, но не выдающейся политической силы»[54], — замечал Набоков. Затем политической карьере князь предпочел широкую филантропическую деятельность.

Сразу после начала войны возникла инициатива создания Всероссийского земского союза (ВЗС) для поддержки фронта. Львов выдвинул свою кандидатуру на пост председателя и прошел большинством в один (собственный) голос. Правой рукой Львова в ВЗС был Гучков. Локкарт подметил, что князь «говорил немного отрывисто и односложно. Он был скромен и, вопреки аристократической фамилии, больше походил на деревенского доктора, чем на аристократа. На мало его знающих он производил впечатление хитреца — исключительно благодаря своей застенчивости»[55].

Появление князя Львова в Таврическом дворце дало толчок формированию правительства. «Мы почувствовали себя наконец «au complet»[56], — писал Милюков. Слово Шульгину: «Между бесконечными разговорами и тысячью людей, хватающих его за рукава, принятием депутаций, речами на нескончаемых митингах в Екатерининском зале; сумасшедшей ездой по полкам; обсуждением прямопроводных телеграмм из Ставки; грызней с возрастающей наглостью «исполкома» Милюков, присевший на минутку где-то на уголке стола, писал список министров»[57].

В основу состава правительства были положены ходячие списки проектировавшихся «ответственных министерств». Предполагалось наличие у них организационных структур и возможностей, а также наличие тесных связей с армейскими кругами. Кроме того, конъюнктура диктовала включение кого-то из социалистов.

Князь Львов, который был весьма слабо известен в думских кругах, оказался консенсусной фигурой на пост главы правительства как воплощение Земства. Следующие два по значимости портфеля — министра иностранных дел и военного министра, — как и планировалось задолго до революции, были закреплены за самим Милюковым и Гучковым.

Еще два ключевых поста достались людям, которых не называли ранее в качестве возможных министров и чьи кандидатуры вызвали недоумение, которое не скрывал в своих воспоминаниях и Милюков. Некрасов и Терещенко получили министерства путей сообщения и финансов. Почему, хорошо поняли посвященные и сам Милюков, недвусмысленно указавший на их близость к конспиративным кругам — по масонской линии: «Я хотел бы только подчеркнуть еще связь между Керенским и Некрасовым — и… Терещенко и Коноваловым… Дружба идет за пределы общей политики. Из сделанных здесь намеков можно заключить, какая именно связь соединяет центральную группу четырех»[58].

Вечером 1 марта ВКГД и будущее правительство встретились. «В тот момент мы занимались в основном формированием министерств, — писал Керенский. — Вопрос о верховной исполнительной власти в повестке дня не стоял, ибо большинство Временного комитета Думы все еще считало само собой разумеющимся, что вплоть до достижения совершеннолетия наследником престола Алексеем Великий князь Михаил Александрович будет выполнять функции регента. Однако в ночь с 1 на 2 марта почти единодушно было принято решение, что будущее государственное устройство страны будет определено Учредительным собранием»[59].

Именно в этом духе был выдержан манифест ВКГК, который гласил: «Временный комитет членов Государственной думы в целях предотвращения анархии и для восстановления общественного спокойствия после низвержения старого государственного строя постановил: организовать впредь до созыва Учредительного собрания, имеющего определить форму правления Российского государства, правительственную власть, образовав для сего Временный общественный Совет министров в составе нижеследующих лиц, доверие к которым страны обеспечено их прошлою общественной и политической деятельностью»[60]. В списке значилось 12 фамилий министров. Председатель князь Львов был формально беспартийным. Кадетов оказалось больше всех — Милюков, Некрасов, Мануйлов, Шингарев, Родичев. Октябристов представляли Гучков и Годнев, центр — Владимир Львов, прогрессистов — Коновалов и Терещенко, трудовиков — Керенский.

В ночь на 2 марта члены только что сформированного правительства встречались с представителями Совета. Около часа ночи представители Исполкома Совета — Чхеидзе, Стеклов, Суханов, Скобелев — явились во Временный комитет Госдумы. Никаких полномочий от Исполкома у них не было. Именно с этими незнакомыми (за исключением Чхеидзе) людьми члены Временного комитета и только что сформированного правительства должны были вести переговоры о «кондициях», позволявших функционировать новой власти. В приемной к советским представителям присоединился Керенский.

Стеклов встал с торжественным видом, держа в руке листок бумаги, и зачитал выстраданные в Совете 8 принципов организации власти. Там не было того, чего больше всего опасались «буржуазные» политики, — вопросов о мире и землевладении. Но тем не менее весьма примечательно, что люди, так долго добивавшиеся власти для себя как для квалифицированнейших лидеров страны, почти моментально согласились реализовывать весьма примитивную социалистическую программу, многие пункты которой были убийственны для страны.

Когда Стеклов закончил, на лице Милюкова можно было прочесть что-то вроде облегчения. «Для левой части (Прогрессивного. — В.Н.) блока большая часть условий была вполне приемлема, так как они входили в ее собственную программу»[61], — напишет Милюков. Тем не менее разногласия, споры затянулись почти до четырех утра. Когда текст был согласован, Милюков повернулся к советским представителям:

— Это ваши требования, обращенные к нам. Но мы имеем к вам свои требования. Суть эти требований состоял в том, «чтобы и делегаты Совета… осудили уже обнаружившееся тогда враждебное отношение солдат к офицерству и все виды саботажа революции, вроде незаконных обысков в частных квартирах, грабежа имущества и т. д., и чтобы это осуждение было изложено в декларации Совета вместе с обещанием поддержки правительству в восстановлении порядка и в проведении начал нового строя. Оба заявления — правительства и Совета — должны были быть напечатаны рядом, второе после первого, чтобы тем рельефнее подчеркнуть их взаимную связь»[62]. Советские деятели согласились.

Последним обсуждался вопрос о составе Временного правительства. Представители Совета доложили постановление своего Исполкома, дававшего фактический карт-бланш в этом вопросе цензовым элементам. «Нам сообщили намеченный личный состав, — не упоминая, между прочим, о Керенском, — припоминал Суханов. — Мы помянули не добром Гучкова, поставив на вид, что он может послужить источником осложнений. В ответ нам сообщили, что он, при своих организаторских талантах и обширнейших связях в армии, совершенно незаменим в настоящих условиях… Удивлялись насчет Терещенки»[63].

Итак, к раннему утру 2 марта были согласованы состав Временного правительства, принципы его деятельности и совместная декларация о преодолении анархии. Но страна еще более суток будет в полном неведении об этих решениях. Почему? Печатать эти документы хотели сразу, но не нашли бодрствующих печатников. А около пяти утра в Таврическом дворце появился Гучков, всю ночь объезжавший войска и готовивший оборону столицы от ожидавшейся карательной акции.

Гучков был неординарной личностью. Потомственный почетный гражданин и бизнесмен, «он получил очень хорошее образование, прекрасно говорил по-французски и имел изящные манеры, приобретенные им от матери, по происхождению француженки»[64]. Окончил гимназию с золотой медалью, поступил на историко-филологический факультет Московского университета, где учился вместе с Милюковым. Военная служба будущего военного министра ограничилась одним годом в 1-м лейб-гвардии Екатеринославском полку, где вольноопределяющийся Гучков был по увольнении произведен в прапорщики запаса. Затем уехал за границу, где три года изучал историю, право, политэкономию в Берлинском, Тюбенгенском и Венском университетах.

В 1890-е он с братом отправился в армянские вилайеты Малой Азии, документируя факты резни армян турками. Затем записался в оренбургскую казачью сотню, охранявшую КВЖД. Из-за дуэли подал в отставку и совершил вояж верхом через Китай, Монголию и Среднюю Азию длиной 12 тысяч километров. Через год он отправился в Южную Африку, чтобы воевать против англичан на стороне буров, которым горячо сочувствовала вся российская общественность. Был тяжело ранен в бедро в бою близ Линдлея в Оранжевой республике и навсегда остался хромым. Немецкий госпиталь, в котором Гучков лечился, захватили англичане, он оказался в плену. Британцы отпустили его под честное слово, как только он смог передвигаться. В 1901 году он стал директором крупного Московского учетного банка, и председателем наблюдательного комитета страхового общества «Россия». Но уже через два года, отложив собственную свадьбу, поехал воевать с турками на стороне восставших македонцев.

Еще большую известность Гучков приобрел в годы русско-японской войны, когда отправился в Маньчжурию в качестве помощника главного уполномоченного Красного Креста. По возвращении он выдвинулся на политической арене, призвав императора положить конец войне, созвать Земский собор, а также вступившись за честь всеми критиковавшейся армии. С тех пор за Гучковым закрепилась слава крупного политика и ведущего специалиста в военных вопросах. Но он предпочел карьеру партийного лидера.

Успех пришел к возглавляемым Гучковым октябристам на выборах в III Думу, их фракция числила в своих рядах более 200 человек. Огромное значение имело создание в III Думе по инициативе и под руководством Гучкова комиссии по государственной обороне. Внимание Гучкова к работе в армии усилилось после того, как в 1908 году султан Абдул Гамид II был свергнут группой офицеров и генералов Генштаба, получивших название «младотурок». Вот оно! Гучков распоряжался полученными с санкции военного министра знаниями весьма специфически: для критики высшего армейского руководства страны с думской трибуны, что стало для него трамплином к посту Председателя Государственной думы.

В психологии перехода Гучкова в решительную оппозицию власти пытался разобраться Мельников, утверждавший, что тот «был чрезмерно самолюбивым и честолюбивым… Ему непременно надо было привлечь к себе особенное внимание, резко выдвинуть свою фигуру, встать на высокий пьедестал»[65]. Генерал Лукомский писал: «Начал он борьбу с военным министром Сухомлиновым и прибегал иногда к недопустимым приемам. Затем возненавидел Государя и позволял себе недостойные выходки»[66]. Именно Гучков вбросил в общественное мнение тему управляющих Николаем «темных сил» и «распутинщины».

Во время войны Гучков ездил представителем Красного Креста в Восточную Пруссию, бросился в создание организаций помощи фронту, формировал Военно-промышленные комитеты. Однако очень быстро патриотический подъем Гучкова стал сменяться «патриотической тревогой». В речи 25 октября 1915 года Гучков заявил о необходимости пойти на «прямой конфликт с властью», неумолимо ведшей страну «к полному внешнему поражению и внутреннему краху»[67]. В это же время охранное отделение зафиксировало его слова: «Если я не умру раньше, я сам арестую царя»[68].

Генерал от инфантерии Павел Григорьевич Курлов уверял, что «Россия обязана Гучкову не только падением Императорской власти… но и последующим разрушением ее как великой мировой державы»[69]. Генерал-майор отдельного корпуса жандармов Александр Иванович Спиридович назвал его «величайшим из политических интриганов»[70].

А тогда — утром 2 марта — он был в ужасе от состояния Петроградского гарнизона и страшно возмущен тем, что Совет запретил распространение его прокламации, призывавшей к укреплению обороноспособности для победы над врагом. Ознакомившись с 8 пунктами и декларацией, Гучков устроил скандал и заявил о намерении уйти в отставку. В результате демарша Гучкова договоренности с Советом повисали в воздухе.

Тем утром Гучков успел не только торпедировать (хоть и не на долго) 8 пунктов, но и выступить с серьезной инициативой, озвученной уже своим — без ушедших представителей Совета. Шульгин в мемуарах вложил в его уста решительные слова:

— Положение ухудшается с каждой минутой… Без монархии Россия не может жить. Но, видимо, нынешнему Государю царствовать больше нельзя. Я предлагаю немедленно ехать к Государю и привезти отречение в пользу наследника[71].

Если не знать, что Гучков занимался свержением Николая уже не один год, действительно можно было предположить, что идея впервые его осенила. Милюков, который был о заговоре осведомлен, определил настроение Гучкова в тот момент немецким словом Schadenfreude, которое лучше всего перевести как злорадство, свойство, которое неоднократно замечали в Гучкове. «Низложение Государя было венцом этой карьеры, — констатировал новоиспеченный министр иностранных дел. — Правительство не возражало и присоединило к нему по его просьбе в свидетели торжественного акта В. В. Шульгина»[72].

После демарша Гучкова переговоры делегатов от Исполкома Совета с думским Временным комитетом продолжились. Большевики, не участвовавшие в переговорах из-за принципиального нежелания «торговаться с буржуазией», воспользовались случаем, чтобы провести заседание Бюро ЦК. «Первым пунктом повестки дня стала организация большевистской печати. Шляпников, Молотов и Залуцкий постановили возобновить выпуск газеты «Правда», прерванный в 1914 году[73], — вспоминал Шляпников. Пункт второй — позиция на заседании Совета, где должны были утверждаться вчерашние решения Исполкома об организации власти (8 пунктов). Постановили: попытаться их завалить — всем выступать.

Заседание Совета рабочих и солдатских депутатов открылось часа в два дня. Докладчиком от Исполкома о результатах переговоров с Временным комитетом выступал Стеклов, в выступлении которого родилась популярная позднее формула «постольку-поскольку»: поддерживать правительство постольку, поскольку оно реализует революционную программу в интересах трудящихся[74].

Едва Стеклов завершил под бурные аплодисменты свое выступление, как в зале появился Керенский и стал пропихиваться в президиум. Не преуспев в этом, он вскарабкался на ближайший стул и мистическим полушепотом заговорил.

— Доверяете ли вы мне? — спрашивал Керенский.

— Доверяем, — раздавалось в ответ.

— Я говорю, товарищи, от всей глубины сердца, я готов умереть, если это будет нужно. Ввиду организации нового правительства я должен был дать немедленно, не дожидаясь вашей формальной санкции, ответ на сделанное мне предложение занять пост министра юстиции. Товарищи, в моих руках находились представители старой власти, и я не решился выпустить их из своих рук![75]

Собрание, только что приветствовавшее доводы Стеклова о неучастии советских лидеров в правительстве, устроило Керенскому овацию, согласившись на его вхождение в правительство. Керенский покинул зал заседания Совета и больше в нем почти не появлялся.

Зал утих, начались прения. Молотов обвинил руководство Совета в сделке с буржуазией и полном отсутствии в изложенных думцам требованиях таких главных для рабочего класса и крестьянства положений, как установление республики, прекращение войны, решение земельного вопроса.

— Временное правительство не революционно. Гучков, фабриканты, Родзянко, Коновалов посмеются над народом. Крестьянам вместо земли дадут камень![76]

Похоже, любые с пафосом произнесенные идеи проходили на «ура». Дебаты шли долго и яростно. Меньшевики, выступившие в поддержку позиции Исполкома, обещали даже жаловаться на большевистских депутатов Ленину, который, будучи правоверным марксистом, никогда бы не допустил даже мысли о создании советского правительства в эпоху победившей буржуазной революции. Плохо они знали Ленина… Против передачи власти Временному правительству голосовали только 19 депутатов, среди которых были все члены большевистского Бюро ЦК. К тому же большевики тут же сами раскололись: позицию ЦК не поддержат даже многие соратники из городской организации партии.

Во второй половине дня 2 марта Временное правительство решилось более-менее официально заявить о своем существовании. Делать это пришлось Милюкову как наиболее известному его члену:

— Мы присутствуем при великой исторической минуте. Еще три дня назад мы были скромной оппозицией, а русское правительство казалось всесильным. Теперь это правительство рухнуло в грязь, с которой сроднилось, а мы и наши друзья слева выдвинуты революцией, армией и народом на почетное место первого русского общественного кабинета[77].

— Кто вас выбрал? — донеслось из толпы.

— Нас выбрала русская революция, — гордо заключил Милюков. — Мы не сохраним этой власти ни минуты после того, как свободно избранные народные представители скажут нам, что они хотят выбрать других людей.

— А кто министры? — раздались голоса из зала.

Милюков начал с премьера, назвав Львова.

— Цензовая общественность, — отозвался зал.

— Цензовая общественность, — нашелся Милюков, — это единственная организованная общественность, которая даст возможность организоваться и другим слоям русской общественности. Но, господа, я счастлив сказать вам, что и общественность нецензовая тоже имеет своего представителя в нашем министерстве. Я только что получил согласие моего товарища Керенского занять пост в первом русском общественном кабинете.

Керенский прошел на ура. Куда хуже было дело с Гучковым, фамилия которого вызвала недовольный гул[78].

Наконец прозвучал сильно всех возбуждавший вопрос о судьбе династии. Милюков перевел дух перед взволнованной массой с красными бантами и повязками.

— Я знаю наперед, что мой ответ не всех вас удовлетворит… Старый деспот, доведший Россию до границы гибели, добровольно откажется от престола или будет низложен. (Аплодисменты.) Власть перейдет к регенту — великому князю Михаилу Александровичу (продолжительные негодующие крики, возгласы: «Да здравствует республика!», «Долой династию!» Жидкие аплодисменты, заглушенные новым взрывом негодования). Наследником будет Алексей (крики: «Это старая династия»)… Как только пройдет опасность и установится прочный мир, мы приступим к подготовке Учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.

«Речь эта была встречена многочисленными слушателями, переполнившими зал, с энтузиазмом, и оратор вынесен на руках по ее окончании»[79], — скромно заметит Милюков.

Вечером 2 марта было обнародовано решение о создании Временного правительства. Оно само назначило себя, и с этой точки зрения было ничуть не менее самозваным, чем Совет. Ученые, юристы, промышленники, они неплохо разбирались в общеполитических вопросах и парламентской практике, но никто из членов кабинета не обладал ни малейшим опытом административной или государственной работы. В заявлении об образовании Временного правительства вслед за его составом шли «основания» его деятельности, которые после всех согласований, приняли следующий окончательный вид:

«1. Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям, аграрным преступлениям и т. д. 2. Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек, с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах, допускаемых военно-техническими условиями. 3. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений. 4. Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны. 5. Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления. 6. Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. 7. Не разоружение и не вывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении. 8. При сохранении строгой воинской дисциплины в строю и при несении военной службы — устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам»[80].

Это были принципы деятельности правительства страны, ведшей страшную войну. Милюков напишет: «За исключением п. 7, имевшего, очевидно, временный характер, и применение начала выбора к начальству милиции в п. 5, все остальное в этом проекте заявления не только было вполне приемлемо или допускало приемлемое толкование, но и прямо вытекало из собственных взглядов вновь сформированного правительства на его задачи»[81]. Милюков был скорее горд за итоги своего совместного с социалистами труда.

Современные исследователи от этого документа скорее в шоке. «Эти положения программы приведут к дезорганизации всей общественной жизни страны. Органы власти на местах, земства, городские советы, ничего не выигрывают от того, что в разгар беспорядков их призывают провести неподготовленные выборы и принять на себя неясную ответственность. Оставить оружие в руках восставших солдат равносильно тому, чтобы дать им возможность оказывать давление на власть. Что касается мер по амнистии, то благодаря им из Сибири и из-за границы в столицу вернутся из ссылок наиболее экстремистские политические элементы, которые возобладают над умеренным лагерем»[82], — подчеркивает президент французской Академии Элен Каррер д’Анкосс.

И с этим невозможно не согласиться. Ни одна революция в мире не производила столь опустошительного разгрома государственного и административного аппарата. После этого государство не то что не сможет продолжать войну, оно не сможет функционировать.

Тем временем идея регентства Михаила вызывала бурю протеста в советских кругах, что всполошило и думское руководство.

Когда состав Временного правительства передавался в типографию, Николай II еще не подписал акта об отречении. Когда он это сделал, передав престол Михаилу Александровичу, новой власти приходилось действовать стремительно, чтобы немедленно остановить присягу Михаилу. Временное правительство в полном наличном составе явилось в квартиру княгини Путятиной на Миллионной, где тогда находился Михаил. «Керенский наиболее ярко характеризовал момент… Вчера еще он согласился бы на конституционную монархию, но сегодня, после того, что пулеметы с церквей расстреливали народ, негодование слишком сильное, и Миша, беря корону, становится под удар народного негодования, из-под которого вышел Ники. Успокоить умы теперь нельзя, и Миша может погибнуть, с ним и они все»[83].

Заговорил Милюков, спокойно, хладнокровно, с явной надеждой дождаться подкрепления в лице Гучкова и Шульгина: «Я доказывал, что для укрепления нового порядка нужна сильная власть — и что она может быть такой только тогда, когда опирается на символ власти, привычный для масс. Таким символом служит монархия. Одно Временное правительство без опоры на этот символ просто не доживет до открытия Учредительного собрания. Оно окажется утлой ладьей, которая потонет в океане народных волнений»[84].

Михаил Александрович вовсе не был тем человеком, который стремился к власти и готов был удерживать ее любой ценой — зубами, железом и кровью. Не был Михаил и теоретиком, кого могли всерьез убедить глубоко научные доводы Милюкова об органичной природе монархии в России. Все было неожиданно, идея принятия короны до утра того дня могла даже не приходить ему в голову. Советоваться было не с кем. Жены, графини Брасовой, чья властная натура могла бы изменить его мнение, не было. Груз ответственности оказался для Михаила непомерным. Связи со старшим братом не было. Михаил согласился отречься.

Тем временем днем 3 марта Петроградский Совет рабочих депутатов, численность которого достигла 1300 человек, решил перебраться в Белый зал, где на протяжении предыдущих 13 лет работала Дума. Чхеидзе под бурные аплодисменты открыл собрание в переполненном зале:

— Это место, где заседала последняя третьеиюньская Государственная дума, пусть же она посмотрит теперь, пусть заглянет сюда и увидит, кто сейчас здесь заседает… Да здравствуют все наши товарищи, которые когда-то сидели здесь, а до сегодняшнего дня томились на каторге[85].

В тот день возникли комиссии Совета, которые брали на себя функции, параллельные правительственным: продовольственная, агитационная, железнодорожная, почтово-телеграфная, финансовая, литературная, автомобильная, информационная. Через день — иногородняя и законодательных предположений. Многие из этих комиссий создавались как общероссийские органы и в дальнейшем явятся инструментами советского контроля над министерствами.

В экстренном прибавлении к № 4 «Известий Петроградского Совета», датированном тем же 3 марта, огромными буквами напечатано: «Отречение от престола. Депутат Караулов явился в Думу и сообщил, что государь Николай II отрекся от престола в пользу Михаила Александровича. Михаил Александрович, в свою очередь, отрекся от престола в пользу народа. В Думе происходят грандиозные митинги и овации. Восторг не поддается описанию».

Милюков и Гучков, добивавшиеся сохранения монархии, в знак протеста подали в отставку. Милюков с Миллионной поехал домой, где уснул, сломленный бессонными ночами и крахом надежд. «Через пять часов, вечером, меня разбудили. Передо мной была делегация от Центрального комитета партии: Винавер, Набоков, Шингарев. Все они убеждали меня, что в такую минуту я просто не имею права уходить… Я уже и сам чувствовал, что отказ невозможен — и поехал на вечернее заседание министров»[86]. Милюков, в свою очередь, уговорил остаться Гучкова, чье место уже готов был занять Энгельгардт.

Вечером 3 марта Временное правительство смогло собраться на свое первое формальное заседание в полном составе. Продолжалось оно около шести часов и было посвящено главному вопросу: в каком виде публиковать акты об отречении. Рассказывает призванный на заседание в качестве хранителя оригинала акта Николая II замминистра транспорта Ломоносов: «Я шел в святилище русской революции — к героям, а застал каких-то испуганных пигмеев. У нас в министерстве жизнь била ключом, а тут какое-то мертвое царство. И мне стало так тоскливо, больно, точно внезапно попал на похороны близкого человека… На похороны своей мечты». Споры о тексте отречения продолжались шесть часов.

Около 2 часов ночи соглашение было достигнуто. Набоков написал на двух кусочках бумаги названия актов. I. Акт об отречении Государя Императора Николая II от Престола Государства Российского в пользу Великого Кн. Мих. Ал. II. Акт об отказе В.К. М. Ал. от восприятия Верховной власти и о признании им всей полноты власти за Временным правительством, возникшим по почину Гос. думы. Над этими строками можно поставить заглавие: «Результат первых шести часов работы первого Временного правительства»[87].

Власть Советов?

Идея Советов после 1905 года автоматически возрождалась при всяком подъеме революционного движения и была органичной для социалистов всех оттенков. «Самочинное, стихийное создание Советов рабочих депутатов в Февральскую революцию повторило опыт 1905 года»[88], — заметит Ленин. Но все же элементы стихии были умело направлены в организованное русло прежде всего рабочей группой Военно-промышленного комитета. Скобелев свидетельствовал: «Еще 22–25 февраля к нам в Таврический дворец приходили передовые рабочие различных кварталов за советами и директивами, что предпринять, на что ориентироваться. Конкретно мы предлагали им немедленно создавать заводские центры, заводские комитеты и подготовлять по заводам выборы в Совет рабочих депутатов»[89]. Одна из первых попыток формализовать Совет была предпринята на собрании в Петроградском союзе рабочих потребительских обществ под председательством Чхеидзе 25 февраля, однако многие его участники в тот же день были задержаны.

Когда 27 февраля распахнулись ворота «Крестов», освобожденные Гвоздев и другие руководители рабочей группы были с почетом встречены руководством Военно-промышленного комитета и усажены на автомобиль. Гвоздев объезжал «с благословения лидеров Военно-промышленного комитета заводы и бросал в рабочие массы лозунг немедленных выборов в Совет рабочих депутатов по примеру 1905 года»[90]. К двум часам дня Гвоздев был в Таврическом дворце, где на лету прошло собрание всех наличных деятелей, так или иначе связанных с рабочими кругами, — Чхеидзе, Скобелев, Керенский. Они провозгласили себя Временным исполнительным комитетом Совета рабочих депутатов, от имени которого было немедленно выпущено воззвание, опубликованное в единственной вышедшей в тот день газете — «Известиях петроградских журналистов»: «Всем перешедшим на сторону народа войскам немедленно избрать своих представителей по одному на каждую роту. Заводам избрать своих депутатов по одному на каждую тысячу. Заводы, имеющие менее тысячи рабочих, избирают по одному депутату»[91].

Приблизительно 4 часа дня к Керенскому «подошел кто-то и попросил найти в Таврическом дворце какое-нибудь помещение для только что созданного Совета рабочих депутатов». Тот обратился к Председателю Думы.

— Как вы считаете, — забеспокоился Родзянко, — это не опасно?

— Что ж в этом опасного? — ответил Керенский. — Кто-то же должен, в конце концов, заняться рабочими.

— Наверное, вы правы, — заметил Родзянко. — Бог знает, что творится в городе, никто не работает, а мы, между прочим, находимся в состоянии войны[92].

Совету были выделены большой зал бюджетной комиссии Думы за № 13 с прилегающими приемной и кабинетом ее председателя. К семи вечера туда стал прибывать народ, вот только избранных депутатов среди них почти не было. Ждали, пока наберутся хотя бы два-три десятка. Собрание открылось только около девяти. К этому времени в Таврическом дворце появились и первые большевики.

Ориентироваться в постфевральской обстановке им приходилось с колес без Ленина и без других лидеров. 27 февраля был обнародован Манифест, окончательный вариант которого готовил Молотов[93]. Большевики знали, что в апреле 1905 года на третьем съезде РСДРП по предложению Ленина был выдвинут лозунг Временного революционного правительства, которое должно было состоять из представителей всех революционных партий и временно удерживать власть до выборов в Учредительное собрание. Другими концептуальными основами манифеста стали циммервальдская платформа по отношению к империалистической войне и большевистские «три кита» — демократическая республика, 8-часовой рабочий день и конфискация земли. Революционное правительство должно было «войти в сношения с пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех стран против своих угнетателей и поработителей, против царских правительств и капиталистических клик и для немедленного прекращения кровавой человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам»[94]. Таким образом, большевики, не дожидаясь исхода революции, уже предлагали платформу ее углубления. Узнав о революции, Ленин в письме В. Карпинскому скажет: «ЦК есть в Питере (во «Frankfurter Zeitung» были выдержки из его манифеста — прелесть!)»[95].

Руководитель Русского бюро ЦК Шляпников узнал о предстоявшем заседании Совета на квартире Горького, и с сотрудником его «Новой жизни» Николаем Николаевичем Сухановым тут же направился в Таврический дворец. Двое других членов Русского бюро — Молотов и Залуцкий — подошли попозже, когда заседание уже началось, столкнувшись с уже выбегавшим из зала Керенским, произнесшим краткую приветственную речь.

Точное количество и состав участников исторического учредительного заседания Совета ни современникам, ни историкам установить не удалось. «Никакой проверки прибывших делегатов не было, — писал Шляпников. — Не было также и никакой регистрации представителей. Большинство, если не все поголовно, имели «устные» мандаты, без всяких удостоверений от заводов. Да и кто же мог проверять? Предполагалось всеми, что сегодняшнее собрание является инициативным, а настоящее с нормальным представительством мыслилось впоследствии». Именно это собрание неизвестного количества людей с неизвестными полномочиями легитимизировало создание могущественных Советов.

«Открытие первого заседания первого Петербургского Совета рабочих депутатов произошло коллективно, сумбурно, одновременно целой группой лиц»[96]. Наконец меньшевику Николаю Дмитриевичу Соколову удалось открыть собрание и предложить избрать председателя. Были выкрикнуты и тут же без возражения или голосования сочтены избранными и заняли свои места Чхеидзе, Керенский и Скобелев. После этого «Керенский прокричал несколько ничего не значащих фраз, долженствующих изображать гимн народной революции», и выбежал из зала.

В воздухе витал вопрос о власти, но никто не решался вынести на обсуждение Совета, как не спешили форсировать события. Борьба пошла не за власть Совета, а за власть внутри Совета при выборах его Исполнительного комитета и председателя. Меньшевики выдвинули Чхеидзе и Скобелева, эсеры — Керенского, и дальше имена выкрикивались из зала самым неорганизованным порядком: «Александрович! Гвоздев! Гриневич! Панков! Сурин! Беленин! (под псевдонимом Беленин тогда скрывался Шляпников) Петров! (Залуцкий)» Председателем избрали Чхеидзе, товарищами председателя — Керенского и Скобелева. Шляпников, Залуцкий и Молотов вошли в состав Исполкома.

Решили выслушать главных героев дня — солдат. Требование с энтузиазмом было поддержано. «Зал слушал, как дети слушают чудесную, дух захватывающую и наизусть известную сказку, затаив дыхание, с вытянутыми шеями и невидящими глазами, — писал Суханов.

— Мы собрались… Нам велели сказать… Офицеры скрылись… Чтобы в Совет рабочих депутатов… велели сказать, что не хотим больше служить против народа, присоединяемся к братьям-рабочим, заодно, чтобы защищать народное дело… Да здравствует революция! — уже совсем упавшим голосом добавлял делегат под гром, гул и трепет собрания»[97].

В этот момент Молотов выкрикнул предложение включить солдат в состав Совета и отныне называть его Советом рабочих и солдатских депутатов. Керенский припомнит, как 27 февраля «по предложению Молотова было решено, несмотря на протесты меньшевиков и некоторых социалистов — революционеров, обратиться ко всем частям Петроградского гарнизона с предложением направить в Совет своих депутатов»[98].

Вслед за этим была создана военная комиссия во главе с эсерами Василием Николаевичем Филипповским и Сергеем Дмитриевичем Мстиславским, которой поручались дальнейшая организация революционных выступлений в армии, а также установление связи с воинскими частями и управление ими. Кто-то напомнил собравшимся, что революция еще окончательно не победила — император в здравии и остается Верховным главнокомандующим. Президиум вздрогнул и предложил дать директивы о выделении заводами каждого десятого рабочего в отряды милиции и назначении в районы специальных эмиссаров для водворения порядка.

Совет порешил немедленно приступить к выпуску своей газеты, дав рождение «Известиям». Издательские дела были поручены Борису Васильевичу Авилову, Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу и Юрию Михайловичу Стеклову, которые с отрядом преображенцев отправились занимать лучшую в городе типографию газеты «Копейка», чтобы там начать выпуск газеты.

Встал вопрос об отношении к Временному комитету Думы. Решено было, что все члены Исполкома должны следить за тем, чтобы «господа Милюковы и Родзянки» не вступили в сделку с царизмом за спиной народа.

Само размещение Совета в Таврическом дворце придавало Совету авторитет. «В глазах политически неискушенных обывателей из-за непосредственной близости Совета к новому правительству этот институт представлялся им в какой-то мере равнозначным правительству и посему обладавшим властью в пределах всей страны»[99], — напишет Керенский. И в марте в Таврический дворец шли послания, адресованные в «Исполнительный комитет рабочих и солдатских депутатов Государственной думы». В общественном сознании не было привычки к разделению власти. Возникало знаменитое двоевластие, которому суждено было парализовать российский государственный механизм.

Первый конфликт произошел уже в ночь на 28 февраля, когда Родзянко и Энгельгардт явились в комнату № 42, уже занятую военной комиссией Совета. О дальнейшем поведал Мстиславский. Родзянко с порога произнес:

— Временный комитет Государственной думы постановил принять на себя восстановление порядка в городе, нарушенного последними событиями… Комендантом Петрограда назначается член Государственной думы, полковник Генерального штаба Энгельгардт.

— Штаб уже сложился, — отвечал оказавшийся в комнате Соколов, — штаб уже действует, люди подобрались. При чем тут полковник Энгельгардт!..

В ответ Родзянко стукнул ладонью по столу:

— Нет уж, господа, если вы нас заставили впутаться в это дело, так уж потрудитесь слушаться!

«Соколов вскипел и ответил такой фразой, что офицерство наше, почтительнейше слушавшее Родзянко, забурлило сразу. Соколова обступили. Закричали в десять голосов. Послышались угрозы. «Советские» что-то кричали тоже. Минуту казалось, что завяжется рукопашная. Не без труда мы разняли спорящих»[100]. Конфликт разрешился введением представителей Совета в военную комиссию Энгельгардта.

28 февраля произошло одно событие, подчеркивающее роль личности в истории. Имя этой личности — Александр Александрович Бубликов. Он был директором Ачинско-Минусинской железной дороги, членом Исполкома Всероссийского съезда промышленности и торговли, депутатом IV Думы от Пермской губернии, входил во фракцию прогрессистов, масон. Пока в Таврическом дворце предавались рефлексиям, страхам и сомнениям, этот комиссар ВКГД проявил кипучую энергию, поспешив занять Министерство путей сообщения. Товарищ министра Юрий Владимирович Ломоносов рассказывал: «С трудом получив согласие Родзянко, Бубликов набрал на улице солдат… вызвал своих друзей… и в столь случайной компании прибыл около 3 часов в министерство. Расставив караул вокруг всех входов, Бубликов прямо прошел в кабинет начальника управления железных дорог. Туда сбежалось все начальство, кроме министра. Объявив о том, что Думский комитет взял власть в свои руки, он отвел в сторону начальника управления Богашева и объявил ему, что в его же интересах он его арестовывает и отправляет в Таврический дворец. Затем Бубликов прошел в кабинет к министру и от имени Думы предложил ему оставаться на посту. Тот отказался, ссылаясь на расстроенные нервы. Бубликов в интересах его безопасности объявил его под домашним арестом и приставил стражу к дверям его кабинета».

Выйдя от министра, Бубликов отправил по всем станциям Российских железных дорог депешу: «Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху во всех областях государственной жизни, оказалась бессильной. Комитет Государственной думы, взяв в свои руки оборудование новой власти, обращается к вам от имени Отечества: от вас теперь зависит спасение родины. Движение поездов должно поддерживаться непрерывно с удвоенной энергией. Страна ждет от вас больше чем исполнения долга — она ждет подвига».

Ломоносов утверждал: «Эта телеграмма в мартовские дни сыграла решающую роль:…за два дня до отречения Николая вся Россия или, по крайней мере, та часть ее, которая лежит не дальше 10–15 верст от железных дорог, узнала, что в Петрограде произошла революция… Первое впечатление всегда самое сильное. Из телеграммы Бубликова вся Россия впервые узнала о революции и поняла, что ее сделала Дума. Нужны были месяцы, чтобы гуща русского народа поняла эту фальсификацию. Но тем не менее тот факт, что Бубликов нашел в себе смелость торжественно уведомить всю Россию о создании новой власти в то время, когда фактически еще никакой власти не было, предотвратило на местах даже тень контрреволюционных выступлений»[101]. Второй телеграммой Бубликов запретил движение каких-либо воинских составов в радиусе 250 верст от Петрограда, предотвращая тем самым появление войск с фронта.

В Таврическом дворце тревога и страх стали сменяться взволнованной уверенностью. Ощущения Милюкова: «Мы были победителями. Но кто «мы»? Масса не разбиралась. «Действительно, весь день 28 февраля был торжеством Государственной думы как таковой. К Таврическому дворцу шли уже в полном составе полки, перешедшие на сторону Государственной думы»[102]. В течение дня ВКГД в качестве временного правительства признали Земский и Городской союзы, Военно-промышленный комитет, Петроградская и Московская городские думы и другие прогрессивные общественные организации.

А Совет рос как на дрожжах, пополняемый вновь прибывшими делегатами — их количество перевалило за тысячу.

Исполком Совета начал обсуждать организацию центральной власти. Наибольшую активность проявляли большевики, которые предлагали «составить Революционное Правительство из рядов тех партий, которые входили в Совет того времени» и принять решение о прекращении войны. Большевики не встретили поддержки. «Из числа членов Исполнительного Комитета, приближавшегося к 30… только восемь человек стояли за власть самой революционной демократии»[103], — констатировал Шляпников. Не больше сторонников оказалось и у идеи коалиционности — вхождения в коалицию с буржуазными партиями в составе правительства, — которую наиболее последовательно отстаивали бундовцы. В итоге возобладало мнение циммервальдистов о том, что, раз революция буржуазная, власть должны организовать буржуазные партии — в первую очередь кадеты.

Условия поддержки правительства? Большевистский призыв — сделать условием немедленное прекращение войны с Германией — был отвергнут. Ограничились восьмью пунктами: амнистия политзаключенным; свобода слова, печати, собраний и стачек; отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений; созыв Учредительного собрания; замена полиции народной милицией с выборным начальством; выборы в новые органы местного самоуправления; неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей; устранение для солдат ограничений в пользовании гражданскими правами.

Почему большинство Исполкома отказалось от претензий на власть? Дело, полагаю, не только в теоретической невозможности для социалистов участвовать в буржуазном правительстве. Были, конечно, конъюнктурные соображения. Лидеры соцпартий прекрасно понимали, что их известность и престиж были невелики по сравнению с престижем Думы. Любое правительство, составленное из наличных членов Исполкома, известных лишь узкому кругу соратников, было бы крайне неавторитетным. Но еще большее значение имел страх власти, особенно в ситуации, когда никакой уверенности в дне завтрашнем не было.

Надо обратить внимание также на жизненный опыт и психологический склад лидеров эсеров и меньшевиков. Видный меньшевик Ираклий Георгиевич Церетели писал, что «и социал-демократы, и социалисты-революционеры имели в своих рядах много даровитых, знающих и преданных демократии работников. Но вся их психология, вся установка их работы были чисто пропагандистскими, и никто из них не чувствовал вкуса и способностей к правительственной деятельности»[104].

А эсер Владимир Бенедиктович Станкевич видел две главные причины отказа его лидеров от власти: «Прежде всего — инстинктивные навыки отрицательного отношения к власти, которая всегда казалась злом, пачкающим, уничтожающим принципиальную чистоту; поэтому хотелось, сохраняя в руках фактическую силу, остаться в положении оппозиции, по возможности даже безответственной. Главным же фактом отказа от участия во власти была война. Принять власть в то время, как свыше 10 миллионов людей было под ружьем, демократия не могла, так как не знала, как относиться к армии и к войне»[105].

Правительство либеральной мечты

Знаменитый философ Николай Александрович Бердяев в те дни писал: «История по своей последней реальности творится немногими, она аристократична, и всякая массовая революция, переходя к демократизации и т. п., есть лишь отражение внизу того, что совершается наверху, результат жертвенной решимости избранников духа идти в гору, по новым, неведомым путям, жертвенно порвав с прошлым»[106]. Что верно, то верно.

От новой власти зависело многое, если не все. И Временное правительство было командой мечты прогрессивной российской общественности. Именно этих людей (за исключением, может, Некрасова и Терещенко) все оппозиционные императору парламентские партии и видели в составе кабинета. И эйфория от его прихода к власти — особенно в либеральных кругах — была необычайная.

Вот коллективный портрет команды мечты. С жизненными траекториями ее основных звезд — князя Львова, Гучкова, Милюкова и Керенского — мы немного познакомились. Но как современники оценивали их деловые качества в качестве руководителей государства?

Глава правительства и министр внутренних дел высокий, худой 55-летний князь Львов, судя по всему, был неплохим коммуникатором, в отличие от большинства кабинета он умел разговаривать с простым народом (что вообще было характерно для русского дворянства, общавшегося с деревенскими людьми, но не для городской интеллигенции). Князь Львов импонировал — до времени — Керенскому, который напишет: «Истинный аристократ, принадлежавший к старейшему историческому российскому роду, он был среди нас безусловно самым демократичным, лучше всех понимая настоящую душу русского мужика. Скромный почти до болезненной застенчивости, совершенно неприхотливый во всем, что касалось его лично, князь с виду не обладал никакими отличительными чертами главы правительства»[107].

Почти все его коллеги по кабинету находили, что князь — при всех его достоинствах — был совершенно не на своем месте. «Нам нужна была во что бы то ни стало сильная власть, — справедливо замечал Милюков. — Этой власти кн. Львов с собой не принес… Сперва он растерялся и приуныл перед грандиозностью свалившейся на него задачи; потом «загорелся» всегдашней верой и ударился в лирику. «Я верю в великое сердце русского народа, преисполненного любовью к ближнему, верю в этот первоисточник правды, истины и свободы»[108]. Набоков, который стал управляющим делами правительства, приходил к выводу: «Он сидел на козлах, но даже не пробовал собрать вожжи»[109].

Наблюдавший со стороны Бубликов считал министра-председателя «положительным несчастьем» кабинета: «Вечно растерянный, вечно что-то забывший, ничего не предусматривающий, постоянно старающийся всем угодить, всем быть приятным, ищущий глазами, кому бы еще уступить, какой бы еще выдумать компромисс, он был как бы ходячим символом бессилия Временного правительства. Необходимой по переживаемому моменту властности в нем не было и помину. Князь Львов занял позицию упорного ничегонеделанья и непротивления»[110]. Львов был совершенно не приспособлен для систематической работы и был буквально раздавлен грузом свалившихся на него проблем. «Человек большого обаяния, он был бы превосходным председателем Совета Лондонского графства, — полагал Локкарт. — Он был идеальным председателем Земского союза, но он не годился для революционного премьер-министра»[111].

Гучков — человек, считавшийся самой сильной и волевой фигурой оппозиции императору, его главным противником, — достиг главной цели в жизни. Принял отречение императора и возглавил военное ведомство. Гучкова традиционно считали крупным знатоком военного дела и непререкаемым авторитетом для военных. Но так ли было на самом деле? Генерал Василий Гурко даст такой ответ: «Гучков имел много знакомых среди военных, от не слишком значительных руководителей армии до молодых офицеров, а благодаря своим связям в Думе был полностью осведомлен о юридической и административной сторонах деятельности Военного министерства. Все перечисленное создавало у него иллюзорное представление о жизни армии и условиях ведения войны, но в его знаниях имелись большие провалы, о чем сам он, вероятно, не догадывался»[112].

Неудивительно, что в армии назначение Гучкова было встречено не однозначно. Генерал Петр Николаевич Врангель замечал, что «назначение военным министром человека не военного, да еще во время войны, не могло не вызвать многих сомнений»[113]. Степуну с первого же взгляда он показался «человеком совершенно непригодным на роль революционного военного министра… Гучков «орлом» не был. По своей внешности он был скорее нахохлившимся петухом»[114]. Керенский его просто невзлюбил, подчеркивая, что фигура военного министра была глубоко чужда самому духу революционной эпохи: «Суровый, замкнутый, мрачный, всегда «отчужденный», Гучков убеждал массы гораздо меньше других. Ему не верили, и он это с горечью понимал»[115].

Набоков констатировал: «Значительную часть времени он отсутствовал, занятый поездками на фронт и в Ставку. Потом — в середине апреля — он хворал… Я склонен думать, что Гучков с самого начала в глубине души считал дело проигранным и оставался только par acquit de conscience[116]. Во всяком случае, ни у кого не звучала с такой силой, как у него, нота глубокого разочарования и скептицизма, поскольку вопрос шел об армии и флоте»[117]. Главный буревестник Февральской революции первым сбежит из правительства.

Вторым окажется Милюков, который без ложной скромности замечал: «Про меня говорили, что я был единственным министром, которому не пришлось учиться на лету и который сел на свое кресло в министерском кабинете на Дворцовой площади как полный хозяин своего дела»[118]. И это говорил человек 56 лет, до этого ни дня не проработавший на дипломатической службе! Что уж говорить о компетентности остальных министров.

Милюков был, несомненно, любимцем западных дипломатов в Петрограде, еще до революции его чаще, чем в Думе, видели в посольствах союзных стран, где он рассказывал об ужасах царского режима и предательстве в высших эшелонах власти. Вот характерное мнение американского посла Фрэнсиса: «Он был настолько подготовлен быть министром иностранных дел, что никто другой не назывался кандидатом на это место. Милюков читал лекции в Америке и был хорошо известен в США как выдающийся ученый и патриотичный русский… И в России, и во всех других странах на него смотрели как на государственного деятеля, мужественно отстаивающего свои убеждения и обладающего высоким уровнем культуры. Он был тщательным лингвистом, свободно говорившим на английском, французском, немецком и польском… Он никогда не искал слова, чтобы выразить свои мысли, обладал легким пером и логическим умом»[119].

Керенский был прямо противоположного мнения, считая его ничуть не более созвучным эпохе, чем Гучкова: «По своей натуре Милюков был скорее ученым, нежели политиком… Вследствие своей прирожденной склонности ко всему относиться с исторической точки зрения Милюков и исторические события склонен был рассматривать в плане перспективы, глядя на них с точки зрения книжных знаний и исторических документов. Такое отсутствие реальной политической интуиции при более стабильных условиях не имело бы большого значения, но в тот критический момент истории нации, которые мы переживали в те дни, оно могло иметь почти катастрофические последствия»[120].

Главной фигурой Временного правительства, его стержнем и воплощением суждено будет стать Керенскому, фигуре, которая представлялась современникам и незаурядной, и трагической, и трагикомической. Понятно то уважение, а то и почитание, которое испытывали к нему многие соратники по партии, например, Станкевич: «Во время революции я не мог не видеть, что это исключительный человек, особого масштаба, по крайней мере по сравнению со всем другими деятелями того времени. Он первый верно и ярко сознал существо и неотвратимость переворота, без колебания отдавшись ему всем своим существом»[121]. Чернов называл Керенского единственным человеком «в составе первого Временного правительства, который шел навстречу революции не упираясь, а с подлинным подъемом, энергией и искренним, хотя и несколько истерически-ходульным пафосом»[122].

Керенский удостоился — поначалу — весьма высоких оценок от западных дипломатов и разведчиков. Фрэнсис, ставя его гораздо ниже Милюкова, как молодого человека «с исключительно нервным темпераментом», видел ценность Керенского в том, что он «предотвращал эксцессы радикальных революционеров»[123]. Локкарт считал: «Во всем кабинете был только один человек, обладающий какой-то силой. Это был кандидат Советов — Керенский, министр юстиции. Революция сокрушила моих прежних друзей-либералов. Приходилось искать новых богов… Его энтузиазм заразителен, его гордость революцией безгранична»[124].

Коллеги по кабинету, принадлежавшие к другим партиям, в глубине души считали Керенского, скорее, выскочкой. И мало кто воспринимал его вполне своим. «Трудно даже себе представить, как должна была отразиться на психике Керенского та головокружительная высота, на которую он был вознесен в первые недели и месяцы революции, — замечал Набоков. — В душе своей он все-таки не мог не сознавать, что все это преклонение, идолизация его — не что иное, как психоз толпы, что за ним, Керенским, нет таких заслуг и умственных или нравственных качеств, которые бы оправдывали такое истерически-восторженное отношение. Но несомненно, что с первых же дней душа его была «ушиблена» той ролью, которую история ему — случайному, маленькому человеку — навязала и в которой ему суждено было так бесславно и бесследно провалиться…» С болезненным тщеславием, считал Набоков, в Керенском соединялось «актерство, любовь к позе и вместе с тем ко всякой пышности и помпе»[125].

Актеры, как известно, бывают разными. Хорошим ли актером был Керенский? Знаменитый певец Александр Николаевич Вертинский в мемуарах замечал: «Это был актер. И плохой актер! К нему скоро приклеилась этикетка «Печальный Пьеро Российской революции. Собственно говоря, это был мой титул, ибо на нотах и афишах всегда писали: «Песенки печального Пьеро». И вообще на «Пьеро» у меня была, так сказать, монополия! Но… я не возражал»[126]. Еще менее позитивные эмоции актерство Керенского вызывало у тех, кого он содержал под стражей в Правительственном павильоне Таврического дворца. Один из них — товарищ обер-прокурора Синода князь Николай Давидович Жевахов делился впечатлением: «Он был весь на пружинах, упивался славой и верою в себя и свое призвание. Безмерно честолюбивый, он не сознавал, что производил впечатление глупого, бездарного актера провинциального театра и что над ним смеялись даже те, кто создавал ему его славу. Это был совершенно невменяемый человек, производивший до крайности гадливое впечатление»[127]. Впрочем, об актерских способностях Керенского были и другие мнения. Великий художник Александр Николаевич Бенуа записал в дневнике: «Не могу скрыть от себя, что во всем поведении, во всей манере быть и в разговорах Керенского много наигрыша, «каботинажа», но актер он, во всяком случае, неплохой»[128].

Порвав с женой, которую он уже называл «ходячей панихидой», и поселившись в служебной квартире министра юстиции, он развил бурную активность. Был ли Керенский профессионально подготовлен, чтобы возглавить министерство юстиции? Выдающийся юрист сенатор Николай Николаевич Таганцев вспоминал: «К общему изумлению и огорчению? министром юстиции стал А. Ф. Керенский. Второстепенный молодой адвокат, социалист-революционер, крайне левый член Думы, он был известен своими чисто демагогическими резкими выступлениями в думских заседаниях. Неуравновешенный, нервный, не без способностей, он обладал ораторским талантом чисто митингового характера. Появление такого лица на посту министра юстиции не предвещало ничего хорошего»[129].

Завадский, опытнейший юрист, написал, что «министром явился человек до дикости чужой». Керенский представлялся Завадскому человеком «неглупым, искренним, с живым воображением, с порывами доброй воли, с готовностью все сделать для того, чтобы Россия благоденствовала». Но Завадский отмечал и его немалые «личные недочеты»: «Чрезмерно нервный, стоящий, пожалуй, на границе истерики, он был страстен и, следовательно, пристрастен, был нетерпелив и, следовательно, неоснователен. Работая в революционном подполье, он был до наивности несведущ в правительственной технике всякого рода»[130].

Министру финансов Михаилу Ивановичу Терещенко в революционные дни исполнился 31 год. Он был представителем династии украинских землевладельцев и сахарозаводчиков, располагавшей 150 тысячам десятин земли, сахарными, лесопильными, суконными производствами, винокурнями в Киеве с окрестностями, Подольской, Черниговской, Орловской и ряде других губерний. Поучившись у экономистов Лейпцигского университета, он экстерном окончил юридический факультет Московского, где и преподавал, пока не подал в отставку в знак протеста против увольнения трех коллег. Меломан и театрал, он подался в дирекцию Императорских театров, дослужился до камер-юнкера, получил потомственное дворянство. Терещенко, этот «изящный монденный англоман»[131] (словами Бенуа), имел состояние в 70 млн рублей, что равноценно состоянию современного долларового миллиардера.

Набоков не запомнил, чтобы Терещенко за два месяца руководства Минфином «оставил сколько-нибудь заметного следа. Занят он был главным образом выпуском знаменитого займа свободы… Он отлично схватывал внешнюю сторону вещей, умел ориентироваться, умел говорить с людьми — и говорить именно то, что должно было быть приятно его собеседнику и соответствовать взглядам последнего»[132]. А Суханов полагал: «Молодой человек был неглуп и довольно ловок»[133]. Вместе с Керенским Терещенко войдет в неформальную руководящую тройку Временного правительства, третьим участником которой станет министр путей сообщения Некрасов.

«Друг и вдохновитель Керенского, последовательно министр путей сообщения, финансов, товарищ заместитель председателя, финляндский генерал-губернатор, октябрист, кадет и радикал-демократ, балансировавший между правительством и Советом, — Некрасов, наиболее темная и роковая фигура среди правивших кругов, оставлявшая яркую печать злобного разрушения на всем, к чему он прикасался: будь то создание «Викжеля», украинская автономия или Корниловское выступление…»[134] — охарактеризует Некрасова генерал Антон Иванович Деникин. А Бубликов, который в вопросах путей сообщения разбирался на порядок больше Некрасова, считал его кандидатуру совершенной катастрофой для российского транспорта. «Были ловкие интриганы, смотревшие на власть не как на служение народу, на создание всего его будущего, а как на способ личного выдвижения, вроде Н. В. Некрасова»[135].

Министр торговли и промышленности 41-летний Коновалов — был сыном хлопчатобумажного фабриканта. Он продолжил трудовую династию после учебы на физмате Московского университета и в школе ткачества в немецком Мюльгаузене, возглавив товарищество мануфактур «Иван Коновалов с сыном». Коновалов славился либерализмом в отношении рабочих, строил для них комфортабельные общежития, ввел 9-часовой рабочий день. Общественная активность привела его к руководству хлопкового комитета при московской бирже, костромского комитета торговли и мануфактур, Российского взаимного страхового союза и т. п. В 1905 году Коновалов стоял у истоков торгово-промышленной партии, затем спонсировал многие либеральные периодические издания. Один из лидеров прогрессистов, с июля 1915 года Коновалов был товарищем председателя Центрального военно-промышленного комитета (Гучкова), одним из инициаторов создания Рабочей группы ЦВПК.

Коновалов был, пожалуй, единственным министром (кроме Милюкова), который не вызывал отрицательных эмоций у Набокова, но и тот замечал: «В первом составе Временного правительства я не помню, чтобы он играл заметную роль. Чаще всего, мне кажется, он жаловался на то, что Временное правительство не в достаточной степени занято разрухой промышленности… Красноречивым он никогда не был, он говорил чрезвычайно просто и искренно, так сказать, бесхитростно, но мне кажется, что раньше всего в его обращениях к Временному правительству зазвучали панические ноты»[136]. Однако никаких значимых шагов по налаживанию торговли и промышленности в России со стороны Коновалова зафиксировать не удалось. «Были люди, действительно искренно преданные родине, но зато неврастенически безвольные, как А. И. Коновалов»[137], — объяснял знавший его Бубликов.

Сложнейший — крестьянский — вопрос предстояло разрешать 47-летнему Андрею Ивановичу Шингареву. Уроженец Воронежской губернии (мать — дворянка, отец — из купеческого сословия), он окончил физико-математический и медицинский факультеты Московского университета. Работал земским врачом, но всероссийскую известность стяжала ему книга «Вымирающая деревня». Она же превратила Шингарева в главного эксперта партии кадетов по крестьянскому вопросу. Он был депутатом III–IV Госдум, масоном. Коллега по партии Набоков признавал: «Чувствовалось, что у Шингарева слегка кружилась голова от той высоты, на которую его, скромного земского врача, вознесла не случайная удача, не чужая рука, а его собственная работа… Он работал, вероятно, 15–18 часов в день, сразу переутомился и как-то очень скоро потерял бодрость и жизнерадостность. В заседаниях Временного правительства… чувствовал себя на трибуне Государственной думы, говорил длительно, страшно многоречиво, утомлялся сам и утомлял других до крайности»[138].

Как это нередко у нас бывало, главным аллергеном для прессы и общественности был министр народного просвещения — Александр Аполлонович Мануйлов. Выпускник юрфака одесского Новороссийского университета, он расширял горизонты познания в Германии, Англии и Ирландии. Затем преподавал политическую экономию в Московском университете, а в 1908 году стал его ректором. В 1911-м получил широчайшую известность, подав в отставку с этой должности в знак протеста против произвола полицейской власти в стенах университета и уведя с собой еще 30 ведущих профессоров. С начала войны возглавил экономический совет Всероссийского союза городов.

Набоков запомнил, что во Временном правительстве «Мануйлов все время оставался в тени… Он не импонировал никому. И вместе с тем его уравновешенной натуре духовного европейца глубоко претила атмосфера безудержного демагогического радикализма… Именно в области народного просвещения зловещие стороны нашего радикализма-якобинства выразились особенно рельефно. Среди других министров Мануйлов имел исключительно «дурную прессу». На него нападали и справа, и слева… Он приходил в уныние и отчаяние»[139].

Второй Львов в правительстве — 45-летний Владимир Николаевич (не родственник премьеру) был крупным самарским помещиком. Окончив юридический и историко-филологический факультеты Московского университета, готовил себя к монастырскому служению, поступил вольнослушателем в Духовную академию в Москве. Однако революция 1905 года резко изменила его планы: Львов стал одним из активных участников партии октябристов. Избрался от нее в III Думу, а в IV возглавил фракцию центра. Неизменно был председателем думской комиссии по делам Русской православной церкви. «Будучи глубоко набожным человеком, Львов был возмущен влиянием Распутина в высших церковных кругах. За пять лет нашего совместного пребывания в Думе мы с ним стали хорошими друзьями, и, несмотря на вспыльчивость, он нравился мне прямотою и искренностью»[140]. Столь лестная характеристика, которую дал Керенский, не помешает ему убрать позже Львова с этого поста и даже арестовать.

Милюков характеризовал Львова далеко не самым лестным образом: «Владимир Львов, долговязый детина с чертами дегенерата, легко вспыхивавший в энтузиазме и гневе и увеселявший собрание своими несуразными речами»[141]. Набокова обер-прокурор Святейшего Синода «поражал своей наивностью да еще каким-то невероятно легкомысленным отношением к делу… Он всегда выступал с большим жаром и одушевлением вызывал неизменно самое веселое настроение не только в среде правительства, но даже у чинов канцелярии». То есть, называя вещи своими именами, был посмешищем.

Наконец, государственный контролер — 61-летний Иван Васильевич Годнев, тоже крупный помещик и доктор медицины (окончил медфак Казанского университета и Медицинско-хирургическую академию). Один из лидеров октябристов, он был крупной величиной в Госдуме, специализируясь на вопросах бюджетной и образовательной политики. Но в правительстве ровно ничем себя не проявил. Набоков был разочарован: «На нем самом, на всей его повадке и, конечно, всего более на тех приемах, с какими он подходил к тому или другому политическому и юридическому вопросу, лежала печать самой простодушной обывательщины, глубочайшего провинциализма, что-то в высшей степени наивное и ограниченное»[142].

Именно этот кабинет, все члены которого впервые попали на собственно государственную службу, должен был прийти на смену выстроенной веками системе российской власти. Но революционной стране было предложено не только некомпетентное, но весьма нереволюционное правительство. Ломоносов узнал состав правительства в министерстве путей сообщения в компании опытнейшего царского министра Александра Васильевича Кривошеина. Ни к кому не обращаясь, он сказал:

— Это правительство имеет один серьезный… очень серьезный недостаток… Оно слишком правое… Да, правое. Месяца два тому назад оно удовлетворило бы всех. Оно спасло бы положение. Теперь же оно слишком умеренно. Это его слабость. А сейчас нужна сила… Да, все общественные деятели, трибуны, роли поменялись. Вы, господа, идете в министры, а мы теперь будем работать в общественных организациях и… критиковать вас[143].

Весьма критичен в отношении правительства был и один из наиболее вдумчивых инсайдеров — Бубликов: «Это был в существе не кабинет министров, имевший управлять великой страной в ответственный момент ее истории, а некий семинарий государственного управления. Всем приходилось прежде всего учиться, потому что знали они, в сущности, только одно дело — говорить речи и критиковать чужую работу. По политической окраске кабинет был определенно кабинетом «кадетского засилия» и не соответствовал политической обстановке, определившейся уже к моменту его образования»[144].

Не было и признанных лидеров или лидера. Не было и большого понимания, как в принципе организовать работу правительства. Первые заседания правительства проходили в переполненном людьми Таврическом дворце. Локкарт разыскал князя Львова «среди неописуемого хаоса. Он председательствовал на заседании кабинета министров. Секретари непрерывно врывались в его кабинет с бумагами для подписи или наложения резолюции. Он начинал говорить со мной, но в это время звонил телефон. В коридоре его ждали делегаты с фронта, из деревни, бог весть откуда еще. И в этой беспокойной, торопливой суматохе не было никого, кто мог бы защитить премьер-министра или снять часть забот с его плеч. Казалось, что все стараются заниматься неопределенным делом, чтобы избежать ответственности. Я пожалел, что здесь нет мисс Стивенсон (секретарши Локкарта. — В.Н.), которая послала бы всю кучу делегаций к черту и навела бы в этом содоме какой-то порядок»[145].

Поскольку князь Львов был не только министром-председателем, но и главой МВД, он предложил членам правительства уже 4 марта встречаться в здании министерства внутренних дел, в зале совета. Там же прошли заседания 5 и 6 марта. Керенский вспоминал собрания кабинета в МВД: «Именно там, в мирной тиши величественных залов, украшенных портретами прежних властителей, государственных деятелей и министров реакционной России, каждый из нас, возможно, впервые понял, какие преобразования происходят в стране. Нас было одиннадцать. К каждому царское Министерство внутренних дел относилось с враждебностью. Теперь мы держали в руках верховную власть над огромной империей, которая нам досталась в тяжелейший военный момент, после катаклизма, потрясшего до основания старый механизм управления»[146]. Мысль о том, что они что-то держали в руках, была преувеличением.

С вечера 7 марта — и до середины июля, когда Керенский решит его перебазировать в Зимний дворец? — Временное правительство заседало в Мариинском дворце, напротив Исаакиевского собора, как до этого правительство Российской империи. Но по сравнению с прежними временами Мариинский дворец разительно изменил свой облик. «В его роскошные залы хлынули толпы лохматых, небрежно одетых людей, в пиджаках и косоворотках самого пролетарского вида. Великолепные лакеи, сменив ливреи на серые тужурки, потеряли всю свою представительность. Прежнее торжественное священнодействие заменилось крикливой суетой»[147].

«В первые недели заседания назначались два раза в день — в четыре часа и в девять часов, — рассказывал Набоков. — Фактически дневное заседание начиналось (как и вечернее) с огромным запозданием и продолжалось до восьмого часа». Уже на дневные заседания министры приходили утомленные работой в своих министерствах, «в полусне выслушивали очередные доклады, не зная заранее их содержания», — добавлял Милюков. Нередко заседания начинались при минимальном кворуме, хорошей посещаемостью отличались только князь Львов, Мануйлов и Годнев. «Вечернее заседание заканчивалось всегда глубокой ночью… Не сразу удалось добиться установления определенной повестки и того, чтобы дела, подлежащие докладу, сообщались заранее управляющему делами». Первые заседания «велись очень хаотично»[148].

Организованность пытался придавать Набоков, который сам был человеком достаточно организованным и волевым. Сын министра юстиции при Александре II и отец будущего великого писателя — вырос в придворной среде, был образцом человека света и считался красивым удачником и баловнем судьбы. «По Таврическому дворцу он скользил танцующей походкой, как прежде по бальным залам, где не раз искусно дирижировал котильоном, — вспоминала Тыркова-Вильямс. — Но все эти мелькающие подробности своей блестящей жизни он рано перерос… Говорил он свободно и уверенно, как и выглядел. Человек очень умный, он умел смягчать свое умственное превосходство улыбкой, то приветливой, а то и насмешливой»[149]. Бенуа знал его как большого поклонника и виртуоза бокса; «недаром он ежедневно предается упражнениям в этом искусстве вместе с сыновьями. Поразительная выдержка, спокойствие, находчивость, планомерность и прямо красота»[150].

Стенограмм заседаний Временного правительства не велось. Журналы заседаний содержат лишь повестку дня и пунктирную канву событий, решения. Эту форму предложил Набоков 9 марта, и она оставалась неизменной. Журналы затем набирались в типографии и поступали на подпись, а также для ознакомления к следующему заседанию[151].

Главком Черноморского флота адмирал Александр Васильевич Колчак, бывая в Петрограде, вынес убеждение, что «это правительство состоит из людей искренних и честных, желающих принести возможную помощь родине. Никого из них я не мог заподозрить, чтобы они преследовали личные или корыстные цели. Они искренно хотели спасти положение, но опирались при этом на очень шаткую почву — на какое-то нравственное воздействие на массы, народ, войска. Для меня было также совершенно ясно, что это правительство совершенно бессильно»[152].

Слабый либеральный кабинет был связан необходимостью реализовывать социалистическую программу и мог пользоваться властью лишь с молчаливого согласия энергичных советских лидеров, дожидаясь Учредительного собрания, выборы в которое даже не были назначены. Это была идеальная мишень для радикальной оппозиции.

Французский посол Морис Палеолог — человек весьма проницательный — 4 марта написал в своем дневнике: «Ни один из людей, стоящих в настоящее время у власти, не обладает ни политическим кругозором, ни решительностью, ни бесстрашием и смелостью, которых требует столь ужасное положение… Именно в Совете надо искать людей инициативы, энергичных и смелых. Разнообразные фракции социалистов-революционеров и партии социал-демократии: народники, трудовики, террористы, большевики, меньшевики, пораженцы и пр. не испытывают недостатка в людях, доказавших свою решительность и смелость в заговорах, в ссылке, в изгнании… Вот настоящие герои начинающейся драмы!»[153]

Что же это были за герои?

Совет социалистической мечты

Петроградский Совет не был местом для дискуссии. Он был местом для митинга. Утонченный Бенуа, прорвавшийся в Таврический дворец 5 марта, был шокирован: «В перистиле перед ротондой снова караул и еще по караулу у дверей в боковые камеры. Густой смрад и туман от пыли и испарений стоит в ротонде, где биваком, прямо на полу, расположился значительный отряд солдат. Ротонда, видимо, служит антикамерой знаменитого Совета рабочих депутатов. В перистиле сутолока невообразимая, солдаты, чиновники, сестры милосердия, мужички в тулупах, горничные с подносами чая, телефонистки и переписчицы, офицеры, журналисты — все это снует в разных направлениях или топчется на месте. Впечатление вокзала на какой-либо узловой станции»[154]. Полагаю, собравшиеся в Совете не знали и половины слов, которые употреблял художник.

Сам формат Совета, по замыслу его руководителей, не предполагал обсуждения вопросов. Федор Степун стал депутатом Совета от Юго-Западного фронта и вспоминал: «Черно-серая, рабоче-солдатская масса шумит, волнуется и столпотворит в моей памяти не среди стен, не под крышей, а в каком-то бесстенном пространстве, непосредственно сливаясь с непрерывно митингующими толпами петроградских улиц. В этих туманных, призрачных просторах перед моими глазами плывет покрытый красным сукном стол президиума и неподалеку от него обитая чем-то красным кафедра. С этой кафедры, в клубящихся испарениях своих непомерных страстей и иступлений, сменяя один другого, ночи и дни напролет говорят, кричат и чрезмерно жестикулируют давно охрипшие ораторы. Жара, как в бане, духота, нагота: во всех речах оголенные лозунги, оголенные страсти»[155].

В Совете рабочих и солдатских депутатов собственно «рабочие и солдаты почти не появлялись на его трибуне, — замечал меньшевик Владимир Савельевич Войтинский. — На лучший конец, на его заседаниях от лица рабочих говорили политики-профессионалы, вышедшие из рабочей среды, а от лица солдат — помощники присяжных поверенных, призванные в армию по мобилизации и до революции служившие отечеству в писарских командах. Подлинные рабочие и солдаты были в Совете слушателями… Задачей лидеров было не выявить волю собрания, а подчинить собрание своей воле, «проведя» через Совет определенные, заранее выработанные решения»[156].

Советом руководил узкий круг лиц из числа лидеров меньшевиков и эсеров, представлявших команду мечты российского социализма, который в те дни обозначался понятием «демократия».

Керенский формально по-прежнему входил в президиум Исполкома Петросовета, но мало кто его там видел. Лидер меньшевиков Церетели утверждал: «Идейно он был близок не к социалистической среде, а к той демократической интеллигенции, которая держалась на грани между социалистической и чисто буржуазной демократией… Он хотел быть надпартийной, общенациональной фигурой… В исполнительном комитете его не считали вполне своим. Он любил эффектные жесты, показывающие его независимость от организации, к которой он номинально принадлежал»[157].

В повседневной деятельности Исполкома Петросовета в первые недели после Февраля ведущую роль играли почти исключительно меньшевики или полуменьшевики: Чхеидзе, Скобелев, Суханов, Стеклов, Гвоздев, Либер, Соколов.

Исполком возглавлял Чхеидзе, о котором восторженный отзыв оставил Чернов: «С ним росло ощущение прочности и политической ясности. И еще оставалось впечатление — благородной простоты, бывшей отсветом большого и подлинного внутреннего благородства. Стоя во главе Совета, Чхеидзе мог, если бы хотел, стать в центре Временного правительства революции: реальная власть была в руках Совета… Быть может, властебоязнь была тогда недостатком… Николай Семенович с виду был порой хмур и суров. Но из-под его густо насупленных бровей часто сверкала вспышечка-молния добродушной — нет это не то слово, не «добродушной», а доброй и душевной улыбки. А иногда оттуда выглядывал и лукавый бесенок иронии»[158]. Станкевич, давший характеристики всему ареопагу советских лидеров, тоже отмечал, что Чхеидзе не был лидером революционного типа: «Незаменимый, энергичный, находчивый и остроумный председатель, но именно только председатель, а не руководитель Совета и Комитета: он лишь оформлял случайный материал, но не давал содержания. Впрочем, он был нездоров и потрясен горем — смертью сына. Я часто улавливал, как он сидел на заседании, устремив с застывшим напряжением глаза вперед, ничего не видя, не слыша».

Заместителем Чхеидзе был Скобелев, «всегда оживленный, бодрый, словно притворявшийся серьезным. Но Скобелева редко можно было видеть в Комитете, так как ему приходилось очень часто разъезжать для тушения слишком разгоревшейся революции в Кронштадте, Свеаборге, Выборге, Ревеле»[159].

Суханов (Гиммер) был сыном обедневшего дворянина и акушерки, его семейная драма вдохновила Льва Толстого написать «Живой труп». Покинутый родителями, Суханов воспитывался у дальних родственников. Окончив гимназию, отправился в Париж — учиться в Русской высшей школе общественных наук, а затем стал студентом историко-филологического факультета Московского университета. За принадлежность в эсеровской организации провел полтора года в Таганке, вышел в разгар революционных боев 1905 года, после которых скрывался в Швейцарии. В 1909 вернулся в Московский университет, но вскоре загремел на три года в ссылку в Архангельскую губернию. Его политические взгляды были нелегко определить. В годы войны Суханов принадлежал к внефракционным социал-демократам, но, по его собственным словам, «был связан в силу личных знакомств и деловых сношений, со многими, можно сказать со всеми социалистическими партиями и организациями Петербурга»[160]. Видный меньшевик Борис Иванович Николаевский считал, что Суханов «с меньшевизмом имел мало общего. До революции он вообще был социал-революционером, правда, занимая в их рядах весьма своеобразную позицию (его тогда называли «марксистообразным народником»)»[161]. Исключительно плодовитый публицист, он редактировал горьковский журнал «Современник» (ставший «Летописью») входил в литературную ложу Великого Востока народов России[162].

Ленин достаточно высоко оценивал Суханова, считая, что «это не худший, а один из лучших представителей мелкобуржуазной демократии»[163]. Но в Совете Суханов, «старавшийся руководить идейной стороной работ Комитета, но не умевший проводить свои стремления через суетливую и неряшливую технику собраний и заседаний», как-то терялся[164].

Одессит Борис Осипович Богданов, сын лесоторговца и выпускник Коммерческого училища, впервые был арестован за революционную деятельность в 1907 году. Он участвовал в создании легальных рабочих организаций, призывая пролетариат порвать «с бездельем подполья» и входить «в полосу действительно открытой общественной и политической деятельности»[165]. В годы войны был секретарем Рабочей группы при возглавлявшемся Гучковым ЦВПК. «Богданов, полная противоположность Суханову, сравнительно легкомысленно относившийся к большим принципиальным вопросам, но зато бодро барахтавшийся в груде деловой работы и организационных вопросов и терпеливее всех высиживавший на всех заседаниях солдатской секции Совета»[166]. Чхеидзе называл Богданова «рабочим волом Совета»[167].

Еще один выходец из зажиточной одесской семьи Стеклов (Овший Моисеевич Нахамкис) стал социал-демократом, едва его выгнали из гимназии, еще в 1893 году. Вскоре был сослан на десять лет в Якутскую область, откуда он сбежал за границу. Примкнул к большевикам, в 1905 году вернулся, был арестован на последнем — разогнанном — заседании Петербургского Совета рабочих депутатов. Затем опять за границей, где активно публиковался во всех большевистских печатных изданиях. Потом опять в России, где работал в секретариате социал-демократической фракции Госдумы. Потом опять за границей, преподавал в ленинской партийной школе в Лонжюмо. В годы войны Стеклов опять в России, где наконец получил высшее образование, в Киевском и Петербургском университетах. Формально он числился в рядах меньшевиков, но те его своим не считали, скорее, большевиком. Станкевичу в Совете Стеклов запомнился как человек, «изумлявший работоспособностью, умением пересиживать всех на заседаниях и, кроме того, редактировать советские «Известия» и упорно гнувший крайне левую, непримиримую или, вернее сказать, трусливо-революционную линию»[168]. Начальник контрразведки Петроградского военного округа Борис Владимирович Никитин задерживал Стеклова в июле 1917 года: «Нахамкес брюнет, громадного роста, выше меня, широкоплечий, грузный, с большими бакенбардами. Делаю несколько шагов в его сторону и сразу же начинаю жалеть, что двинулся с места: по мере того как я приближаюсь к нему, у меня все больше и больше начинает слагаться убеждение, что он никогда в жизни не брал ванны, а при дальнейшем приближении это убеждение переходит в полную уверенность»[169].

Гвоздев был выходцем из крестьянской семьи, работал в Тихорецких железнодорожных мастерских. Сначала примыкал к эсерам, его неоднократно арестовывали и ссылали. Затем стал одним из лидеров легального пролетарского движения, возглавил Союз металлистов, а в 1915 году возглавил рабочую группу гучковского ЦВПК. «Самородок-пролетарий, он возглавлял правое оборончество, социал-реформизм и оппортунизм в практике рабочего движения военно-революционной эпохи, — писал Суханов. — Это течение не имело никакого кредита»[170]. Движение оборончески настроенных рабочих клеймилось настоящими революционерами-интернационалистами как «гвоздёвщина». В Петросовете Гвоздев выделялся «рассудительной практичностью и государственной хозяйственностью своих выводов» и потому негодовал, что жизнь идет так «нерасчетливо-сумбурно», а «его товарищи рабочие стали так недальновидно проматывать богатства страны».

Яркой фигурой Совета был Михаил Исаакович Либер (Гольдман). Сын еврейского поэта, он закончил в Вильне 7 классов гимназии, после чего зарабатывал репетиторством. В юные годы влился в ряды литовской социал-демократии, выступил одним из основателей Бунда, был членом его ЦК. Он стал и видной фигурой в РСДРП, был непременным участником ее съездов. Жизнь Либера проходила между ссылками, откуда он регулярно бежал, заграничными вояжами, откуда он нелегально возвращался в Россию. Либер проявил себя как последовательный оборонец и в партии меньшевиков занял место на ее самом правом фланге. В Совете он — «яркий, неотразимый аргументатор, направлявший острие своей речи неизменно налево»[171]. У Степуна он «гномообразный, желтолицый Либер с ассирийской бородой»[172].

Секретарем Исполкома Петросовета был известный журналист и адвокат Николай Дмитриевич Соколов. Отец Соколова был не просто протоиереем, он был придворным священнослужителем и духовником царской семьи. Но еще в 1896 году Соколов был арестован и выслан по делу «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Он стал известен как адвокат на громких процессах революционеров. Соколов был членом Верховного совета Великого востока народов России. По политическим взглядам, считал Николаевский, он был ближе к большевикам: «До революции числился «нефракционным большевиком» и действительно оказывал им посильную поддержку. В месяцы Февральской революции, правда, он шел вместе с тогдашним «советским большинством», но и в то же время он никогда не входил в меньшевистскую партию»[173]. Гиппиус писала о Соколове, что это «вечно здоровый, никаких звезд не хватающий, твердокаменный попович, присяжный поверенный»[174]. Состав Совета и его руководящих органов постоянно пополнялся за счет съезжавшихся в Петроград революционеров. Ряды меньшевиков вскоре пополнили Церетели, Дан, Войтинский и, наконец, Мартов.

Федор Ильич Дан (Гурвич), которому суждено было сыграть большую роль в руководстве Совета, особенно в октябрьские дни, происходил из семьи аптекаря, да и сам был врачом, получив образование на медфаке Юрьевского (Дерптского) университета. Был одним из руководителей «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», возил в Россию «Искру». После ареста и ссылки бежал за границу, где примкнул к меньшевикам, стал членом ЦК РСДРП. В I и II Думах был одним из лидеров социал-демократической фракции. В IV Думе Дан руководил меньшевистской фракцией, но в начале войны был арестован и выслан в Сибирь. Вернулся он в конце марта и занял позицию «революционного оборончества».

«Дан, воплощенная догма меньшевизма, всегда принципиальный и поэтому никогда не сомневавшийся, не колебавшийся, не восторгавшийся и не ужасавшийся — ведь все идет по закону, — всегда с запасом бесконечного количества гладких законченных фраз, которые одинаково укладывались и в устной речи, и в резолюциях, и в статьях, в которых есть все, что угодно, кроме действия и воли. Все делает история — для человека нет места»[175], — писал Станкевич. Троцкий считал, что Дан — «наиболее опытный, но и наиболее бесплодный из вождей болота»[176].

По всеобщим отзывам, самой яркой фигурой Совета был 35-летний Церетели. «Из правоверного марксиста и прирожденного миротворца вышел замечательный специалист по межпартийной технике, неистощимый изобретатель словесных формул, выводивших его героя и его партию из самых невозможных положений»[177], — писал Милюков. Сын писателя из оскудевшего дворянского рода Церетели учился на юрфаке Московского университета, где руководил студенческими землячествами, отбыл ссылку в Иркутске, доучивался в Берлине. В 25 лет он был избран во II Думу, где стал лидером фракции РСДРП. Церетели был одним из тех депутатов, с которых их коллеги не захотели снять депутатскую неприкосновенность за их подрывную деятельность, за что II Дума и была распущена. Он отправился в 10-летнюю сибирскую ссылку в ореоле мученика, откуда вернулся в хорошей политической форме. Станкевич писал: «И. Г. Церетели, полный страстного горения, но всегда ровный, изящно-сдержанный и спокойный идеолог, руководитель и организатор Комитета, отдававший напряженной работе остатки надорванного здоровья»[178].

Церетели был наиболее ненавидимым Лениным советским персонажем. «Типичнейший представитель тупого, запуганного филистерства, Церетели всех «добросовестнее» попался на удочку буржуазной травли, всех усерднее «громил и усмирял» Кронштадт, не понимая своей роли лакея контрреволюционной буржуазии. Именно он как один из виднейших вождей Совета способствовал проституированию этого учреждения, низведению его до жалкой роли какого-то либерального собрания, оставляющего в наследство миру архив образцово бессильных добреньких пожеланий»[179].

Вместе с Церетели из сибирской ссылки вернулся и Войтинский — сын математика, получивший юридическое образование в Петербургском университете. Он стал известен своей первой книгой о ценообразовании в рыночной экономике. Рано примкнул к большевикам, и в этом качестве был арестован. Но в Сибири сблизился с Церетели и в столицу приехал меньшевиком. Казачий генерал Петр Николаевич Краснов опишет Войтинского: «Маленький, сгорбленный лохматый рыжий человек, в рыжем пиджаке. Скомканная рыжая бороденка, бегающие рыжие глазки — типичный революционер, как их описывают в романах, какой-нибудь «товарищ Мирон» или «товарищ Тарас» — вероятно, в свое время пострадал за убеждения. Но лицо умное и, несмотря на свою некрасивость, симпатичное»[180].

Эсеры по своему влиянию в Петросовете заметно уступали меньшевикам, даже когда в столицу подтянулись их основные кадры, включая самого Чернова. Он был дворянином из Камышина, которого за революционную деятельность исключили из Московского университета, где он учился на юрфаке, а затем посадили на 8 месяцев в Петропавловскую крепость. Потом Чернова выслали в Тамбов, где он и начал бурную публицистическую и организаторскую деятельность. Степун дал такую зарисовку: «…На первый взгляд типичная «светлая личность» — высокий лоб, благородная шевелюра… Серьезный теоретик модернизированного под влиянием марксизма неонародничества, Чернов как оратор не стеснялся никакими приемами, способными развлечь и подкупить аудиторию. В самовлюбленном витийствовании было нечто от развеселого ярморочного катанья: то он резво припускал речь, словно бубенцами, звеня каламбурами, шутками и прибаутками, то осанисто сдерживал ее, как бы важничая медленною поступью своих научных размышлений. Опытный «партийный деятель» и типичный «язык без костей»[181].

Лидером фракции эсеров в Петросовете был Абрам Рафаилович Гоц. Его жизненный путь пошел по семейной линии. Но не по стопам отца, занимавшегося бизнесом, а по стопам старшего брата, возглавлявшего боевую организацию эсеров, которая осуществляла теракты. Окончив реальное училище в Москве и поучившись на философском факультете Берлинского университета, Гоц вернулся на родину и вступил в партию эсеров. Попался на подготовке неудачных покушений на министра внутренних дел Дурново, 8-летнюю каторгу отбывал в Иркутской области. Там познакомился с Церетели и Даном. Гоц — один из немногих, кто удостоился хотя бы не уничижительной характеристики Троцкого: «Террорист из известной революционной семьи, Гоц был менее претенциозен и более деловит, чем его ближайшие политические друзья. Но в качестве так называемого «практика» ограничивался делами кухни, предоставляя большие вопросы другим. Нужно, впрочем, прибавить, что он не был ни оратором, ни писателем и что главным его ресурсом являлся личный авторитет, оплаченный годами каторжных работ»[182]. Чернов высоко ценил Гоца — «коренного «центровика», лидера эсеровской фракции в Совете»[183].

Заместителем Гоца в эсеровской фракции был Владимир Михайлович Зензинов. Сын знаменитого чаеторговца, он учился вместе с Гоцем в Берлинском университете, а затем еще в Гейдельбергском и Галльском, где постигал философию, политэкономию и право. В 1905 году был приговорен к ссылке в Сибирь, замененной на Архангельск, откуда Зензинов бежал за рубеж. Стал членом эсеровского ЦК. Через год нелегально вернулся, но был схвачен и таки отправлен в Сибирь. Опять бежал — в Японию, а оттуда добрался до Парижа. В 1910-м снова нелегально в Россию и снова в Сибирь. В 1914 году отбыл Якутскую ссылку и жил на вполне легальном положении, близко сошелся с Керенским, который часто останавливался в Москве именно у Зензинова. Суханов отводил ему роль «приближенного лица и адъютанта» Керенского[184].

Чернов писал: «Педантизм смягчался в нем воспитанностью, выдержкой, хорошими манерами и подчеркнутой, изысканной корректностью… Это был блестящий образец большого человека на малые дела»[185].

Наконец, сам Станкевич. Генералу Краснову он запомнился как «молодой человек, с бледным, красивым, одухотворенным лицом, с большими возбужденными глазами. Маленькие усы над правильным ртом. Одет чисто в форму поручика саперных войск»[186]. Станкевич (Владас Станка) родился в небогатой дворянской семье в Литве, учился в Петербургской гимназии и на юридическом факультете Петербургского университета, где специализировался на уголовном праве. Перед войной защитил магистерскую диссертацию, был утвержден в звании приват-доцента. Был секретарем думской фракции трудовиков, редактором близкого им журнала «Освобождение». Когда война началась, он поступил в Павловское военное училище и отправился на фронт сапером.

Станкевич признавал, что его коллеги-народники не сильно добавили к работе Совета, даже когда появились их основные силы — Гоц, Чернов, Зензинов. «Они все время предпочитали держаться в стороне, скорее присматриваясь к Комитету, чем руководя им. Народные социалисты — В. А. Мякотин, А. В. Пешехонов — старательно подчеркивали свою чужеродность в Комитете»[187].

Большевики чувствовали себя в Исполкоме также весьма чужеродными элементами. По словам Молотова, «Петроградский Совет сразу же оказался в руках меньшевиков и эсеров-трудовиков из левого крыла Государственной думы и проникших всякими путями в Совет адвокатов и журналистов того же лево-либерального толка. Между тем именно эти изворотливые политиканы, выполнявшие в Советах предательскую миссию агентов буржуазии, с первых дней революции все делали для того, чтобы за спиной Петроградского Совета всячески укреплять политические позиции буржуазного, насквозь империалистического, Временного правительства… Мы были в меньшинстве в Совете, не составляя в первое время и десятой доли его членов»[188].

Ну а что же солдатская часть Исполкома? «Военные вначале были представлены В. Н. Филипповским и несколькими солдатами… Солдаты были выбраны на одном из первых солдатских собраний, причем, естественно, попали наиболее истерические, крикливые и неуравновешенные натуры, которые в результате ничего не давали Комитету, не пользовались никаким влиянием в гарнизоне и даже в своих собственных частях».

Наблюдатели и инсайдеры обращали внимание на то, что в Исполкоме Совета присутствовало «значительное количество инородческого элемента. Евреи, грузины, латыши, поляки, литовцы… Было ли это нездоровой пеной русской общественности, поднятой гребнем народного движения затем, чтобы раз навсегда быть выброшенной из недр русской жизни? Или это следствие грехов старого режима, который насильственно отметал в левые партии инородческие элементы?»[189]

Когда Войтинский вместе с Церетели в середине марта приехали из Сибири и появились в Таврическом дворце, «в Исполнительном комитете царила поразительная растерянность… Это был результат того, что ни у правого, ни у левого крыла комитета, ни у его центров в то время не было ясной, продуманной до конца линии — были лишь осколки программ, разбитых катастрофической быстротой нагрянувших событий»[190].

Работа исполкома Петросовета, как и Временного правительства, не была организована. Станкевич писал: «Заседания происходили каждый день с часу дня, а иногда и раньше, и продолжались до поздней ночи, за исключением тех случаев, когда происходили заседания Совета, и Комитет, обычно в полном составе, отправлялся туда. Порядок дня устанавливался всем «миром», но очень редки были случаи, чтобы удалось разрешить не только все, но хотя бы один из поставленных вопросов, так как постоянно во время заседаний возникали экстренные вопросы, которые приходилось разрешать в первую очередь», — подтверждал Станкевич. Проблема упорядочения работы Исполкома ставилась ежедневно, но достичь какого-либо прогресса получилось лишь к концу апреля. Пробовали ввести разделение труда через организацию комиссий, но им попросту некогда было заседать из-за непрекращавшихся заседаний и Исполкома, и всего Совета. «Важнейшие решения принимались часто совершенно случайным большинством голосов. Обдумывать было некогда, ибо все делалось второпях, после ряда бессонных ночей, в суматохе»[191].

Степун писал, что «всякий попавший в советский аппарат вопрос бесконечно затягивался решением. Обыкновенно он вообще не разрешался, а лишь перетирался на идеологической терке. За редкими исключениями, в результате многодневных прений вызревало не решение, а всего только ничего не разрешающая резолюция. Полагаю, что большинство советских лидеров прекрасно понимало ненормальность создавшейся практики, но отойти от навыков своей работы не могло; просто не знало, что же вообще можно делать в жизни, если не заседать, не обсуждать докладов, не вносить резолюций и, главное, не бороться с правительством»[192]. Работа Исполкома, как отмечали его руководители, стала более организованной и осмысленной с появлением Церетели.

Первоначально — как бывший член Думы — он получил только совещательный голос. «В первый день он скромно отказался высказать свое мнение, так как еще не присмотрелся к обстановке. На следующий день он произнес пространную речь, словно нащупывая позицию, причем не угодил ни левым, так как он явно тянул в сторону компромисса и соглашения с правительством, ни правым, так как речь его во многих отношениях дышала еще нетронутым «сибирским» интернационализмом. На третий день Церетели явился уверенным в себе вождем Комитета и Совета… С больной грудью, часто теряя от напряжения голос, с болезненно воспаленным лицом и глазами, он спокойно, уверенно и смело вел Комитет, который сразу из сборища случайных людей превратился в учреждение, в орган»[193].

В середине апреля, как с возмущением напишет Троцкий, «даже Исполнительный комитет оказался слишком широким органом для политических таинств руководящего ядра, окончательно повернувшегося лицом к либералам». Из Исполкома было выделено Бюро, состоявшее исключительно из правых оборонцев. «Церетели господствовал в Советах неограниченно. Керенский поднимался выше и выше»[194]. Но реальным руководящим центром Совета было даже не Бюро, а неформальная группа членов Исполкома, которая каждое утро собиралась на квартире Скобелева по адресу Тверская, дом 13. В этом доме жил и Церетели. «Постоянными участниками совещания, кроме Скобелева и Церетели, были Чхеидзе, Дан, Анисимов, Ермолаев, Гоц и я», — свидетельствовал Войтинский. — Иногда — не каждый день — появлялся Чернов, раза два-три — Авксентьев и Либер. Это группа руководителей Исполкома называла себя «звездной палатой». Они «сговаривались в вопросах, которые нужно было поставить в Исполнительном комитете, подготовляли проекты резолюций и воззваний. Присутствие Гоца и Чернова делало из наших совещаний орган контакта между меньшевистской партией и партией социал-революционеров. Позже, в период «коалиции», здесь же обсуждались общие вопросы, относившиеся к кругу ведения министров-социалистов»[195].

В протоколе заседания Временного правительства уже 3 марта читаем: «Было обращено внимание, что по обстоятельствам текущего момента Временному правительству приходилось считаться с мнением Совета рабочих депутатов. Однако допустить такое вмешательство в действия правительства являлось бы недопустимым двоевластием. Поэтому членам Временного правительства надлежало бы ознакомляться с предложениями Совета рабочих депутатов в своих частных совещаниях, до рассмотрения этих вопросов в официальных заседаниях»[196].

Исполком Совета, в свою очередь, 8 марта признал необходимым «принять неотложные меры в целях осведомления Совета о намерениях и действиях Временного правительства, осведомления последнего о требованиях революционного народа, воздействия на правительство для удовлетворения этих требований и непрерывного контроля над их осуществлением». На заседании 10 марта Исполком избрал комиссию, поручив ей «немедленно войти в сношение с Временным правительством, чтобы узнать, желает ли оно допустить нас к постоянному контролю»[197].

И правительство подчинилось. От Совета в состав «контактной комиссии» изначально входили Чхеидзе, Скобелев, Стеклов, Филипповский и Суханов. Позже появятся Церетели и Чернов. В первые недели после Февраля заседания комиссии происходили раза три в неделю, порой и чаще. Собирались всегда поздно вечером, после окончания заседания Временного правительства. «Главным действующим лицом в этих заседаниях был Стеклов, — свидетельствовал Набоков. — …Тон его был тоном человека, уверенного в том, что Временное правительство существует по его милости и до тех пор, пока ему это угодно. Он как бы разыгрывал роль гувернера, наблюдающего за тем, чтобы доверенный ему воспитанник вел себя как следует, не шалил, исполнял его требования и всегда помнил, что ему то и то позволено, а вот это — запрещено, при этом — постоянно прорывающееся сознание своего собственного могущества и подчеркивание своего великодушия»[198].

Споры в контактной комиссии случались нередко, но они не носили принципиального характера. Среди конфликтных вопросов первым стал отказ Временного правительства выделить «10-миллионный фонд» на деятельность Совета. Затем был скандал, связанный с протестом против текста военной присяги, где не было слов о «защите революции», зато лица «христианского вероисповедания» должны были осенять себя крестным знамением, в чем советские деятели усмотрели нарушение свободы совести. Потом была история, связанная с желанием Совета обменивать скрывавшихся в Европе революционеров на немецких военнопленных[199]. Правительство выступило против. Вот, пожалуй, и все.

Ленин напишет: «В этой контактной комиссии эсеровские и меньшевистские вожди Совета вели постоянные переговоры с правительством, будучи, собственно говоря, на положении министров без портфеля или неофициальных министров… Эсеры и меньшевики играли в «контактной комиссии» роль дурачков, которых кормили пышными фразами, обещаниями, «завтраками». Эсеры и меньшевики, как ворона в известной басне, поддавались на лесть, с удовольствием выслушивали уверения капиталистов, что они высоко ценят Советы и ни шагу не делают без них. В действительности же время шло, и правительство капиталистов ровно ничего не сделало для революции»[200].

Затем, когда из Исполкома Совета было выделено Бюро, именно ему переходили функции контактной комиссии, формально упраздненной 13 апреля[201]. Впрочем, через неделю разразились события, которые привели к правительственному кризису и вхождению советских лидеров в правительство, что уже не предполагало существование контрольного механизма.

Кто в итоге был главнее: Временное правительство или Совет?

Двоевластие было феноменом уникальным, чисто российским. Никакие теории разделения властей этот феномен не описывали. Активный меньшевик Юрий Петрович Денике писал: «Временное правительство теоретически обладало законодательной властью, но не имело собственных средств ее осуществлять. Советы фактически имели в значительном объеме власть административную, но не имели власти законодательной»[202]. На практике же Совет не просто контролировал правительство, но и сам издавал законы, считая себя высшей инстанцией в вопросах продовольственного снабжения, трудовых отношений, транспорта и т. д. и не утруждая себя согласованиями своих действий с кабинетом Львова. Совет тоже управлял, но не царствуя.

Троцкий считал такую ситуацию парадоксальной: «Вопреки всем официальным теориям, декларациям и вывескам власть числилась за Временным правительством только на бумаге… Между тем во главе Советов повсеместно стояли эсеры и меньшевики, с негодованием отвергавшие большевистский лозунг «Власть Советам»[203]. У Суханова не были и тени сомнения: «Советский аппарат «управления» стал непроизвольно, автоматически… вытеснять официальную государственную машину, работавшую все более и более холостым ходом. Тогда уже ничего поделать с этим стало нельзя: приходилось примириться и брать на себя отдельные функции «управления», создавая и поддерживая в то же время фикцию, что это «управляет» Мариинский дворец»[204].

Войтинский уверял, что весной «авторитет Петроградского Совета и его Исполнительного комитета стоял на исключительной высоте. Со всех концов России неслись к нему приветственные телеграммы и резолюции солидарности. Смолкли рассуждения правых и либеральных газет о том, что Исполнительный комитет является частной, самозваной, анонимной организацией, представляющей лишь часть петроградского гарнизона, тогда как вся Россия, и в частности вся армия, стоит за Временным правительством и Временным комитетом Государственной думы: на второй месяц революции уже никто не мог отрицать, что вся армия и вся революционная демократия страны видят в петроградском ИК свой полномочный орган… Доверие к Совету было безграничное»[205].

Примечательно, что схожего мнения придерживалась верхушка армии. Уже через неделю после формирования правительства военный министр Гучков сообщал Верховному главнокомандующему Алексееву: «Временное правительство не располагает какой-то реальной властью, и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, кои допускает Совет рабочих и солдатских депутатов, который располагает важнейшими элементами реальной власти, так как войска, железные дороги, почта и телеграф в их руках. Можно прямо сказать, что это Временное правительство существует, лишь пока это допускается Советом»[206]. Деникин замечал: «Правительство с первых же шагов своих попало в плен к Совету, которого значение, влияние и силу оно переоценивало и которому само не могло противопоставить ни силы, ни твердой воли к сопротивлению и борьбе… Не желая и не имея возможности принять власть, Совет вместе с тем не допускал укрепления этой власти в руках правительства».

Но и авторитет самого Совета был далек от непререкаемого. «Мало-помалу в кругах интеллигенции, демократической буржуазии, в офицерской среде накипала глухая и бессильная злоба против Совета; на нем сосредоточивался весь одиум, его поносили в этих кругах самыми грубыми, унизительными словами»[207], — читаем у Деникина. Негативное отношение к Совету было разлито даже в «демократической» среде. Эсер Питирим Сорокин восклицал: «Бог ты мой! Эти авантюристы, самозваные солдатские и рабочие депутаты, эти беспорточные умники, актерствующие в революционной драме, подражают французским революционерам. Вместе с бесконечными разговорами вся их энергия уходит на разрушительную работу против Временного правительства и подготовку к «диктатуре пролетариата». Советы вмешиваются во все. Их действия ведут только к дезорганизации власти правительства и высвобождению диких инстинктов у толпы черни»[208].

Впрочем, взаимодействие между Временным правительством и Советом (как и внутри них) было во многом облегчено принадлежностью многих их членов к масонским ложам, тем более что сам магистр Великого Востока народов России (ВВНР) был представлен в обоих этих органах — Керенский. В 1825 году не все масоны были декабристами, но почти все декабристы были масонами. Так и в 1917 году: не все масоны станут членами Временного правительства и Петроградского Совета, но многие их ведущие члены окажутся масонами.

Конечно, точность информации о масонах оставляет желать лучшего, прежде всего потому, что они старались не оставлять следов. По авторитетному свидетельству Керенского, в ложах сохранялась «непременная внутренняя дисциплина, гарантировавшая высокие моральные качества членов и способность хранить тайну. Не велись никакие письменные отчеты, не составлялись списки членов лож. Такое поддержание секретности не приводило к утечке информации о целях и структуре общества». Кроме того, отечественное масонство было весьма специфическим. В отличие от всех традиционных масонских организаций мира, его руководящие органы были выборными, была упрощена иерархия; из устава полностью выпала эзотерическая сторона, отсутствовали ссылки на старинные обычаи и традиции, отсутствовали ссылки на принадлежность ко всемирной масонской семье.

Керенский вспоминал: «Предложение о вступлении в масоны я получил в 1912 году, сразу же после избрания в IV Думу… Следует подчеркнуть, что общество, в которое я вступил, было не совсем обычной масонской организацией. Необычным прежде всего было то, что общество разорвало все связи с зарубежными организациями и допускало в свои ряды женщин. Далее, были ликвидированы сложный ритуал и масонская система степеней»[209]. Наши ложи должны были быть самыми демократичными в мире! «Почти наверняка можно утверждать, что корпоративная дисциплина масонов в России была намного слабее, чем в Западной Европе, — пишет современный биограф Керенского, — и отечественные масонские ложи были похожи скорее на политические клубы»[210]. Ни одна иностранная орденская федерация не признавала законности подобной организации, хотя попытки получить такое признание предпринимались.

Известная писательница Нина Николаевна Берберова, многое времени посвятившая исследованию масонства, утверждала, что именно 1917 год был высшей точкой деятельности русского масонства[211]. «В момент начала Февральской революции всем масонам был дан приказ немедленно встать в ряды защитников нового правительства — сперва Временного комитета Государственной думы, а затем Временного правительства»[212], — свидетельствовал Некрасов. В состав ВКГД, как отметит знаток вопроса Соловьев, «вошли пять масонов: А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов, А. И. Коновалов, Н. С. Чхеидзе и В. А. Ржевский»[213]. Известный историк Старцев прибавлял к их списку Караулова[214].

Роль масонских кругов в формировании Временного правительства была немалой, но не решающей. Как признавал секретарь Верховного совета ВВНР Александр Яковлевич Гальперн, «собраний Верховного Совета как такового в первые дни революции не было; поэтому не было в нем обсуждения вопроса о составе Временного правительства. Но группа руководящих деятелей — Коновалов, Керенский, Некрасов, Карташев, Соколов и я — все время были вместе, по каждому вопросу обменивались мнениями и сговаривались о поведении. Но говорить о нашем сознательном воздействии на формирование правительства нельзя: мы все были очень растеряны и сознательно сделать состав Временного правительства более левым, во всяком случае, не ставили. Тем не менее известное влияние мы оказали, и это чувствовали наши противники»[215]. Аврех, разоблачавший в советское время «масонский миф», насчитал в правительстве трех братьев — Керенского, Некрасова и Коновалова. Соловьев уверенно добавляет к ним Шингарева и Терещенко[216]. Отдельный вопрос — принадлежность к ложам самого премьера Львова.

Видный кадет Иосиф Владимирович Гессен в своих мемуарах утверждал, что «значение кандидатуры как Терещенко, так и Львова скрывалось в их принадлежности к масонству»[217]. Отдельные биографы называли даже конкретные ложи «Возрождение», «Полярная звезда», «Малая медведица»[218]. Большинство современных историков в масонстве Львова сомневаются. Но не исключено, что он им симпатизировал. Иначе как объяснить появление в кабинете Некрасова и Терещенко? Кто их мог пролоббировать? Ведь не один же Керенский, которому самому сначала места в правительстве не нашлось. Сам он подчеркивал, что внепартийный подход масонов «позволил достичь замечательных результатов, наиболее важный из которых — создание программы будущей демократии в России, которая в значительной мере была воплощена в жизнь Временным правительством»[219]. Масоны были хорошо представлены и в Исполкоме Совета — Керенский, Чхеидзе, Соколов, Скобелев, Суханов[220].

Избавившись от балласта и пополнившись приехавшими из эмиграции «братьями», пишет Николаевский, масоны образовали «политически довольно однородную группу, от левых кадетов и прогрессистов до правых социал-демократов, которая в течение всего периода Временного правительства играла фактически руководящую роль в направлении политики последнего»[221].

«Братские» связи играли роль при назначениях администрации на местах. «Когда вставал вопрос о том, кого назначить на пост губернского комиссара или на какой-нибудь другой видный административный пост, то прежде всего мысль устремлялась на членов местных лож, и если среди них было сколько-нибудь подходящее лицо, то на него и падал выбор»[222], — свидетельствовал Гальперн.

Масонские каналы облегчали и международные контакты. В апреле вполне по-масонски состоялась встреча Керенского с представителем французского правительства и видным руководителем Великого Востока Франции Альбером Тома, который оставил на этот счет трогательные дневниковые записи[223]. Керенский подтвердил верность союзническим обязательствам и остался верен им.

Чтобы не возвращаться к этой теме, забегая вперед, отметим, что после правительственного кризиса позиции «братьев» в правительстве только укрепились: министерские портфели получили Скобелев и Переверзев[224]. Ну а следующие правительства, которые Керенский формировал уже самостоятельно, содержали немасонов уже в качестве исключения.

Став премьером, в июле 1917 года Керенский ушел с поста генсека Верховного совета Великого Востока народов России, формально передав его Гальперну. Тот, в свою очередь, занял должность управляющего делами Временного правительства, и руководящая «масонская тройка» осталась прежней: Керенский, Гальперн, Некрасов.

Старцев выявил 44 масона, назначенных на высшие государственные должности в основном во второй половине 1917 года. Помимо Керенского и Некрасова, это председатель Предпарламента Авксентьев, министры Ефремов, Кокошкин, Карташев, Коновалов, Ливеровский, Переверзев, Прокопович, Савинков, Скобелев, Степанов, Терещенко, Шингарев, товарищ министра внутренних дел А. А. Демьянов и другие[225]. По оценке историка Олега Соловьева, «масоны в период с февраля по октябрь 1917 г. занимали доминирующее положение лишь во втором коалиционном правительстве Керенского, после чего стали утрачивать внимание. Министрами за все то время были 15 человек… Последний же состав временщиков из 14 министров насчитывал всего 6 масонов: Керенского, Вердеревского, Коновалова, Ливеровского, Терещенко и Карташева»[226].

«Конечно, преувеличивать значение единого тайного центра в событиях 1917 года, может быть, и не стоит, тем более что сами события развивались отнюдь не по масонскому сценарию»[227], — пишет знаток вопроса Брачев. Масонство, действительно достигнув пика своего политического влияния, сразу же оказалось в кризисе: количество лож в России за время пребывания у власти Временного правительства сократилось с 40 до 28–29[228]. Политическая ситуация развернулась таким образом, что политика перестала быть уделом избранных «братьев». К тому же политические разногласия разорвали и масонскую среду. Кадет князь Владимир Андреевич Оболенский жаловался: «Вражда между братьями в это время была настолько сильна, что я, например, состоя председателем одной из петербургских лож, не мог созвать после Февральского переворота ни одного ее собрания, ибо члены моей ложи просто не могли сесть за один стол»[229]. Партийные лояльности, межпартийные разногласия, идеологические пристрастия играли уже большую роль, чем масонское братство.

Новый партийно-политический ландшафт

Революция одномоментно, радикально и по-новому разделила людей и их представителей во власти и партиях. Многие ранее использовавшиеся политические и социальные дефиниции моментально утратили смысл. Революция хотела все начать с нуля. Отречение от старого мира происходило стремительно и решительно. Кадетская «Речь» 7 марта призывала: «Отныне вся русская жизнь должна быть перестроена с корня». «Биржевые ведомости» 8 марта: «Рвать, рвать без жалости все сорные травы. Не надо смущаться тем, что среди них могут быть и полезные растения — лучше чище прополоть с неизбежными жертвами».

Ключевое значение в политической борьбе приобрели новые водоразделы, существовавшие в радикальной интеллигентской идеологии. Это был тот случай, когда идеологические ярлыки играли куда большую роль, нежели общественная реальность.

Основных ярлыков было четыре. Первый — реакция — представители прежней власти и ее сторонники, которые не заслуживали никакого снисхождения. Монархические настроения в стране сохранялись. В сводках военной цензуры можно было встретить множество выдержек из солдатских писем в этом ключе: «Мы хотим демократическую республику и царя-батюшку»; «Хорошо бы, если бы нам дали республику с дельным царем». Один из цензоров приходил к выводу: «Почти во всех письмах крестьян высказывается желание видеть во главе России царя. Очевидно, монархия — единственный способ правления, доступный крестьянским понятиям». Почему же, демократия с монархией была и в Великобритании. Американский славист Ф. Голдер писал из революционного Петрограда: «Рассказывают о солдатах, которые говорили, что они хотят республику, подобную английской, или республику с царем»[230]. Но у сторонников монархической идеи не было и не могло быть никакого политического представительства.

Второй идеологический ярлык — буржуазия, в которую были зачислены далеко не только предприниматели, но и дворянство, и чиновничество, и интеллигенция, и сохранившиеся несоциалистические партии, в совокупности получившие название «цензовые элементы». «Под «буржуазией» понимают не просто промышленный класс, не просто капиталистов, не «третье сословие». Ныне у нас категория «буржуазности» употребляется в неизмеримо более широком смысле. Вся Россия, все человечество делятся на два непримиримых мира, два царства — царство зла, тьмы, дьявола — буржуазное царство и царство божеское, добра, света — царство социалистическое… Социал-демократы, отравившие рабочую массу истребляющей ненавистью к «буржуазии» и «буржуазности», употребляют эти слова в социально-классовом, материалистическом смысле, но придают своей социально-классовой точке зрения почти религиозный отпечаток»[231], — замечал Бердяев.

Третий — демократия. В те дни этот термин использовался и в привычном для нас смысле — как народовластие — и чаще в совсем непривычном. Князь Львов, большой сторонник народовластия, утверждал: «Душа русского народа оказалась мировой демократической душой по самой своей природе. Она готова не только слиться с демократией всего мира, стать впереди ее, но и вести ее по пути развития человечества на началах свободы, равенства и братства». Керенский утверждал, что правительство строит «демократическую республику в полном смысле этого слова», называл Россию «самой свободной страной в мире», «наиболее демократическим государством Европы». Потресов верил в чудо «превращения полуазиатской деспотии в едва ли не самую свободную страну в мире». Ленин тоже считал постфевральскую Россию «самой свободной» страной в мире». Самое любопытное, что это было почти правдой, если не понимать под демократией выборы (власть пока была самозваной) и соблюдение закона.

Однако, как справедливо замечал исследователь вопроса Колоницкий, в 1917 году гораздо чаще «демократия» противопоставлялась не «диктатуре», «полицейскому государству» и т. п., а «цензовым элементам», «правящим классам» и «буржуазии». Термин «демократия и особенно «революционная демократия» часто выступали как синонимы понятий «демократические слои» («народ»), «демократические организации» (таковыми в 1917 г. считались Советы и комитеты) и «демократические силы (при этом социалисты только себя считали демократами)»[232]. Итак, «демократия» в толковом словаре 1917 года — это прежде всего рабочий класс, крестьянство и социалистические партии.

Силы «демократии» в новой идеологической конструкции ассоциировались с четвертым идеологическим ярлыком — революция. В новом квазирелигиозном сознании она сразу стала объектом преклонения, ее символы и институты представали как чудо избавления, очищения, «воскрешения». Силы «реакции» однозначно связывались с «контрреволюцией», получившей резко негативное звучание. «Буржуазия», «цензовые элементы» оказались под подозрением в недостаточной революционности или в контрреволюционности. Но и внутри «демократии» тоже стали обнаруживать множество «контры». «В первые дни русской революции контрреволюционными называли притаившиеся силы старого режима и от них ждали угрозы делу свободы, — замечал летом 1917 года Бердяев. — Но скоро уже контрреволюционными силами были признаны партия «народной свободы», все русские либералы, Государственная дума, Земский и Городской союзы. Образована была контрреволюционная «буржуазия», в которую вошли и широкие круги интеллигенции… Мы вступаем в период, когда в контрреволюционных замыслах подозреваются социал-демократы меньшевистского крыла и социалисты-революционеры… Единственной светлой, истинно революционной стихией остаются большевики, которые и хотят устроить новую революцию против большей части России, против большинства, настроенного «буржуазно» и «контрреволюционно»[233].

Эти новые идеологические конструкции структурировали и партийную систему.

Партии, партийно-представительная демократия были не очень понятны российским гражданам. По оценкам историков, число членов всех политических партий составляло около 1,2 % населения России[234]. Революция вселила в них новую жизнь. «Политические партии начали всероссийскую партийную грызню, — заметил Бубликов, — натравливание всех против каждого и каждого против всех, проповедь классовой и всякой иной ненависти… Последующая проповедь Гражданской войны была только дикарски прямолинейным выводом из посевов, сделанных в первые дни»[235].

Политический спектр одномоментно резко сместился влево в силу банального исчезновения черносотенных, правых и даже консервативных партий. «Наступление революции в России было катастрофой для всех откровенно правых партий, — писал Чернов. — У них исчезло даже всякое мужество поднять свое знамя»[236]. Это было небезопасно даже физически. В правой среде звучал и такой аргумент для бездействия: «Свергал царя не народ, а генералы, имевшие под началом войска»[237]. Добровольное отречение императора лишало его твердых приверженцев точки опоры, избавляло от раз принесенной присяги.

Не выступив вначале, правые уже потом не имели никаких шансов, поскольку их организации были попросту запрещены. Думский лидер правых Николай Евгеньевич Марков, давая показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, лишь посыпал голову пеплом: «Мы все уничтожены, мы фактически разгромлены, отделы наши сожжены, а руководители, которые не арестованы, — в том числе и я, пока не арестован, — мы скрываемся»[238]. В то же время Пуришкевича не трогали — надо полагать по причине его революционных речей в Думе в ноябре и участия в убийстве Распутина»[239]. Вернувшийся с фронта, куда он сбежал после этого убийства, 2 марта выразил уверенность, что «события пройдут без крови, — если наша армия узнает, что с горизонта нашей жизни исчезнут Протопопов, Штюрмер, Раев и другие, — это вызовет только взрыв энтузиазма в армии и поднимет еще больше ее бодрость и настроение»[240]. А вскоре в «Русском инвалиде» появились проникновенные стихи Пуришкевича:

Счастье — свободы порядок,

Знамя его впереди,

Путь нам грядущего гладок,

В ногу, ребята, иди[241].

Октябристы были правящей партией в том смысле, что были представлены во Временном правительстве Гучковым и Годневым, как и партия центра, делегировавшая туда Владимира Львова. Но сами эти партии после Февраля испарились. Бубликов назвал их «мифическими»: «Обе эти партии были в свое время измышлены правительством для создания видимости правительственного большинства в Думе и никаких корней в стране не имели. Лучшее тому доказательство, что после революции эти партии ровно ничем не обнаружили своего существования»[242].

В результате партия кадетов, как справедливо замечал Чернов, «из самой левой легальной партии неожиданно для себя превратилась, благодаря исчезновению старых правых, в самую правую легальную партию. Но тем самым она естественно сделалась складочным местом для всего, что было когда-то правее ее»[243]. Именно партия народной свободы стала восприниматься как главный выразитель интересов, а то и просто воплощение «цензовых элементов».

Ее съезд, прошедший в Петрограде вскоре после революции, был назван в газетах съездом «правительственной партии», ведь кадеты формально имели в кабинете министров самое большое представительство. Но фактически это было не так потому, что тон во Временном правительстве задавала межпартийная «семерка» в составе обоих Львовых, Керенского, Некрасова, Терещенко, Коновалова и Годнева, которая почти всегда находилась в оппозиции лидеру кадетов Милюкову.

С чем кадеты шли в народ? Они были высокоинтеллектуальной партией, и ее идеологические основы формулировали самые видные специалисты в области права, в первую очередь — Федор Федорович Кокошкин. Но посмотрите, какими словами это делалось, почитайте его программные выступления на мартовском съезде партии. «Наше представление о государственной жизни мы утверждаем на трех основных принципах. В отношении государства и личности мы отстаивали всегда и будем неизменно отстаивать неприкосновенность начал гражданской свободы от всех посягательств, откуда бы они ни исходили. Это один из основных устоев нашей программы, принцип освободительный, либеральный. Другим основным принципом для нас, принципом, касающимся уже не отношений государства и личности, а внутреннего строя самого государства, является начало обеспечения полного господства народной воли, принцип демократический. Это второй наш устой. И третий наш принцип, относящийся к задачам государственной деятельности, — это осуществление начал социальной справедливости, широких реформ, направленных к удовлетворению справедливых требований трудящихся классов»[244]. Для какого электората это говорилось?

Партия привыкшая мыслить как «государственная», всячески противостояла тенденциям к децентрализации, выступала носителем идеи «единой и неделимой» России. Но вот как Кокошкин излагал программу кадетов по вопросу о отношениях центра и регионов и в национальном вопросе: «Местная автономия, а тем более провинциальная автономия в момент, когда Учредительное собрание будет устанавливать конституцию в России, может быть введена вполне безопасно только одним путем, а именно в форме представления права местной администрации в известных областях культурно-хозяйственной и культурно-национальной жизни существующим территориальным единицам, губерниям, и тем делениям, которые соответствуют губерниям на окраинах, представлением этого права автономии губерниям и областям»[245]. Вы что-то поняли? Поздравляю. Речь действительно шла о возможности автономии территориальной, но не национальной. Но кадеты слишком многого хотели от рабочих и крестьян, которым были адресованы программные установки партии. Кадетов абсолютное большинство населения страны просто не понимало.

Они были твердыми оборонцами, сторонниками войны до победного конца, чем отрезали от себя солдатское большинство армии. Кадеты, словами Степуна, «были слишком определенными западниками-позитивистами, чтобы считаться в своей реальной политике с таким невесомым фактором, как нравственно-религиозное убеждение простого народа… Стремясь к перевороту, прежде всего ради доведения войны до победного конца, партия Народной свободы была уверена, что и народ, обретя свободу, захочет победы»[246]. При этом у кадетов не оказалось поддержки и в верхах армии. Генерал Лукомский подтверждал: «По талантливости и образованности эта партия имела в своем составе довольно много заметных лиц, но… все это по духу было враждебно нам, и к ним не было никакого доверия»[247].

Кадеты были решительными противниками большевизма. Кадетский ЦК призывал «к твердой, решительной поддержке Временного правительства», подчеркивая нарастание опасности в стране, которую напрямую связывал с «приездом эмигрантов ленинского типа, приглашавших страну и армию под знамя анархо-коммунизма и гражданской войны»[248]. А для большевиков кадеты были просто врагами № 1. «Кадетская партия есть главная политическая сила буржуазной контрреволюции в России, — считал Ленин. — Эта сила великолепно сплотила вокруг себя всех черносотенцев как на выборах, так (что еще важнее) в аппарате военного гражданского управления и в кампании газетной лжи, клевет, травли, направляемых сначала против большевиков, т. е. партии революционного пролетариата, потом против Советов»[249].

Тыркова-Вильямс, которую Милюков не без оснований называл единственным мужчиной в кадетском ЦК, вынесет партии справедливый приговор: «Кадетская партия даже среди революции не смогла выдвинуть людей действия… Они были чересчур разборчивы в средствах. Добросовестные, начитанные, от всего сердца преданные России кадеты, среди которых были люди очень неглупые, не справились со своей новой задачей и не сумели превратиться из оппозиции в правительство»[250].

Кадеты, выступавшие основной революционной силой до Февраля, очень быстро стали восприниматься многими как сила контрреволюционная, что вело к сокращению числа ее приверженцев. Зато стремительно росли акции еще недавно маргинальных социалистических партий.

Все они переживали возрождение, даже Трудовая народно-социалистическая партия — народные социалисты, или энесы, которая была самой правой среди всех социалистов. Наиболее заметной фигурой был Алексей Васильевич Пешехонов, выпускник Тверской духовной семинарии и земский статистик. «А.В. Пешехонов, интеллигент, мой старый друг, человек с талантом, знаниями и темпераментом, давно успокоился на правом фланге социализма и мог только украшать место своим сотрудничеством»[251], — характеризовал его Милюков. «Г-н Пешехонов — известный полукадет, — отзывался о нем Ленин. — Более умеренного трудовика, единомышленника брешковских и плехановых, не найти»[252].

К лету 1917 года энесы уже располагали четырьмя сотнями организаций с 5 тысячами членов. Партия выступала за полное народовластие в форме демократической парламентской республики, а не республики Советов; полновластие Временного правительства вплоть до Учредительного собрания; за энергичное продолжение войны в тесном согласии с союзническими демократиями, но против ее завоевательных целей[253].

Партия энесов «выдвинула на ответственные места в земском и городском самоуправлениях значительное число лиц, гораздо больше, чем следовало бы по ее численности. Энесы входили в состав ВЦИК и Особого совещания при Временном правительстве. Они занимали ведущие позиции в Главном земельном комитете и в Лиге аграрных реформ. В Особом совещании при Временном правительстве, созданном для разработки проекта Положения о выборах в Учредительное собрание, работало 11 народных социалистов, т. е. 13 % общего состава совещания из 82 человек».

У энесов были планы слияния с эсерами. Но после возвращения из ссылок и из-за границы радикальных лидеров партии эсеров она так полевела, что, словами Пешехонова, «всякие разговоры о сближении и тем более об объединении сами собой прекратились». Зато установились отношения с трудовиками, которые в апреле 1917 года объявили себя социалистической партией, что открыло путь к их соединению с энесами. Официально альянс состоится 21–23 июня, когда будет образована объединенная Трудовая народно-социалистическая партия[254].

После Февраля довольно быстро самой массовой стала партия социалистов-революционеров. Ее численность уже весной достигала 500 тысяч человек (меньшевиков — 50 тысяч, большевиков — 24 тысячи), а к лету приблизилась к миллиону. В партию эсеров вступали целыми деревнями, заводами и полками. «Ни одна партия не росла так неудержимо-стремительно, как она, — с удовлетворением констатировал Чернов. — Старый, испытанный состав партии был буквально затоплен бурным притоком новых пришельцев». Основная газета партии — «Дело народа» — печаталась 300-тысячным тиражом, а всего в тот год выходило более сотни эсеровских газет и журналов[255].

Эсеры никогда не были организованной и дисциплинированной партией. В новых условиях предпринимались попытки это исправить. Был создан единый ЦК. «Дело народа», первый номер которой выйдет 15 марта, заявила в числе своих сотрудников представителей всех внутрипартийных течений. Но реальность была другой. В партии разгорелась борьба фракций, главным образом по вопросам отношения к войне, земле и к Временному правительству.

Питирим Сорокин описывал первую встречу лидеров эсеров для учреждения газеты. «После долгих и утомительных дебатов избрали пять редакторов газеты, названной «Дело народа». В их числе: Русанов, Иванов-Разумник, Мстиславский, Гуковский и я. Мне не совсем ясно, как нам договориться о политической линии газеты, поскольку мы с Гуковским — очень умеренные социал-патриоты, другие же — интернационалисты. Увы! На первом же заседании редакционной коллегии, посвященном организации выпуска первого номера газеты, пять часов было впустую потрачено в спорах. Статьи, представленные на редколлегию интернационалистами, мы отклонили, а наши статьи пришлись не по вкусу им… Хорошенькое начало! «Дело народа» с первых же выпусков оказалось газетой, где на одной и той же странице появлялись две взаимно исключающие статьи»[256].

Февраль породил то, чего раньше не было и не могло быть в партии социалистов-революционеров: государственничество, которое развилось на почве революционного оборончества («революцию надо защищать от угрозы извне»). В партии появились даже люди, отстаивавшие необходимость воевать за Черноморские проливы[257]. С другой стороны, левые эсеры были сторонниками «демократического мира».

Эсеры были партией в первую очередь крестьянства. Их основным лозунгом изначально был «Земля и воля!», и они были последовательными сторонниками «черного передела» — изъятия всей сельскохозяйственной земли у помещиков и передачи тем, кто ее обрабатывает. Правые и центристы, занимавшие главенствующее положение в партии, выступали за экспроприацию земли на законных основаниях. Петроградская городская конференция эсеров 4 марта постановила: «Конференция признает, что полновластным выразителем народной воли может явиться только Учредительное собрание, что всякие попытки к немедленному захвату частнособственнических земель могут неизбежно отразиться на правильном течении сельскохозяйственной жизни»[258].

Суханов замечал — и не без оснований — кризис лидерства у эсеров: «Вообще «самая большая партия» была чрезвычайно бедна крупными силами, а тем более политическими вождями. Выдвигаемые ею лидеры… были абсолютно негодны для своих ролей. Крупной фигурой, несомненно, является Чернов… но он крупен не как политический вождь. Остальные же не крупны ни в каком смысле»[259]. И это касалось всех фракций партии.

Николай Дмитриевич Авксентьев, многие годы воплощавший в своей фигуре само понятие «правый эсер», был пензенским дворянином. Окончив гимназию с золотой медалью, он учился на юридическом факультете Московского университета, откуда был исключен за революционное выступление с высылкой в Пензу, замененную на выезд в Германию. Там Авксентьев продолжил изучение философии и политэкономии в Берлинском и Лейпцигском, а затем в Галльском университете защитил докторскую диссертацию по философии Ницше. Авксентьев вместе с Гоцем, Зензиновым и Фондаминским составили кружок молодых теоретиков, пытавшихся соединить народничество с модным тогда неокантианством. А в 1905 году вернулись в Россию и вступили в партию эсеров. Авксентьев был звездой митингов, за что получил прозвище Жорес. Его арестовали вместе с другими членами Исполкома Петроградского Совета и сослали в Тобольскую губернию. Оттуда он бежал за границу, где стал членом эсеровского ЦК. Во время войны Авксентьев возглавил эсеров-оборонцев. После Февраля основными его принципами стали война до победного конца и правительственная коалиция социалистов с «цензовыми элементами». Троцкий был об Авксентьеве не самого высокого мнения, видя в нем «уже совершенную карикатуру на политика: обаятельный учитель женской гимназии в Орле — вот все, что можно о нем сказать»[260].

Группу центра возглавлял сам Чернов. Троцкий называл его «несомненно, наиболее репрезентативной фигурой старой эсеровской партии и не случайно считался ее вдохновителем, теоретиком и вождем. Со значительными, но не связанными единством познаниями, скорее начетчик, чем образованный человек, Чернов имел в своем распоряжении неограниченный выбор подходящих к случаю цитат, которые долго поражали воображение русской молодежи, немногому научая ее. На один единственный вопрос этот многословный вождь не имел ответа: кого и куда он ведет?»[261] Зинаида Гиппиус, сторонница эсеров, записала о Чернове 5 апреля: «Его в партии терпеть не могли, однако считали партийным «лидером», чему я всегда изумлялась: по его «литературе» — это самоуверенный и самоупоенный тупяк»[262]. Кроме того, Чернову доставалось за сотрудничество с Германией: в эмиграции он издавал газету, которую немецкие власти с удовольствием распространяли в лагерях российских военнопленных для их идеологического разложения.

Во главе левых эсеров стояли Мария Александровна Спиридонова и Борис Давидович Камков (Кац). Спиридонова, не доучившись в тамбовской женской гимназии, работала конторщицей в губернском дворянском собрании, пока в 1905 году ее не арестовали за участие в антиправительственном выступлении. Выйдя через полтора месяца на свободу, она вступила в боевую организацию эсеров и пятью выстрелами убила советника тамбовского губернатора адвоката Гавриила Николаевича Луженовского якобы за подавление крестьянских восстаний. Спиридонову приговорили к смертной казни, но достоянием общественности стало ее письмо с описанием благородных мотивов убийства, а также истязаний и насилия, которым она подвергалась в тюрьме. Под давлением прогрессивной общественности повешение было заменено на бессрочную Нерчинскую каторгу. Освобождение Спиридоновой стало одним из первых распоряжений министра юстиции Керенского.

Левые эсеры осуждали войну как империалистическую, не поддерживали буржуазное Временное правительство, считая необходимым создание чисто социалистического кабинета, и настаивали на немедленной передаче земли крестьянам. И именно левым эсерам преимущественно симпатизировало новое пополнение партии. Сорокин записал в апреле на Петроградской партконференции: «Сознание новых, «февральских» революционеров-социалистов радикализировано до предела. «Революционеры»-неофиты общаются сегодня со старыми лидерами как со своими слугами. У них большинство на конференции, и этим большинством принята резолюция о немедленном окончании войны и создании социалистического правительства. Я заявил, что не могу принять их программу, ушел с конференции и сложил с себя обязанности редактора «Дела народа». Многие старые члены партии поступили так же, большинство представителей правого крыла отреклись от конференции… Гуковский и я организуем правоэсеровскую газету «Воля народа»[263].

Примечательно, что в провинции внутрипартийное размежевание началось раньше, чем в столицах, уже в апреле-мае, когда раскололись организации в Астрахани, Нижнем Новгороде, Одессе, Смоленске, Харькове.

А как же самый известный эсер — Керенский? Троцкий так описывал его отношения со своей партией: «Первое место среди эсеров, далеко вперед остальных, но не в партии, а над партией занял Керенский, человек без какого бы то ни было партийного прошлого… Формальное вступление в партию эсеров не нарушило презрительного отношения Керенского к партиям вообще: он считал себя непосредственным избранником нации». Кончится все тем, что на съезде партии в начале июня Керенский будет забаллотирован при выборах в ЦК партии, получив 135 голосов из 270. «Если штабные и департаментские эсеры обожали Керенского как источник благ, то старые эсеры, связанные с массами, относились к нему без доверия и уважения».

Большевики были беспощадны к эсерам как партии, соглашаясь сотрудничать только с представителями ее левого фланга. Троцкий напишет: «Социалисты-революционеры, даже по сравнению с меньшевиками, поражали рыхлостью и дряблостью. Большевикам они во все важные времена казались просто кадетами третьего сорта. Кадетам они представлялись третьесортными большевиками. Место второго сорта в обоих случаях занимали меньшевики»[264].

К моменту Февральской революции партия меньшевиков пребывала в глубочайшем кризисе. Николаевский, который в 1917 году был членом ВЦИК и редактором меньшевистской «Рабочей газеты», писал: «Накануне революционных событий ни центральная общеменьшевистская (Организационный комитет), ни обе местные петроградские («Инициативная группа», которая в то время была центром меньшевиков-«интернационалистов») и так называемая «Группа содействия» (созданная меньшевиками-«оборонцами» для выполнения конспиративных функций при Рабочей группе Центрального военно-промышленного комитета) организации меньшевиков фактически не существовало»[265]. В первые же дней революции быстро стали возникать уже легальные социал-демократические организации — «одни чисто меньшевистские, другие чисто большевистские, третьи смешанные и находившиеся в ожидании того, как будет решен вопрос о воссоздании единой социал-демократической партии»[266].

Численность меньшевистской партии быстро росла, хотя и не так быстро, как эсеров. Новое меньшевистское пополнение не произвело сильного впечатления на Луначарского, имевшего возможность его наблюдать на Первом съезде Советов: «Но, боже, что это за меньшевики! Солдаты и офицеры, внезапно обращенные в социал-демократов и не смыслящие ни аза в социализме; обыватели, примкнувшие к меньшевикам, как к более умеренной партии, и многие «бывшие» работники, по 10 лет стоявшие в стороне, а теперь вошедшие вновь в движение с психологией каких-нибудь швейцарских провинциальных социалистов, — все они составляют, вероятно 2/3 фракции (у с-ров, говорят, еще хуже: много просто вчерашних черносотенцев и антисемитов)»[267].

Внутри меньшевистской партии прошло такое количество разделительных линий, которые не снились даже эсерам. Причем выяснилось, что наиболее авторитетные до войны меньшевистские лидеры и их единомышленники в революционных условиях оказались наименее влиятельными.

Основоположник русского марксизма Георгий Валентинович Плеханов возглавлял группу Единство», которая формально оставалась вне меньшевистской организации и занимала позицию предельного оборончества и поддержки российского правительства — даже царского — в войне. Милюков подтверждал, что «для Плеханова, например, мы готовили министерство труда. Но, когда он приехал, мы сразу увидели, что это — уже прошлое, а не настоящее. Приезжие «старики» как-то сами замолкли и стушевались»[268].

Лидером крайних, или «чистых», оборонцев выступал один из основателей РСДРП Александр Николаевич Потресов. Он издавал ежедневную газету «День» и предпочел не входить ни в центральные партийные органы, ни в Совет. Потресов считал буржуазию естественным союзником социалистов в революции, лозунгом своей газеты: «Вне коалиции нет спасения». Сторонники Потресова ратовали за безоговорочную поддержку Временного правительства и сотрудничество с кадетами[269].

Плеханов и Потресов были «старыми оборонцами». Но внутри меньшевистской партии появились и «новые оборонцы» — революционные, — ставшие таковыми в марте 1917 года: Дан, Церетели и Либер. «Блок двух групп оборонцев… возглавлял партию с марта по октябрь 1917 года. Оборонцам принадлежало большинство в большинстве партийных организаций»[270].

Но были еще и меньшевики, оставшиеся интернационалистами — Мартов, Суханов, Ерманский. «Для них оборонцы были психологически чужим и враждебным элементом, и пребывание с ними в одной организации чем-то противоестественным». Мартовцы решили не входить ни в Оргкомитет, ни в редколлегию и издавать собственную газету и идти в массы с опорой на Петроградский комитет меньшевиков. В июне Мартов «думал уже, что уже придется немедленно разрывать окончательно с меньшевиками и образовывать вполне самостоятельную группу»[271].

Наиболее уважаемым изданием левых меньшевиков была «Новая жизнь» — читаемое левое издание. «В ней странным образом уживались две тенденции: «умеренная», представителем которой были Горький, Гольденберг, Базаров, Ст. Вольский, и безответственно доктринерская, возглавляемая Сухановым, — рассказывал Войтинский. — Тон задавали газете представители второго течения…»[272].

В Советах — в центре и на местах — меньшевики блокировались с эсерами, причем в этом блоке, указывал Троцкий, «руководящее место принадлежало меньшевикам, несмотря на то что бесспорное численное преобладание было на стороне эсеров. В этом распределении ролей сказывались на свой лад гегемония города над деревней, перевес городской мелкой буржуазии над сельской, наконец, идейное превосходство «марксистской» интеллигенции над интеллигенцией, которая держалась истинно русской социологии и кичилась скудостью старой русской истории»[273].

Меньшевики были богаты интеллектуальными силами, уступая в этом отношении только кадетам, благодаря чему меньшевики смогли занять значимые позиции в государственных учреждениях, прежде всего экономического и социально-политического профиля, в профсоюзах, кооперативных организациях. Это привело к высокой концентрации меньшевиков в столице, во многом в ущерб провинции.

На первом этапе революции эсеры и меньшевики получили огромный кредит доверия. Церетели позднее сокрушался: «История вряд ли знает другой пример, когда политические партии, получив так много доказательств доверия со стороны подавляющего большинства населения, выказали бы так мало склонности стать у власти, как это было в Февральскую революцию с русской социалистической демократией»[274].

Для Ленина что эсеры, что меньшевики были представителями мелкобуржуазной демократии, которые — как мелкий хозяин стремится стать крупным и тянется к нему — тянутся за буржуазией: «Вожди мелкобуржуазной демократии утешают свои массы обещаниями и уверениями насчет возможности соглашения с крупными капиталистами — в лучшем случае на самое короткое время они получают от капиталистов уступочки для небольшого верхнего слоя трудящихся масс, а во всем решающем, во всем важном мелкобуржуазная демократия всегда оказывалась в хвосте буржуазии, бессильным придатком ее, послушным орудием в руках финансовых королей… Меньшевики и эсеры петушком побежали за кадетами, как собака поползли на хозяйский свист под угрозой хозяйского кнута»[275].

Порой большевикам было проще и приятнее взаимодействовать с анархистами, последователями наиболее крупного теоретика русского (и не только) анархизма в его «коллективистской» разновидности Михаила Александровича Бакунина, который полагал, что после неизбежной социальной революции необходимо организовать общество, основанное на свободной федерации крестьянских и рабочих ассоциаций, коллективно владеющих землей. Наиболее авторитетным из живших тогда анархистов был князь Петр Алексеевич Кропоткин — камер-паж Александра II, видный географ, геолог и пропагандист теории Чарлза Дарвина.

В революционных условиях организации анархистов быстро плодились. Анархистские кружки Путиловского, Металлического и Трубного заводов участвовали в организации февральских массовых выступлений и сами вышли на улицы с черными знаменами, на которых было начертано: «Долой власть и капитализм!» Анархисты были сильны в Выборгском районе столицы, на флоте — в Кронштадте и Гельсингфорсе, анархистские кружки появились на заводах Киева, Одессы, Екатеринослава, в Донецком бассейне.

Среди течений анархизма до начала лета почти безраздельно доминировали анархо-коммунисты, объединившиеся в столице в Петроградскую федерацию анархистов, которая издавала газеты «Коммуна», «Свободная коммуна» и «Буревестник». Они призывали к построению коммунального строя — по идеализированному образу Парижской коммуны 1871 года, — к широким экспроприациям всего (от дворцов и заводов до домов и продовольствия), к углублению революции для избавления от правительства, собственности, тюрем, казарм и денег. Анархо-коммунистов нисколько не впечатлила замена на троне Николая Кровавого на Львова (Керенского) Кровавого. Полное неприятие Временного правительства стремительно сблизило анархистов с большевиками, которые, как полагали анархисты, наконец-то «освободились от смирительной рубашки марксизма» во имя идеи социалистической революции.

Как писал исследователь анархизма Пол Эврич, «и анархисты, и большевики прилагали усилия, стремясь к одной и той же цели — к свержению Временного правительства. Хотя и с той и с другой стороны присутствовала определенная настороженность, известные анархисты отмечали, что в самых жизненных вопросах между двумя группами существовала «безукоризненная общность»[276]. Федор Федорович Раскольников, один из лидеров большевиков в Кронштадте, рассказывал, что «те немногие моряки, которые называли себя анархистами, по крайней мере в лице своих лучших представителей, были анархистами только на словах, а на деле ничем не отличались от большевиков»[277].

Второе влиятельное течение анархизма — анархо-синдикализм — стало заявлять о себе в России с лета 1917 года, когда в страну возвратились ее видные лидеры. Среди них, безусловно, выделялся сам Кропоткин, возглавлявший «Хлеб и волю». Его прибытие после 40-летнего отсутствия приветствовали на Финляндском вокзале 60 тысяч человек. Керенский предложил ему портфель министра образования, но князь скромно отказался. Кропоткин занял однозначно оборонческую позицию, считая поражение Германии обязательным предварительным условием прогресса во всей Европе. Это резко изолировало его от большей части анархистского движения.

Анархо-синдикалисты группировались вокруг журнала «Голос труда», который начал издаваться в США как орган Союза русских рабочих, насчитывавшего в Соединенных Штатах более 10 тысяч членов. В середине 1917 года редакция журнала и его наиболее активные авторы пересекли Атлантический или Тихий океаны и обосновались в Петрограде — Максим Раевский (Фишелев), Владимир Сергеевич Шатов (будущий строитель Турксиба), Всеволод Михайлович Эйхенбаум. Главной целью «Голоса труда» была революция — антигосударственная «по методам, синдикалистская по экономическому содержанию и федералистская по своим политическим задачам», революция, которая заменит централизованное государство свободной федерацией «крестьянских союзов, промышленных союзов, фабричных комитетов, контрольных комиссий и т. д. на местах по всей стране»[278].

Спектр партийно-политических сил, конечно, не полон без большевиков. Именно они станут главными игроками — и победителями — на политической и исторической сцене 1917 года.

Большевики без Ленина

Партию большевиков с полным основанием можно было назвать партией Ленина.

Владимир Ильич Ульянов (Ленин) был личностью, несомненно, выдающейся. Дворянин, сын директора народных училищ Симбирской губернии. Его старший брат Александр в 1887 году был казнен за подготовку покушения на императора Александра III. Владимир окончил гимназию с золотой медалью, после чего поступил на юрфак Казанского университета. Его исключили за участие в студенческой сходке и отправили под гласный надзор полиции в имение матери Кокушкино Казанской губернии. Когда надзор был снят, смог экстерном получить диплом юриста в Петербургском университете и стать помощником присяжного поверенного в Самаре. Свой партийный стаж Ленин отсчитывал с лета 1893 года, когда он перебрался в столицу и вошел в марксистский кружок студентов Технологического института. Ульянов быстро выдвинулся как видный критик народничества с позиций марксизма, который он считал единственно верной революционной теорией. Осталось только приложить его к конкретным российским условиям. Первоочередную задачу он видел в создании социалистической рабочей партии, которая возглавила бы пролетариат в его борьбе за свержение сперва царизма, а затем и власти буржуазии.

В 1895 году Ленин отправился за границу, чтобы установить связи с группой «Освобождение труда», в Швейцарии познакомился с Плехановым и его соратниками. Один из них — Павел Борисович Аксельрод — напишет: «Я тогда почувствовал, что имею дело с человеком, который будет вождем русской революции. Он не только был образованным марксистом — таких было очень много, — но он знал, что он хочет сделать и как это надо сделать. От него пахло русской землей»[279]. Тогда же Ульянов стал одним из организаторов петербургского Союза борьбы за освобождение рабочего класса. За это его сослали в село Шушенское Енисейской губернии, где он провел 3 года, помимо прочего, женившись на Надежде Константиновне Крупской, сосланной по тому же делу. В Сибири Ульянов пришел к выводу, что в России сложился достаточный уровень капиталистических отношений, чтобы обеспечить определяющую роль пролетариата в революционном движении. Центральные звенья его плана — партия и нелегальная газета.

Отбыв срок, летом 1900 года он вновь отправился за границу, и уже в конце того же года выходила «Искра». С 1901 года появился псевдоним Ленин. Он жил в Мюнхене, Лондоне, Женеве, сотрудничая с Плехановым и его коллегами. В работе «Что делать?» Ленин предложил создать жестко централизованную партию с ядром из профессиональных революционеров: «Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию!.. Единственным серьезным организационным принципом для деятелей нашего движения должны быть строжайшая конспирация, строжайший выбор членов, подготовка профессиональных революционеров». Чуть позже он напишет: «У пролетариата нет иного оружия в борьбе за власть, кроме организации»[280].

И Ленин начал ее целенаправленно создавать, много сделав для подготовки II съезда РСДРП в 1903 году (I съезд, прошедший в Минске в 1898 году, больших следов не оставил), который принял программу партии, ставившую целью установление диктатуры пролетариата как условие победы социальной революции и реализацию права наций на самоопределение. По уставным вопросам партия раскололась: Ленин требовал личного участия члена партии в одной из парторганизаций, Мартов считал достаточным личного содействия под руководством одной из организаций. За формулу Ленина проголосовали 24 делегата, Мартова — 9, что и положило начало расколу на большевиков и меньшевиков. Ленин взял курс на организационное обособление его собственной фракции и позднее писал: «Большевизм существует как течение политической мысли и как политическая партия с 1903 года»[281].

Ленин обладал даром поистине гипнотического воздействия, соединяя в себе силу воли, самодисциплину, энергию, способность к круглосуточной работе, непоколебимую веру в успех дела. «Плеханова — почитали, Мартова — любили, но только за Лениным беспрекословно шли, как за единственным бесспорным вождем, — вспоминал Потресов. — Ибо только Ленин представлял собой, в особенности в России, редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливающего фанатическую веру в движение, в дело, с не меньшей верой в себя… Ленин без излишних слов неизменно чувствовал, что партия — это он, что он — концентрированная в одном человеке воля движения. И соответственно этому действовал»[282].

Луначарский подтверждал харизматическую притягательность Ленина: «Очарование это колоссально, люди, попадающие близко в его орбиту, не только отдаются ему как политическому вождю, но как-то своеобразно влюбляются в него»[283]. Меньшевик Николай Владиславович Валентинов (Вольский) свидетельствовал: «Сказать, что я в него «влюбился», немножко смешно, однако этот глагол, пожалуй, точнее, чем другие, определяет мое отношение к Ленину в течение многих месяцев»[284].

При этом Ленина вряд ли можно было назвать человеком располагающей внешности. Существует множество его описаний, можно выбирать. Выберу «Моментальную фотографию» наблюдательнейшего писателя Александра Ивановича Куприна. Он был у Ленина в начале 1919 года именно с целью его разглядеть: «Из-за стола подымается Ленин и делает навстречу несколько шагов. У него странная походка: он так переваливается с боку на бок, как будто хромает на обе ноги; так ходят кривоногие, прирожденные всадники. В то же время во всех его движениях есть что-то «облическое», что-то крабье. Но эта наружная неуклюжесть не неприятна: такая же согласованная, ловкая неуклюжесть чувствуется в движениях некоторых зверей, например медведей и слонов. Он маленького роста, широкоплеч и сухощав. На нем скромный темно-синий костюм, очень опрятный, но не щегольской; белый отложной мягкий воротничок, темный, узкий, длинный галстук. И весь он сразу производит впечатление телесной чистоты, свежести и, по-видимому, замечательного равновесия в сне и аппетите…

Ленин совсем лыс. Но остатки волос на висках, а также борода и усы до сих пор свидетельствуют, что в молодости он был отчаянно, огненно, красно-рыж. Об этом же говорят пурпурные родинки на его щеках, твердых, совсем молодых и таких румяных, как будто бы они только что вымыты холодной водой и крепко-накрепко вытерты. Какое великолепное здоровье!

Разговаривая, он делает близко к лицу короткие, тыкающие жесты. Руки у него большие и очень неприятные: духовного выражения их мне так и не удалось поймать. Но на глаза его я засмотрелся…

От природы они узки; кроме того, у Ленина есть привычка щуриться, должно быть, вследствие скрываемой близорукости, и это, вместе с быстрыми взглядами исподлобья, придает им выражение минутной раскосости и, пожалуй, хитрости…

Голос у него приятный, слишком мужественный для маленького роста и с тем сдержанным запасом силы, который неоценим для трибуны. Реплики в разговоре всегда носят иронический, снисходительный, пренебрежительный оттенок — давняя привычка, приобретенная в бесчисленных словесных битвах. «Все, что ты скажешь, я заранее знаю и легко опровергну, как здание, возведенное из песка ребенком». Но это только манера, за нею полнейшее спокойствие, равнодушие ко всякой личности»[285].

Тыркова, которая была гимназической приятельницей Крупской, посетив чету Лениных в Женеве в 1904 году, обратила на грязь в их маленькой съемной квартире: «Потребностей в комфорте, очевидно, никаких. У него, может быть, и есть, у нее, наверное, нет. Все ушло в мысли и в борьбу. Живут, несомненно, хуже западного рабочего и вряд ли многим лучше русского». Тыркова тогда сказала Ленину:

— Ведь нас с вами, когда революция настанет, повесят… Или вы надеетесь уцелеть?

— Конечно, — уверенно ответил Ленин. — Это вас повесят, а меня никогда. Как только наступит революция, мы станем во главе движения[286].

У меньшевиков поначалу возникло преимущество: Плеханову удалось взять под контроль «Искру», создать собственное большинство в Центральном комитете и, используя свои связи в международном рабочем движении, застолбить именно за меньшевиками представительство во 2-м Интернационале.

В начале 1905 года Ленина исключили из ЦК РСДРП. На это он ответил созывом в апреле внеочередного съезда в Лондоне, который большевики называли III съездом, где постановили «принять самые энергичные меры к вооружению пролетариата, а также к выработке плана вооруженного восстания и непосредственного руководства таковым»[287].

Ленин нацелил большевиков на вооруженное восстание для свержения самодержавия и установления демократической республики. В пику меньшевикам, которые настаивали на идее гегемонии буржуазии в российской буржуазно-демократической революции, он предложил стратегию гегемонии рабочего класса, который способен увенчать свою победу установлением революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Обосновав теоретически возможность перерастания революции в социалистическую, Ленин нелегально отправился в Россию для практического участия в революции. Он в восторге от того, что «колоссальная страна со 130 миллионами жителей вступила в революцию, таким образом, дремлющая Россия превратилась в Россию революционного пролетариата и революционного народа»[288].

В ответ на сетования Плеханова о том, что в декабре 1905 года не нужно было браться за оружие, Ленин утверждает: «Напротив, нужно было более решительно, энергично и наступательно браться за оружие, нужно было разъяснять массам невозможность одной только мирной стачки и необходимость бесстрашной и беспощадной вооруженной борьбы… Презрение к смерти должно распространиться в массах и обеспечить победу»[289].

Нельзя сказать, что Ленин сыграл в тех революционных событиях выдающуюся роль. Спасаясь от полицейского преследования, летом 1906 года он перебрался в финскую Куоккалу, а с конца 1907 года — вновь в дальнее зарубежье. Историки подсчитали, что Ленин провел на территории России в 1905 году 45 дней, в 1906 году — примерно 154 дня[290]. В следующие 10 лет на Родине он не появлялся ни разу.

Революционный период способствовал известному сплочению социал-демократии, большевики и меньшевики выступали совместно в дни Декабрьского вооруженного восстания, большевистская конференция в Таммерсфорсе (декабрь 1905 года) высказалась за слияние партийных центров. Представители большевиков вошли в составы ЦК РСДРП, которые избирались на IV съезде (Стокгольм, апрель 1906 года) и на V съезде (Лондон, апрель-май 1907 года). Произошло объединение, впрочем, довольно формальное, меньшевиков, большевиков, Социал-демократии Польши и Литвы, Латышской социал-демократии и еврейского Бунда. Но и после воссоединения партии Ленин сохранил и фракционные руководящие органы — Большевистский центр (Ленин, Богданов, Красин), газету «Пролетарий», — и идеологическую идентичность.

Идеологически Ленин расходился со своими меньшевистскими коллегами по РСДРП по нескольким основным позициям. Во-первых, он полагал, что рабочий класс самостоятельно может выработать лишь тред-юнионистское сознание, а революционные идеи способна привить ему только интеллигенция в лице революционной партии. Меньшевики исходили из тезиса о классовой самостоятельности пролетариата. Во-вторых, Ленин не видел возможности союза с либерально-демократическими силами в революции. Он отстаивал идею гегемонии рабочего класса и его партии в борьбе одновременно и с самодержавием, и с «либеральной буржуазией» за диктатуру пролетариата. Ленин предостерегал от «конституционных иллюзий» и не считал идеалы демократии самоценными. Меньшевики готовы были к сотрудничеству со всеми оппозиционными режиму силами, в том числе и с кадетами.

В-третьих, Ленин не возражал против революционного насилия. Конечно, он осуждал мелкомасштабный индивидуальный террор эсеров. Но, по его словам, «нисколько не отрицая в принципе насилия и террора, мы требовали подготовки таких форм насилия, которые бы рассчитывали на непосредственное участие массы и обеспечивали бы это участие»[291]. Меньшевики же отрицали террор как индивидуальный, так и массовый.

Наконец, Ленин считал необходимым строить партию не как массовую организацию, а как законспирированную и жестко дисциплинированную группу, объединенную верой в вождя и его учение во имя захвата власти через вооруженное восстание. Ленин не приветствовал никакого плюрализма внутри РСДРП(б). Меньшевики, напротив, допускали свободу мнений и возможность различного толкования марксистской теории.

Многим выдающимся современникам, причем и ненавидевшим большевиков, и входившим в их партию, бросалась в глаза почти религиозная природа ленинизма. «Как вероучение фанатическое, оно не терпит ничего рядом с собой, ни с чем ничего не хочет разделить, хочет быть всем и во всем, — замечал Бердяев. — Большевизм и есть социализм, доведенный до религиозного напряжения и до религиозной исключительности»[292]. Георгий Владимирович Вернадский считал большевиков партией только по названию, тогда как в действительности «она была разновидностью ордена иезуитов — тесным товариществом фанатиков, объединенных общим идеалом и связанных друг с другом строжайшей дисциплиной»[293]. Великий мыслитель XX века Бертран Рассел, посетив Россию в годы гражданской войны, обнаружил: «Искренние коммунисты (а у старых членов партии искренность подтверждена годами преследований) весьма недалеки от пуританских воинов по своей суровой морали и политической решительности»[294]. Когда Сталин много позже произнесет свою знаменитую фразу о партии как ордене меченосцев, он будет уже далеко не оригинален.

В отличие от меньшевиков Ленин был уверен в продолжении поступательного развития революции, отстаивал тактику бойкота выборов в I Государственную думу, противопоставляя «конституционным иллюзиям» политические стачки и вооруженную борьбу. Из опыта революции Ленин сделал выводы о недостаточной подготовленности, чрезмерно оборонительном характере революционных действий и необходимости в дальнейшем ориентироваться на создание органов революционной власти в лице Советов и крестьянских комитетов, осуществляющих руководство вооруженным восстанием.

На VI партконференции в «Праге» в 1912 году была конституирована РСДРП(б). Ленин писал Горькому: «Наконец удалось — вопреки ликвидаторской сволочи — возродить партию и ее Центральный Комитет»[295]. Ленин был избран членом ЦК, выступил инициаторам издания в России газеты «Правда».

С началом Первой мировой войны Ленин не просто сформулировал лозунг поражения собственного правительства и перерастания империалистической войны в гражданскую, но и стал доказывать, что «возможна победа социализма первоначально в немногих, или даже в одной, отдельно взятой капиталистической стране»[296]. Россия, по его мнению, стояла перед буржуазно-демократической революцией, которая должна выступить детонатором социалистических революций в Европе, которые, в свою очередь, ускорят социалистическую революцию в самой России. Но даже Ленин — при всем его богатейшем воображении — не мог представить скорой реализации своих революционных вожделений. Выступление перед молодыми швейцарскими социалистами в начале января 1917 года он закончил словами: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции»[297].

Как относиться к Временному правительству, к Совету, к войне? Для Ленина при всей скудости информации, поступавшей в Цюрих, ситуация понятна. 3 марта он пишет в Норвегию Александре Коллонтай: «Неделя кровавых битв рабочих и Милюков + Гучков + Керенский у власти!! По «старому» европейскому шаблону… Ну что ж! Этот «первый этап первой (из порождаемых войной) революций» не будет ни последним, ни только русским. Конечно, мы останемся против защиты отечества, против империалистической бойни, руководимой Шингаревым + Керенским и Ко. Все наши лозунги те же»[298].

На следующий день Ленин приходит выводу о том, что новое правительство, захватившее власть в Петербурге или, вернее, вырвавшее ее из рук победившего в геройской кровавой борьбе пролетариата, состоит из либеральных буржуа и помещиков. «Не только данное правительство, но и демократически-буржуазное республиканское правительство, если бы оно состояло только из Керенского и других народнических и «марксистских» социал-патриотов, не в состоянии избавить народ от империалистической войны и гарантировать мир». Поэтому — никаких блоков или союзов с оборонцами»[299].

Но у Ленина нет связи с Петроградом. Как донести свою позицию до товарищей по партии. Он шлет в Стокгольм 6 марта телеграмму большевикам, отъезжающим в Россию: «Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата — единственная гарантия; немедленные выборы в Петроградскую думу; никакого сближения с другими партиями»[300]. Но послание когда еще доберется до коллег. Ленин 7 марта садится за первое из «Писем издалека», которая в Петроград должна привезти Коллонтай.

Пока же большевики в столице России продолжали обходиться своим умом. «Вопреки опасениям Ленина Петроградской организации удалось перейти из полуподпольного режима в легальный без особых затруднений — и в состоянии вполне удовлетворительной боеготовности: еще одно свидетельство, что автору «Что делать?» за полтора десятка лет удалось создать политический продукт, способный в сложных условиях мобилизоваться самостоятельно»[301], — пишет его биограф Лев Данилкин. Лозунги «Никакой поддержки Временному правительству!» и «Вся власть Советам!» прозвучали задолго до того, как идеи Ленина достигли Петрограда. Впрочем, это были не единственные лозунги, и их разделяли далеко не все в партии, которая довольно быстро разделилась на непримиримую оппозицию правительству и сторонников соглашения с ним.

Второго марта 1917 года, писал Николаевский, «Молотов (большевик) и Юренев (близкий к большевикам представитель так называемых социал-демократов межрайонцев) выступали с предложениями взять власть в руки Совета. Но в духе этого предложения… из нескольких сот депутатов голосовало всего 15 человек»[302]. 3 марта Молотов же сделал от имени Бюро ЦК доклад об отношении к Временному правительству на заседании Петербургского комитета большевиков в чердачном помещении Биржи труда, доказывая, что главное — борьба за создание Временного революционного правительства; Совет должен иметь свободу в выборе способов воздействия на Временное правительство; контроль со стороны Совета над правительством — мера паллиативная и недостаточная. Вспоминает Раскольников: «Тезисы доклада Молотова были отчетливо большевистские. О поддержке Временного правительства, даже «постольку-поскольку», там не было и речи»[303]. Но ПК раскалывался. Резолюцию, предложенную Молотовым от имени ЦК, поддержали Калинин, Шутко и Толмачев. Другие — Авилов, Залежский, Стучка, Шмидт, Михайлов, Федоров, Антипов, Подвойский — склонялись к принятию резолюции в духе решения Исполкома Совета по условной поддержке Временного правительства. В итоге ЦК в городской организации партии «прокатили». В принятой большинством голосов резолюции ПК говорилось, что он «не противодействует власти Временного правительства постольку, поскольку действия его соответствуют интересам пролетариата и широких демократических масс народа»[304].

На очередном заседании ПК 4 марта Молотов обрушился на Исполком Совета за «тенденцию меньшевиков-ликвидаторов вести частые беседы с Временным правительством и входить с последним в соглашение» за спиной всего Совета, говорил о предательстве Керенского, ставшего министром в буржуазном кабинете, и призывал занять в отношении большинства Совета критическую и наступательную позицию»[305]. Но вопрос о тактике остался открытым: его предложили доработать Владимиру Николаевичу Залежскому, стороннику соглашения с правительством. Более того, к концу заседания, на которое пришли представители левых меньшевиков с предложением объединяться, их идею приняли. То есть горком, отвергнув мнение ЦК и вопреки ему, начал братание с меньшевиками.

Бюро ЦК 5 марта принимает новую резолюцию об отношении к Временному правительству: «Находя, что Временное правительство, составленное из представителей монархической крупной буржуазии и крупного землевладения, является по существу контрреволюционным, ЦК не может поддерживать это правительство и ставит задачей борьбу за создание Временного революционного правительства, которое осуществит передачу помещичьих и других земель народу, проведение программы минимума и через созыв Учредительного собрания Демократическую Республику»[306]. ПК в тот же день, «заслушав доклад представителя Бюро ЦК и прения в связи с таковыми», оставил в силе свою резолюцию от 3 марта: «постольку-поскольку»[307]. Бюро ЦК и Петербургский комитет большевиков вошли в клинч.

Решения Петербургского комитета партии делали весьма двусмысленным положение большевистских представителей в Петроградском Совете. Молотов испытал это на себе в полной мере, когда 4 марта в очередной раз попытался разубедить Исполком Совета в целесообразности поддержки Временного правительства. Суханов пишет зло: «Хорошо помню выступление большевика Молотова. Этот официальный представитель партии только теперь спохватился и только тут впервые заговорил о необходимости прихода всей политической власти в руки демократии… Однако оказалось, что Молотов говорил не только как «потусторонний», «безответственный» критик, который может критиковать, сам ничего не делая и ничего реального не предлагая; Молотов, кроме того, как оказалось, вовсе не выражал мнения своей партии, по крайней мере ее наличных руководящих сфер»[308].

Непримиримым оппозиционерам удалось поначалу взять под контроль Центральный орган — газету «Правда». «Еще в начале марта Мария Ильинична с Ольминским, Шляпниковым, Бонч-Бруевичем и Молотовым сняли на Мойке, 32, прямо рядом с Невским, две комнаты»[309]. Помещение принадлежало «Сельскому вестнику». Там была типография с новейшими ротационными машинами, помещения для редакции и склад. Первый номер «Правды» вышел в воскресный день 5 марта сразу 100-тысячным тиражом и бесплатно распространялся через заводские комитеты. В нем были опубликованы Манифест Бюро ЦК от 27 февраля, резолюция ЦК об отношении к Временному правительству и передовица «Старый порядок пал». В последней говорилось, что «черные силы притаились, но не изменилась их скрытая сущность, и есть уже, еще робкие, попытки черносотенной агитации. Скрылся и не арестован отрекшийся царь, пытающийся организовать контрреволюцию. Черные силы поджидают только благоприятных условий для их проявления. Задача революционного пролетариата и армии — этого не допустить»[310]. Как? Путем создания Временного революционного правительства. Второй номер, который был уже платным и сразу дал крупную сумму для пополнения оборотных средств, вышел 7 марта. В нем была помещена статья «Социал-демократия и война», где подтверждалась незыблемость пораженческой ориентации большевиков.

ЦК быстро налаживал и свои региональные издания. Раскольников отбыл издавать газету в Кронштадт, Михаил Степанович Ольминский — в Москву, где уже 7 марта вышла большевистская газета «Социал-демократ». Отправляя лучшие «перья» в другие города, «Правда» сталкивалась с острейшим дефицитом собственных литературных кадров. Руководители редакции сидели на телефонах, обзванивая потенциальных авторов. Предложение о сотрудничестве получил и Максим Горький. Его ответ был весьма обескураживающим: «Он считал, что наша газета «Правда» своей постановкой вопросов о Временном правительстве и войне помогает врагам революции. Это был один из первых и далеко не последних ответов, которые мы получали тогда от «бывших» наших друзей…»[311] — писал Шляпников.

Антиправительственная и антивоенная позиция «Правды» звучала явным диссонансом в общем хоре столичной прессы. По мнению Суханова, «Правда», выражавшая точку зрения большевиков, была в то время сумбурным органом очень сомнительных политиков и писателей. Ее неистовые статьи, ее игра на разнуздывании инстинктов не имели ни определенных объектов, ни ясных целей. Никакой вообще «линии» не было, а была только погромная фраза!»[312] Большим подспорьем для оппонентов большевиков стал вскрывшийся после обнародования списков агентов охранного отделения факт сотрудничества со спецслужбами бывшего редактора «Правды» Мирона Ефимовича Черномазова. Правдистам теперь приходилось отбиваться и от обвинений в изначальной «провокаторской» природе газеты. Серьезные проблемы возникали с распространением газеты, в адрес редакции стали поступать угрозы разгрома. ЦК пришлось озаботиться организацией вооруженной охраны помещения на Мойке. Но Шляпников не унывал: «Вражда буржуазии доказывала нам правильность взятого нами направления, а бешеная травля и клевета на нас показывали, что острие нашей политики попало в самое чувствительное место буржуазных интересов»[313].

Ежедневно заседало Бюро ЦК, которое в первые послереволюционные дни быстро росло количественно, пополняемое представителями ПК и начинавшими возвращаться в Петроград коллегами. На заседании Бюро ЦК 9 марта была принята резолюция об отношении к войне: «Войти в сношение с пролетариатом и революционной демократией воюющих стран для немедленного прекращения навязанной народам преступной войны; осуществить братание солдат воюющих народов в траншеях; провести выборы ротных, батальонных и других комитетов и начальства… поддержать революционное движение народов против господствующих классов и их правительств во всех странах»[314]. Резолюция была отвергнута в ходе начавшегося в тот же день обсуждения вопроса о войне в Исполкоме Совета, который встал на позицию «права революции на самооборону».

Противоречия по вопросу о войне возникли даже в большевистской фракции Совета, которая впервые была конституирована на собрании 9 марта. Присутствовало всего человек сорок, и это при том, что в Совете уже насчитывалось более полутора тысяч депутатов. Правые большевики во главе с Борисом Васильевичем Авиловым выступили с резкой критикой Бюро ЦК, доказывая, что Временное правительство в силу своего происхождения революционно, а немедленное прекращение войны при условии сохранения у власти в Германии империалистического правительства является недопустимым. Но все же «большинство фракции одобрило резолюцию Бюро ЦК. Даже представители Петербургского комитета не поддержали критиков справа»[315].

Левым удавалось удерживать лидирующие позиции в спорах с более умеренными коллегами по партии только до 12 марта. В этот день в Петроград из Красноярска прибыл курьерский поезд, который доставил большую группу политических ссыльных из Сибири. В их числе были три видных руководителя большевистской партии — член настоящего (а не Русского Бюро) ЦК Иосиф Виссарионович Сталин, член старой редакции «Правды» Лев Борисович Каменев и депутат Думы Матвей Константинович Муранов.

Сталин (Джугашвили) после окончания с отличием Горийского духовного училища и изгнания за революционную деятельность из Тифлисской духовной семинарии стал активным партийным деятелем, членом Кавказского союзного комитета. Ленин впервые обратил на него внимание в 1904 году, когда в ответ на письма Сталина назвал его «пламенным колхидцем». Он присутствовал на Таммерфорсской конференции РСДРП в 1905-м и на Стокгольмском съезде в 1906 году. Несмотря на некоторые проявившиеся у него тогда разногласия с Лениным (в частности, по аграрному вопросу), тот увидел в Сталине энергичного и острого на язык сторонника, обладавшего рядом несомненных достоинств. Во-первых, едва ли не все руководство социал-демократов в Грузии стояло на меньшевистских позициях, и Сталин оставался там наиболее видным пропагандистом большевизма. Во-вторых, Ленин испытывал острую нехватку партийцев, которые готовы были продолжать подпольную революционную работу в самой России. Сталин был одним из немногих.

Его дооктябрьская биография умещалась между семью арестами и пятью побегами из тюрем и ссылок. «Все, знавшие тогда Сталина, отмечали его редкую способность к самообладанию, выдержке и невозмутимости, — писал его биограф Дмитрий Волкогонов. — Он мог спать среди шума, хладнокровно воспринять приговор, стойко переносить жандармские порядки на этапе… Дефицита воли у этого человека никогда не было»[316]. Жизнь революционера выработала у Сталина расчетливость, осторожность, холодную рассудительность, жестокость, невозмутимость, самодисциплину, смелость, обостренное чувство опасности, позволявшее выжить и уцелеть. Он не принадлежал — до времени — к числу великих большевистских теоретиков и трибунов, но был одним из лучших партийных практиков. При этом Сталин неизменно отстаивал ортодоксальную ленинскую линию. В 1912 году, бежав из очередной ссылки в Сольвычегодске, Сталин объявился в Петербурге, где организовал издание ежедневной газеты «Правда». Но вскоре его арестовали и отправили в Туруханский край, где он и встретил революцию.

Лев Борисович Каменев (Розенфельд), несмотря на довольно молодой возраст — 34 года, — уже имел репутацию крупнейшего теоретика партии. Родился в Москве, отец его был железнодорожным инженером. Окончил Каменев гимназию в Тифлисе, поступил на юридический факультет Московского университета, который из-за революционной деятельности не закончил. В 1902 году он уехал в Париж, где примкнул к искровцам и познакомился с Лениным. Его революционная деятельность разворачивалась в Тифлисе, Петербурге, Женеве, а также в ленинской партшколе в Лонжюмо, где был одним из ведущих лекторов. Ленин направил Каменева в российскую столицу в 1914 году для руководства «Правдой» и большевистской фракцией в IV Думе. Его арестовали вместе с фракцией, но в отличие от ее членов на суде Каменев заявил о несогласии с лозунгом Ленина о поражении собственного правительства в войне.

«Каменев — …среднего роста, сухощавый, но крепко скроенный, с медленными движениями, холодный, сдержанный, взвешивающий свои слова, с резкими чертами бритого лица, с холодными, умными серыми глазами»[317]. Таланты Каменева — основательного, глубокого — ни у кого не вызывали сомнения. Но он вряд ли был рожден для революций. На отсутствие у него лидерских качеств обращал внимание Анатолий Васильевич Луначарский: «В той железной среде, в которой приходилось развертываться политическому дарованию Каменева, он считался сравнительно мягким человеком, поскольку дело идет о его замечательной душевной доброте. Упрек этот превращается скорее в похвалу, но, быть может, верно и то, что сравнительно с такими людьми, как Ленин или Троцкий, Свердлов и им подобные, Каменев казался слишком интеллигентом, испытывал на себе различные влияния, колебался»[318].

По мнению Троцкого, Каменев, который «лучше многих других большевиков схватывал общие идеи Ленина, но только для того, чтобы на практике давать им как можно более мирное истолкование», и Сталин, склонный «отстаивать усвоенные им практические выводы без всякого смягчения, сочетая настойчивость с грубостью», не случайно составили тогда одну команду[319]. Теоретический багаж и публицистический талант одного дополнялся железной волей и решительностью другого. А избранный в свое время в Госдуму от рабочей курии в Харькове Муранов, фотография которого в компании других депутатов-большевиков в арестантской одежде украшала комнату каждого уважавшего себя революционера, придавал новому руководящему трио партии не достававший пролетарский лоск.

От легендарных старших товарищей питерский актив большевиков ожидал мудрых руководящих указаний. Вскоре выяснили: в Петроград приехали последовательные примиренцы, противники всей предыдущей политики Бюро ЦК. Каменев исходил из мысли о «длительном, охватывающем многие годы, промежуточном периоде, который должен будет отделять происходившую в России буржуазно-демократическую революцию от последующей социалистической»[320]. Об этом же говорили тогда и меньшевики.

Первая встреча вновь приехавших руководителей большевиков с питерскими коллегами, судя по всему, прошла в обстановке откровенной склоки. «Все прибывшие товарищи были настроены критически и отрицательно к нашей работе, к позиции, занятой Бюро ЦК и даже Петербургским комитетом, — сокрушался Шляпников. — …Сами прибывшие повели себя так, что вызвали возмущение значительной доли работников своим нежеланием считаться со сложившейся до их приезда руководящей организацией… Особенно много нападок было на нашу газету «Правда»[321].

Схватка продолжилась на заседании Бюро ЦК, где первым вопросом рассматривалось расширение его состава в связи с желанием вновь прибывших в него войти. Муранов был приглашен единогласно. Что же касается Сталина, то в протоколе заседания записано: «Относительно Сталина было доложено, что он состоял агентом ЦК в 1912 г. и потому являлся бы желательным в составе Бюро ЦК, но ввиду некоторых личных черт, присущих ему, Бюро ЦК высказалось в том смысле, чтобы пригласить его с совещательным голосом»[322]. А Каменева вообще прокатили на основании его трусливого поведения на судебном процессе 1914 года и общего отрицательного отношения к нему в партии. Каменеву было предложено стать анонимным сотрудником «Правды».

В конце заседания решили, что в связи с разрастанием состава Бюро ЦК нужно избрать его президиум в составе пяти человек. В результате тайного волеизъявления в президиуме оказались Муранов, Молотов, Стасова, Ольминский, Шляпников, кандидатом остался Залуцкий.

Но Сталин и Каменев не думали сдаваться. Они начали захватывать ключевые позиции в партии явочным порядком. Сначала они осуществили то, что Шляпников назвал «редакционным переворотом» в «Правде», самочинно войдя в состав ее редколлегии. «Опираясь на формальные преимущества, заключавшиеся в том, что один из троих был членом ЦК., другой — членом б. думской фракции и третий — редактором прежней «Правды», приехавшие товарищи решили «преобразовать» Центральный Орган партии. Редактирование очередного 9 номера «Правды» от 15 марта на основании этих формальных прав они взяли полностью в свои руки, подавив своим большинством и формальными прерогативами представителя Бюро ЦК т. В. Молотова»[323].

По инициативе Сталина и Каменева 13 марта на расширенном заседании исполнительной комиссии ПК вновь были рассмотрены ранее принятые резолюции об отношении к Временному правительству. В протоколе этого заседания читаем: «Заслушав обе резолюции, собрание ЦК признало мотивировку в резолюции ПК — «О непротиводействии Временному правительству»… вполне правильной, находя, что постольку, поскольку Вр. пр. борется против старого режима, оно не контрреволюционно. Далее передано было содержание телеграммы, полученной от Ленина о недоверии Временному правительству, особенно Керенскому, и о надежде на поддержку вооруженного народа»[324].

В тот день в Петрограде появилась Александра Михайловна Коллонтай — прекрасно образованная генеральская дочь, смелая и свободная в словах и поступках, блестящая писательница и оратор, красавица. Она благополучно привезла с собой первое и второе ленинские «Письма издалека». «На северо-шведской пограничной станции Хапаранда мой багаж обыскивают, — вспоминала Коллонтай. — Кроме того, приводят чиновницу-женщину для проведения личного досмотра. Письмо Ленина я предусмотрительно засунула в корсет, но служащая интересуется больше моей пышной прической и распоряжается, чтобы я вынула все заколки. Разумеется, она ничего не находит»[325].

Первое письмо, датированное 7 марта, предостерегало: «Не будем впадать в ошибку тех, кто готов воспевать теперь, подобно некоторым «окистам» или «меньшевикам, колеблющимся между гвоздевщиной-потресовщиной и интернационализмом, слишком часто сбивающимся на мелкобуржуазный пацифизм, — воспевать «соглашение» рабочей партии с кадетами, «поддержку» первою вторых и т. д. Эти люди в угоду своей заученной (и совсем не марксистской) доктрине набрасывают флер на заговор англо-французских империалистов с Гучковыми и Милюковыми с целью смещения «главного вояки» Николая Романова и замены его вояками более энергичными, свежими, более способными»[326].

Второе письмо — от 9 марта — носило еще более резкий характер: «Назначение же русского Луи Блана, Керенского, и призыв к поддержке нового правительства является, можно сказать, классическим образцом измены делу революции и делу пролетариата, измены именно такого рода, которые и погубили целый ряд революций XIX века, независимо от того, насколько искренни и преданы социализму руководители и сторонники подобной политики. Поддерживать правительство войны, правительство реставрации пролетариат не может и не должен»[327].

Но не тут-то было. Новые руководители «Правды» согласились обнародовать только первое письмо с оценкой ситуации, выкинув из него всю критику Временного правительства, а второе не публиковать вовсе. Молотов хлопнул дверью, выйдя из редколлегии газеты, и из президиума Бюро ЦК, и из исполкома Совета. В редакцию «Правды» вошли Сталин и Мария Ильинична Ульянова, в президиуме добавились Сталин и Залуцкий. Места Молотова и Залежского в Исполкоме Петросовета по большевистской квоте заняли Каменев и Сталин.

Редкий случай, Сталин публично покается в том, что «это была глубоко ошибочная позиция, ибо она плодила пацифистские иллюзии, лила воду на мельницу оборончества и затрудняла революционное воспитание масс. Эту ошибочную позицию я разделял тогда с другими товарищами по партии и отказался от нее полностью лишь в середине апреля, присоединившись к тезисам Ленина»[328].

Но это будет потом. А 14 марта Муранов появился в Исполкоме Петроградского Совета, где как раз обсуждался текст воззвания к народам мира. Бюро ЦК и ПК постановили выступать против его оборонческой сущности, но Муранов, восторженно встреченный собравшимися, воззвание поддержал. После чего его тут же избрали не просто в Исполком, а в Бюро Совета. 15 марта новая редколлегия «Правды» заявила о своей позиции программной статьей Каменева, где говорилось, что большевики будут поддерживать Временное правительство, «поскольку оно борется с реакцией и контрреволюцией», а пока германские войска повинуются своему императору, русский народ «будет стойко стоять на своем посту, на пулю отвечать пулей, а на снаряд — снарядом… Всякое «пораженчество», а вернее, то, что неразборчивая печать под охраной царской цензуры клеймила этим именем, умерло в тот момент, когда на улицах Петрограда показался первый революционный полк»[329]. В правительственных и советских кругах статья вызвала (словами Шляпникова) «оборонческое ликование»: наконец-то умеренные и благоразумные большевики взяли верх над крайне левыми. Зато даже в ПК, не говоря уже о районных организациях большевиков, стали требовать исключения тройки из партии.

Вечером 15 марта в редакции «Правды» на Мойке состоялось экстренное заседание Бюро ЦК. Муранов брал всю ответственность на себя, заявляя, что вопрос о составе редакции и публикации статьи принимал единолично, «так как он находил, что «Правда» всем своим поведением грозила погубить дело революции, и за этот свой поступок даст ответ перед партийным съездом»[330]. После перепалки была принята резолюция, «осуждавшая политическую позицию приехавших товарищей, а также их поведение по отношению к нашей газете «Правда»[331]. Было решено сформировать новую редколлегию, которая принимала бы решения о публикации статей единогласно. Теперь она выглядела следующим образом: Молотов, Каменев, Еремеев, а Сталин — временно до возвращения Еремеева.

В середине марта центр партийной активности переместился из коридоров Таврического дворца и редакции «Правды» в новое помещение — особняк знаменитой балерины Матильды Феликсовны Кшесинской, о романе которой с Николаем II в его юные годы ходили слухи. С первых дней революции в нижнем этаже был расквартирован броневой дивизион, испытывавший пробольшевистские симпатии. Петербургский комитет решил, что верхний этаж вполне подойдет для нужд революционного штаба партии и без какой-либо официальной санкции занял его для себя, ЦК и центрального бюро профсоюзов. Несчастная Матильда… Когда Совет разрешил ей наведаться в собственный дворец, она онемела: «Прекрасная мраморная лестница, покрытая красным ковром, была завалена книгами, в которых копались какие-то женщины… Великолепный ковер, привезенный из Парижа, был залит чернилами, а всю мебель вынесли вниз. Из модного шкафа вырвали дверцу вместе с петлями и вынули все полки, а в шкаф поставили винтовки… В моей ванне было полно окурков… Рояль фирмы «Бехштайн», сделанный из красного дерева, неизвестно зачем перенесли в оранжерею и втиснули между двумя колоннами… Как-то проезжая мимо своего дома, я увидела Александру Коллонтай, прогуливавшуюся по моему саду в моем же горностаевом манто. Говорили, что она носила и другие мои вещи»[332]. Революционная целесообразность пожинала свои плоды.

Особняк Кшесинской выступил и центром создания Военной организации большевиков: партия активно взялась за работу в армии. Еще 10 марта на заседании Петербургского комитета была создана комиссия по ведению работы в войсках, в которую вошли Николай Иванович Подвойский, Владимир Иванович Невский, Сергей Николаевич Сулимов и Сергей Яковлевич Багатьев (Багатьян). 31 марта состоялось учредительное собрание Военной организации, на котором присутствовали представители 48 воинских частей Петроградского гарнизона — как большевики, так и сочувствовавшие. Членство было фиксированным, с выдачей членских книжек и ежемесячным взносом в 35 копеек[333]. Во главе были поставлены два большевика, заслуживших высокую оценку Троцкого: «Подвойский — яркая и своеобразная фигура в рядах большевизма, с чертами русского революционера старого типа, из семинаристов, человек большой, хотя и недисциплинированной энергии, с творческой фантазией, которая, правда, легко переходила в прожектерство. Слово «подвойщина» получило впоследствии в устах Ленина добродушно-иронический и предостерегающий характер. Невский, в прошлом приват-доцент, более прозаического склада, чем Подвойский… привлекал к себе солдат простотой, общительностью и внимательной мягкостью. Вокруг этих руководителей собралась группа ближайших помощников, солдат и молодых офицеров, из которых некоторым предстояло в дальнейшем сыграть немалую роль»[334].

Во дворце Кшесинской вовсю шла подготовка к Всероссийскому совещанию большевиков, которое, если точно, надо рассматривать как заседание большевистской фракции Всероссийского Совещания Советов рабочих и солдатских депутатов. Фактическая узурпация Петроградским — городским — Советом прав и функций общегосударственного «органа демократии» изначально признавалась исторически неизбежной всеми соцпартиями, но столь же очевидной была необходимость созыва Всероссийского съезда Советов. Приглашение на него были разосланы по всем городам, и в столицу съехались 479 делегатов. Комитет по организации съезда во главе с Богдановым счел представительство недостаточным, поэтому было решено вместо него провести предварительное Всероссийское Совещание.

Большевики, не избалованные широким представительством в Петроградском Совете, полагаю, были немало удивлены, когда на Совещании появилось более сотни ранее незнакомых сторонников из провинции — четверть от всех делегатов. Они-то и стали участниками мартовского Всероссийского совещания большевиков. «Совещание большевиков открылось 27 марта во дворце Кшесинской, а затем продолжалось в помещении большевистской фракции Совещания Советов — на хорах Таврического дворца, — вспоминала секретарствовавшая на всех заседаниях Феодосия Ильинична Драбкина. — Обстановка для работы была самая неподходящая: значительная часть делегатов была участниками Всероссийского Совещания Советов, некоторые из них входили в комиссии, созванные обоими совещаниями. Партийное совещание заседало урывками, во время перерывов на Совещании Советов, само обсуждение вопросов носило порой хаотический характер»[335]. ЦК партии на совещании был представлен Сталиным, Шляпниковым, Молотовым, Залуцким и подъехавшей Еленой Дмитриевной Стасовой.

Первым обсуждался вопрос о войне, докладчик — Каменев. Он уже отказался от своих строго оборонческих взглядов, тем не менее прения были исключительно жаркими и длились два дня. Хотя протоколы большевистского совещания за 27 и 28 марта не сохранились (исчезли во время взятия дворца Кшесинской в июльские дни 1917 года сторонниками Временного правительства), картина внутрипартийной борьбы, по воспоминаниям, вырисовывалась следующая: «По вопросу о войне среди участников наметились три течения — пишет Драбкина, — «революционные оборонцы» (Войтинский, Элиава, Севрук и другие) поддерживали оборонческую линию Исполкома Петроградского Совета; другая группа делегатов (Коллонтай, Милютин, Молотов и другие) не допускала никаких уступок оборончеству; наибольшее число депутатов хотя и выступало против поддержки войны, но не решалось полностью порвать с «революционным оборончеством»[336]. В результате дебатов родилась компромиссная резолюция, в которой левые могли удовлетвориться тезисом о возможности прекращения войны только с переходом власти в руки пролетариата, а оборонцы — о противодействии дезорганизации армии и необходимости поддержания ее мощи. Ничего другого до открытия Всероссийского Совещания Советов большевистские делегаты обсудить не успели.

29 марта в полном составе делегаты совещания переместились в большой зал Таврического дворца. Доклад о войне делал Церетели, доказывавший необходимость параллельно с борьбой за мир продолжать войну за свободу, тезис, звучавший для левых большевиков как явно оборонческий. Каменев делал содоклад и пытался возражать, но безуспешно. Резолюция Церетели собрала 325 голосов, Каменева — 57. Как видим, даже многие большевики из «мягких» поддержали Церетели.

А между тем в небольшой комнате на хорах Таврического дворца продолжалось партийное совещание большевиков. Было тесно, шумно, сумбурно. Сталин делал доклад об отношении к Временному правительству. Он предлагал рассматривать Совет как орган, контролирующий Временное правительство, которое, в свою очередь, взяло на себя роль «закрепителя» завоеваний революционного народа. Молотов оппонирует:

— Временное правительство с первого момента своего возникновения является не чем иным, как организацией контрреволюционных сил. Поэтому никакого доверия, никакой поддержки этому правительству оказывать нельзя, наоборот, с ним необходима самая решительная борьба[337].

Позиция Молотова находит поддержку со стороны Владимира Павловича Милютина, сперва меньшевика, а затем — большевика, пять раз сидевшего в тюрьме и дважды в ссылке, а тогда возглавлявшего Саратовский Совет. Резолюцию поручили вырабатывать специальной комиссии. Принятый в результате документ не страдал радикализмом, исходил из необходимости контроля над правительством со стороны Советов, а вовсе не его свержения.

А как же подготовка социалистической революции? А никак. Молотов писал: «Как свидетель тех дней, могу утверждать, что тогда, в первые дни и недели Февральской революции, мысли большевиков еще не отрывались от задач демократической революции… Не приходилось встречаться с теми, кто уже тогда считал бы необходимым поставить в порядок дня вопрос о новом, социалистическом этапе революции»[338].

Большевистское совещание продолжалось 1 апреля обсуждением вопроса о возможности объединения большевиков и меньшевиков. Дискуссия шла вокруг того, идти ли на объединительное собрание с собственной платформой или без оной. Сталин считал достаточной платформой антивоенные принципы Циммервальда и Кинталя, а существовавшие противоречия по другим вопросам предлагал изживать уже в рамках объединенной партии. Молотов, Залуцкий, Скрыпник предлагали «выставить определенную интернационально-социалистическую платформу»[339]. Судя по невнятному протоколу, победила третья точка зрения: на собрание с меньшевиками идти, но считать его информационным. Назначили даже комиссию для переговоров, которая должна была 4 апреля приступить к работе. Однако союзу с меньшевиками не суждено было состояться никогда.

В середине дня 3 апреля в секретариате Всероссийского Совещания была получена телеграмма о том, что ожидается еще один участник — ближе к полуночи в Петроград прибудет Ленин. Все предыдущие внутрипартийные споры, борьба, резолюции теряли смысл, обретая характер чисто познавательный.

Глава 2

Революция и государство

Легитимность под вопросом

Революция страдает отсутствием мудрости.

Михаил Михайлович Пришвин

Для любой власти ключевым является вопрос о ее легитимности. И с точки зрения ее формальной законности. И, пожалуй, что еще более важно, с точки зрения восприятия народом власти как законной.

Ханна Аренд в классическом труде «О революции» писала: «Злой рок Французской революции заключается в том, что ни одно из конституционных собраний не располагало достаточным авторитетом для того, чтобы дать стране конституцию; упрек, справедливо адресуемый им, всегда один: они сами не были конституционно оформлены. С теоретической точки зрения роковая ошибка людей революции состояла в некритической вере в происхождение власти и закона из одного и того же источника. И, наоборот, огромной удачей Американской революции было то, что… никогда серьезно не оспаривалась правильность pouvoir constintuant тех, кто вырабатывал конституции штатов и затем Конституцию Соединенных Штатов»[340].

Подобного рода мысли нечасто посещали умы творцов Русской революции, они мало задумывались о Законе, в том числе, и о российской конституции, коей выступали Основные законы Российской империи. Многие революционеры — Гучков, Милюков — были монархистами и не видели проблем с легитимностью, если бы власть просто переходила от одного монарха к другому, чего не случилось. Республиканцы, коим были все социалисты и не только, исходили из идеи народного суверенитета и предполагали обеспечить легитимность новой власти при помощи всенародно избранного Учредительного собрания.

Отречение императора Николая II создало ситуацию правового вакуума. «Царская власть… в России была источником права», — пишет историк Л. С. Фирсов. Именем царя двигалась государственная машина. Камергер двора И. И. Тхоржевский утверждал: «Не он опирался на государственные учреждения, а они им держались»[341]. А между тем с правовой точки зрения отречение было не просто небезупречным. Оно было нонсенсом. «Наши Основные законы не предусматривали возможности отречения действующего императора и не устанавливали никаких правил, касающихся престолонаследия в этом случае, — подтверждал один из самых квалифицированных юристов страны Владимир Набоков. — Но, разумеется, никакие законы не могут устранить или лишить значения самый факт отречения или помешать ему… И так как, при таком молчании Основных законов, отречение имеет то же самое значение, как смерть, то очевидно, что и последствия его должны быть те же, т. е. престол переходит к законному наследнику. Отрекаться можно только за самого себя… Престол российский — не частная собственность, не вотчина императора, которой он может распоряжаться по своему произволу. Основываться на предполагаемом согласии наследника также нет возможности, раз этому наследнику не было еще полных 13 лет… Поэтому передача престола Михаилу была актом незаконным. Никакого юридического титула для Михаила она не создавала»[342].

Своим отречением Николай II не оставлял монархии даже теоретического, юридического шанса. А монархисты — Гучков, Шульгин, высший генералитет — так спешили от него избавиться, что не обратили внимания на подобную «мелочь». Или, может, Николай II, прекрасно знавший законы, специально совершал такую правовую провокацию, чтобы затем была возможность оспорить его отречение как незаконное? В этом его подозревали и современники, и советская историография[343].

Когда и великий князь Михаил Александрович 3 марта согласился отречься, возник еще более запутанный юридический казус, для разрешения которого члены Временного правительства привлекли как раз Набокова, который «тотчас же остановился на мысли попросить содействия такого тонкого и осторожного специалиста по государственному праву, как барон Б. Э. Нольде»[344]. С собой барон захватил первый том Основных законов. Было над чем поломать головы. Итак, отречение Николая II юридического титула для Михаила Александровича не создавало, поскольку Николай не мог отрекаться ни за себя, ни за наследника. Случай с отречением Михаила был не менее сложный: «Надо ли было считать, что в момент его подписания Михаил Александрович был уже императором и что акт является таким же актом отречения, как и документ, подписанный Николаем II. Но, во-первых, в случае решения вопроса в положительном смысле отречение Михаила могло вызвать такие же сомнения относительно прав других членов императорской фамилии, какие, в сущности, вытекали и из отречения Николая II. С другой стороны, это санкционировало бы неверное предположение Николая II, будто он вправе сделать Михаила императором. Таким образом, мы пришли к выводу, что создавшееся положение должно быть трактуемо так: Михаил отказывается от принятия верховной власти»[345].

Текст отречения Михаила писали на квартире Путятиной — в детской комнате — Набоков, Борис Эмманулович Нольде и Шульгин, с порога отвергнув тот проект, который от имени Временного правительства предлагал Некрасов. О разногласиях политического характера поведал Шульгин: «Особенно долго спорили о том, кто поставил Временное правительство: Государственная ли дума или «воля народа»? Керенский потребовал от имени Совета рабочих и солдатских депутатов, чтобы была включена воля народа. Ему указывали, что это неверно, потому что правительство образовывалось по почину Комитета Государственной думы. Я при этом удобном случае заявил, что князь Львов назначен Государем императором Николаем II приказом Правительствующему Сенату, помеченным двумя часами раньше отречения. Мне объяснили, что они это знают, но это надо тщательнейшим образом скрывать, чтобы не подорвать положение князя Львова, которого левые и так еле-еле выносят»[346].

Оригинал акта об отказе Михаила от престола князь Львов лично доставил в Таврический дворец. Документ заканчивался словами: «Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа»[347].

Этот манифест окажется единственным правовым основанием власти Временного правительства, что подтверждали и его авторы. «Акт 3 марта, в сущности говоря, был единственной конституцией периода существования Временного правительства»[348], — уверял Нольде. Набоков подтверждал, что «акт об отказе от престола, подписанный Михаилом, был единственным актом, определившим объем власти Временного правительства и вместе с тем разрешившим вопрос о формах его функционирования»[349].

Вместе с тем акт не был правовым документом. Он вообще не имел ничего общего с правом. Как справедливо подметили английские биографы Михаила Александровича, «Нольде с Набоковым создали документ, который — если бы когда-нибудь до этого дошло дело — выдержал бы рассмотрение конституционным судом ровно столько времени, сколько судьям потребовалось бы, чтобы с ним ознакомиться…»[350] Во-первых, Михаил не брал власть, а значит, не мог ею распорядиться, а уж тем более наделить кого-то всей полнотой власти. Во-вторых, отказываться от власти он мог за себя, но никак не за других Романовых, среди которых первым по праву наследования стоял великий князь Кирилл Владимирович. То есть именно неправовой акт Михаила, не вступившего на царствование, де-факто отменил в России монархию. Впрочем, в-третьих, он не столько ее отменял, сколько подвешивал корону, оставляя ее как бы временно вакантной до созыва Учредительного собрания. Не правовой характер документа был очевиден его творцам. Набоков прямо признавал, что «мы в данном случае не видели центра тяжести в юридической силе формулы, а только в ее нравственно-политическом значении»[351].

Ссылки на акт Михаила Александровича как на источник легитимности правительства еще встречались в первые дни революции. Так, Милюков убеждал Мориса Палеолога, что власть он и его коллеги «получили, наследовали от великого князя Михаила, который передал ее нам своим актом об отречении»[352]. Но позднее и Милюков признавал, что таким источником акт не являлся: «Уходившая в историю власть пробовала дать этому правительству санкцию преемственности, но в глазах революции этот титул был настолько спорен и так слабо сформулирован самим Михаилом Александровичем, что на него никогда впоследствии не ссылались»[353]. У Временного правительства не было никакой правовой легитимности.

Но как документ политический акт Михаила был замечателен. Каждый мог прочесть в нем то, что хотел. А Милюков был крайне доволен найденной и озвученной им еще 2 марта формулой о революции как источнике легитимности нового правительства. «Эта простая ссылка на исторический процесс, приведший нас к власти, закрыла рот самым радикальным оппонентам. На нее потом и ссылались как на канонический источник нашей власти»[354]. Ученик великого Ключевского мог бы знать, что революционная легитимность является самой непрочной.

Вопрос о том, действовали ли после революции Основные законы и в какой части, власть стыдливо обходила. Деникин в первые дни нового режима в ответ на многочисленные недоуменные вопросы из воинских частей, о том, кто представлял верховную власть в стране, запросил на этот счет правительство. Но ответа так и не дождался и пришел к выводу: «Само Временное правительство, по-видимому, не отдавало себе отчета о существе своей власти»[355]. Мельгунов справедливо замечал, что «все вопросы, касающиеся структуры власти, по существу оставались без ответа, хотя уже в первые дни при правительстве была во главе с Кокошкиным особая «государственно-правовая комиссия» для рассмотрения юридических вопросов, связанных с изменением политического строя»[356].

Но упрямо не замечалась основная проблема, на которую обратит внимание Сорокин: «В России, где все авторитеты светили светом «царской власти», реакция повиновения к другим «властям» воспитывалась на почве повиновения первой — иначе и быть не могло. Множество авторитетов и групп, подрывавших царскую власть, не знали, что, подрывая ее, они подрывают и свою власть; толкая ее в бездну, толкают и себя туда же. Так и случилось. Наступило царство полного своеволия. «Порядок» исчез. Авторитеты угасли»[357].

В принципе Временное правительство могло вывести свою легитимность от законного российского парламента, который, напомню, был двухпалатным: верхняя палата — Государственный совет, нижняя — Государственная дума.

О Государственном совете, который воспринимался как один из символов старого режима, сразу почти забыли. В дни Февральской революции даже собирать его было некому: председатель верхней палаты Иван Григорьевич Щегловитов был посажен Керенским в Петропавловскую крепость. «Мы вообще ничего не знали друг о друге, — вспоминал член Госсовета бывший военный министр Александр Федорович Редигер. — А о каких-либо собраниях, хотя бы частных, не было и речи». Госсовет так ни разу больше не соберется. В отличие от Государственной думы, он даже не попытался играть какую-либо политическую роль. Работа департаментов Государственного совета прекратилась.

Что делать с членами Государственного совета? Среди них, подчеркивал Набоков, были «государственные люди, как Кони или Таганцев, а также ряд лиц, для которых Государственный совет был венцом долгой и безупречной службы в рядах администрации или магистратуры»[358]. Отдельные члены верхней палаты — преимущественно из левой группы и фракции центра — получили второстепенные государственные должности: Давид Давидович Гримм — бывший ректор Санкт-Петербургского университета — стал товарищем министра народного просвещения, поэт Михаил Александрович Стахович — генерал-губернатором Финляндии и послом в Испании, глава Смоленского земства Вадим Платонович Энгельгардт — председательствующим в Особом совещании по беженцам. Николая Степановича Таганцева, Анатолия Федоровича Кони позднее сделают сенаторами.

Пятого мая по устному предложению Керенского должности членов Государственного совета были упразднены, а занимавшие их лица, не получившие нового назначения, были уволены за штат с сохранением за ними жалованья в течение года. Члены Госсовета по выборам до сентября продолжали заседать в Особых совещаниях. Выборная часть Госсовета будет распущена в октябре 1917 года — одновременно с Госдумой. Окончательно Государственный совет упразднят уже декретом ленинского Совнаркома 14 декабря 1917 года[359].

С Государственной думой, которая была основной «крышей» Февральского переворота, было немного сложнее. Идею созыва Думы разделял Гучков, полагавший, что Временное правительство оказалось висящим в воздухе и единственным способом укрепления его легитимности было бы его опора на учреждение, имевшее «санкцию народного избрания». Шингарев, поддержанный другими министрами, возражал: «Вы предлагаете созвать Думу, потому что недостаточно знаете ее состав. Если бы надо было отслужить молебен или панихиду, то для этого ее можно было бы созвать, но на законодательную работу она не способна»[360]. Члены Временного правительства были уверены, что они — то лучшее, что было в Госдуме. Возможно, они были правы. И они уже желали пользоваться всей полнотой власти, не деля ее ни с кем из прошлого.

Яков Васильевич Глинка, многолетний руководитель канцелярии Думы, был поражен этим обстоятельством: «На первом же заседании Совета министров, на котором мне пришлось присутствовать, меня поразило то, что первым был поставлен вопрос об уничтожении Государственной думы как учреждения, то есть сами вырвали у себя из-под ног фундамент, на который могли опираться. Они сами себя назначали, сами себя увольняли»[361].

Действительно, уже на заседании 3 марта «министр-председатель возбудил вопрос о необходимости точно определить объем власти, которой должно пользоваться Временное правительство до установления Учредительным собранием формы правления и Основных законов Российского государства, равным образом как и о взаимоотношениях Временного правительства к Временному комитету Государственной думы. По этому вопросу высказывается мнение, что вся полнота власти, принадлежавшая монарху, должна считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству, что таким образом возникает вопрос о дальнейшем существовании Комитета Государственной думы, а также представляется сомнительной возможность возобновления занятий Государственной думы IV созыва»[362].

Дума по существу с момента революции приказала долго жить. Ломоносову «никогда не забудется фигура Родзянки, этого грузного барина и знатной персоны, когда, сохраняя величавое достоинство, но с застывшим на бледном лице выражением глубокого страдания и отчаяния, он проходил через толпы распоясанных солдат по коридорам Таврического дворца. Официально значилось — «солдаты пришли поддержать Думу в ее борьбе с правительством», а фактически — Дума оказалась упраздненной с первых же дней. И то же выражение было на лицах всех членов Временного комитета Думы и тех кругов, которые стояли около них. Говорят, представители Прогрессивного блока плакали по домам в истерике от бессильного отчаяния»[363].

При этом ВКГД формально не прекращал своего существования до сентября 1917 года, когда влился в Предпарламент. Всю первую декаду марта шли совместные заседания ВКГД, правительства и Совета. Имелся своеобразный механизм думского контроля: «Министры Временного правительства приглашались на заседания ВКГД и частные совещания членов Думы. В министерствах и главных управлениях оставались комиссары ВКГД, которые получили от Временного правительства права товарищей министров. Думцы занимали должности губернских, областных и уездных комиссаров, имея двойное подчинение от ВКГД и Временного правительства. Широкое распространение получили комиссары Думы на фронте и в провинции»[364].

Станкевич отражал мнения, полагаю, абсолютного большинства советских лидеров: «Временный комитет Думы имел слишком законченную и определенную идеологию, стремился к слишком отчетливой и напоминающей старую организацию власти, чтобы вместить в себя бурный наплыв революционной стихии, чтобы долго находиться на его гребне. Напрасно он оказывал революции громадные услуги, покорив ей сразу весь фронт и все офицерство. Он сам немедленно не сметался даже, а просто затапливался стихией, забывался. Ведь даже в Таврическом дворце он был сравнительно малозаметным»[365].

Церетели замечал, что сущность нового строя заключалась как раз в том, что «созданные царским режимом цензовые государственные учреждения, в том числе и третьеиюньская Дума, ipso facto уничтожались. В демократической среде считалось совершенно бесспорным, что Комитет Государственной думы мог продолжать существовать лишь в качестве частной организации, выражавшей настроения определенных цензовых элементов. Поэтому социалисты, вошедшие в феврале в состав Комитета Думы, перестали с момента установления нового строя принимать какое бы то ни было участие в деятельности этого комитета»[366]. Если в момент майского правительственного кризиса ВКГД боролся за право назначения членов правительства, то в июле уже лишь за участие в процессе формирования кабинета.

Маргинализация Думы вызывала недовольство справа. Деникин сетовал: «Дума и Комитет горячо отзывались на все выдающиеся события русской жизни, выносили постановления осуждающие, предостерегающие, взывающие к разуму, сердцу и патриотизму народа, армии и правительства. Но Дума была отметена уже революционной стихией»[367].

Для большевиков же существование прежних органов власти — пусть и фиктивных — было ценной находкой, давая ряд эмоциональных аргументов. Троцкий негодовал: «Продолжали заседать или по крайней мере получать жалованье члены Государственного совета, верные слуги двух или трех императоров. Этот факт приобрел скоро символическое значение. По заводам и казармам шумно протестовали. Исполнительный комитет волновался. Правительство потратило два заседания на обсуждение вопроса о судьбе и о жалованье членов Государственного совета и не могло прийти ни к какому решению. Да и как потревожить почтенных людей, среди которых к тому же немало добрых знакомых?… Сенаторы продолжали дремать в расшитых мундирах, и когда вновь пожалованный Керенским левый сенатор Соколов осмелился явиться в черном сюртуке, его попросту удалили с заседания»[368].

Итак, новые органы власти были нелегитимны. Но самое удивительное — новая власть не спешила с обеспечением собственной легитимизации, как будто ей была отпущена вечность. Все известные в мировой истории конституанты, учредительные собрания появлялись не позднее трех месяцев после революций. В декларации Временного правительства, опубликованной 6 марта, в перечне задач правительства на первом месте стояло: «Созвать в возможно кратчайший срок Учредительное собрание». Но только 25 марта правительство приняло решение образовать «Особое совещание» для выработки избирательного закона»[369].

Кокошкин, возглавивший эту работу, говорил на съезде партии кадетов: «Тот режим, которым в настоящее время управляется Россия, по самому своему существу носит временный характер и что этот режим должен будет далее вылиться в окончательные постоянные формы при помощи этого Учредительного собрания; а с этим закреплением окончательных форм государственной жизни медлить долго нельзя… Конечно, точное определение срока этого созыва будет зависеть от хода военных действий; в самом разгаре военных действий, среди серьезных и решающих военных операций провести выборы в армии, стоящей на фронте, будет, конечно, невозможно»[370].

Потом совещание долго конституировалось. «Способ комплектования этого учреждения (назначение лиц, представленных группами и партиями) был выбран такой, который обеспечивал бы полное к нему доверие. Но, к сожалению, его комплектование сильно затянулось. Фактически в этом более всего был виноват Исполнительный комитет Совета, страшно запоздавший представлением своих кандидатов»[371]. Набоков был не слишком далек от истины. Как писал Войтинский, «когда Исполнительный комитет получил приглашение делегировать в «совещание» своих представителей, этот вопрос долгое время переходил из порядка дня одного заседания в повестку следующего собрания в числе неспешных, «вермишельных» вопросов. «Совещание» собралось лишь 25 мая». И работало оно настолько медленно, что «Положение о выборах» было опубликовано лишь 26 июля, то есть «только на исходе пятого месяца революции была исполнена та предварительная работа, которая должна была и могла быть закончена в течение 2–3 недель!»

Многие торопили Львова, но правительство не спешило. Войтинский объяснял медлительность тремя основными причинами: «1) Временное правительство, имея в своих руках всю полноту исполнительной и законодательной власти, в первое время не считало, что для России будет лучше, если эта власть будет ограничена и если, в частности, право законодательствования перейдет из рук кабинета в руки громоздкого собрания неопределенного состава. 2) В правых кругах была с самого начала тенденция оттянуть созыв Учредительного собрания до конца войны и во всяком случае до того момента, когда рассеется «революционный угар». 3) В советских кругах в первое время преобладало безучастное отношение к вопросу об Учредительном собрании, и наличный статус-кво представлялся более благоприятным для завоеваний революции».

Поэтому придумывались самые разные поводы и предлоги, чтобы затянуть созыв Учредительного собрания: предоставить возможность гражданам сделать максимально осознанный выбор, что требует времени; списки избирателей должны составить избранные на демократических началах органы самоуправления; в стране нет достаточного количества конвертов для избирательных бюллетеней и т. д. На самом деле никто не был уверен в исходе выборов в Учредительное собрание или, наоборот, был уверен всем ходом событий в неблагоприятном их исходе лично для себя.

«Как будто нельзя было выборы в Учредительное собрание провести одновременно с муниципальными и земскими выборами, с соблюдением той же процедуры, под контролем тех же межпартийных комиссий!.. Из всех ошибок, совершенных демократией в ходе революции 1917 года, это была, быть может, самая тяжелая»[372], — считал Войтинский. Церетели соглашался: «Я не собираюсь отрицать, что нами были совершены ошибки, из которых главная — запоздание с созывом Учредительного собрания»[373].

Британский военный атташе в России генерал Альфред Нокс удивлялся казуистике российской власти: «В речи, произнесенной в Киеве в июне, Керенский, в то время еще военный министр, заявил аудитории, что Учредительное собрание не соберется раньше октября, потому что люди заняты работой на полях. Он не посчитал нужным даже упомянуть о войне, в связи с которой были отменены все выборы даже в такой небольшой стране, как Англия»[374].

Для большевиков сам вопрос с затяжкой созыва Учредительного собрания был еще одним подарком. Троцкий объяснит: «Либералы, бывшие в правительстве, наперекор демократической арифметике, в большинстве совсем не спешили оказаться в Учредительном собрании бессильным правым крылом, каким они были в новых думах… Либеральные юристы делили каждый волос на шестнадцать частей, взбалтывали в колбах все демократические отстои, препирались без конца об избирательных правах армии и о том, нужно или не нужно давать право голоса дезертирам, насчитывавшимся миллионами, и членам бывшей царской фамилии, насчитывающимся десятками. О сроке созыва по возможности ничего не говорилось. Поднимать этот вопрос в совещании вообще считалось бестактностью, на которую способны только большевики»[375]. Что они и делали, обвиняя власть в нежелании созвать Учредительное собрание. Керенский определит одну из основных причин провала новой власти: «Временное правительство оказалось неспособным решить проблему создания стабильного демократического режима…»[376]

Совещание под руководством Кокошкина вырабатывало лучший в мире избирательный закон. Когда до него дошло дело, у власти были уже большевики.

Питирим Сорокин рассказывал: «В думской библиотеке среди прочих я встретил господина Набокова, который показал мне свой проект Декларации Временного правительства. Все мыслимые свободы и гарантии прав обещались не только гражданам, но и солдатам. Россия, судя по проекту, должна была стать самой демократической и свободной страной в мире.

— Как вы находите проект? — с гордостью спросил он.

— Это восхитительный документ, но…

— Что «но»?

— Боюсь, он слишком хорош для революционного времени и разгара мировой войны, — я был вынужден предостеречь его.

— У меня тоже есть некоторые опасения, — сказал он, — но надеюсь, все будет хорошо.

— Мне остается надеяться вслед за вами.

— Сейчас я собираюсь писать декларацию об отмене смертной казни, — сказал Набоков.

— Что?! И даже в армии, в военное время?

— Да.

— Это же сумасшествие! — вскричал один из присутствовавших. — Только лунатик может думать о таком в тот час, когда офицеров режут, как овец. Я ненавижу царизм так же сильно, как любой человек, но мне жаль, что он пал именно сейчас. По-своему, но он знал, как управлять, и управлял лучше, чем все эти «временные» дураки.

Соглашаться с ним не хотелось, но я чувствовал, что он прав». «А что же правительство? Лучше, наверное, было бы вообще не говорить о нем. Благородные идеалисты, эти люди не знают азбуки государственного управления. Они сами не ведают, чего хотят, а если бы и знали, то все равно не смогли бы этого добиться»[377].

Керенский передавал слова князя Львова, сказанные им на заседании Временного правительства 4 марта: «Нам следует полностью забыть о прежней администрации — любое обращение к ней психологически совершенно невозможно»[378]. Действуя в твердом убеждении, что от представителей старого режима по определению нельзя ждать лояльности новым властям, Временное правительство в здравом уме и твердой памяти самостоятельно ликвидировало весь государственный аппарат России, оставив потом большевиков с их идеей слома старой государственной машины практически без работы. «Россия весной 1917 года явила миру уникальный пример правительства, порожденного революцией, устранившего прежний аппарат управления прежде, чем оно (правительство) смогло бы заменить его структурами собственного производства»[379], — констатировал известный американский русист Ричард Пайпс.

Причем программа разрушения администрации и правоохранительных структур осуществлялась вовсе не под давлением Советов. Как отмечал член Госсовета и ближайший сподвижник Столыпина Сергей Ефимович Крыжановский, это была «та самая программа управления Россией, которую в 1906 г. представители кадетской общественности выдвигали в переговорах со Столыпиным об образовании общественного кабинета»[380]. Это и была программа российских либералов, претворенная в жизнь.

Их представление о демократии было весьма специфическим. И отличным от западного. Современный специалист в области сравнительной политологии Чарльз Эндрейн, называя Временное правительство «квазисогласительным, а его лидеров «радикальными популистами», утверждал: «Для радикальных популистов свобода означала интеллектуальное эксперементирование, широкое обсуждение идей, демократическую избираемую армию… Среди русских популистов идеи социально-политического равенства были более популярны, чем представления о правах меньшинств, терпимости и праве индивида на несогласие с большинством…»[381]

Программа новой российской власти была реализована почти буквально, воплотив в жизнь все базовые принципы российской оппозиции, выношенные десятилетиями.

Эта программа включала в себе полную демократизацию общественной жизни и разрушение всего старого аппарата принуждения.

Она предусматривала демократизацию армии, что бы то ни означало.

Она предполагала экономические реформы, основанные на принципах широкого перераспределения собственности.

Она обеспечивала полное развертывание народной инициативы на местах и предоставление прав национальностям.

Все это звучало и выглядело прекрасно.

Стране, привыкшей на протяжении последнего тысячелетия к беспрекословному выполнению указаний сверху, была предложена крайняя форма политического либерализма. Как замечал в эмиграции философ Иван Александрович Ильин, «…февралисты ничего не понимали и ныне ничего не понимают в государстве, в его сущности и действии… Государство без принуждения, без религиозной основы, без монархического благоговения и верности, построенное на силах отвлеченного довода и прекраснословия, на пафосе безрелигиозной морали, на сентиментальной вере во «все прекрасное» и в «разум» революционного народа. Словом, «демократизм» в состоянии анархического «умиления»… У сентиментальных дилетантов от политики — все расползлось и пошло прахом»[382].

Исполнительное безвластие

Временное правительство занялось общедемократическим законотворчеством в первую очередь.

Воззвание Временного правительства от 6 марта, помимо первого пункта о созыве в «кратчайший срок» Учредительного собрания, предусматривало «немедленно обеспечить страну твердыми нормами, ограждающими гражданскую свободу и гражданское равенство»; «озаботиться установлением норм, обеспечивающим всем гражданам равное, на основе всеобщего избирательного права, участие в выборах органов местного самоуправления; «вернуть с почетом из мест ссылки и заточения всех страдальцев за благо родины»[383].

Были сняты все ограничения гражданских прав, в том числе для солдат и инородцев, гарантированы свобода собраний и создания общественных организаций и т. д. «Первостепенную важность конечно же имели политические и гражданские права, — утверждал Керенский. — Была установлена независимость судов и судей. Были ликвидированы все «специальные» суды и все «политические» дела, или дела, связанные с государственной безопасностью, отныне стали подлежать рассмотрению в суде присяжных, как и все обычные уголовные дела. Были отменены все религиозные, этнические и сословные ограничения, провозглашена полная свобода совести… Женщинам были предоставлены те же политические и гражданские права, что и мужчинам»[384].

Ираклий Церетели замечал: «В среде не только социалистической, но и буржуазной демократии жила надежда, что демократии удастся править страной, отказываясь от каких бы то ни было репрессивных государственных мер, применение которых отождествлялось с воскрешением «старых насильственных приемов», ставших ненавистными всему населению»[385].

Шестым марта датирован указ о самой полной амнистии, исключавшей лишь должностные преступления старого порядка. Немедленно были сделаны распоряжения о возвращении за государственный счет всех политических ссыльных и эмигрантов. 12 марта датировано постановление (опубликовано 18 марта) об отмене смертной казни. Министры грозят отставкой, если прольется хоть одна капля крови.

«Бабушка русской революции» Брешко-Брешковская пребывала в умилении: «Я целый месяц ехала через Енисейск, Томск, Пермь и всю Европейскую Россию и могу засвидетельствовать, что за все это время не слышала ни одного грубого слова и не видела ни одного злобного лица. Русские люди пребывали в благоговейном настроении, будучи уверены, что на землю наконец пришла справедливость. Все чиновники куда-то делись. Ничто не препятствовало мирным размышлениям о счастливом будущем»[386]. Подобных идиллических воспоминаний немного.

Керенский развивал бурную активность. «Величайшие вековые юридически революционные деяния выпали счастливчику, — замечал Александр Исаевич Солженицын. — Освобождение всех революционеров из Сибири! (И чтоб унизить старых прокуроров, предписывал им лично освобождать своих вчерашних обвиненных и поздравлять их.) Амнистия! — мечта интеллигентских поколений! И широтой своей захватывающая дух: не только всех политических — но и всех уголовных, кто совершил убийства, ограбления по политическим и религиозным мотивам, и промотание оружия, и всех штрафных военнослужащих перевести в разряд беспорочно служивших. А уголовные, кому не будет прощен полный срок, — те могут идти в Действующую армию, укрепляя ее ряды, а при свидетельстве о добром поведении будут прощены»[387]. На свободе оказалась масса рецидивистов, которых в народе называли «птенцами Керенского». «По всей России весь старый уголовный мир был выпущен на свободу и фатально сгустил первую революционную накипь»[388].

Оркестр и флаги встречают каждую новую группу прибывающих жертв царского режима. «Возвращающиеся ссыльные чувствуют себя героями-победителями, заслужившими, чтобы народ почитал их «освободителями» и «благодетелями», — писал Сорокин. — Здесь есть забавный момент, большинство этих людей никогда не были политическими осужденными, а представляли обычных воров, убийц и рядовых жуликов. Ко всем, однако, относятся как к жертвам царизма»[389].

К чему это приводило, нетрудно догадаться. Уже 2 марта на улицах Петрограда появился приказ по городу за подписью члена ВКГД Караулова: «Все томившиеся в тюрьмах за свои политические убеждения уже освобождены. К сожалению, вместе с тем получили свободу и уголовные преступники. Все эти убийцы, воры и грабители, переодевшись в форму нижних чинов, нагло врываются в частные квартиры, производят незаконные обыски, грабят и насилуют, наводят ужас»[390].

Госаппарат подвергся жесточайшему переформатированию. Причем людьми, не имевшими о нем ни малейшего представления. Особенно тяжелые последствия имели реформы по ведомству министерств, отвечавших за госстроительство — МВД и министерства юстиции — коими, напомню, ведали премьер Львов и Керенский.

Наиболее ответственным ведомством в стране было Министерство внутренних дел, управлявшее регионами и правоохранительными органами. Руководство министерством князь Львов формально осуществлял лично. Но заниматься МВД у него времени не было, князь возложил эту миссию на первого товарища — «первого подвернувшегося под руку сотрудника по Земскому союзу — Д. М. Щепкина, вечно заспанного, совершенно бесцветного юношу, пригодного разве для составления журналов заседаний по несложным вопросам, каковую роль он до того исполнял в канцелярии Государственной думы. — Немудрено, если с таким сотрудником деятельность князя Львова сразу приобрела анекдотический характер»[391]. Набоков соглашался: «Щепкин — добросовестнейший и трудолюбивейший работник, прекрасный человек, полный энергии и bonne volonte[392]. Но он не мог импонировать ни своим опытом, ни общественным авторитетом, ни личной своей индивидуальностью, сам это прекрасно сознавал и в самостоятельных действиях был парализован этим сознанием»[393].

Политика Временного правительства в области охраны правопорядка была довольно простой. В марте Временное правительство практически полностью уничтожило российскую правоохранительную систему. Были упразднены полиция, особые гражданские суды, охранные отделения, отдельный корпус жандармов, включая и железнодорожную полицию. Уже в ночь с 1 на 2 марта, как мы знаем, были выдвинуты условия поддержки Советом Временного правительства, одним из первых пунктов которого была замена полиции милицией с выборным началом. Телеграмма Львова на места от 6 марта гласила: «Полиция подлежит переформатированию в милицию». 10 марта был упразднен Департамент полиции и вместо него создано Временное управление по делам общественной полиции и по обеспечению личной и имущественной безопасности граждан. В столице было образовано Управление Петроградской городской милиции.

Возникнут два типа милиции — рабочая и общегражданская. Рабочая милиция начала создаваться по призыву Советов непосредственно на предприятиях и занималась в основном охраной этих предприятий. Именно она станет прообразом будущей большевистской Красной гвардии. Общегражданская милиция должна была взять на себя охрану общественного порядка. В первой инструкции питерским милиционерам, утвержденной 3 марта, говорилось: «На обязанности милиционера лежит защита всех и каждого от всякого насилия, обид и самоуправства, охрана общественного спокойствия и тишины».

В последующем были предприняты попытки объединить две разновидности столичной милиции в одну. Но на деле этого не получилось. «То, что рабочие-милиционеры стали носить белые повязки городской милиции, не меняло существа дела. В Петрограде образовались две милиции, различные по целям, характеру, способам организации»[394]. Городская милиция комплектовалась по принципу найма, рабочая — на добровольных началах, с выборным руководством. В Петрограде и в ряде других мест милиция подчинялась Советам. Но в большинстве городов страны — исполнительным комитетам общественных организаций. Дееспособной милицию никак нельзя было назвать, тем более что в нее в массовом порядке стали записываться криминальные авторитеты, выпущенные на волю в рамках всеобщей амнистии.

Воссоздававший контрразведку Никитин объяснял, почему не мог опереться на органы милиции: его сотрудники «в участках милиции сразу же наталкиваются на бежавших арестантов, исполняющих там должностные обязанности. Нередко старшие чины контрразведки в милиционерах, стоящих на улицах, тоже узнают своих старых клиентов»[395].

Чтобы навести хоть какой-то порядок, 17 апреля правительство утвердило «Временное положение о милиции», согласно которому органы милиции находились в ведении земского и городского самоуправления. Начальники милиции избирались, соответственно, уездными земскими и городскими управами. В Петрограде, Москве, Киеве и Одессе (временное положение от 12 июля) начальники милиции избирались не управами, а думами. В губерниях появились должности правительственных инспекторов милиции, которые назначались Министерством внутренних дел[396]. Но все это выглядело красиво только на бумаге.

В реальности в ведении МВД мало что осталось. Бубликов справедливо констатировал: «Если к этому прибавить, что уже в первые дни революции всюду была разогнана вся наружная и секретная полиция, а создававшаяся кое-где милиция была в подчинении у местных выборных учреждений, то оказывается, что в несколько дней был уничтожен весь аппарат власти и Министерство внутренних дел с тех пор занималось лишь составлением, по получавшимся со всех концов телеграммам, весьма изящных картограмм аграрных и иных беспорядков в стране да посыланием ответов, что оно лишено возможности что-либо сделать и обратиться к содействию военных властей»[397].

Набоков замечал: «Всероссийский поход против городовых и жандармов очень быстро привел к своему естественному последствию. Аппарат, хоть кое-как, хоть слабо, но все же работавший, был разбит вдребезги. И постепенно в Петербурге и Москве началась развиваться анархия»[398].

Правоохранительная система, спецслужбы всегда держались на информации, базах данных, сотрудниках и агентуре. Все это в революционной России исчезло одномоментно. С первых дней революции по всей России полыхали костры, в которых сгорала документация судов, Охранных отделений, Жандармских управлений, Департамента полиции и всех других подразделений Министерства внутренних дел. «Сожгли здание Судебных установлений на Литейном проспекте и совершенно разгромили помещения департамента полиции у Цепного моста, — писал сенатор Николай Николаевич Таганцев, работавший в центральном аппарате Минюста. — В толпе, которая жгла суд, участвовали главным образом сидельцы соседнего Дома предварительного заключения, только что оттуда выпущенные; они и другие клиенты суда стремились уничтожить неприятные для них дела, бумаги и документы, хранившиеся в суде и его архиве, тоже сожженном. Департамент полиции также громили заинтересованные лица: это видно из того, что при разгроме пропало много производства, весьма компрометирующего характера»[399]. Последнее подтверждает и директор департамента Алексей Тихонович Васильев: «Все архивы подразделения, занимавшегося уголовными делами, с отпечатками пальцев, фотографиями и другими сведениями о ворах, грабителях и убийцах были выброшены во двор и там торжественно сожжены. Далее мятежники взломали мой стол и взяли двадцать пять тысяч рублей казенных денег, которые были у меня на хранении»[400]. То же в Москве, где 1 марта пылали костры во дворе дома № 5 на Гнездниковском переулке, где располагалось Охранное отделение. То же повсюду в провинции.

Кто больше приложил руку к пожарам и уничтожению документов — правоохранители или преступники, — сказать уже невозможно. Но мотивы были и у тех, и у других. Криминалитет избавлялся от своего прошлого. Но, как отмечают историки спецслужб, «в ряде случаев действия толпы грамотно организовывали сами же сотрудники полиции и специальных служб. Оставшись верными присяге, они выполняли негласное распоряжение об уничтожении наиболее ценных материалов агентуры и перлюстрации при угрозе их захвата»[401]. В первую очередь уничтожали личные дела секретных сотрудников и документы, регламентировавшие приемы политического сыска.

Профессионалы старого режима были отброшены в сторону. Васильев, ознакомившись с актами об отречении Николая II и Михаила Александровича, «пришел к выводу, что отречение царя означает, что все государственные служащие свободны от своей присяги и должны подчиниться новому правительству. Это, показалось мне, следует из формулировки акта об отречении… В соответствии с этим я написал письмо Родзянко, сообщив о готовности предоставить свои услуги новому правительству, если оно в них нуждается»[402]. Естественно, не нуждалось. Но, как только силы старого режима или силы порядка склоняли головы, они подвергались репрессиям.

При Министерстве юстиции 10 марта была образована Особая комиссия для обследования деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных Департаменту учреждений. В ее задачи входило: разработка всех дел, имевших отношение к политическому розыску с целью выявления сексотов, составление списков агентуры для опубликования, охрана и разработка архивов органов политического сыска на местах.

«На ловлю жандармских офицеров, секретных сотрудников и лиц, соприкасавшихся с ними, затрачивались колоссальные средства, силы и энергия… Ораторы в подавляющем большинстве только и делали, что громили «охранников» и полицию, так что составлялось впечатление, что революция была необходима только для того, чтобы свести счеты с ненавистным политическим розыском… Не было тюрем в империи, где не находилось бы в заточении жандармов, полиции, администрации и разного рода агентов власти. Той же участи подверглись правые политические враги социалистов. Арестован был и я»[403], — свидетельствовал жандармский генерал Павел Павлович Заварзин.

Нужны ли органы для защиты конституционного строя? Временное правительство отвечает: однозначно нет. Васильев утверждал: «Керенский с сентиментальным самодовольством провозгласил, что после революции «постыдная» Охрана должна исчезнуть навсегда и что свободная республика может существовать без такого оружия. Поэтому охранные отделения были упразднены, их сотрудники брошены в тюрьмы или посланы на фронт, а имена секретных агентов, которые стали известны правительству, публиковались в российской и зарубежной прессе»[404]. Были аннулированы все статьи закона о ниспровержении существующего строя. «Самое название, даже мысль о политической полиции не допускается к открытому обсуждению, — мы о нем толковали только в тиши кабинета»[405], — напишет Никитин.

Правда, постепенно Временное правительство стало приходить к убеждению, что какие-то органы политического сыска все же необходимы. Васильев свидетельствовал: «Керенский первым начал переговоры с бывшими руководителями политической полиции, в том числе и со мной, чтобы узнать, хотим ли мы помочь правительству своим опытом в борьбе против левых экстремистов. Если бы это правительство просуществовало дольше, Охрана в лице части ее прежних сотрудников, возможно, могла бы праздновать свое возрождение»[406]. Но, как бы то ни было, правительство встретит Октябрь, так и не располагая собственной политической полицией. Ее воссоздадут уже большевики в лице ВЧК.

До февраля 1917 года никому в истории человечества не приходила в голову идея уничтожения разведки и контрразведки, да еще в разгар большой войны. В воюющей стране под названием Россия в первые же дни революции в числе других представителей царских спецслужб были арестованы все сотрудники разведки и контрразведки.

Подполковник Никитин с ужасом писал о событиях 27 февраля: «Один из неприятельских агентов — Карл Гибсон, которого, кстати, я вновь поймал через полтора месяца и водворил в тюрьму, выскочив на свободу при февральском перевороте, первое же, что сделал, это привел толпу и ворвался с ней в помещение контрразведки под предлогом, что пришел громить «охранку». Начав разгром, он прежде всего разыскал свое досье в делах по алфавиту и, конечно, унес его с собой. Толпа, руководимая Гибсоном, переломала шкафы, сожгла и перервала много бумаг, разбросала по полу до 300 тысяч регистрационных карточек, хранившихся в алфавитном порядке. Служащих тут же захватили и поволокли в Государственную думу, где их намеренно представили как политических агентов Охранного отделения и посадили в отдельную комнату».

Никитин напишет, что «революция довела работу немцев в России до чудесной простоты»[407]. Руководитель немецкой разведки Вальтер Николаи был полностью согласен: «Германская разведка получила возможность проникать в русские ряды и там агитировать за мир между Россией и Германией. Германские офицеры разведки восторженно принимались войсками, и их носили на плечах через окопы и лагеря»[408].

Необходимость воссоздания контрразведки довольно быстро осознал главком Петроградского военного округа Лавр Георгиевич Корнилов. Никитин, получив от него задание, сразу сообразил, что ему не обойтись без каналов внешней разведки, без заграничной агентуры. Он бросился в Главное управление Генерального штаба и получил от его начальника Потапова «такой ответ, который положительно затмил по своей неожиданности все сюрпризы, когда-либо поднесенные этим удивительным человеком. Он сказал мне, что у Главного управления Генерального штаба нет не только в центральных европейских державах, но даже в Стокгольме ни одного секретного агента»[409]. Николаи не без удовольствия подтверждал: «В качестве контрреволюционного учреждения русская разведка как таковая была во время Февральской революции упразднена»[410].

Долгое время Никитин не мог даже согласовать смету организации, первые 12 тысяч он просто взял в долг у знакомого коммерсанта из Армавира. Только в конце апреля была утверждена примерная смена, но без гарантии получения денег. Никитину удалось освободить из-под ареста бывших сотрудников, часть которых составила костяк новой службы, пригласить на работу лиц с опытом следовательской работы.

Хуже всего было с агентурой, власти вообще не могли согласиться с необходимостью такого старорежимного института в славные времена свободы. Выручали добровольцы-студенты, которых тоже третировали. «В те времена лучше было попасть под оружейный огонь, чем получить в общественном месте кличку охранника». Какие-либо учеты населения отсутствовали. Для въезда в свободную Россию революция разбила все преграды. Пограничный контроль стал формальностью. «В Петроград свободно ехали со всех концов земли и бесследно в нем проваливались. В первые месяцы адресный стол не существовал, тогда как в старые годы он выписывал до 30 000 новых карточек в день. Открыть его удалось позднее, и только к июлю довести запись до скромной цифры 7000».

Ну хорошо, поймали немецких шпионов — что с ними делать? Их сажали в тюрьмы. Но. «Петроградская толпа периодически стала разбивать двери всех домов заключения. Каждое отметное шествие по улицам, новый день больших демонстраций приносили свободу немецким избранникам, запертым всего лишь накануне… По такой системе в делах контрразведки установился своеобразный полный оборот: около месяца на расследование и задержание, не более месяца заключения, затем разгром, свобода, старая исходная точка и т. д. И завертелась контрразведка, как белка в колесе». С той же проблемой сталкивались и все другие правоохранители.

Никитин добился приема у князя Львова. Тот обещал рассмотреть вопрос и известить о принятых мерах. Через два дня директор департамента МВД известил: «Не спрашивайте с нас: мы бессильны что-либо сделать! Вы не можете себе представить того развала, который идет по всей России! Но мы хотим вам предложить: выберите сами любое место России, где хотите: посылайте туда с вашими караулами кого хотите; и устраивайте их там как хотите…»[411]

Но не могли установить контроль даже за содержанием военнопленных. «Военнопленные, работавшие в поместьях, были освобождены местными крестьянами; многие из них бродяжничали и промышляли воровством, — недоумевал Нокс. — Немецкие и австрийские офицеры свободно разгуливают по Москве… Явно невозможно назвать ни одну другую воюющую страну, где бы военнопленные объявляли забастовку, требуя повышения оплаты труда и лучших условий для жизни»[412].

В ведомстве Керенского порядка было не намного больше.

Таганцев не мог забыть первого появления Керенского в министерстве: «Он вошел в подъезд с Екатерининской улицы и прежде всего пожал руку швейцару, сторожам, стоявшим в прихожей, чем очень смутил этих почтенных служителей. Мы все, служившие в министерстве, собрались в большом зале первого этажа. Заставив нас подождать, Керенский вошел в зал и молча опустился (в буквальном смысле слова) в кресло; все министерские чины стояли большим полукругом перед ним; тут были почтенные старики — товарищи министра, директора департаментов. Керенский все сидел и молчал. Все недоумевали. Наконец он поднялся, сказал, как бы извиняясь, что очень устал, и начал обходить присутствующих. Говорил он совсем мало, всего меньше со старшими членами, а затем, заявив, что будет близко принимать к сердцу интересы младших служащих и заботиться о них, ушел. Старшие члены министерства были смущены; на главные должности были назначены присяжные поверенные, может быть, и хорошие люди, но беспомощные в деловом отношении»[413].

В ведении министерства юстиции оказалась вся судебная система, и Керенский энергично взялся за ее реформирование. Первым своим решением 3 марта он приказал создать в Петрограде временные революционные суды-тройки — в составе судьи, солдата и рабочего — для разбора конфликтов между солдатами и населением, которые возникали в ходе пьяных драк, торговли награбленными в ходе революционных боев вещами[414]. «Здесь не место разбирать этот закон в его существе, хотя и теперь я думаю, что он был со всех сторон нелеп и ничем серьезно не оправдывался, — писал Завадский. — Допустим, что такой закон был и хорош и настоятельно необходим, но ведь несомненно для каждого юриста, что законы могло лишь издавать Временное правительство, а не отдельные министры. Издаваемые же отдельными министрами законодательные акты, являясь чем-то вроде «филькиной грамоты», бросают на добросовестного составителя тень, заставляя сомневаться в достоинстве его юридических познаний или юридического мышления»[415]. Суды эти просуществуют до середины 1917 года.

Временное правительство своим указом от 5 марта сформировало Чрезвычайную следственную комиссию по расследованию противозаконных по должности действий бывших министров и прочих высших должностных лиц. На работу ЧСК выделялось 200 тысяч рублей ежемесячно. Ее председателем стал известный московский адвокат, присяжный поверенный Николай Константинович Муравьев, заместителями председателя — сенатор Иванов и известный нам Завадский. В состав комиссии входил историк, редактор журналов «Былое» и «Минувшие годы» Павел Елисеевич Щеголев, который позднее издаст стенограммы комиссии[416]. Главным редактором стенографических отчетов был поэт Александр Александрович Блок, научную редакцию отчетов осуществлял профессор Евгений Викторович Тарле. Работу комиссии обслуживало в общей сложности 55 следователей. Первоначально комиссия заседала в здании Сената, но там ей стало тесно, и ее переместили в Зимний дворец.

«Задачи Муравьева были безбрежные: он думал об истории, — замечал Завадский. — Мои — гораздо скромнее: я думал о правосудии и о судьбе лиц, уже лишенных свободы в ожидании нашего расследования. В его голове предносился будущий чуть ли не ученый труд о недостатках павшего режима. В моей голове копошились планы беспристрастного и быстрого следствия». Члены комиссии и следователи допросят в станах Зимнего дворца и Петропавловской крепости 59 арестованных высших должностных лиц Российской империи.

Завадский откровенничал: «Следователям наша работа была нелегка: одно — отправляться от факта, имеющего, по видимости, необходимые признаки преступления, и совсем другое — искать в делопроизводственных бумагах, не найдется ли какого-либо уголовно наказуемого деяния»[417]. Константин Иванович Глобачев, бывший начальник Петроградского охранного отделения, которого тоже допрашивала комиссия, делился впечатлениями: «Следователями комиссии были большей частью старые участковые следователи или лица прокурорского надзора из левых, ставших верными слугами новой власти. Из всех этих допросов видно было одно: комиссия желала напасть на какие-либо злоупотребления, не находила их, бродила в потемках, а потому хваталась буквально за все»[418].

ЧСК создавала некоторый «демократический фон» для планировавшихся громких политических процессов, желательно над императорской четой. Но «все попытки, правда, вялые и бессистемные, изобличить царя и царицу в государственном преступлении оказались покушением с негодными средствами»[419]. Максимум, что удастся обнаружить, — неразбериху в управлении и растрату со стороны отдельных должностных лиц. Да и то в пределах действовавшего законодательства. Поэтому постепенно ЧСК переключится на отчет для Учредительного собрания на тему опасностей монархического правления.

Функции судебных палат были Керенским сужены, а окружных судов расширены. Постановлением Временного правительства от 4 мая мировые суды вводились дополнительно в 33 губерниях. Принципиальным новшеством стало создание судов по административным делам (чего давно добивались либералы): в каждый уезд назначался административный судья, рассматривавший конфликты между государственными учреждениями и другими организациями»[420].

Как писал Таганцев, «среди судей было немало таких, которые представляли для нового министерства, с его точки зрения, нежелательными, даже вредными. Что-нибудь поделать с ними ввиду их несменяемости министерство не могло. Тогда Керенский и его сотрудники решили временно упразднить несменяемость… Казалось совершенно невероятным, чтобы новое либеральное министерство провело ту меру, о которой раньше говорили лишь крайне правые… Было созвано двухдневное совещание старших представителей прокуроров судебных палат и высших членов министерства под председательством Керенского, который проект поддержал. На совещании за проект высказались 2–3 участника: «Он был, таким образом, похоронен, и судебная несменяемость была сохранена»[421].

Но только формально. Завадский возмущался: «Новый министр, несомненно, негодовавший на Щегловитова за увольнение судей без прошения или по вынужденному прошению, сам начал поступать так же». Керенский в массовом порядке менял старорежимных судей и прокуроров, назначая на их место своих коллег и знакомых из адвокатской среды. Над судьями в Российской империи стоял высший дисциплинарный суд, который формировался самой судейской корпорацией. Щегловитова в свое время дружно поносили за то, что он назначал в него судей своей властью. «А что же сделал Керенский? Да то же самое, что делал и Щегловитов: даже не остановился на мысли, что суд над судьями не есть суд, если составляется волею администратора, и в судьи для сущей своей властью и волей назначал тех, кого почитал годным для этого, не справляясь с мнением о том самих судей, хотя бы только сенаторов кассационных департаментов. Опять получился суд, по моему выражению, с «наведенными людьми»[422].

Стало ли правосудие более качественным и справедливым? Стоит заметить, что лично Керенский, отдавая приказы об арестах и содержании под стражей, обходился вообще без каких-либо судебных решений. «За первые революционные дни хватали все кому не лень, набралось арестованных тысяч более пяти, несравненно с тем, что сидело при царе, и не хватало тюремного фонда, брали под арестантов манежи, кинематографы, гимназии, ресторан Палкина, караульное помещение для кавалергардов, Царскосельский лицей. Где успели нары устроить, а то и на полу, без матрасов, без белья, лишь кому из дому принесут, и уборных не хватало… Все содержались без всякой санкции прокурора, даже без регистрации, без классификации, арестованные и упрятанные кем попало, — и к этим пленникам революции жест великодушия предстояло сделать опять-таки революционному министру»[423].

Завадский подтверждал: «Целый ряд деятелей старого режима разных степеней и даже одна фрейлина содержались под стражей без постановления о том судебной власти и без предъявления каких-либо обвинений… Аресты производились без попытки сослаться на какой-либо закон, и до моего сведения не доходило, чтобы столичная прокуратура возбуждала вопрос об освобождении незаконно лишенных свободы. И сам Керенский, так возмущавшийся прежним бесправием, числил арестантов за собой, как за министром юстиции, — случай небывалый во все время существования нового (ныне уже покойного) суда в России». «Я тогда же высказал свое недоумение, как министр юстиции может держать людей под стражей без формального основания. И на это получил ответ, который и сделал для меня памятным весь разговор:

— Да, я держу их под стражею не как министр юстиции, а на правах Марата»[424].

«Новый режим обновленной России вдохнул свежие струи и в казематы Петропавловской крепости. Нынешние узники не ощущают мести политических врагов своих. Не прошло и двух дней, как одному из самых решительных приверженцев старой власти А. Д. Протопопову дано было свидание с супругой, а помнится, что заточенным революционерам годами не разрешалось видеться с близкими»[425], — умилялась либеральная пресса. Арестованным так не казалось.

Условия содержания заключенных (в том числе и лиц, которым не предъявлялись обвинения) если и изменились, то в худшую сторону. Бывшему дворцовому коменданту Владимиру Николаевичу Воейкову «было объявлено, что мы как тяжкие государственные преступники перед народом не должны пользоваться никаким комфортом и никакими поблажками, потому питание наше надо приравнять к питанию солдат, а наши постельные принадлежности отобрать… Одежду должны мы были иметь только верхнюю на случай, когда нас будут вызывать в приемную и выводить на прогулки; в остальное время было предписано носить тюремное белье. Туалетные принадлежности приказано было отобрать… Благодаря этим мерам я очутился на железной койке, на негнущейся поверхности которой выступали 102 заклепки; на них лежал тюфяк из парусины, набиты сеном или соломой, толщиной в два пальца. Ложась спать, я боками чувствовал каждую заклепку. Подушку изображал тонкий грязненький и притом очень вонючий предмет квадратного вида, набитый чем-то вроде перьев. Затем была одна простыня и давно сносившееся байковое одеяло. Носильное белье состояло из бумажной рваной рубашки, рваных подштанников и белых нитяных носков… Если прибавить к этому запрещение бриться и стричься, станет ясно, что мы своей внешностью должны были мало отличаться от патентованных каторжан»[426].

Максим Горький записал слова присяжного поверенного, который при старом режиме выступал защитником в политических процессах: «Так же как при Николае Романове, я выступаю защитником в наскоро сделанном политическом процессе; так же как тогда, ко мне приходят плакать и жаловаться матери, жены, сестры заключенных; как прежде, аресты совершаются «по щучьему велению», арестованных держат в отвратительных условиях, чиновники «нового строя» относятся к подследственному так же бюрократически бессердечно, как относились прежде. Мне кажется, что в моей области нет изменений к лучшему».

А я думаю, что в этой области следует ожидать всех возможных изменений к худшему, — размышлял писатель. — При монархии покорные слуги Романова иногда не отказывали себе в удовольствии полиберальничать, покритиковать режим, поныть на тему о гуманизме и вообще немножко порисоваться благодушием, показать невольному собеседнику, что и в сердце заядлого чиновника не все добрые начала истреблены усердной работой по охране гнилья и мусора… Теперь самодержавия нет и можно показать всю «красу души», освобожденной из плена строгих циркуляров. Теперь чиновник старого режима, кадет или октябрист, встает пред арестованным демократом как его органический враг, либеральная маниловщина — никому не нужна и не уместна»[427].

При минюсте были образованы две весьма многолюдных комиссии по пересмотру уголовного уложения и судебных уставов. Ничем эта работа не закончится. «Временное правительство для дела русского суда не сумело повторить приснопамятную эпоху создания судебных уставов, — замечал Завадский, — сыновья и внуки их составителей не в отцов уродились»[428].

Арестованный № 1

Адвокат Николай Платонович Карабчевский 3 марта встречался с министром юстиции: «— Н.П. — порывисто обратился ко мне Керенский, — хотите быть сенатором уголовного кассационного департамента? Я имею в виду назначить несколько сенаторов из числа присяжных поверенных…

— Нет, А.Ф., разрешите мне остаться тем, что я есть, адвокатом, — поспешил я ответить. Я еще пригожусь в качестве защитника…

— Кому? — с улыбкой спросил Керенский, — Николаю Романову?…

— О, его я охотно буду защищать, если вы затеете его судить.

Керенский откинулся на спинку кресла, на секунду призадумался и, проведя пальцем левой руки по шее, сделал им энергичный жест вверх. Я и все поняли, что это намек на повешение.

— Две, три жертвы, пожалуй, необходимы! — сказал Керенский, обводя нас своим, не то загадочным, не то подслеповатым взглядом благодаря тяжело нависшим на глаза верхним векам.

— Только не это, — дотронулся я до его плеча, — это мы вам не простим!.. Забудьте о Французской революции, мы в двадцатом веке, стыдно, да и бессмысленно, идти по ее стопам…

Почти все присоединились к моему мнению и стали убеждать его не вводить смертной казни в качестве атрибута нового режима.

Да, да! — согласился Керенский. — Бескровная революция, это была моя всегдашняя мечта…»[429]

В тот же день живой интерес к фигуре бывшего императора проявил и Исполком Петросовета, постановив: «Арестовать династию Романовых и предложить Временному правительству произвести арест совместно с Советом рабочих депутатов. В случае же отказа запросить, как отнесется Временное правительство, если Исполнительный комитет сам произведет арест. Арест женщин из дома Романовых производить постепенно, в зависимости от роли каждой в деятельности старой власти»[430].

Временное правительство не оставляет этот вопрос без внимания, Милюков «по вопросу о дальнейшей судьбе бывшей императорской фамилии высказался за необходимость выдворения их за пределы Российского государства, полагая эту меру необходимой как по соображениям политическим, так равно и небезопасности их дальнейшего пребывания в России». Временное правительство не предполагало распространять эту меру на всех членов семьи дома Романовых, не было достаточных оснований, но считалась «совершенно необходимой и неотложной» в отношении Николая II, Михаила Александровича и их семей. Никакого конкретного решения правительство не приняло.

Между тем, подписав акт об отречении, Николай сел в поезд и поехал в Ставку — повидаться с матерью и сдать дела Верховного главнокомандования, которое он продолжал возглавлять. Семья оставалась в Царском Селе — дети болели корью. В Могилев прибыл около 9 часов утра 3 марта. «Поезд тихо подошел к «военной» длинной, пустынной, открытой платформе, к которой всегда прибывали царские поезда. Высокие электрические фонари ярко освещали небольшую группу лиц во главе с генералом Алексеевым, прибывших встретить Его Величество»[431]. Флигель-адъютант Анатолий Александрович Мордвинов прибыл вместе с Николаем: «На платформе вместо ареста и тюрьмы — обычная встреча, даже более многочисленная, более торжественная, чем всегда. Прибыли и все иностранные военные представители в полном составе миссий, обыкновенно отсутствовавших в таких случаях… Остальные также находились в подавленном состоянии, и мне показалось, что чувство, быть может, более сложное, чем простое любопытство, привело этих людей на вокзал в таком необычном количестве»[432].

Реакция на появление Николая в Могилеве была разной. При виде его машины, фиксировал генерал Николай Михайлович Тихменев, «некоторые — военные и штатские — приветствовали его, или на ходу снимали шляпы и отдавали честь, или останавливались. Были такие, которые узнавали и отворачивались, делая вид, что не замечают. Были и такие, которые не отворачивались, но и не кланялись. Но зато были и такие, которые останавливались, становились на колени и кланялись в землю»[433]. Поехал к матери. Императрица-мать Мария Федоровна записала в дневнике: «Бедняга Ники открыл мне свое бедное кровоточащее сердце, и мы оба плакали»[434].

В субботу 4 марта «в начале 10 часа, Государь прошел, своим обычным порядком, в генерал-квартирмейстерскую часть (дом рядом с дворцом) для принятия доклада генерала Алексеева о положении дел на фронтах»[435]. Выяснив, что за время его отсутствия никаких крупных событий не произошло, заметил:

— Ведь ответственность за фронт все еще лежит на мне…

Только после этого Николай II официально снял с себя должность Главковерха, написав на листе бумаги: «Сдал фронт. Николай». Теперь он стал честным человеком. На то же листе дописано: «Принял фронт. Алексеев»[436]. Бывший император чувствовал себя еще достаточно уверенно, строя планы на будущее. Он передал Алексееву записку: «Потребовать от Временного правительства: 1) О беспрепятственном проезде моем с лицами, меня сопровождающими, в Царское Село. 2) О безопасном пребывании в Царском Селе до выздоровления детей с теми же лицами. 3) О беспрепятственном проезде до Романова на Мурмане с теми же лицами. 4) О приезде по окончании войны в Россию для постоянного жительства в Крыму — в Ливадии». Алексеев передал телеграмму (за исключением четвертого пункта) князю Львову и добавил: «Настоятельно ходатайствую о скорейшем решении правительства указанных вопросов, что особенно важно для штаба Верховного главнокомандующего, как и для самого отрекшегося императора»[437].

Но в Петрограде были совсем иные виды. «Известия Московского Совета рабочих депутатов» призывали: «В тюрьму величайшего преступника, атамана разбойничьей шайки. Вот голос народа». 5 марта на заседании Временного правительства Керенский вносит вопрос: «О необходимости принятия мер для охранения царской семьи, находящейся в Царскосельском дворце, и замены коменданта означенного дворца лицом, назначенным от Временного правительства». Военному министру Гучкову было поручено «немедленно сместить комиссара Царскосельского дворца и командировать в Царское Село комиссара для выяснения мер, необходимых для охраны царской семьи, и обеспечить уход и врачебную помощь больному бывшему наследнику престола»[438]. Внешне благородно, а по сути — арест.

Гучков не отказал себе в удовольствии — после того, как лично принял акт об отречении императора, — лично взять под караул императрицу и детей. «Злорадное любопытство влекло его во Дворец, чтобы насладиться страданиями беззащитной Женщины! — заметила ее фрейлина Юлия Александровна (Лили) Ден. — Это был отвратительный тип в больших очках с желтыми стеклами, скрывавшими его бегающие глазки. Мы с Марей крепко держались за Государыню, убежденные, что теперь все кончено. Она нежно поцеловала нас обеих и вышла из будуара в сопровождении Великого князя Павла Александровича»[439].

Гучков явился в сопровождении Корнилова в половине второго ночи. Рассказывала княгиня Ольга Палей — жена великого князя Павла Александровича: «Стоят потупясь. Обоим было явно не по себе. Наконец Гучков решился.

— Нет ли у Ее Величества просьб, — спросил он.

— Есть, — сказала она. — Прошу вас, во-первых, освободить невинных людей, которых вы увели от нас и заперли в школе: князя Путятина, Гротена, Герарди, Татищева и других. А во-вторых, обеспечить мой госпиталь всем необходимым, чтобы дать нам возможность работать…

Когда Корнилов и Гучков уходили, великий князь сделал с ними несколько шагов.

— Ее Величество не стала вам жаловаться на охрану. Однако вот уже сорок восемь часов эти люди дерут горло и горланят песни. Да еще смеют открывать двери и заглядывать в комнаты. Не изволите призвать их к порядку? Черт-те что себе позволяют!

Корнилов и Гучков обещали уговорить охранников. Заставить — сил у них не было, приходилось пускаться на уговоры»[440]. Но и слова больше ничего не стоили. Павел Александрович с грустью рассказывал дочери об изменившемся облике Александровского дворца. «Он стал совершенно неузнаваемым… В широких коридорах, покрытых мягкими пушистыми коврами, где раньше бесшумно скользили молчаливые слуги, теперь шатались толпы солдат в расстегнутых шинелях, грязных сапогах, в шапках набекрень, небритые, часто пьяные и всегда шумные»[441].

Львов 6 марта уверял Алексеева, что Временное правительство разрешает все поставленные Николаем II вопросы «утвердительно, примет все меры, имеющиеся в его распоряжении: обеспечит беспрепятственный проезд в Царское Село, пребывание в Царском Селе и проезд до Романова на Мурмане»[442]. Свою помощь предложили послы всех союзных миссий, которые писали Алексееву: «Мы, начальники союзных военных миссий, предлагаем, — при условии, что, по вашему мнению, правительство на это согласится и что будет принято решение об отъезде Его Величества в Царское Село, — сопровождать его до Царского Села». Алексеев возражал: «Полагаю, что эта поездка неудобна. Мне придется сноситься с Временным правительством, что может вызвать задержку отъезда Государя императора»[443].

Информация о планах Николая II моментально просочилась в Петросовет, о чем Чхеидзе доложил Исполкому. После чего присутствовавший на заседании Керенский заявил, что если Исполком «решит окончательно арестовать Николая, Временное правительство сделает все, чтобы облегчить Исполнительному комитету выполнить эту задачу»[444]. 7 марта в Исполком Совета приходит заявление от 84 его членов: «1) В широких массах рабочих и солдат, завоевавших для России свободу, существует крайнее возмущение и тревога, вследствие того что низложенный с престола Николай II Кровавый, уличенная в измене России жена его, сын его Алексей, мать его Мария Федоровна, а также все прежние члены дома Романовых на свободе и разъезжают по России и даже на театре военных действий, что является совершенно недопустимым и крайне опасным… Мы предлагаем Исполнительному комитету немедленно потребовать, чтобы Временное правительство безотлагательно приняло самые решительные меры к сосредоточению всех членов дома Романовых в одном определенном месте под надежной охраной народной Революционной армии»[445].

Правительство вопрос о судьбе Николая II формально не обсуждало. Для Набокова было большой неожиданностью, когда 7 марта его пригласили в кабинет князя Львова в министерстве внутренних дел, где собрались члены Временного правительства и ВКГД. Решили арестовать императора и его супругу. «В сущности говоря, не было никаких оснований — ни формальных, ни по существу — объявлять Николая II лишенным свободы. Отречение его не было — формально — вынужденным. Подвергать его ответственности за те или иные поступки его в качестве императора было бы бессмыслицей и противоречило бы аксиомам государственного права… Я лично убежден, что «битье лежачего» — арест бывшего императора — сыграло свою роль и имело более глубокое влияние в смысле разжигания бунтарских страстей. Он придавал «отречению» характер «низложения», так как никаких мотивов к этому аресту не было указано»[446].

Бубликов, принимавший непосредственное участие в процессе, свидетельствовал: «Понятно, что вопрос об аресте царя потребовал длительного обсуждения, тем более что и представлен он был Совету министров в совершенно сыром виде, как голая мысль. Сам факт ареста решено было именовать объявлением царя «лишенным свободы». На мой вопрос, как его именовать в третьем лице и при обращении, буде таковое потребуется, решили именовать «бывшим императором»[447]. Правительство постановило: «1. Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село. 2) Поручить генералу Михаилу Васильевичу Алексееву предоставить для охраны отрекшегося императора наряд в распоряжение командированных в Могилев членов Государственной думы: Александра Александровича Бубликова, Василия Михайловича Вершинина, Семена Федоровича Грибунина и Савелия Андреевича Калинина»[448].

Белогвардейский следователь Николай Алексеевич Соколов позднее с полным основанием утверждал: «Лишение свободы было поистине вернейшим залогом смерти его и семьи, ибо оно сделало невозможным отъезд их за границу». Полагаю Николай это понимал. Лукомский приходил к заключению: «Государь задерживал свой отъезд из Могилева, и это, по-видимому, нервировало Петроград, так как оттуда несколько раз запрашивали о времени, когда Государь решил уехать из Ставки. Задерживался ли Государь из-за желания продлить свое свидание с Матерью Императрицей или просто ему трудно и больно было окончательно решиться ехать в Царское Село и стать узником Временного правительства — я не знаю; но что Государь оттягивал свой отъезд — это верно»[449].

Временное правительство 8 марта принимает постановление: «Опечатать кабинет отрекшегося императора Николая II в Царскосельском дворце и приставить к нему караул»[450]. Совет не успокаивается: «Решено арестовать всю семью, конфисковать немедленно имущество и лишит права гражданства. Для ареста послать своего парламентера с той делегацией, которая будет производить арест»[451].

В тот день — Николай II — прощался со Ставкой в бывшем здании окружного суда Могилева. Собрались все — от генералов до унтер-офицеров. Одетый в черный мундир, перетянутый портупеей, экс-император тихим голосом, нервничая и сбиваясь, произнес короткую прощальную речь: он отказался от престола во благо страны, чтобы «предотвратить ужасы междоусобицы и гражданской войны, а также создать возможность напрячь все силы для продолжения войны на фронте». Поблагодарил за службу, выразил уверенность в победе. Говорил Алексеев, он и Николай заплакали. После этого он простился со Сводным полком и конвоем. «Напряжение было очень большое; некоторые не смогли сдержаться и громко рыдали. У двух произошел истерический припадок. Несколько человек во весь рост рухнули в обморок… Государь не выдержал; оборвал свой обход, поклонился и, вытирая глаза, быстро вышел из зала»[452].

И подписал последний в своей жизни приказ: «В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от Престола Российского власть передана Временному правительству по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага… Исполняйте же Ваш долг, защищайте доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь Ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в Ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине. Да благословит Вас Господь Бог, и да ведет Вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий»[453]. Этот приказ станет известен только самому высшему армейскому руководству: Гучков запретил его обнародовать.

Мария Федоровна записала: «Сегодня один из самых горестных дней в моей жизни! Я рассталась с моим любимым Ники!.. Пообедали у меня в поезде… Сидели вместе до 5 часов — пока он не ушел. Какое ужасное, горестное прощание! Да поможет ему Бог. Смертельная усталость от всего. Как все это печально сознавать!»[454] Больше она не увидит своего сына.

Посланцы Временного правительства уже прибыли в Могилев. Бубликов привез постановление об аресте. «Считая, что бывшему императору будет легче получить приказ об аресте из рук более ему близкого, военного человека, я просил генерала Алексеева принять на себя эту миссию, и мы отправились после короткой беседы обратно на вокзал. В окне вагона императрицы виднелся ее силуэт — женщины в черном с белым платком у глаз. Видно было, что они прощались. Бывший император выскочил из вагона императрицы на перрон и быстрым, бодрым шагом пошел наискось к своему вагону. На лице его совершенно не отражались трагические события, которые им переживались. По-видимому, все окружающие были больше взволнованны, чем он»[455].

Платформа заполнилась провожающими. «Тут находились великие князья Сергей и Александр Михайловичи, Борис Владимирович и очень заметно выделялась огромная фигура старика принца Александра Петровича Ольденбургского с красным обветренным лицом, в полушубке; он стоял, опираясь на палку, — фиксировал придворный историограф генерал Дубенский. — Весь высший состав Ставки был налицо: генералы Алексеев, Клембовский, Лукомский, Кондзеровский, адмирал Русин и другие генералы, офицеры и гражданские чины. Была и частная публика и простонародье, но так как неизвестен был час отъезда государя, то сравнительно частной публики было немного — человек 150 не более… Как-то не ладились разговоры. Все были молчаливы и коротко отвечали друг другу. Все понимали, что настал последний момент расставания и у всех сжималось сердце о судьбе царя, о России и о себе самом…

После переговоров Бубликова с генералом Алексеевым оказалось, что государь должен считать себя арестованным и лишенным уже свободы. Это распоряжение произвело крайне тяжелое впечатление на всех и вызвало большое негодование и волнение среди свиты и некоторых других лиц Ставки.

— Как, почему, с какой стати, какие основания, неужели Алексеев решится передать это заявление Его Величеству, — говорили многие.

Оказалось, однако, что генерал Алексеев передал Государю:

— Ваше Величество должны себя считать как бы арестованным.

Я не был при этом разговоре, но слышал, что Государь ничего не ответил, побледнел и отвернулся от Алексеева. Государь был очень далек от мысли, что он, согласившись добровольно оставить престол, может быть арестован»[456].

Николай II с несколькими лицами свиты сел в поезд, после чего цепочка унижения продлилась. «Г-да делегаты, присланные из Петрограда, по собственному ли почину или по полученному указанию, произвели поверку всех едущих в поезде и некоторым из них объявили, что они должны выйти из поезда и в Царское Село им ехать не разрешается. В числе этих лиц, изгоняемых из поезда, был адмирал Нилов… Было об этом доложено Государю. Государь махнул рукой и сказал тихим голосом:

— Надо исполнить их требования. Пускай теперь делают что хотят.

Поезд ушел»[457].

А Николай записал в дневник; «Последний день в Могилеве. В 10 ¼ ч. подписал прощальный приказ по армиям. В 10 ½ пошел в дом дежурств, где простился со всеми чинами штаба и управлений. Дома прощался с офицерами и казаками Конвоя и Сводного полка — сердце у меня чуть не разорвалось! В 12 час. приехал к Мама в вагон, позавтракал с ней и со свитой и остался сидеть с ней до 4 ½ часа. В 4.45 уехал из Могилева, трогательная толпа людей провожала. 4 члена Думы сопутствуют в моем поезде!.. Тяжело, больно и тоскливо»[458].

В полдень 8 марта в Царскосельском Александровском дворце появился генерал Корнилов. «Государыня встретила его в одежде сестры милосердия и искренне обрадовалась, увидев генерала, пребывая в заблуждении, что Корнилов расположен к ней и ко всей ее семье, — свидетельствовала Ден. — Она жестоко ошиблась»[459]. Камердинер императрицы Алексей Андреевич Волков: «Корнилов сказал императрице, что на него возложена тяжелая обязанность объявить об аресте, и просил Государыню быть спокойной: ничего не только опасного, но даже особых стеснений арест за собой повлечь не может… Выйдя от императрицы, он объявил, что все окружающие царскую семью могут по собственной воле при ней остаться. Кто же не хочет, волен уйти. На принятие решения им было дано два дня, после которых для остававшихся вместе с царской семьей наступал арест. Комендантом был назначен Коцебу, а начальником охраны — полковник Кобылинский»[460]. Гофмейстер граф Петр Николаевич Апраксин приводил ответные слова Александры Федоровны:

— Я рада, что именно Вы, генерал, объявили мне об аресте, — сказала она Корнилову, когда тот прочел ей постановление Временного правительства, — так как Вы сами испытали весь ужас лишения свободы…

Смена караулов произошла в 4 часа дня, и с этого часа мы, находившиеся во дворце придворные, стали считаться под добровольным арестом и не имели уже права покидать стены дворца»[461].

Александра Федоровна приказала Сводному полку и казакам 2-й Кубанской и 3-й Терской сотням сдать посты. Охрану Александровского дворца принял один из запасных стрелковых батальонов[462]. «Когда офицеры Сводно-пехотного полка пришли прощаться с Ее Величеством, многие не выдержали и разрыдались. Впоследствии Государыня призналась, что и для нее расставание было мучительным. Офицеры попросили у Государыни платок на память о ней и великих княжнах… То был день расставаний. Много офицеров приехало из Петрограда, чтобы попрощаться с царской семьей… Наконец, Государыня решила сообщить дочерям об отречении их отца. Она не могла допустить, чтобы они услышали это печальное известие от самого императора. Она поднялась к ним в комнаты и долгое время оставалась с ними одна»[463].

Сил говорить с сыном у Александры Федоровны, вероятно, не было. С ним говорил его наставник Пьер Жиляр:

— Знаете, Алексей Николаевич, ваш папа, больше не хочет быть царем.

Он посмотрел на меня изумленно, пытаясь по моему лицу понять, что произошло.

— Что? Почему?

— Он очень устал, и к тому же в последнее время у него было очень много проблем.

— Да, конечно. Мама говорила мне, что какие-то люди остановили его поезд, когда он хотел приехать сюда. Но разве потом папа не будет снова царем?

Тогда я сказал ему, что царь отрекся от престола в пользу великого князя Михаила, который также отказался от царствования.

— Но кто же тогда будет царем?

— Не знаю. Скорее всего, никто…

Ни слова о себе. Ни единого намека на свои права наследника престола. Он был очень возбужден, щеки его пылали.

Он помолчал немного, а потом сказал:

— Но если не будет царя, то кто же будет править Россией?

Я объяснил, что было сформировано Временное правительство и что оно будет управлять государством, пока не соберется Учредительное собрание, и тогда, возможно, его дядя Михаил взойдет на трон.

И я опять был поражен скромностью мальчика.

В 4 часа дня двери дворца закрылись. Мы были пленниками! Сборный полк охраны был заменен на полк из гарнизона Царского Села, и солдаты на посту должны были не охранять, а сторожить нас!»[464]

В ночь на 9 марта революционные бойцы выкопали гроб с телом Григория Распутина. Гроб вскрыли, под бородой покойного нашли икону Божьей матери. На обороте иконы прочитали имена — Александра, Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и Анна (Вырубова), о чем немедленно оповестили всех через газеты. Была арестована семья Распутина[465].

Утром Исполком Петросовета первым рассматривает вопрос «об аресте Николая Романова»: «Не допустить отъезда в Англию Николая Романова и арестовать его. Местом водворения Николая Романова решено назначить Трубецкой бастион Петропавловской крепости, сменив для этой цели командный состав последней. Арест Николая Романова решено произвести во что бы то ни стало, хотя бы это грозило разрывом сношений с Временным правительством»[466].

В 11 утра Николай II подъехал к Царскосельскому дворцу. Волков запомнил: «Ворота были закрыты, и дежурный офицер крикнул: «Открыть ворота бывшему царю». Ворота открылись, автомобиль подъехал ко дворцу. Из автомобиля вышел Государь и князь Долгоруков (генерал-адъютант Свиты). Когда Государь проходил мимо собравшихся в вестибюле офицеров, никто его не приветствовал. Первый это сделал Государь. Только тогда все отдали ему привет»[467]. Гофмейстерина императорского двора Елизавета Алексеевна Нарышкина записала в дневник: «Сегодня прибыл Император. Я спустилась вниз, чтобы его увидеть, и остановилась позади прислуги. Он выглядит спокойным. Валя Долгорукий зачитал нам акт отречения от престола. Фредерикс, Нилов и Воейков арестованы»[468]. Волков: «Государь прошел к императрице. Свидание не было печальным. Как у Государя, так и у императрицы, на лице была радостная улыбка. Они поцеловались и тотчас же пошли наверх к детям»[469]. Жильяр: «После обеда он пришел в комнату Алексея Николаевича, где в это время находился и я, и приветствовал меня с обычной любезностью. Однако по его бледному лицу было видно, что во время своего отсутствия он безмерно страдал»[470].

Николай вышел на воздух. «Быстрым шагом он направился к Большой аллее, — свидетельствовала Ден. — Вдруг словно из-под земли появился часовой и сообщил Императору, что ему нельзя идти в этом направлении. Государь махнул рукой, но повиновался и пошел назад. Но тут произошло то же самое: другой часовой преградил ему путь, а какой-то «офицер» стал объяснять Государю, что поскольку он находится на положении арестанта, то и прогулка должна быть такой же, как в тюремном дворе! Государь повернул за угол, шел медленно, понурив голову, совершенно подавленный… Мне представляется, что до этой минуты мы не понимали, ни что такое мертвая хватка революции, ни что она значит»[471].

Николай пишет в дневник: «Скоро и благополучно прибыл в Царское Село — в 11 ½ ч. Но, боже, какая разница, на улице и кругом дворца внутри парка часовые, а внутри подъезда какие-то прапорщики! Пошел наверх и там увидел душку Аликс и дорогих детей. Она выглядела бодрой и здоровой, а они все лежали в темной комнате. Но самочувствие у всех хорошее, кроме Марии, у которой корь недавно началась. Завтракали и обедали в игральной у Алексея. Видел доброго Бенкендорфа. Погулял с Валей Долгоруковым и поработал с ним в садике, т. к. дальше выходить нельзя!!»[472]

12 марта Временное правительство отменило смертную казнь, что, вероятно, и дало императорской семье еще год жизни. Правда, тогда же правительство конфисковало в казну земли и доходы кабинета Николая.

Дети меж тем медленно поправлялись. «У Марии Николаевны корь протекает при чрезвычайно повышенной температуре… Значительно лучше чувствует себя бывший наследник, который уже приступил к урокам французского языка… Вчера больных детей навестил профессор Федоров. Согласно распоряжению властей, лица, арестованные в Царскосельском дворце вместе с Николаем II, в ближайшее время будут переведены в Петропавловскую крепость. Экс-император, как и его супруга, будут совершенно изолированы»[473], — сообщала пресса 18 марта.

Баронесса Софья Карловна Буксгевден, которая предпочла разделить неволю с императорской семьей, коротала с ними вечера. «Те вечера были невообразимо печальными. Императрица худела все сильнее и сильно постарела. Она почти все время сидела молча. Никто не осмеливался касаться последних событий. Было бы невозможно обсуждать с императором сочувствие, который каждый испытывал к нему, зная о бойне, устроенной офицерами в Кронштадте и Выборге, и время от времени слыша разговоры солдат в караульном помещении, кричавших о том, что его следовало бы судить или отправить в Кронштадт»[474].

Керенский объявился 21 марта, приехав во дворец «в одном из личных автомобилей царя, который вел шофер из императорского гаража»[475]. По тому, как подробно Керенский описал это событие в своих мемуарах, отнеся его, правда, к середине апреля, он считал его одним из важнейших в жизни. Естественно, в оценках Керенского сквозит снисходительность: куда монархам до главной надежды российской демократии, способного с первого взгляда распознавать людские души. «Когда Николай II был всемогущ, я сделал все, чтобы содействовать его падению, но к поверженному врагу я не испытывал чувства мщения… Вся семья в полной растерянности стояла вокруг маленького столика у окна прилегающей комнаты. Из этой группы выделился невысокий человек в военной форме и нерешительно, со слабой улыбкой на лице направился ко мне. Это был Николай II. На пороге комнаты, где я ожидал его, он остановился, словно не зная, что делать дальше…

Я быстро подошел к Николаю II, с улыбкой протянул ему руку и отрывисто произнес: «Керенский», как делал обычно, представляясь кому-либо. Он крепко пожал мне руку, улыбнулся, почувствовав, по-видимому, облегчение, и тут же повел меня к семье. Его сын и дочери, не скрывая любопытства, внимательно смотрели на меня. Александра Федоровна, надменная, чопорная и величавая, нехотя, словно по принуждению, протянула свою руку. В этом проявилось различие в характере и темпераменте мужа и жены. Я с первого взгляда понял, что Александра Федоровна, умная и привлекательная женщина, хоть и сломленная сейчас, и раздраженная, обладала железной волей… Я уходил от него взволнованный и возбужденный. Одного взгляда на бывшую царицу было достаточно, чтобы распознать ее сущность, которая полностью соответствовала суждению тех, кто лично знал ее. Но Николай, с его ясными, голубыми глазами, прекрасными манерами и благородной внешностью, представлял для меня загадку… Наблюдая за выражением его лица, я увидел, как мне показалось, что за улыбкой и благожелательным взглядом красивых глаз скрывалась холодная, застывшая маска полного одиночества и отрешенности. Он не захотел бороться за власть, и она просто-напросто выпала у него из рук»[476]. О да.

Лили Ден, со слов Александры Федоровны, рисовала немного другую картинку: «Первое, что он сказал, вспоминала Императрица, это:

— Я — Керенский. Вероятно, Вам известно мое имя?

Мы ничего не ответили.

— Но вы, должно быть, слышали обо мне?» — настаивал он. Снова никакого ответа.

— Ну что ж, — продолжал Керенский. — Я, право, не знаю, почему мы стоим. Давайте присядем — так будет гораздо удобнее.

— Он сел, — рассказывала Ее Величество. — Мы с Государем неторопливо последовали его примеру. Видя, что я не склонна разговаривать с ним, Керенский настоял на том, чтобы я оставила их с Государем наедине»[477].

На следующий день Керенский оправдывался перед съездом солдатских депутатов за контакты с живым воплощением реакции:

— Вы обвиняете меня, что некоторые из лиц царской фамилии остались на свободе, так знайте, что на свободе остались только те, кто так же, как и вы, протестовали против старого режима и боролись с ним. Дмитрий Павлович оставлен на свободе, так как он первым боролся с царизмом, он подготовил заговор и убил Гришку Распутина… Я был в Царском Селе. Комендант Царскосельского дворца, мой хороший знакомый, и я ему доверяю вполне. Гарнизон Царского Села обещал мне исполнять только мои приказания. Все, что происходит в Царском Селе, делается с моего ведома[478].

Еще через день Керенский, которого осеняли все более светлые идеи, вновь в Царском Селе. Якобы в целях подготовки к допросу венценосной четы, он распорядился их разлучить. Николай записал: «После обедни прибыл Керенский и просил ограничить наши встречи временем еды и с детьми сидеть раздельно, будто бы ему это нужно для того, чтобы держать в спокойствии знаменитый Совет рабочих и солдатских депутатов! Пришлось подчиниться во избежание какого-нибудь насилия… Лег спать на своей тахте!»[479] За столом супруги встречались под надзором Коровиченко и должны были говорить только по-русски.

Буксгевден утверждала: «Во время разлуки с Императором Императрица почти целыми днями лежала в комнатах дочерей: наступило неизбежное физическое изнеможение. Император проводил все время за чтением за исключением коротких ежедневных прогулок и приема пищи. Великая княжна Татьяна сидела с ним по вечерам, и он читал ей вслух, пока она работала, или они разбирали его книги и фотографии»[480].

Тем временем в стране пошла уже ничем не сдерживаемая кампания клеветы в адрес еще недавно венценосной семьи. Тем более что власти нужно было, помимо прочего, объяснять резко возраставшие трудности жизни. Во множестве издавались брошюры о «альковных тайнах русского Двора» самого грязного содержания, которые затем творчески перерабатывала народная молва. В кампанию включились известные тогда на всю страну авторы. Лев Григорьевич Жданов (Гельман) в мае подготовил 300-страничный труд «Николай Последний», где собрал все возможные слухи: от его причастности к смерти Александра III и пьянства до раздачи Николаем автографов при отъезде от Могилева. Будущий лауреат Сталинской премии Лев Вениаминович Никулин (Олькеницкий) публиковал стихотворную историю царствования Николая II на страницах журнала «Будильник» с трогательными названиями разделов: «О романовской породе и русском народе», «О гессенской мухе и русской разрухе». С «Будильником» в пошлости и объемах выливаемой грязи соперничали «Пугач», «Трепач», «Барабан», «Бич», «Новый Сатирикон», где сплетни о любовных подвигах и пьянстве Распутина переплетались с историями о шпионской деятельности Александры Федоровны и даже императора в пользу Германии. Журнал «Прожектор» публиковал рассказы о любвеобильной и похотливой царице, ее лицемерной подруге Анне Александровне Вырубовой, вечно пьяном, жестоком и подозрительном царе-эротомане[481]. И т. д., и т. д.

Буксгевден свидетельствовала: «Придворные пытались прятать газеты, содержащие наиболее сильные нападки на Императора и Императрицу, но оказывалось, что ей попадались наихудшие. Иллюстрированная пресса была в особенности полна отвратительных, часто непристойных карикатур, и хотя у коменданта хватало порядочности не отправлять такие газеты наверх, солдаты умудрялись сделать так, чтобы их увидели. Революционная пресса превратилась в оргию оскорблений и клеветы… Эти нападки были настолько чудовищными, что императрице пришлось осознать, что не было ничего, перед чем их враги остановились бы»[482]. Вырубова писала: «Императрица вначале сердилась на грязные и глупые статьи в газетах, но потом с усмешкой мне сказала:

— Собирай их для своей коллекции…»[483]

«Для бывшего самодержца пребывание в революционной России было равнозначно жизни человека, ожидающего казни, который лишь в силу стечения различных обстоятельств может надеяться на отсрочку исполнения смертного приговора»[484], — замечает его биограф. Николаю II разрешалось два раза в день выходить в сопровождении караула на прогулку или на садовые работы.

Горький писал: «В одной из грязненьких уличных газет некто напечатал свои впечатления от поездки в Царское Село. В малограмотной статейке, предназначенной на потеху улицы и рассказывающей о том, как Николай Романов пилит дрова, как его дочери работают в огороде, — есть такое место:

Матрос подвозит в качалке Александру Федоровну. Она похудевшая, осунувшаяся, во всем черном. Медленно с помощью дочерей выходит из качалки и идет, сильно прихрамывая на левую ногу…

— Вишь, заболела, — замечает кто-то из толпы: — Обезножела…

— Гришку бы ей сюда, — хихикает кто-то в толпе: — Живо бы поздоровела.

Звучит оглушительный хохот. Хохотать над больным и несчастным человеком — кто бы он ни был — занятие хамское и подленькое. Хохочут русские люди, те самые, которые пять месяцев тому назад относились к Романовым со страхом и трепетом, хотя и понимали — смутно — их роль в России»[485].

Все их письма на свободу должны были идти или через караульных начальников или через коменданта Коцебу. Однажды он был уличен, что выпустил из дворца без перлюстрации два письма и чек на получение денег в банке. «По приказу ген. Корнилова Коцебу был немедленно арестован. Затем, по приказу министра юстиции Керенского, надзор за царскосельскими узниками был усилен… Прежние свободные прогулки Николая Романова по всем комнатам дворца и беседы с окружающими запрещены. В его личное распоряжение отведены две-три комнаты, из которых он может отлучаться только в сопровождении караульных офицеров»[486], — сообщало «Раннее утро» 1 апреля.

Двенадцатого апреля Керенский прибыл «для проверки документов Императора. Император молча вручил ему ключ от своего письменного стола, и Керенский, видя, что количество материала, которое нужно будет пересмотреть, займет несколько часов, доверил эту работу полковнику Коровиченко (который был юристом) и полковнику Кобылинскому… В это время Керенский попросил о беседе с Императрицей и подверг ее перекрестному допросу о политической роли, которую она играла, согласно обвинению. Он допрашивал ее тщательно, но точность и прямота его ответов, казалось, вполне его удовлетворили. Во время допроса Император ходил взад-вперед в соседней комнате… Когда Керенский вышел, он приветствовал Императора словами:

— Ваша жена не лжет.

Император спокойно ответил, что он знал это всегда»[487].

Затем Керенский на какое-то время оставил семью в покое. Они постарались вернуться, насколько это вообще было возможно, к тихой семейной жизни. 17 апреля Нарышкина написала в дневнике: «Сегодня Цесаревич мне рассказал: «Папа устроил нам экзамен. Остался очень недоволен и сказал: «Чему же ты научился?» Юные девицы предложили свои услуги в качестве учительниц, а венценосные родители последовали их примеру. Император взял на себя задачу преподавать историю и географию, Императрица — закон Божий и немецкий язык, Иза — английский, Настенька — историю искусств и музыку. Это очень хорошо, так как занимает их и вносит культурную струю в их демократизированный быт»[488].

Философ Василий Васильевич Розанов писал о Николае: «Он не ломался, не лгал. Но видя, что народ и солдатчина так ужасно отреклись от него, так предали (ради гнусной распутинской истории), а также дворянство (Родзянко), как и всегда фальшивое «представительство», и тоже — и «господа купцы», — написал просто, что, в сущности, он отрекается от такого подлого народа. И стал (в Царском) колоть лед. Это разумно, прекрасно и полномочно»[489].

Лучшая армия в мире. Была

«Уверенно скажу, что армии, равной нашей, не было в мире»[490]. Это слова генерал-лейтенанта Януария Казимировича Циховича, командовавшего 12-й армией, из записки, датированной 12 марта 1917 года. И ведь он был прав.

Россия к моменту Февральской революции располагала самой мощной и многочисленной военной машиной из всех, когда-либо созданных до того времени в истории человечества. На фронте, протянувшемся от Балтийского до Черного моря и от Черного до Каспийского, стояли 68 армейских и 9 кавалерийских корпусов. Андрей Медардович Зайончковский с полным основанием подтверждал, что «русская армия достигла к этому времени по своей численности и по техническому снабжению ее всем необходимым наибольшего за всю войну развития»[491]. Что должно было отразиться на ситуации на фронте.

Да, немцы оккупировали Польшу, Литву, небольшую часть Западной Белоруссии. Но, скажем, в 1941 году германские войска продвинулись на Запад гораздо дальше едва ли не на второй день войны. В начале 1917 года ничего катастрофичного не было. Кроме того, наши войска уже занимали значительную территорию Австро-Венгрии в Галиции. В Турции была захвачена громадная территория от побережья Черного моря до границ Персии в 100 000 квадратных верст, при ширине около 400 верст и глубине около 250 верст»[492].

У российской армии было множество слабостей, но у армии любой другой страны мира в тот момент слабостей было гораздо больше. Российская армия — вместе с союзными — в начале 1917 года стояла на безусловную победу. Немецкий главком генерал Людендорф с полным основанием подтверждал, что «только русская революция спасла нас от гибели»[493]. Генерал Макс Гофман, непосредственно планировавший операции на Восточном фронте, написал в дневнике 20 февраля (5 марта): «Если бы они три недели назад начали наступление… мы бы полетели к черту»[494].

В течение месяцев от самой мощной на планете армии не останется ничего. Причем произойдет это почти без крупных боев. Российскую военную машину очень эффективно уничтожит новая российская власть, в чем ей помогут и большевики. «Мы уверенно рассчитывали на то, что революция понизит боеспособность русской армии, — замечал Людендорф, — наши предположения оправдались»[495]. С лихвой и очень быстро.

И именно армия (а затем и то, что от нее осталось) сыграет решающую роль во всех ключевых событиях 1917 года.

Никакие исследования не подтверждают наличия сильных оппозиционных настроений в военной массе до февраля 1917 года, если не считать ряд запасных полков и высшее армейское руководство. На фронте никто не чувствовал приближения бурных событий. Командир 15-й Сибирской стрелковой дивизии генерал Владимир Федорович Джунковский писал: «Никаких слухов, никаких признаков не было. На фронте было спокойно, моя дивизия стояла стойко на позиции, свято и непоколебимо продолжая выполнять свой долг перед царем и Родиной, перенося и невзгоды и всякие лишения с полным самоотвержением»[496].

И многие военачальники хорошо понимали, чем грозит крушение власти в период войны. Воспоминания высших офицеров одинаково описывают реакцию на новость об отречении императора Николая II и Михаила Александровича во фронтовых частях — шок, недоумение, подавленность, надлом. «Войска был ошеломлены — трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифестов. Ни радости, ни горя. Тихое, сосредоточенное молчание… И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы»[497], — свидетельствовал Деникин.

Джунковский подтверждал, что новость «повергла всех в недоумение… Эта депеша, как громом, поразила нас всех, никто не решался произнести ни слова, сначала думали, не провокация ли это, чтобы внести смуту в войска»[498]. Вспоминал Врангель: «Неожиданность ошеломила всех. Офицеры, как и солдаты, были озадачены и подавлены. Первые дни даже разговоров было сравнительно мало; люди притихли, как будто ожидая чего-то, старались понять и разобраться в самих себе. Лишь в некоторых группах солдатской и чиновничьей интеллигенции (технических команд, писарей, некоторых санитарных учреждений) ликовали»[499].

Почему же войска не выступили в поддержку Николая или Михаила?

Главных причин отсутствия сопротивления февральскому перевороту со стороны армии было три. Первое: справедливое опасение открыть фронт немцам (они уже сами активно информировали ошеломленные русские войска об отречениях). Второе: прямая поддержка переворота высшим военным руководством и прямой запрет на подавление бунта силой, проявившийся в остановке продвижения войск генерала Иванова. Когда ряд военачальников стал возражать по поводу разумности принесения присяги Временному правительству, Алексеев их осадил: «Законное Временное правительство при наличии манифеста великого князя Михаила Александровича должно быть признано и войсками действующей армии. Только тогда мы избежим гражданской войны, останемся сильными на фронте и мы будем способны продолжать войну с неприятелем. Можно рассчитывать, что в действующей армии вступление нового правительства будет принято спокойно»[500]. Такую же позицию занял и недолгий Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Военная верхушка не только осуществила переворот, но и обеспечила его прикрытие.

Третье: военные подчинились монаршей воле. Генерал Лукомский убеждал генерала от инфантерии Юрия Никифоровича Данилова: «Соглашаясь на манифест великого князя Михаила Александровича и ему покоряясь, мы слушаем голос, исходящий с высоты престола»[501]. Генерал Гурко призывал принять «безропотно священную для нас волю монарха и Помазанника Божия»[502]. Отречения объяснялись повсеместно как исполнение царской воли, сопровождались молебнами за здравие императорской фамилии и нередко сопровождались исполнением «Боже, царя храни!».

Новое правительство больших восторгов в армии не вызывало. «3 марта, узнав в Таврическом дворце об образовании правительства, я немедленно отправился в свой батальон сообщить об этом солдатам и офицерам, — подтверждал Станкевич. — Я обходил роту за ротой, произносил коротенькие речи о необходимости правительства и о личном составе Временного правительства. Мне припоминается, что слова о необходимости правительства воспринимались довольно сухо. Не особенно дружно приветствовали и отдельных министров. Не вызывали энтузиазма, хотя я говорил о них с воодушевлением, так как хорошо знал, что значит в России переход власти в их руки. Но в аудитории чувствовался холодок»[503].

«После возникновения беспорядков, в течение каких-либо суток мир солдатский не только резко отделился от мира офицерского, но и определенно стал во враждебное к нему отношение, — записал уже 28 февраля в дневник помощник командира батальона лейб-гвардии Измайловского полка, стоявшего в Петрограде, полковник Борис Владимирович Фомин. — За малыми исключениями, все офицеры оказались в стане солдатских врагов, которых в лучшем случае игнорировали… В казармах царил полный хаос, занятия не проводились, никакого служебного наряда не было, нижние чины бродили по городу, казармы были полны людьми вольными, так и посторонними нижними чинами, кое-где в казармах произошли кражи, повсюду много пьяных, часть оружия оказалась разграбленной, офицеров не было видно, а те немногие, которые показывались в казармах, не имели уже возможности восстановить нарушенный порядок… Ходили толпы манифестантов и было много пьяных, которых один вид офицерской формы приводил в ярость и вызывал эксцессы»[504].

Было огромное количество случаев самосуда в отношение командного состава армии и флота. «Вспоминаю, как ни мучительно такое воспоминание, и о том, сколько офицеров и генералов погибло тогда, — писала княгиня Палей. — Одним из первых убили генерала графа Густава Штакельберга, мужа любимой моей подруги. Солдаты-революционеры вломились к ним в дом на Миллионной и силком повели генерала в Думу… Солдаты застрелили его в двух шагах от дома… Графы Клейнмихель и Менгден, генерал Шильдкнехт, инженер Валуев и многие-многие замучены и убиты тогда же, в начале революции, по хвастливому выражению князя Львова, «бескровной»[505]. Полковник Ходнев подчеркивал: «За все эти первые дни «свободы и бескровной революции» в одном только Петрограде число убитых офицеров гвардии, армии и флота достигло цифры 60 (по данным «санитарной комиссии» по уборке трупов…)»[506].

Самые страшные и массовые расправы над офицерами были на Балтфлоте. В Кронштадте 1 марта «народ беспорядочной толпой шел по улицам и сметал на своем пути все ему ненавистное, — с восторгом писал участник событий. — Снимались караулы, выпускались арестованные»[507]. Отряд полицейских, пытавшийся укрыться в помещении участка на Козьем болоте, был полностью перебит. Главного командира порта и генерал-губернатора Кронштадта адмирала Роберта Николаевича Вирена вытащили из его дома, привели на Якорную площадь и подняли на штыки. К рву за памятником адмирала Макарова на Якорной площади одного за другим приводили офицеров, где их немедленно расстреливали. Всего вечером и в ночь на 1 марта было убито около 50 офицеров кронштадтского гарнизона. Остальных офицеров арестовали и посадили в подземные казематы.

В Гельсингфорсе 3 марта на линкоре «Андрей Первозванный» начался бунт. Восстание перебросилось и на другие линкоры — «Император Павел I», «Слава», «Севастополь», «Полтава», «Петропавловск». Начальник бригады контр-адмирал Аркадий Константинович Небольсин был убит. Везде офицеры были арестованы и во множестве расстреляны. Это видел своими глазами капитан 2-го ранга Гарольд Карлович Граф, старший офицер эскадренного миноносца «Новик»: «Спустя некоторое время из госпиталя, куда стали привозить раненых и тела убитых офицеров, некоторым семьям сообщили, что в числе привезенных находятся близкие им люди. В первые минуты несчастные женщины совершенно теряли всякую способность соображать и как безумные метались взад и вперед… Стоны, женские рыдания и детский плач сливались в один безудержный взрыв отчаяния… К телам не допускают. Их стерегут какие-то человекоподобные звери. С площадной бранью они выгоняют пришедших жен и матерей, глумятся при них над мертвецами… Близится день. Улицы полны шумом, криками, стрельбой. Над Гельсингфорсом встает багровое солнце, солнце крови»[508].

Главнокомандующий флотом вице-адмирал Адриан Иванович Непенин телеграфировал 4 марта Родзянко: «Балтийский флот как боевая сила сейчас не существует. Бунт почти на всех судах»[509]. В тот день с митинга на Соборной площади Кронштадта группа моряков пошла арестовывать Непенина и его штаб. Когда вице-адмирала вели через ворота Свеаборгского порта, из толпы раздались выстрелы. Непенин был убит. Правительство, «оплакивая Непенина (слова Гучкова), назначало новым командующим адмирала Андрея Семеновича Максимова, полностью солидаризировавшегося с восставшими моряками. Максимов заявил, что был революционером всю свою жизнь, ждал «этого часа освобождения и дождался, за что был удостоен титула «адмирала революции».

Альфреду Ноксу в Таврическом дворце офицеры жаловались на свое невыносимое положение. «Я на минутку встретился с Родзянко и высказал ему свои опасения в том, что события принимают такой оборот, что ставят под сомнение возможность продолжения войны. Он ответил: — Мой дорогой Нокс, вам не следует волноваться. Все идет нормально. Россия — большая страна, она может одновременно выдержать и войну, и революцию»[510].

Действительно, начиналось все многообещающе. Пресса сообщала о многочисленных делегациях с фронта, которые появлялись в Госдуме. «Они сообщают, что настроение всех родов войск прекрасное. По волнующему всех вопросу о войне, все они единодушно заявляют:

— Ни пяди земли не уступим, мы немца не пустим!»[511]

Но победная эйфория проходила быстро. Армия, совершившая февральский переворот — и позицией высшего военного командования страны, и бунтом запасных батальонов в Петрограде, — оказалась не просто вовлечена в политику, она была в ее эпицентре. Что само по себе для армии смертельно опасно.

Мощнейший — после бунта в Петрограде — удар по армии был нанесен Петросоветом, принявшим «Приказ № 1». История его создания таковая. Первоначально 20–25 депутатов от солдат заявились 1 марта во Временный комитет Госдумы, где их встретил Энгельгардт. «Они единодушно заявили, что солдаты утратили доверие к офицерам, которые с первых минут революции покинули их и заняли неопределенную выжидательную позицию. Ввиду этого пославшие их части требуют издания правил об избрании офицеров, предоставления солдатам контроля над всеми хозяйственно-операционными частями и установления новых взаимоотношений между начальниками и нижними чинами. Я поспешил сообщить об этом Родзянко и Гучкову. Они самым категорическим образом протестовали против издания чего-либо подобного и поручили мне так или иначе спровадить прибывшую депутацию, успокоив ее заявлением, что в ближайшем будущем будет создана особая комиссия». Спровадил. Но вскоре явился развязного вида солдат, предложивший выработать новые правила воинской дисциплины совместно с Советом. Энгельгардт возразил, что ВКГД считал опубликование таких правил недопустимым. «Тем лучше, — ответил он мне, — сами напишем»[512].

На первом общем собрании Совета с делегатами от воинских частей 1 марта «солдатский» вопрос оказался центральным. На ораторской трибуне, то есть на столе, рядом с простоявшим на нем весь день председательствующим Соколовым сменяли друг друга люди в шинелях. Заседание накалилось до предела, нагнетаемое слухами о якобы планируемом разоружении солдат, попытках загнать их в казармы, об угрожающем поведении офицеров, группировавшихся вокруг военной комиссии Временного комитета.

«Приказ» вышел из-под пера Соколова, о крайней мере внешне это действительно выглядело так. За столом сидел Соколов — плешь во всю голову, густая черная борода, приземистая фигура, рубашка с широким и открытым воротником. Его со всех сторон облепили сидевшие, стоявшие, наваливавшиеся солдаты и не то диктовали, не то подсказывали, что писать. Сам Соколов не только не гордился своим авторством «Приказа № 1», но и каждый раз, когда при нем заходила о том речь, решительно от такого авторства отказывался»[513]. И не без оснований.

По убеждению военных экспертов, Приказ № 1 «был как бы клином, вбитым в тело армии, после чего она раскололась на две части и стала быстро разлагаться»[514]. В нем говорилось о выборах ротных, батальонных и прочих комитетов, о выборах представителей солдат в Советы и подчинении приказам военной комиссии Государственной думы только в тех случаях, когда они не противоречат постановлениям Совета. Приказ фактически изымал все оружие в армии из ведения ее командного состава и передавал в распоряжении ротных и батальонных комитетов, отменял вставание во фронт и отдание чести вне строя, титулование командного состава благородиями, запрещал обращение на «ты» и устанавливал контроль солдатских комитетов над офицерами. Приказ, изданный по гарнизону Петроградского округа и моментально утвержденный Советом, был истолкован как применимый ко всем вооруженным силам — на фронте и в тылу. Власть правительства и офицерского корпуса над войсками в одночасье исчезла.

Станкевич полуоправдывал Совет в связи с изданием Приказа № 1: «Действительно, на фронте, куда он попал и где до его прихода все было спокойно и по-старому, он сыграл чрезвычайно плачевную роль. Но он был предназначен для Петрограда, где все уже было перевернуто вверх ногами и где, казалось, любая цена сходна, лишь бы начать приводить солдатчину в порядок… Несомненно, что в издании приказа № 1 значительную роль играло то обстоятельство, что война, как реальная забота, была чужда членам комитета, видевшим все лишь сквозь призму вопроса борьбы со старым правительством и опасавшимся неизвестного и таинственного фронта»[515].

Приказ заработал быстро. 5 марта командующий 12-й армией Радко Дмитриевич Радко-Дмитриев жаловался Рузскому, что солдаты перестают подчиняться, ссылаясь «на какой-то приказ № 1 Петроградского комитета рабочих, который напечатан в газетах, и нижние чины его поняли как приказ, исходящий от установленной власти»[516]. Рузский направил в Петросовет делегацию, безуспешно пытавшуюся отменить Приказ № 1, и нажаловался Алексееву. В тот же день генерал-квартирмейстер Ставки Лукомский сообщил начальникам штабов фронтов, что Совет не имеет отношения к армии, а потому его приказы и распоряжения не действительны и обнародованию не подлежат[517]. Но солдаты так не думали.

Алексеев умолял Временное правительство: «Чтобы иметь возможность продолжать войну и не допустить позора России, необходимо новому правительству проявить свою власть и авторитет и устранить причины начинающейся разрухи. Правительству крайне необходимо срочно вполне определенно и твердо сказать, что армии никто не смеет касаться и что все распоряжения должны проводиться через Верховного главнокомандующего»[518]. Алексеев также считал недопустимым вносить изменения в уставы и военные распорядки без согласования с главкомом. Куда там! Не только Петросовет, но и Гучков имел свою повестку дня.

Он перебрался в дом военного министра на Мойке, который в армии называли «Довмин». Первый его приказ о вступлении в должность от 3 марта не предвещал серьезных перемен в армии, подчеркивая «необходимость полного соблюдения установившегося распорядка дня в работе всех главных и отдельных управлений, порядок делопроизводства, а равно дни и часы личных докладов у военного министра»[519].

Но уже 5 марта в Довмине заработала Особая комиссия по реорганизации армии на демократических началах под руководством генерала от инфантерии Алексея Андреевича Поливанова. Как отмечал Лукомский, она состояла из «молодых офицеров Генерального штаба (прозванных «младотурками»), которые, желая выделиться и выдвинуться в период революции, начали проповедовать необходимость радикальной ломки «старых, отживших и нереволюционных» отношений между офицерами и солдатами; требовали введения всюду комитетов и комиссаров, уничтожения погон и проч. И среди более пожилых, и в генеральских чинах, накануне ярых монархистов, появилось много убежденных республиканцев. Их прозвали «мартовскими эсерами»[520].

Входивший в комиссию генерал Половцов оставил описание первого заседания (да и всей работы) комиссии. «Рассаживаемся, — на одном конце стола Гучков, Поливанов, Мишлаевский и генералитет (Михневич, Аверьянов, Архангельский и проч.). На другом — под предводительством Пальчинского, младотурки Генерального штаба — (Якубович, Туманов, Энгельгардт, Гильбих, Туган-Барановский… Начинается с того, что Гучков вручает председательство Поливанову, который обращается к нам с речью о целях комиссии. Поднимается Энгельгардт и заявляет, что никакие реформы невозможны, пока не будут сменены некоторые начальники… Встает Пальчинский и говорит, что самый важный вопрос — это приказ № 1 Совета солдатских и рабочих депутатов. Зло сделано. Идти против течения невозможно; нужно канализировать. Начинаются бесконечные прения о титуловании, и «ты», и «вы» дисциплинарной власти, и особенно об отдании чести и о взаимном приветствовании»[521].

В соответствии с рекомендациями комиссии Гучков подписал приказ военного министерства № 114. «Нижние чины» становились «солдатами», «ваши превосходительства» — «господами генералами». К солдатам следовало обращаться на «Вы», им разрешалось курить на улицах и в общественных местах, посещать клубы и собрания, а главное — участвовать в различных политических союзах и обществах. Таких прав у военнослужащих не было нигде, армия везде в мире была вне политики. Деникин писал: «Последствия были совершенно неожиданные для лиц, не знавших солдатской психологии… Солдатская масса, не вдумываясь нисколько в смысл этих мелких изменений устава, приняла их просто как освобождение от стеснительного регламента службы, быта или чинопочитания. Свобода, и кончено!»[522]

Подполковник Александр Иванович Верховский, который вскоре станет генералом и военным министром Временного правительства, записал в дневнике 5 марта: «Сейчас уже стало ясно: масса поняла революцию как освобождение от труда, от долга, как немедленное прекращение войны. Отдыха, хлеба и зрелищ. Это психология разбитого народа. Между тем сила армии — дисциплина, это труд, точное исполнение своих обязанностей, беспрекословное движение навстречу смерти… Между тем уже по первой вспышке видно, куда направляется главная волна революции. Освободиться от труда. Система дисциплины, дисциплинарные наказания, отдание чести — все это метод, чтобы приучить массу автоматически исполнять приказания. Без этого армия не существует. И вот именно сюда-то и направился удар. Все, кто были строги и требовательны, у кого служба шла отчетливо, все они — «старый режим»[523].

Но в Петросовете первые решения военного министра вызвали недовольство как недостаточно демократичные. Было решено «отправить к военному министру делегацию» для переговоров о выборном начале офицерского состава, создании третейского суда для регулирования отношений между солдатами и офицерами, а также об издании приказа № 2, который был уже не только рожден в недрах Совета, но и разослан депешей по радиотелеграфу на фронт для «точного исполнения». Точно его исполнить было довольно затруднительно, потому что его невозможно было понять. Приказ № 2 вкратце гласил: «1. Приказ № 1 Совета Р. и С.Д. предложил всем воинским частям избрать соответственные… комитеты, но приказ не устанавливал, чтобы эти комитеты избирали офицеров… Все произведенные до настоящего времени выборы офицеров, утвержденные и поступившие на утверждение военного ведомства, должны остаться в силе».

Вечером 6 марта к Гучкову явилась делегация от Совета. Генерал Алексей Степанович Потапов, возглавлявший военную комиссию ВКГД, свидетельствовал: «Требование делегации Гучков признал для себя невозможным и несколько раз выходил, заявляя о сложении с себя звания министра. С его уходом я принимал председательствование, вырабатывалось соглашение, снова приглашался Гучков, и заседание закончилось воззванием, которое было подписано от Совдепа Скобелевым, от Комитета Госдумы мною и от правительства Гучковым… Воззвание аннулировало приказы № 1 и № 2, но военный министр дал обещание проведения в армии более реальных, чем он предполагал, реформ по введению новых правил взаимоотношений командного состава и солдат»[524].

Девятого марта был разработан проект «общих прав солдата», получивший впоследствии пышное неофициальное название «Декларации». Она была принята общим собранием солдатской секции Совета и опубликована 15 марта в «Известиях». Сразу же запротестовал Алексеев, который писал в правительство: «Во избежание различных толкований мною разъяснено, что указанное разрешение надлежит понимать в том смысле, что все солдаты могут состоять членами различных политических обществ, но отнюдь не создавать таковых. Посещение же различных политических сборищ и собраний разрешается лишь во внеслужебное время при нахождении и разрешенной отлучке со двора… Во всяком случае, втягивание армии в политику приведет к тому, что будет невозможно продолжать войну»[525].

Алексеев пытается бороться и против проникновения в армию разного рода агитаторов и армейских активистов: «Из Петрограда начинают разъезжаться и появляться в тылу армии какие-то делегации, именующие себя делегациями от рабочей партии, обезоруживающие полицию и офицеров. Прошу принять самые решительные меры, чтобы этот преступный элемент не проникал в армию, имея на узловых станциях достаточно сильные караулы. Если же тыловые шайки будут появляться, то надлежит немедленно их захватывать и предавать военно-полевому суду»[526].

Отпор Алексеев получил не только от «Известий, которые в номере от 8 марта писали: «Дух кровавого царя жив в начальнике штаба верховного главнокомандующего. Своим распоряжением генерал Алексеев сам подписал себе приговор в глазах сторонников нового строя». Отпор последовал и от Гучкова, который наставлял Ставку: «Бороться с различными агитаторами, проникающими в армию, следует не силой оружия… Во всяком случае главной целью является успокоение армии и народа мирными средствами, а не применением репрессий»[527]. Вместо этого 9 марта Гучков выпустил воззвание: «Воины русские! На вас обращаются взоры России. Слушайтесь ваших начальников, помня, что армия без дисциплины врагу не страшна. Много немецких шпионов, скрываясь под серой солдатской шинелью, мутят и волнуют вашу среду. Верьте своим офицерам»[528].

После отречения императора должность Верховного главнокомандующего перешла к дяде Николая II и любимцу либеральной общественности великому князю Николаю Николаевичу. 3 марта в Тифлисе он подписал приказ (по иронии судьбы тоже под № 1) о вступлении в должность, при этом заявив: «Глубоко проникнут сознанием, что только при всесильной помощи Божьей получу силу и разум вести вас к окончательной победе…»[529]. 5 марта Главковерх поспешил через прессу успокоить свежеиспеченные власти: «Новое правительство уже существует и никаких перемен быть не может. Никакой реакции ни в каких видах я не допущу»[530]. Кандидатуру Николая Николаевича хорошо восприняла действующая армия.

Однако против него весьма решительно выступили Петросовет, петроградский гарнизон и Балтфлот. Большевистская «Правда» четко формулировала: «Алексеев и Н. Н. Романов — друзья и ставленники отставного царя. И они идут по его стопам: опять военно-полевые суды и расстрелы для революционеров». Поэт Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов) был уверен:

Как тут мозгами ни крути,

А место дяди — взаперти!

Временное правительство решило не испытывать судьбу. Львов 6 марта связался с Алексеевым и поставил его в известность, что усилия «склонить мнение» в пользу Николая Николаевича не увенчались успехом. Премьер просил Алексеева отговорить великого князя от вступления в Верховное командование и взять его временно на себя. Начальник штаба пытался доказать недопустимость внесения сумятицы в высшее управление армии, подчеркивал профессионализм Николая Николаевича и его высокий авторитет в войсках. Куда там. Львов фактически расписался в своем бессилии: «Теперь же, когда совершался величайший переворот, размеров которого никто не ожидал, тыл решает все: события рождаются психологией масс, а не желанием правительства». К Львову присоединился Гучков, он заявил, что кандидатура великого князя желательна, «но события идут с такой быстротой, что теперь это назначение укрепило бы опасное подозрение в контрреволюционных попытках, а это подозрение является ныне самым опасным элементом, заставляющим народные массы сохранять боевую позицию»[531].

Ничего не подозревавший Николай Николаевич торжественно выехал из Тифлиса в Ставку. Сопровождавший его великий князь Андрей Владимирович описывал в дневнике: «Много раньше 10 ч. собрались на вокзале все власти и много народу… Ровно в 10 ч. дядя вошел в вагон и со ступенек еще раз благодарил всех за горячие проводы и высказанное ему доверие в победоносное окончание войны. Почти на всех остановках его встречали народ, рабочие и все говорили ему патриотические речи. Его простые, но сильные ответы вызывали громкое несмолкаемое «ура!»[532]. По мере продвижения поезда, встречи на вокзалах становились все менее восторженными. Николай Николаевич почувствовал неладное, тем более что никакого официального акта о его вступлении в должность так и не было опубликовано.

Уже в Харькове генерал-адъютант Хан Гуссейн-Нахичеванский и князь Феликс Юсупов «убеждали великого князя не ехать в Ставку, находящуюся всецело под давлением Временного правительства, которое определенно стоит за устранение Николая Николаевича как Романова от командования и против предоставления ему власти. Великий князь глубоко задумался, долго сидел один, затем советовался с братом Петром Николаевичем, генералом Янушкевичем и другими лицами своей свиты и решил в конце концов не менять маршрута и следовать в Могилев».

Меж тем 9 марта Ставку приводили к присяге. Текст ее, утвержденный правительством, говорил как минимум о том, что за ней последуют другие: «Обязуюсь повиноваться Временному правительству, ныне возглавляющему Российское государство, впредь до установления воли народа при посредничестве Учредительного собрания». Генерал Дубенский заметил среди присягавших «великих князей Бориса Владимировича, Александра Михайловича, генералов Алексеева, Кондзеровского, Борисова и многих других. Седой священник громко читал новосозданную присягу Временному правительству взамен нашей старой, составленной великим Петром, и вся площадь с солдатами, офицерами и даже великими князьями, поднявши правые руки, повторяли новые во многом неясные слова присяги и затем целовали св. крест и Евангелие. Была оттепель. Шел мокрый снег. Настроение у всех было равнодушное, безразличное»[533]. Александр Михайлович (Сандро) испытал самые негативные эмоции: «Мы стоим за генералом Алексеевым. Я не знаю, как чувствуют себя остальные, но сам не могу понять, как можно давать клятву верности группе интриганов, которые только что изменили присяге. Священник произносит слова, которые я не хочу слушать»[534].

Николай Николаевич 10 марта прибыл в Ставку. Он приветствовал встречавших его генералов, принял парад в его честь. Но из столицы уже спешил офицер с посланием от премьера: «Создавшееся положение делает неизбежным оставление Вами этого поста. Народное мнение решительно и настойчиво высказывается против занятия членами дома Романовых какой-либо государственной должности». Министр-председатель объявил об отстранении великого князя от должности Верховного главнокомандующего 11 марта, найдя для этого поразительное обоснование: тот прибыл в Ставку «вследствие недоразумения». Николай Николаевич подчинился безропотно: «Рад вновь доказать мою любовь к Родине, в чем Россия до сих пор не сомневалась»[535]. Врангель не мог ему этого простить: «Я считал это решение Великого князя роковым. Великий князь был чрезвычайно популярен в армии — как среди офицеров, так и среди солдат. С его авторитетом не могли не считаться и все старшие начальники: главнокомандующие фронтов и командующие армиями. Он один еще мог оградить армию от грозящей ей гибели, на открытую борьбу с ним Временное правительство не решилось бы»[536].

Страна в разгар войны осталась вообще без Верховного главнокомандующего. На основании Полевого устава временно исполняющим его обязанности стал Алексеев, начальником штаба — генерал Владислав Наполеонович Клембовский. «Ставка императорских времен занимала положение главенствующее, по крайней мере в отношении военном, — подчеркивал Деникин. — Ни одно лицо и учреждение в государстве ни имело права давать указаний или требовать отчета от Верховного главнокомандующего… С началом революции обстановка резко изменилась. Ставка, вопреки историческим примерам и велению военной науки, стала органом фактически подчиненным военному министру. Эти взаимоотношения не основывались на каком-либо правительственном акте, а вытекали из смешения в коллективном лице Временного правительства — верховной и исполнительной власти и из сочетания характеров более сильного Гучкова и уступчивого Алексеева»[537]. Вспоминал работавший в Ставке контр-адмирал Александр Дмитриевич Бубнов: «При таких условиях оперативная работа Верховного командования прекратилась. Так же как и большая часть командного состава, Ставка капитулировала перед революцией, и воля ее также была парализована»[538].

Гучков 11 марта отправился в Псков, в штаб Северного фронта. На совещаниях большинство генералов требовало решительных мер против Петросовета и солдатских комитетов. Гучков отбивался, говоря о невозможности идти против течения и о слабости правительства, обещая навести порядок по мере укрепления власти[539]. Но по возвращении в столицу Гучков поделился самыми благоприятными впечатлениями: «Всюду царит полный порядок и дисциплина. Войска всюду восторженно приветствовали нового министра и выражали полную готовность служить Временному правительству»[540].

Затем Гучков — с коллегами — отправился в Ставку. «Поезд подошел, — вспоминал Лукомский. Генерал Алексеев пошел в министерский вагон. Прошло минут десять, и по очереди стали появляться члены нового правительства и, рекомендуясь (я — такой-то, министр юстиции), обращались к толпе с речью. Это было непривычно и просто смешно. Кто-то из стоявших рядом со мной сказал: «Совсем как выход на сцену царей в оперетке»[541]. Очевидно, что и Ставка не произвела на правительство благоприятного впечатления: ее воспринимали как осколок старого режима и гнездо потенциальной реакции.

Сразу же по возвращении из Могилева Гучков заявил, что намерен бороться с фаворитизмом и продвигать талант. Комиссия Поливанова продолжала фонтанировать инициативами. «Последующие заседания комиссии переносятся в готическую столовую, и комиссия все разрастается и разрастается, — рассказывал Половцов. — К генеральскому концу прибавляются всякие судебные чины и господа из Главного штаба и Главного управления Генерального штаба… Ряды младотурок тоже расширяются, — прибавляются Балабин, Верховский, Лебедев… Выделяется подкомиссия для выработки различных уставов и положений. Одним из первых проходит «положение о войсковых комитетах». На фронте нас ругают за чрезмерный либерализм, а в Совете — за чрезмерный консерватизм. Никому не угодишь!»[542] Керенский обратит внимание на то, что в уступках Совету «Поливанов шел гораздо дальше военного министра»[543].

Движение в сторону демократизации армии продолжалось. Одним из главных ее проповедников выступает шурин Керенского полковник Григорий Андрианович Якубович. «По его наущению приглашаются к нам представители Совета. Для их вразумления привлекаем английского военного агента Нокса, который читает им выдержки из английского дисциплинарного устава. Но на них это не действует; они, снисходительно улыбаясь, смотрят на этого отсталого представителя буржуазного строя. Когда к двум партиям, генеральской и полковничьей, прибавляется солдатская, Поливановская комиссия окончательно превращается в бездельную говорильню»[544].

Комиссия с подачи Гучкова решила взяться за высший командный состав, операция, получившая в армейской среде название «избиение младенцев». 19 марта Гучков направил Алексееву письмо, где доказывал наличие на высоких должностях в армии лиц, совершенно не подготовленных к командованию, но выдвинувшихся по принципу родства, протекции, «всяких личных и корыстных побуждений». 22 марта аналогичные письма военный министр отправил командующим фронтами, армиями и корпусами. Всем им было предложено дать характеристики подчиненным командирам[545].

Генерал Краснов писал, что «новые правители стремились омолодить армию, выбить из нее старый режим и контрреволюцию и посадить людей, сочувствующих революции, новым порядкам. Но свелось это к тому, что стройная, может быть, не всегда правильная и справедливая, но все-таки система назначений по кандидатскому списку, строго продуманному, после самого серьезного и тщательного рассмотрения аттестаций, составленных целым рядом начальников, сменилась чисто случайными назначениями и самым неприличным протекционизмом. Всюду вылезали вперед самые злокачественные ловчилы, которые тянули за собой других таких же, и грязь, муть поднимались со дна армии»[546].

После визита Гучкова в Ставку, писал генерал Петр Константинович Кондзеровский, началась «в полном смысле слова чехарда. Перемены были массовые, так что почти ни один начальник дивизии не оставался на своем посту; весь командный состав был переменен, все переезжали с одной должности на другую или были выброшены по «непригодности», и все это незадолго до готовившегося большого весеннего наступления»[547]. Это делалось не под давлением Совета. Это была реализация того, о чем Гучков неоднократно под аплодисменты заявлял в Думе и до начала войны, и после. Гучков подтвердит:

— В военном ведомстве давно свили себе гнездо злые силы — протекционизма и угодничества. С трибуны Государственной думы я еще задолго до войны указывал, что нас ждут неудачи, если мы не примем героических мер для изменения нашего командного состава… Нашей очередной задачей (с началом революции) было дать дорогу талантам[548].

Алексеев писал: «Рука великого реформатора» армии Гучкова вымела из наших рядов в наиболее острую и критическую минуту около 120 генералов на основании более чем сомнительных аттестаций анонимных «талантливых полковников и подполковников». «Реформатор» мечтал освежить командный состав и вызвать «небывалый подъем духа в армии». Последнего не случилось, к несчастью, а вреда сделано немало»[549]. Впрочем, трудно оценить полководческие дарования новых назначенцев, поскольку им пришлось не руководить боевыми действиями, а наблюдать развал армии. «Массовые увольнения начальников окончательно подорвали веру в командный состав и дали внешнее оправдание комитетскому и солдатскому произволу и насилию над отдельными представителями командования».

Всего Гучков успел уволить трех из пяти главнокомандующих фронтами, 7 из 14 командующих армиями, 39 из 77 командиров корпусов, многие были перемещены на другие должности. Кроме того, многие военачальники поспешили сами покинуть службу, не дожидаясь «избиения». Итоги Деникин опишет Керенскому: «В конечном результате старшие начальники разделились на три категории: одни, невзирая на тяжкие условия жизни и службы, скрепя сердце, до конца дней своих исполняют честно свой долг; другие опустили руки и поплыли по течению; а третьи неистово машут красным флагами и по привычке, унаследованной со времен татарского ига, ползают на брюхе перед новыми богами революции так же, как ползали перед царями»[550].

Армия протестовала против нововведений военного министра. Собрание офицеров Генштаба Особой армии Западного фронта пыталось урезонить правительство: «Мероприятия проводятся с вредной поспешностью, не считаясь ни с боевой подготовкой, ни с основами военного дела, ни с мнением военных, ни с поставленной самим правительством целью довести войну до победного конца»[551]. И таких обращений были десятки. Протестовал и Алексеев.

За его снятие, как и вообще за военные дела, взялся и Керенский, которому было тесно на минюстовском поприще. Вспоминал Половцов: «Однажды во время заседания Пальчинский говорит мне, Энгельгардту, Якубовичу и Туманову, что сегодня ночью он хочет повести нас всех в некое место, но куда — тайна. Соглашаемся». Повез к Керенскому. Который сразу задает вопрос: «Годится ли Алексеев в Главнокомандующие?» Младотурки за Алексеева, но постепенно разговор заходит о Брусилове. «Конечно, умен, хитер, как муха, но уж очень ненадежен как человек, — пишет Половцов. — Вообще, нет в нем таких качеств, которые бы ставили его очевидно выше Алексеева, а потому не стоит менять; таково, в общем, настроение младотурок. Но у Керенского что-то на уме. Неужели Брусилов с ним снюхался?»[552]

В Ставку 26 марта прибыл Поливанов, который, по словам Кондзеровского, «буквально сиял, так был доволен событиям»[553]. Поливанов стал доказывать, что Алексеев предъявляет слишком большие требования к дисциплине военнослужащих, но пока не ставил вопрос о его отставке. Зато многоопытного Лукомского на посту начальника штаба сменил боевой генерал Деникин, мало знакомый со штабной работой и совершенно не ожидавший подобного назначения.

Борьба с «врагами революции» в армейской верхушке была продолжена арестом 31 марта генерала Николая Иудовича Иванова, вина которого заключалась в том, что ему Николай II отдал приказ (позже отмененный) подавить разгоравшийся бунт в Петрограде. Вновь был арестован бывший военный министр генерал-адъютант Владимир Александрович Сухомлинов, много лет обвинявшийся Гучковым в измене.

С 6 по 12 апреля Гучков встречался в Могилеве, Фастове, Киеве, Одессе, Яссах с командованием Ставки, Западного, Юго-Западного, Румынского фронтов, Черноморского флота, руководством Советов, ВПК, Земгора. Везде министра восторженно приветствовали, говорили о войне до победы, но после его отъезда ситуация возвращалась в прежнюю колею. Уступая давлению Совета, Гучков приказал возвратить с фронта квалифицированных рабочих, а затем, пойдя навстречу матросам Балтфлота, отменил погоны и разрешил закрасить середину кокарды в красный цвет[554].

16 апреля посланец Гучкова подполковник Верховский привез Алексееву на подпись уже одобренное военным министерством «Положение об армейских, полковых и ротных комитетах». Узаконивались введение комитетов на ротном, полковом и армейском уровнях, которые должны были обеспечивать самоуправление в войсках, и дисциплинарные суды. «Алексеев не оказал сопротивления, и положение о комитетах было проведено приказом по армии, — вспоминал Верховский. — Но старик низко склонил голову, подписывая этот документ, и слеза затуманила его взор. Ему казалось, что он приложил руку к гибели армии»[555]. Полагаю, Алексееву уже ничего не казалось.

В середине апреля он приехал в Петроград, чтобы сделать доклад для Временного правительства, заседания которого проходили тогда на квартире страдавшего приступами ревматизма Гучкова. Как вспоминал Набоков, слушавших охватывало чувство «жути и безнадежности»: «Вывод был совершенно ясен. Несмотря на все оговорки, приходилось уже тогда констатировать, что революция нанесла страшнейший удар нашей военной силе, что ее разложение идет колоссальными шагами, что командование бессильно»[556].

Выборные солдатские организации в армии начали создаваться с первых дней Февраля по настоянию Совета как главная основа ее демократизации.

К апрелю без какого-либо противодействия со стороны правительства практически везде — на фронте и в тылу, в воинских частях и управлениях — были созданы самочинные советы и комитеты с разными наименованиями. В них, писал Деникин, избирали в основном людей, импонировавших солдатской массе «хорошо связанной речью, внешней политической полировкой, вынесенной из откровений партийной литературы; но больше всего — беззастенчивым угождением ее инстинктам. Как мог состязаться с ними настоящий воин, призывавший к исполнению долга, повиновению и к борьбе за Родину, не щадя жизни»[557].

Среди многочисленных комитетов был ряд совершенно выдающихся, сыгравших большую роль в революции. Прежде всего Центральный комитет Балтийского флота, сокращенно — Центробалт. «Центробалт находился вначале на маленьком пассажирском судне «Виола», а в июне месяце на бывшей царской яхте «Полярная звезда», — рассказывал один из его лидеров Николай Федорович Измайлов. — Местом нахождения Центробалта Гельсингфорс был избран потому, что этот город считался главной оперативной морской базой нашего флота и там всегда находился командующий Балтийским флотом и его штаб. Первым председателем Центробалта был матрос-бателер с транспорта «Ща», большевик П. Е. Дыбенко, который твердо проводил революционную линию большевистской партии, обладал большими организаторскими способностями и находчивостью, был прекрасным оратором и пользовался большим авторитетом среди моряков Балтийского флота»[558].

В рамках политики демократизации армии в частях городских гарнизонов и даже в некоторых фронтовых частях начались выборы командиров — вплоть до командиров полков. Командирами рот нередко избирались солдаты и унтер-офицеры, а комбатами — поручики или прапорщики.

Исчезли военно-полевые суды, ранее каравшие за такие очевидные и тяжкие военные преступления, как измена или бегство с поля боя. Вместо них были введены выборные военные суды (с участием присяжных), которые, по утверждению Деникина, попали «всецело во власть толпы. Органы сыска были разгромлены революционной демократией. Следственное производство встречало непреодолимые препятствия со стороны вооруженных людей, а иногда и войсковых революционных учреждений… Разгромы корпусных судов, спасение бегством присяжных заседателей, позволивших себе вынести неугодный толпе приговор, или расправа с ними — явления заурядные»[559].

Главное в поведении солдатской массы в 1917-м — она не хотела воевать.

«Бесспорно, в психике народа войны не было, и война была невиданным, чудовищным насильем над его душой, — замечал Станкевич, которому предстояло стать верховным комиссаром российской армии. — Быть может, только один солдат на сотню тысяч мог формулировать причины войны. Один на десятки тысяч питал чувства враждебности к противнику. Остальные шли потому, что верили или должны были верить в своих вождей — физических и духовных. Не было ни ненависти, ни понимания причин, ни представления о цели, ни сознания обиды, ни ощущения опасности»[560].

Солдаты в принципе не хотят воевать, а когда не понимают зачем — особенно. Вальтер Николаи наблюдал за российскими военнопленными: «Для истинно русского солдата не играли никакой роли ни идеи реванша и освобождения отечества от вступивших в него немцев, с помощью которых французское правительство успешно поднимало настроение своих войск, ни экономическая и политическая конкуренция Германии, в которой был убежден каждый английский солдат»[561].

Солдаты устали от войны, окопная жизнь им насмерть надоела, их тянуло домой, на ту самую землю, которую наконец обещали. Весной 1917 года для солдат на фронте «вопрос о войне разрешался… формулой «Фронт держать, в наступление не идти». На более торжественном, однако, вполне искреннем языке это и значило защищать свободу»[562].

Но именно эта формула не устраивала ни Временное правительство, ни западных союзников. Генерал Нокс пришел к Гучкову и Корнилову с предложением, чтобы британские офицеры могли вести агитацию в казармах. Те с удовольствием разрешили. Британский атташе отправился в казарму. «Поговорив с солдатами несколько минут, я рассказал им о наступлении союзников на Западе с целью дать России время прийти в себя после недавних великих событий, а потом спросил, будут ли они готовы через несколько недель тоже начать выступление, чтобы поскорее закончить эту войну. В ответ отовсюду послышались крики «нет». Большая часть солдат явно не желала воевать. Один из них сказал: «Правительство хочет, чтобы всех нас убили, а наших жен и детей помещики заставляли голодать». Нокс приходил к однозначному выводу: «Было понятно, что русские солдаты ни за что не станут больше наступать, разве что в армии не будет снова введена смертная казнь. Но пока все ограничивались только призывами оставаться в окопах и сохранять спокойствие, пока правительство продолжало кормить и почти не заставляло нести службу, солдаты проявляли мало желания активно бунтовать, разве что их на это напрямую толкали пропагандисты…»[563]

Командир 159-й пехотной дивизии Андрей Евгеньевич Снесарев писал супруге: «Была у солдата душа, да еще какая душа — беззаветная, мужественная, стойкая, мировая, а теперь кто-то подкрался к нашему солдату и выкрал — нет, мало, — вырезал его душу, и осталась там пустота. И как ее поднять на подвиг, как в нее всунуть лик Родины, никто не знает — секрет потерян»[564].

Столичный гарнизон разложился первым.

Вечером 2 марта Алексеев получил телеграмму Родзянко с настоятельной просьбой командировать на должность главкома Петроградским военным округом «доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно среди населения… Комитет Государственной думы признает таким лицом доблестного, известного всей России героя, командира 25-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Корнилова». Алексеев отправил соответствующий запрос главкому Юго-Западным фронтом Брусилову, который ответил, что в принципе не против, но считает Корнилова «малоподходящим именно для этой должности», поскольку он «отличается прямолинейностью и чрезмерной пылкостью». Назначение тем не менее состоялось, причем Корнилов стал последним военачальником, назначенным Николаем II[565].

Корнилов родился в станице Каркаралинской Семипалатинской области Омской губернии (ныне Усть-Каменогорск в Казахстане). Его отец выслужился из простых казаков в хорунжего Сибирского казачьего войска. Словами Краснова, «невысокого роста генерал, аккуратно одетый, с коротко остриженными черными волосами и черными нависшими над губой усами. Лицо его было смуглое, глаза узкие, чуть косые и с сильным блеском, быстрые»[566]. Мать была калмычкой. Генерал Гурко (как и большинство знавших его военачальников) дает ему высокую оценку: «Корнилов — изумительный человек дела, способный в должной степени проявить при необходимости личную инициативу. К перечисленному следует добавить необыкновенную энергию Корнилова, его солдатское прямодушие и строгость по отношению к самому себе, которая давала ему право быть столь же строгим и требовательным в отношении своих подчиненных… Кроме того, определяющей чертой Корнилова было его личное мужество — качество, столь сильно влияющее на подчиненные начальнику войска»[567].

В начале войны он оказался в немецком плену. Существуют свидетельства того, что в застенках Корнилов много читал, «но читал почти исключительно книги о Наполеоне, что еще больше раздражало его, так как он имел обыкновение проводить параллели между различными случаями из жизни великого корсиканца и своей собственной»[568]. Побег генерала из плена был редчайшим случаем. Сам Николай II принял Корнилова в Ставке, вручил ему орден Святого Георгия III степени. Газеты и журналы печатали портреты генерала, интервью с ним[569].

От Корнилова ожидали наведения порядка в столице. 7 марта он приказал убрать из Петрограда порядком разложившиеся запасные батальоны, заменив их фронтовыми частями. Совет ответил, что запасные части совершенно необходимы в городе для «защиты завоеваний революции». Еще одну попытку навести порядок в городе Корнилов предпринял 22 марта, издав приказ с требованием населению сдать расхищенное во время революционных событий оружие[570]. Всего со складов пропало 40 тысяч винтовок и 30 тысяч револьверов. Ответом стало всеобщее возмущение. Никто ничего сдавать не стал. Напротив, последовал ряд резолюций воинских частей и трудовых коллективов о том, что революцию надо не разоружать, а вооружать.

Приехавший с фронта в Петроград Степун обнаружил настроение солдатской массы: «Не всенародный порыв к оправданию добра свободою, а ее гнусная контртема: мозги набекрень, исповедь горячего сердца вверх пятами, стихийное, массовое «ндраву моему не препятствуй, Аленка, не мешай», это хмельная радость о том, что «наша взяла», что гуляем и никому ни в чем отчета не даем»[571].

В начале апреля обстановка в городе глазами Врангеля выглядела так: «С раннего утра до поздней ночи улицы города были наполнены толпами народа. Большую часть их составляли воинские чины. Занятия в казармах нигде не велись, и солдаты целый день и большую часть ночи проводили на улицах. Количество красных бантов, утеряв прелесть новизны, по сравнению с первыми днями революции поуменьшилось, но зато неряшливость и разнузданность как будто еще увеличились. Без оружия, большей частью в расстегнутых шинелях, с папиросой в зубах и карманами, полными семечек, солдаты толпами ходили по тротуару, никому не отдавая честь и толкая прохожих. Щелканье семечек в эти дни стало почему-то непременным занятием «революционного народа», а так как со времени «свободы» улицы почти не убирались, то тротуары и мостовые были сплошь покрыты шелухой»[572].

Неудивительно, что Корнилов, мягко говоря, не стал любимцем столичного гарнизона. «Боевой генерал, увлекавший своим мужеством, хладнокровием и презрением к смерти — воинов, был чужд той толпе бездельников и торгашей, к которую обратился Петроградский гарнизон»[573], — замечал Деникин.

Иначе все выглядело глазами солдат, приезжавших в столицу с фронта. А. Хохряков (С. Боннар) вспоминал: «Несколько солдат, вернувшихся из города, возмущенно рассказывали, что Невский полон расфранченной публики; Гостиный торгует вовсю; всюду мародеры тыла, их жены и содержанки и всюду автомобили, духи, кружева, наряды и смех… Слишком много смеху… Как будто нет фронта, нет миллионов калек и убитых, будто нет безработных и голодных. Как будто не было и революции… Солдаты раздраженно указывали, что в деревне нет керосина, мыла, нет гвоздей и соли, и шли прямым путем:

— Неужели мы делали революцию, чтобы герои тыла по-прежнему купались в довольстве, а крестьяне и рабочие по-прежнему гнили и гибли в окопах?!»[574] В солдатской массе, оказавшейся в столице, крепла классовая ненависть.

Солдат брали под защиту большевики. «Солдат с шинелью внакидку, с подсолнечной скорлупой на губах стал самым ненавистным образом буржуазной печати. Тот, кому за время войны грубо льстили, называя не иначе как героем, что не мешало на фронте пороть героя розгами; тот, кого после февральского переворота возвеличили как освободителя, стал внезапно шкурником, изменником, насильником и немецким наемником. Поистине не было той гнусности, которой патриотическая печать не приписала бы русским солдатам и матросам»[575]. Стоит ли удивляться, что большевики, призывавшие к немедленному миру и не гнавшие в окопы, пользовались растущим авторитетом в солдатской среде, которая все более отделяла себя от своих командиров, призывавших к исполнению воинского долга.

Для левых партий все офицеры были плоть от плоти старого режима. Большевик Шляпников писал: «Кадровое офицерство и генеральский состав в массе своей были крепко связаны с царским строем. Весь офицерский быт как в армии, так и в обществе был обеспечен различными привилегиями. Вся сумма этих привилегий в рядах армии превращала офицера из командира в полного господина над солдатами, а последних делала бесправными рабами»[576].

Между тем российская армия была всесословной: не существовало «классового» различия между офицерами и солдатами. «Вынянченные денщиками, воспитанные на гроши, а то и на казенный счет в кадетских корпусах, с ранних лет впитавшие в себя впечатления постоянной нужды многоголовой штабс-капитанской семьи, наши кадровые офицеры стояли к народу, конечно, ближе, чем большинство радикальной городской интеллигенции»[577], — писал Степун. В российской армии мирного времени было 30 тысяч офицеров. К осени 1917 года — 225 тысяч. Безвозвратные потери офицерского состава к этому времени достигали уже 60 тысяч человек. То есть война потребовала привлечения 300 тысяч офицеров, что окончательно уничтожило какие-либо сословные перегородки в офицерском корпусе.

«Нашего рядового офицера, с его нищенским материальным положением, никак нельзя было причислить к «буржуазии», — отмечал Головин. — Однако в Русской Армии существовало между офицерами и солдатами одно различие, которое не проявляется столь резко в армиях других государств. Русский офицер, в силу полученного им образования, являлся по отношению к солдату «интеллигентом»… Темные народные массы в каждом интеллигенте видели своего рода «барина»[578].

Лукомский сокрушался: «С первых же дней революции левая печать обрушилась на них, изображая их как извергов, насильников, врагов народа, наемников Царской власти, опричников. Вся пропаганда в войсках была направлена к тому, чтобы дискредитировать офицеров, восстановить против них солдат. Все распоряжения Временного правительства сводились к уменьшению влияния офицеров на солдат, к лишению офицеров какой бы то ни было власти»[579].

Настроения офицерства в тылу хорошо передают воспоминания полковника лейб-гвардии Финляндского полка Дмитрия Ивановича Ходнева: «Положение многих не выбранных на командные должности офицеров, в том числе и мое, было очень незавидное: мы должны были обязательно оставаться в батальоне и находились под угрозой перевода в стройроты — рядовыми; при полной анархии и безначалии, кои тогда царили в Петрограде, это могло случиться легко… В конце концов комитет учебной команды поставил у дверей моей квартиры пост дневального с винтовкой… За офицерами следили и ограничивали их свободу. Выходя из своей квартиры, я постоянно был опрашиваем: куда, к кому и для чего иду… Выходить из дому не хотелось: повсюду мерзость запустения, беспорядок, грязь, красные флаги, распущенные солдаты и матросы. Не тянуло и в родное собрание: наш чудесный двуцветный зал в стиле Александровского empire был обращен в грязный заплеванный сарай…

В витринах лучших магазинов («Аванцо», «Дациаро») были выставлены портреты «героя-революции» унтер-офицера Кирпичникова с георгиевским крестом на груди. Эту высшую награду, жалуемую за храбрость и мужество в боях с неприятелем, он заслужил в самом Петрограде, предательски убив из винтовки своего начальника, доблестного штабс-капитана Лашевича и выведя солдат на улицу, на сторону мятежников. И эту высшую для воина награду он получил от военного министра, члена Государственной думы А. И. Гучкова, по усиленному ходатайству министра юстиции, члена Государственной думы А. Ф. Керенского»[580]. В начале 1918 года Кирпичников будет расстрелян на Дону при попытке вступить в Добровольческую армию Корнилова — именно за этот свой «геройский поступок».

Выборы командиров ставили офицерство более чем двусмысленное положение. Вот как это выглядело глазами рядового — писателя Ивана Андреевича Арамилева (Зырянова): «Выбирали офицеров. Не знаю, кто инициатор этого приказа. С сегодняшнего дня армии как боевой единицы нет. Я лично чрезвычайно рад. Только я удивляюсь разуму теперешних правителей. Часть кадрового гвардейского офицерства совсем не показывается в казармы и занимает выжидательную позицию, втайне мечтая о восстановлении монархии. Часть сочувствует революции и искренне, но робко, пытается сблизиться с солдатской массой. Часть карьеристов и интриганов подленько заискивают перед солдатскими «вождями». Нужно было выбирать командиров из второй группы, но, к сожалению, в большинстве пролезли представители третьей»[581].

Многие офицеры были вынуждены радикальным образом менять свою судьбу. «Ко мне в посольство пришли три офицера Литовского полка… Все трое пожелали вступить в британскую армию и были готовы служить рядовыми»[582], — записал Нокс. Но многие уже были готовы организоваться и начать защищаться. В начале апреля среди офицеров Ставки появилась идея создания «Союза офицеров армии и флота», который взял бы под свой контроль уже шедший на фронте и в тылу процесс создания офицерских союзов. Алексеев одобрил идею созыва офицерского съезда.

Деникин расскажет Керенскому про офицеров: «В самые мрачные времена царского самодержавия опричники и жандармы не подвергали таким нравственным пыткам, такому издевательству тех, кто считался преступниками, как теперь офицеры, гибнущие за Родину, подвергаются со стороны темной массы, руководимой отбросами революции.

Их оскорбляют на каждом шагу. Их бьют. Да-да, бьют. Но они не придут к вам с жалобой. Им стыдно, смертельно стыдно. И одиноко, в углу землянки не один из них в слезах переживает свое горе… Неудивительно, что многие офицеры единственным выходом из своего положения считают смерть в бою»[583].

Во фронтовых частях в первые дни после Февраля ситуация была более управляемая, чем в тылу. Генерал-лейтенант Николай Николаевич Шиллинг, командовавший 17-м армейским корпусом, подтверждал, что «вся окопная служба начала протекать так же, как и раньше, солдаты несли свои обязанности по-прежнему отлично: никакого своеволия или неисполнения своих обязанностей не замечалось… Солдат очень смущало, да и подтрунивали они частенько, что у них военный министр, как они говорили, штафирка, просто «господин» Гучков, да и как же это, недоумевали они, он, господин Гучков, будет бывать среди войск, а форма-то будет у него что ни на есть штатская; чудеса, говорили они у нас творятся, подождем, мол, что будет дальше»[584].

Как отмечал Головин, «большая дисциплинированность войсковых частей, стоявших лицом к врагу, а также то боевое товарищество, которые установились в предшествующие годы между солдатами и офицерами, замедляло процесс разложения этих частей». Но это был вопрос времени. Разложение шло из ближнего тыла, который был свой для каждого из фронтов. В худшем состоянии оказались армии Северного фронта, которым после увольнения Рузского командовал генерал от кавалерии Абрам Михайлович Драгомиров. «Здесь особенно сильно сказывалась непосредственная близость Петрограда, главного очага разлагающей заразы»[585]. Особые опасения командования, как подтверждал Деникин, вызывало «состояние — не то автономное, не то полуанархическое — Балтийского флота и его баз — Гельсингфорса и Кронштадта, из которых второй служил вместе с тем и главной базой анархо-большевизма»[586].

На Западном фронте Гучков немедленно сменил главнокомандующего Эверта, без должного восторга встретившего Февраль, на генерала Гурко. Фронт, тянувшийся между Десной и Припятью, представлял наибольшую стратегическую значимость как для России, так и для Германии. Но и там флюиды разложения стали проявляться, заносимые, правда, не из Петербурга, а из Москвы, второго по значимости революционного центра.

Юго-Западный фронт Брусилова простирался от Припяти до Молдавии. «Это операционные направления, не встречая в общем серьезных преград, выводили нас на фронт австрийских войск, боевые качества которых были много ниже германских; тыл Юго-Западного фронта был сравнительно устроен и богат»[587]. Именно здесь прославили свои имена Брусилов, Корнилов, Деникин, Каледин. Армии Юго-Западного фронта сохраняли боеспособность — «в Киеве, находившемся у них в тылу, дольше держался порядок»[588].

На Румынском фронте, которым командовал генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич Щербачев, после неудачной кампании 1916 года российские войска закрепились по Дунаю, Серету и Карпатам. «Горный, непривычный для равнинного жителя театр войны угнетающе давит на психику войск; часто слышатся голоса «заберите нас с этих проклятых гор», — жаловался Щербачев. — Продовольственные затруднения, создавшиеся благодаря тому, что приходится базироваться на одну железнодорожную линию, усиливают это недовольство. То, что мы ведем борьбу на территории Румынии, истолковывается как борьба «за Румынию», что также не встречает сочувствия»[589]. Между нашими 4-й и 9-й армиями располагались румынские части, которые сохраняли высокий боевой дух, но были плохо обучены и крайне слабо снабжались своим правительством. Но с точки зрения боеспособности войска Румынского фронта оставались наиболее надежными.

Как и взаимодействовавшие с ним Черноморский флот и Дунайская флотилия. Адмирал Колчак, как писал Керенский, «быстро приспособился к новой ситуации и потому смог спасти Черноморский флот от тех кошмаров, которые выпали на долю Балтийского»[590]. Деникин отмечал, что «флот считался все же достаточно боеспособным, чтобы выполнить свою задачу — владения Черным морем, в частности блокаду турецкого и болгарского побережья и охрану морских путей к Кавказскому и Румынскому фронтам»[591]. Командовавший речными силами Дуная адмирал Дмитрий Всеволодович Ненюков уверял, что ему тоже «удалось сохранить видимость дисциплины и работы, когда повсюду уже был полный развал»[592].

Кавказской армией после отбытия великого князя Николая Николаевича командовал другой Николай Николаевич — генерал от инфантерии Юденич. Его подчиненный генерал-майор Евгений Васильевич Масловский утверждал: «Генерал Юденич был полон активности, обладал высоким гражданским мужеством, широтой военного взгляда, способностью к правильной оценке обстановки и упорством в достижении цели… Кавказская армия могла смело ожидать новой кампании, чтобы окончательно уничтожить турецкое военное могущество»[593]. Будущий маршал СССР Иван Христофорович Баграмян утверждал, что «общее состояние войск противника на Кавказском фронте в сравнении с нашим было значительно хуже, так как голод, холод и различные эпидемии вызывали большие потери в их личном составе. Настоящим бичом турецкой армии стало массовое дезертирство аскеров»[594].

Однако уровень боеготовности всех без исключения фронтовых частей день ото дня снижался. Разладилось снабжение армии, что следовало ожидать, учитывая бедственное состояние экономики и транспорта. Гурко жаловался: «В первые месяцы революции снабжение не просто ухудшилось, но даже совершенно прекратилось»[595].

Вносили свой вклад новые демократические институты в армии. Лукомский, уехавший из Ставки в конце марта, чтобы возглавить 11-й армейский корпус со штабом в Везенберге, делился впечатлениями: «Я ежедневно получал донесения от начальников дивизий, рисовавших положение в самых мрачных красках, указывавших, что образовавшиеся в частях войск комитеты решительно во все вмешиваются; занятий части войск производить не хотели; дисциплинарную власть начальствующие лица применять не могли; комитеты стремились получить в свое распоряжение все экономические суммы частей войск… Вся выходящая в Петрограде пропагандная литература в виде всевозможных воззваний, листков и проч. уже на следующий день после выхода была в частях моего корпуса»[596].

Фронт охватила эпидемия братания, которую поддерживало и германское командование, и противники войны внутри страны. Сообщение с Рижского фронта: «По всему поведению немецких солдат было видно, что первые вести о русской революции в окопах противника были приняты восторженно, с горячими надеждами на близкий мир. С 5 марта утра на снегу уже запестрели на синей бумаге германские прокламации: «Солдаты. В Петрограде революция… Русский народ. Проснись. Отверзи очи. Вся беда от Англии и т. д. и т. д…» Немцы буквально зачарованы нашей революцией»[597].

Нокс изучил этот вопрос и пришел в ужас: «Немцы направляли на встречу с русскими специально проинструктированных в их Генеральном штабе людей. Немецкие посетители, уходя с русских позиций, прихватывали с собой хлеб и фотографии русских укреплений. Русский крестьянин во время ответного визита рассказывал все, что он знал о своих войсках, и возвращался к себе счастливым и пьяным»[598].

Войтинский замечал, что «по ту сторону фронта братания ни в малейшей степени не ломали «проклятой дисциплины казармы-тюрьмы». Ломка происходила лишь с одной стороны, разбивалась, дезорганизовывалась лишь та армия, которая должна была защищать российскую революцию. Солдат-окопник чувствовал, что заключить мир — дело нелегкое. А «братание» — это было просто, близко, доступно. Вышел за проволоку — и «братайся». Не будет больше стрельбы, не будет больше опасности быть убитым или раненым. Начальство мешает братаниям? Значит, оно-то и затягивает войну»[599].

Разложению фронта способствовали и приходившие из тыловых гарнизонов пополнения. Капитан Левицкий, воевавший на Кавказском фронте, утверждал: «Они часто приходили без офицеров, разогнав или перебив их в пути. Это было не что иное, как разбойничьи банды, с явно грабительскими замашками, вкусившие уже прелесть лозунга «Грабь награбленное»[600].

В конце марта в Ставке появился министр земледелия Шингарев и заявил, что в связи с продовольственным кризисом с довольствия нужно снять не менее миллиона ртов. Уже 5 апреля Гучков подписал приказ об увольнении из внутренних округов солдат старше 40 лет на сельхозработы, а 10 апреля — вообще всех солдат старше 43 лет, в том числе — с фронта. Деникин считал, что тем самым началась фактическая демобилизация армии, что имело катастрофические последствия: «Никакая нормировка не могла уже остановить стихийного стремления уволенных вернуться домой, и массы их, хлынувшие на станции железных дорог, надолго расстроили транспорт. Некоторые полки, сформированные из запасных батальонов, потеряли большую часть своего состава; войсковые тылы — обозы, транспорты расстроились совершенно: солдаты, не дожидаясь смены, оставляли имущество и лошадей на произвол судьбы; имущество расхищалось, лошади гибли»[601].

Дезертиры составляли порой до 60 % выдвигавшихся на фронт маршевых частей. «Этот уход шел многими путями, — пояснял Головин. — Уходили под предлогом болезней, причем солдатские толпы штыками заставляли врачей эвакуационных пунктов выдавать им свидетельства об увольнении. Уходили под предлогом участия в солдатских комитетах, чисто фиктивных командировок. Наконец, просто дезертировали». До революции средняя заболеваемость в армии составляла 100 тысяч человек в месяц, после — без всяких эпидемий — 225 тысяч. Число солдат, явно или замаскированно дезертировавших, превышает с февраля по октябрь более двух миллионов военнослужащих. По существу говоря, это была своего рода фактическая демобилизация армии»[602].

Алексеев 16 апреля информировал Гучкова: «Дезертирство не прекращается… Дисциплина в армии падает с каждым днем все больше и больше; виновные в нарушении воинского долга относятся к грозящим им уголовным карам с полным равнодушием, основанным, по-видимому, на ожидаемой безнаказанности… Авторитет офицеров и начальников пал, и нет сил восстановить его… В армии развивается пацифическое настроение»[603].

Какова была военная стратегия Временного правительства? Большого значения это не имело. Как писал Деникин, «всякая стратегия этого периода, какова бы она ни была, разбивалась о солдатскую стихию. Ибо от Петрограда до Дуная и до Диалы быстро распространялось, росло и ширилось разложение армии»[604].

Нельзя сказать, что Временное правительство совсем не отдавало себе отчета о складывавшейся ситуации. Вот мнение генерала Гурко: «Они понимали, что разложение армии означает только одно — победу Германии и конец нынешнего свободного состояния страны. С другой стороны, им было ясно, что восстановление армии снова отдаст страну в руки высшего военного руководства, чего они боялись даже больше, чем германского нашествия, поскольку это означало бы несомненное устранение от власти демагогов»[605].

Первым серьезным испытанием новой, революционной армии стало немецкое наступление в конце марта в районе деревни Стоход — в 25 верстах к северу от железной дороги Ковель-Сарны. Удар был ограниченный, но суровый. Пресса сообщала: «Германская атака была подготовлена сильным артиллерийским огнем и газовыми волнами… В итоге наши потери определяются в 20–25 тысяч человек, причем, согласно германскому сообщению, противником было взято в плен полтораста офицеров и 9500 солдат»[606]. Начался разбор полетов.

«Ставка и буржуазная печать пытались взвалить на новые революционные порядки ответственность за неудачу, — замечал Войтинский. — А солдаты говорили об измене начальства, уверяли, что генералы продали неприятелю планы позиций»[607]. 7 апреля в полусотне километров от германских позиций начался Съезд делегатов Западного фронта, председателем которого избрали большевика (!) поручика Бориса Павловича Позерна — в недалеком прошлом московского адвоката с хорошо подвешенным языком. Он напрямую обвинил в случившем на Стоходе высшее командование, организовав обращение 25 живых свидетелей генеральского предательства.

Немцы даже не подумали развивать свое наступление, а германская пресса не спешила трубить о победах. С чего бы так? Главное, что на протяжении 1917 года спасало российскую армию от разгрома, — самоограничение Берлина, который предпочел беречь и без того ограниченные силы и просто ждать саморазложения России, лишь слегка подталкивая ее к миру ограниченными военными ударами. Людендорф считал «своей обязанностью следовать указаниям имперского канцлера, чтобы не явиться помехой реально появившимся надеждам на мир. В дальнейшем верховное командование запретило предпринимать какие-либо операции на Восточном фронте… В апреле, мае и начале июня наше общее военное положение не было столь блестящим, чтобы мы могли стремиться к усиленным боевым действиям на Восточном фронте. Правительство опасалось также, что наш переход в наступление может приостановить развал России»[608]. Немецкое командование боялось спугнуть удачу.

Экономика свободного падения

Вопрос о том, как смена режима может повлиять на российскую экономику, похоже, вообще никого не волновал. Собравшийся 2 марта Совет съездов представителей торговли и промышленности призвал «забыть о партийной и социальной розни, которая может быть сейчас на пользу только врагам народа, теснее сплотиться вокруг Временного комитета Государственной думы и предоставить в его распоряжение все свои силы»[609]. Олигархи поддержали революцию. По решению властей были резко снижены цены на продовольствие, газеты сообщали, что масло продавалось по 1 рублю вместо трех, а яйца по 40 копеек вместо 2 рублей 20 копеек. Продовольствия хватит ненадолго.

Какова была социально-экономическая программа новой российской власти? Поразительно, но у общественных деятелей, уже несколько лет претендовавших на то, чтобы стать правительством, никакой программы не оказалось. В опубликованной 5 марта первой декларации Временного правительства, где определялись приоритеты его работы, не было ни слова не об экономике, не о социальной политике, не о земельном вопросе. Инициатива выдвижения социально-экономических вопросов исходила в основном от Петросовета. И общее направление мысли было в сторону резкого усиления госрегулирования, то есть — прочь от рынка.

Соломон Меерович Шварц (Моносзон), меньшевик, в 1917 году издававший журнал «Страхование рабочих и социальная политика», а затем выпустивший исследование об экономической политики Временного правительства, справедливо замечал: «Идея государственного регулирования народного хозяйства становится почти с первых дней революции основной общей идеей экономической политики, выдвигавшейся главным образом меньшевиками, поддерживавшейся эсерами, встречавшей часть глухое, частью открытое сопротивление предпринимательских организаций и буржуазных партий и, с другой стороны, наталкивавшейся на растущее сопротивление большевиков»[610]. Партия Ленина считала, что надо не усиливать регулирование, а устанавливать советскую власть.

Не было стратегии (или хотя бы обсуждения) путей расширения производства, зато появилось множество планов перераспределения. Конфискации начались уже 12 марта. Земли, леса, реки, озера, находившиеся в распоряжении кабинета императора, и все его доходы признавались госсобственностью и передавались в ведение министерства земледелия. Недра земель, рудники, заводы, прииски, принадлежавшие кабинету, переходили министерству торговли и промышленности. Те же меры были распространены на удельные земли императорской фамилии. 16 марта Временное правительство объявило государственной собственностью уже все земли, имущество, предприятия и капиталы дома Романовых[611].

Соображения о необходимости экономической стратегии впервые прозвучали только на созванном в конце марта Всероссийском совещании Советов рабочих и солдатских депутатов, где единогласно была принята резолюция «О хозяйственном положении страны». Временному правительству «для предотвращения неминуемой катастрофы» предлагалось: «1) Планомерно регулировать всю хозяйственную жизнь страны, организовав все производства, обмен, передвижение и потребление под непосредственным контролем государства. 2) Отчуждить всю сверхприбыль в пользу нации и ограничить все виды капиталистического дохода строго определенными нормами. Рабочему же классу должны быть обеспечены достойные условия существования и труда, которые и дадут ему возможность проявить максимум напряженного и интенсивного труда для спасения страны»[612]. Доклад об этой резолюции Временное правительство заслушало 7 апреля, но не нашло в себе силу взять на себя решение столь всеобъемлющей задачи.

Впрочем, никакой системы государственного регулирования создано не было. Экономическая политика Временного правительства как таковая отсутствовала. Началась стремительная экономическая деградация.

Сначала страна просто не работала, потому что все бастовали. 5 марта Петросовет принял решение прекратить всеобщую политическую стачку, признав «возможным ныне же приступить к возобновлению работ в петроградском районе с тем, чтобы по первому сигналу вновь прекратить начатые работы». 9 марта Совет констатировал, что, «за небольшими исключениями, рабочий класс столицы проявил поразительную дисциплину, вернувшись к станкам с такой же солидарностью, с какой он оставил их несколько дней тому назад, чтобы подать сигнал к великой революции». Но на ряде предприятий забастовки продолжались, коль скоро «старая власть еще полностью не рухнула», война не закончилась, а 8-часовой рабочий день еще не введен.

10 марта Совет еще раз призвал вернуться к станкам. После этого работа вроде как началась. Но, постановив восстановить работы, Совет одновременно призвал пролетариат быть готовыми «по первому сигналу снова бросить», а пока — «вырабатывать экономические требования». «Как позвано, так и услышано, так рабочие и вернулись: не к станкам, а больше — хулиганить, — писал Александр Исаевич Солженицын. — Редко где работа началась по-настоящему, но и там собирались на митинги, требовали оплатить им полностью дни революции и вообще повысить оплату. Где волынили, не становились к станкам, где работали попустя руки, зато на каждом заводе измысливали свои новые требования, а пуще всего не подчинялись мастерам, оскорбляли их и даже вывозили на тачках. Или требовали уволить директора. И такое пошло дикое: что мастера теперь должны быть не по званию своему, а самими рабочими выбраны, хоть из рабочих же. Но это уже был — конец всякого завода».

Такая же участь ждала и инженерно-технический персонал. «В эти недели инженеры попали так же, как и офицеры в первые недели революции, — только не было у них револьверов и шашек, которые бы отобрать, а такая же подсечная немочь лишила их всего обычного образа правления и права: они не могли расставлять рабочих, направлять, указывать, а каждый раз в виде ласковой просьбы: исполнят рабочие — хорошо, а не исполнят — ничего не поделаешь. Пока в Петрограде еще только готовились хоронить жертв революции — а на петроградских заводах вот убили двух инженеров (и с десяток избили)»[613].

В сводке министерства торговли и промышленности за март говорилось об «обезглавливании» предприятий по всей стране: «Рабочими, служащими, различными революционными организациями удаляются нежелательные руководители и ответственные лица — управляющие, мастера, технический персонал, администрация, заведующие отдельными отраслями производства. Причины удаления самые разнообразные — обвинения политические, экономические и личного характера…»[614]

Круг протестующих постоянно рос. Абрам Гоц, которому чаще других приходилось общаться от имени Петросовета с забастовщиками в столице, жаловался Чернову:

— Все принялись бастовать напропалую, прачки бастуют уже несколько недель, приказчики, конторщики, бухгалтера, муниципальные, торговые служащие — часто с докторами во главе, — портовые рабочие, пароходная прислуга.

Сам Чернов констатировал: «В любой отрасли промышленные забастовки грозили стать перманентными. Со своей стороны предприниматели вопияли о ненасытности рабочих. Грозили локаутами и порой пробовали к ним переходить. Им в ответ росли протестующие вопли рабочих о накоплениях во всех отраслях индустрии, военных прибылях. Взаимная ненависть обоих сторон разгоралась и предвещала пожар гражданской войны, которой никакими заклятиями никто остановить был бы не в силах»[615].

Практически на всех предприятиях развернулась борьба за 8-часовой рабочий день. Первым, как ни странно, откликнулся… Гучков, который, казалось бы, должен был быть заинтересован в повышении выпуска оборонной продукции (можете себе представить меры по сокращению рабочего дня в разгар Великой Отечественной войны?!) «Несмотря на военное время, Гучков немедленно ввел на всех государственных оборонных предприятиях 8-часовой рабочий день, — восхищался Керенский. — В результате его инициативы этот распорядок стал нормой и на промышленных предприятиях всего частного сектора»[616].

По предложению министра торговли и промышленности Коновалова 10 марта между Петросоветом и обществом фабрикантов и заводчиков, желавших любой ценой сохранить свои предприятия на ходу, было заключено соглашение: «1) Впредь до издания закона о нормировке рабочего дня вводится на всех фабриках и заводах восьмичасовой рабочий день (8 часов действительно труда) во всех сменах, причем накануне воскресенья работы производятся 7 часов; сокращение часов работы не изменяет размера заработка и сверхурочные работы допускаются лишь с согласия фабрично-заводских комитетов. 2) Фабрично-заводские комитеты (советы старост) избираются на основе всеобщего и т. д. избирательного права». Для разрешения конфликтов создавалась «центральная камера», составленная «в равном числе из представителей совета рабочих и солдатских депутатов и общества фабрикантов и заводчиков»[617]. Формально соглашение касалось Петрограда, но вскоре распространилось на всю страну.

В Москве, где Общество фабрикантов и заводчиков сопротивлялось введению 8-часового рабочего дня, он появлялся явочным порядком, а 18 марта эта практика была санкционирована задним числом решением Моссовета. Та же волна прокатилась по всей России, принимая где-то петербургскую, где-то московскую форму: либо заключалось соглашение с предпринимательскими организациями, либо 8-часовой рабочий день вводился явочным «революционным» порядком и санкционировался актом местного Совета[618]. Бубликов подметил, что «лозунг восьмичасового дня в России был понят довольно своеобразно. Например в Царицыне его истолковали так, что в него должен входить и один час на обед, и 15 минут отдыха в каждом часе работы. Иначе говоря, получается вместо восьмичасового 5½-часовой рабочий день. Все конторщики и служащие заводской «администрации» потребовали себе уже прямо шестичасового дня. Углекопы-забойщики стали работать по четыре-пять часов в день, а число выходов на работу понизили кое-где до четырех в неделю. «Чего мне стараться? С меня довольно зарабатывать. Да и водки не купишь. Так на что деньги?» Сухой закон никто не отменял.

Восприняв «европейский» 8-часовой рабочий день, Россия и не думала о введении европейского числа праздников. «Праздники остались русские. Отпали, правда, царские дни, но зато прибавились разные революционные праздники, да митинги, да комитеты (все всегда в рабочее время). Но и без этих добавочных прогулов число праздничных дней в России грандиозно — более 100 в год. Всякие Ильины, Николины дни, «престолы», Параскевы-Пятницы, родительские субботы и т. д. В этом году к ним относились с особой бережностью: Ильин день всюду праздновался, даже там, где о нем прежде забывали»[619].

На промышленных предприятиях начал устанавливаться рабочий контроль. Уже 7 марта трудящиеся крупнейшего оборонного завода «Арсенал» приняли решение: «Всякое распоряжение администрации, касающееся внутренних распорядков завода, должно получить санкцию коллектива»[620]. О требованиях рабочих можно составить впечатление по материалам совместной Государственной комиссии по улучшению материального положения железнодорожных служащих, мастеров и рабочих, которая заработает под руководством Плеханова. Рисуя ужасающую картину «критического материального положения», трудящиеся настаивали на удвоении и утроении зарплаты, индексации жалованья для компенсации инфляции, дополнительной оплате за работу в праздничные дни, введении месячного отпуска, согласования увольнений с профсоюзом[621].

Свои порядки стали устанавливать повсеместно возникшие в марте фабрично-заводские комитеты, официально легализованные 23 апреля. Они быстро обрастали аппаратом, на крупных предприятиях в них работали комиссии и секции: продовольственные, милицейские, культурно-просветительные, хозяйственные, даже приемные, которые ведали вопросами найма трудящихся. Фабзавкомы диктовали размер зарплаты, давали добро на сверхурочные работы, предоставляли отпуска[622].

Требования повышения заработной платы не знали границ и были вполне объяснимы, учитывая многолетнюю пропаганду либеральной общественности. Мельгунов справедливо утверждал: «Легенда» относительно астрономической прибыли промышленности, работавшей на оборону страны, крепко укоренилась в общественном сознании — об этой «сверхприбыли» не раз с ораторской трибуны старой Государственной думы говорили депутаты даже не левых фракций, а правых и умеренных, входивших в прогрессивный блок… Сведения о «колоссальных военных барышах» отдельных промышленных и банковских предприятий продолжали появляться на столбцах периодической печати и на устах авторитетных деятелей революции, не вызывая опровержений»[623].

Кроме того, и Временное правительство и Советы активно боролись за симпатии пролетариата, доказавшего свою силу в февральские дни. «Рабочих подкупали всего реальнее — головокружительным подъемом заработных плат, — замечал Бубликов. — Иногда эти платы получали прямо фантастический характер. Подростки, женщины, простые чернорабочие временами получали больше, чем квалифицированные рабочие в Америке… И за какую работу! Ровно вдвое менее производительную, чем до революции!»[624]. На 18 металлургических предприятиях Донецкого бассейна, прибыль которых в 1916 году составила 18 млн рублей, рабочие требовали увеличения зарплаты на 240 млн. На Урале, где общий оборот всех предприятий составлял 200 млн рублей, рабочие потребовали увеличить им заработную плату на 300 млн. И на меньшее не были согласны[625].

Как же в таких условиях повышать производительность труда? Призывами и уговорами. 8 апреля Временное правительство обращалось к труженикам оборонных предприятий: «За работу же, граждане рабочие, и помните, что эта усиленная работа сможет спасти жизнь наших героев-страстотерпцев. За работу, и будьте уверены, что со своей стороны Временное правительство примет меры к тому, чтобы ваша добавочная сверхурочная работа оплачивалась особо, если это не было предусмотрено ныне выплачиваемой вам заработной платой»[626]. Нельзя сказать, что рабочие сильно верили правительству или были озабочены работой сверхурочно, когда и без работы зарплата росла кратно.

Откуда взять деньги на повышенную зарплату? «Уже теперь приходится оплачивать труд не за счет доходов, а за счет основных капиталов, которые будут израсходованы в краткий срок, и тогда предприятия будут ликвидированы»[627], — писала газета «Современное Слово». Представители промышленности — в целях компенсации — не без оснований требовали повышения государством цены на оборонную и иную продукцию, которая производилась по госзаказу. Таким образом, бремя повышения зарплаты перекладывалось на бюджет[628].

На него же легло бремя всеобщей коррупции и растащиловки. «Началась положительная вакханалия, соединившая всех в безудержном стремлении под флагом демократизации брать, рвать, хватать, сколько возможно, из государственной казны, словно боясь упустить время безвластия и не встречая противодействия со стороны правительства»[629], — замечал Деникин. Стремительно росли расходы на госаппарат и конторы, занимавшиеся распределением скудевших ресурсов. Содержание продовольственных комитетов, распределявших продукты, обходилось в 500 млн рублей — больше, чем стоимость хлеба, который они распределяли. Земельных комитетов, статус которых даже не был точно определен — в 140 млн и т. д.

Кратное в течение одного-двух месяцев повышение заработной платы сделало всю российскую экономику нерентабельной. «Индустриальную буржуазию освободили от каких-либо доходов весьма быстро, — подчеркивал Бубликов. — Большие заводы еще держались и держатся, залезая в неоплатные долги, ибо стоимость производства сплошь и рядом превышает контрактную плату, но мелкие промышленные предприятия закрывались десятками»[630]. Производство в реальном секторе дезорганизовалось скачкообразно.

Нокс скрупулезно сообщал в Лондон информацию о российских экономических индикаторах. 1 (13) апреля после общения с членами правительства он написал: «В Петрограде объемы производства за месяц… снизились на одну или даже на две трети по сравнению с февральскими показателями. На заводах в других городах дела обстояли получше, но это только потому, что революционная волна еще не успела туда докатиться… Объемы производства на заводах упали в основном из-за того, что рабочие арестовали или изгнали инженеров, а сами большую часть рабочего времени проводили на митингах».

Через месяц Нокс аккуратно информирует свое правительство: «Объемы производства на заводах, как правило, сократились на 40 % в связи с введением восьмичасового рабочего дня, а также отказом рабочих трудиться дополнительное время в отсутствие достаточного количества квалифицированного персонала для организации дополнительных смен. В среднем до 40 % инженерного состава было изгнано рабочими с фабрик и заводов. Порой эта цифра достигает 80 %»[631]. К июню в Петрограде закрылось 20 % промышленных предприятий. К августу, зафиксирует Деникин, «важнейшие производства военных материалов понизилось: орудийное на 60 %, снарядное — на 60 %, авиационное — на 80 %»[632].

Разладился транспорт.

Бубликов и Ломоносов были в кабинете министра путей сообщения, когда из Таврического дворца «прислали для оформления подписанную Некрасовым и Керенским телеграмму: «Сообщите всем служащим и рабочим, что с согласия Временного правительства при Министерстве путей сообщения образована под председательством депутата Добровольского Особая комиссия для срочной демократизации устава о службе на железных дорогах, а также для пересмотра материальных условий труда. В частности, будет разрешен вопрос о представительстве служащих и рабочих в Управлениях дорог». Ломоносов с Бубликовым так и ахнули! «О каком «представительстве служащих и рабочих в Управлениях дорог» идет речь? Какой парламентаризм возможен в железнодорожной организации, которая должна работать как часы, подчиняясь единой воле, в которой все основано на «секундном командовании»?»[633]

Возмущался Милюков: «Чтобы подчеркнуть произвольное и демагогическое начало, водворившееся в хозяйственном управлении государством, Некрасов выпустил 27 мая знаменитый циркуляр, прозванный «приказом № 1 путейского ведомства», которым железнодорожный союз служащих получал контроль и наблюдение над всеми отраслями железнодорожного хозяйства, с правом отвода на два месяца любого начальствующего лица»[634], — возмущался Милюков. Профессиональное управление железными дорогами исчезло. «Начался развал, — писал Деникин. — В строгий и точный механизм железнодорожной службы и в центре, и на местах был введен небывалый элемент произвола случайного состава организаций, основанных по принципу большинства, а не знания и опыта»[635].

В результате мер Некрасова по демократизации в МПС, наложенных на развал правоохранительной системы, транспортная система разваливалась. Временное правительство обращалось с воззванием к армии, где говорилось, что «со многих железных дорог приходят сообщения о бесчинствах и насилиях, которые допускаются группами солдат по отношению к пассажирам и железнодорожным служащим. Занимаются чужие места в пассажирских вагонах, разбиваются в них стекла, самые вагоны переполняются солдатами до того, что в них прогибаются рессоры и лопаются оси, к служащим предъявляются, под угрозами насилия требования, противоречащие основным правилам безопасности движения поездов…»[636]

Дальше становилось только хуже. С Рязанско-Уральской железной дороги доносят, что солдаты постоянно требуют, угрожая насилием, отправлением поездов раньше срока — сообщало в мае «Новое время». Проезжающие в вагонах бросают в служащих разными предметами, нанося им поранение. Начальник Мурманской железной дороги доносит, что солдаты занимают все вагоны II класса, вытесняя пассажиров на площадки вагонов, и отказываются предъявлять билеты. На Сызране-Вяземской дороге избили начальника станции Кропачева. Хотя поезда сопровождаются военными делегатами, это часто не спасает пассажиров от буйства солдат»[637].

Печальная картина наблюдалась даже на элитной линии Петроград — Царское Село, которой пользовалась княгиня Ольга Палей: «Железная дорога стала пыткой. В первом классе расхристанные солдаты оскорбляли дам, желавших сесть. Оконные окна в вагонах были разбиты, обивка с диванов содрана. Количество вагонов за нехваткой топлива сократили, пассажирам приходилось ехать стоя, в давке»[638].

Дезорганизован был не только пассажирский и товарный железнодорожный транспорт, но и общественный тоже. Газета «Копейка» 17 марта: «Вчера вместо обычных 700 вагонов трамвая работали только 350. Поэтому — страшная толкотня»[639]. Бубликов констатировал: «Трамваи в Петербурге при 5-копеечной плате были исключительно доходным предприятием. Теперь, хотя они работают так, что публика стоит в три ряда, висит на подмостках, они стали при 15-копеечном тарифе дефицитным делом. Но зато кондукторши получают по 300 рублей в месяц. Та же картина во всех государственных предприятиях и учреждениях. Товарные тарифы повысили сперва в три, а потом даже в четыре раза, и все-таки дороги едва сводят концы с концами»[640].

Развал в промышленности и на транспорте сделал бессмысленной биржевую торговлю, которая просто сошла на нет. «25 февраля состоялось последнее официальное биржевое собрание и вышла официальная биржевая котировка. 27 февраля биржевики собрались в помещении биржи в довольно ограниченном составе, причем единогласно было принято решение не совершать никаких сделок и оставить в силе котировки 25 февраля… С 27 февраля официальных собраний не происходило. Аналогичное положение сложилось и в Москве. После приостановки биржевых собраний неофициальные сделки хотя и имели место, но в очень ограниченных размерах и лишь с некоторыми бумагами»[641].

Финансы России не могли себя чувствовать лучше, чем экономика в целом. Тем более что занимавшийся ими Терещенко был не типичным министром финансов: «За три месяца, что он стоял во главе Министерства финансов, он ни разу не удосужился принять доклад от Директора Департамента государственного казначейства — этого главного бухгалтера государства Российского!.. В то время, когда поддержание финансов государства являлось делом первейшей важности, мы побоялись, страха ради иудейска перед улицей, поставить во главе ведомства авторитетного банкира или экономиста-практика, предпочтя взять юношу без всяких знаний и без опоры в стране. Естественно, что для «укрепления» своего «завоевания революции» — министерского портфеля — он должен был начать с первого же дня раздачу государственных средств, ведь надо же было быть «приятным». И раздача началась»[642].

В марте эмиссия достигла своего исторического максимума, в апреле снизилась, но затем стала разгоняться бешеными темпами, превзойдя дореволюционный уровень в 4 раза. До октября будет напечатано 6 млрд 412 млн рублей царских образцов. И уже весной были запущены в обращение собственные деньги упрощенного дизайна — кредитные билеты достоинством в 250 рублей (двуглавый орел на них был лишен императорских регалий) и 1000 рублей с изображением Таврического дворца, за что их называли «думками»[643]. Летом стали печатать казначейские билеты достоинством 20 и 40 рублей — неразрезанными блоками по 40 знаков, без номеров, подписей и года выпуска. «Появились новые деньги, сразу же названные «керенками» в честь их создателя, — вспоминал Вертинский. — Они были маленькие, имели жалкий вид и походили на этикетки от лекарств. Спекулянты стали сразу «зарабатывать» их целыми простынями»[644]. Позднее «керенки» станут популярным видом обоев в деревнях. Предшественник Гознака был едва ли не единственным предприятием в России, резко увеличившим объемы производства. К октябрю покупательная способность рубля снизилась до 6–7 дореволюционных копеек.

Деньги старых образцов стремительно вымывались из обращения и прятались в кубышки: особо ценились «катеньки» — 100-рублевые купюры с изображением Екатерины Великой, в которых предпочитали хранить свои сбережения те, у кого они еще сохранились. Много денег скапливалось в деревнях: в условиях товарного дефицита крестьянам не на что оказалось их тратить. Так при безудержной эмиссии в стране не оказалось денег. Во множестве губерний и городов власти, предпринимательские организации стали печатать собственные эрзац-деньги, чеки, марки, боны, только усугубляя финансовую катастрофу[645].

Особые надежды на решение финансовых проблем Временное правительство связывало с Займом свободы, с помощью которого планировалось привлечь 3 млрд рублей (один день войны обходился в 50 млн). Условия займа предусматривали 5-процентный годовой доход, выпускной курс — 85 рублей за 100 номинальных. Подписка была открыта 26 апреля, заем должен был стать, словами Терещенко, «лучшим доказательством доверия общества к новому строю и его представителям»[646]. Покупка облигаций займа становилась проявлением патриотического порыва. Свой вклад внесет и Николай II. Только к октябрю заем на 3 млрд был осуществлен. «Однако, несмотря на внешний успех, эмиссия не принесла ожидаемого результата, так как оплата облигаций производилась населением большей частью не наличными деньгами, а краткосрочными обязательствами казначейства… Произошел в итоге лишь перевод краткосрочного долга казны в долгосрочный»[647], — замечает директор Института российской истории РАН Юрий Александрович Петров. За это время и рубль обесценился в несколько раз.

Но может дополнительные доходы способна была дать налоговая система? Временное правительство устами князя Львова сразу же заявило о неизбежности повышения налогов из-за больших военных расходов, обещая при этом «стремиться к облегчению налогов более справедливым их распределением»[648]. Когда в мае в кабинете появятся социалисты, налоговая политика, как и политика в отношении предпринимателей, предельно прояснилась. Скобелев, возглавив министерство труда, в своей первой речи заявил: «Если промышленники действительно хотят довести русскую промышленность до конца войны, то они обязаны в эту критическую минуту отказаться от прибыли»[649]. 12 июня были приняты законы о повышении подоходного налога, о единовременном налоге на доходы и об обложении сверхприбыли (от военных контрактов). «По закону Шингарева три основных налога с торгово-промышленных предприятий — подоходный (до 30 %), временный подоходный (тоже до 30 %) и на военную прибыль (до 80 %) — могут достигать в сумме 90 % от «податной прибыли»… Прибавьте сюда налоги земские и городские — и вы увидите, что по закону Шингарева получение прибыли есть иногда вещь рискованная»[650]. Петров считает: «Эти законы, предусматривавшие громадное повышение налогов на имущих россиян, явились беспрецедентным актом не только российской, но и мировой налоговой практики». Никогда и нигде — ни до, ни после — на планете Земля не устанавливали подобную налоговую планку.

Как хорошо известно, повышение налогов далеко не всегда приводит к росту их собираемости. Чаще — наоборот. К августу поступления по земельному налогу сократились на 30 %, с городской недвижимости — на 40 %, квартирный налог — на 43 %, промысловый — на 19 %[651]. В сентябре Керенский констатировал невозможность администрировать введенные в июне налоговые законы. Их реанимируют уже большевики.

Внешнеэкономические связи и займы совсем не покрывали потери и потребности бюджета. Деньги в революционную Россию не потекли. У европейских союзников их не было, а у США своих проблем хватало. Всего от союзников Временное правительство получит займов на 2 млрд рублей. Государственный долг России к октябрю увеличился до 39,4 млрд рублей, из них 7,2 млрд составлял внешний долг, 32,2 млрд — внутренний[652].

Товарные поставки тоже не демонстрировали большой положительной динамики. Даже заказанная и оплаченная продукция в Россию поступала тончайшим ручейком. На март-май Великобритания выделила пароходы грузоподъемностью в 43 тыс. т вместо обещанных 122. Позднее предоставление британских судов для перевозки заказанных Россией в США грузов вообще прекратилось, хотя только в американских портах скопилось 200 тысяч тонн различных грузов, предназначенных для нашей страны.

Но и поставленные в Россию товары далеко не всегда достигали конечного адресата. Во Владивостоке и Архангельске иностранцы все чаще натыкались на горы неразгруженных и не вывезенных товаров, что было неудивительно с учетом перманентных забастовок портовых рабочих и паралича транспорта. К началу лета, отмечал Деникин, «ввоз военного материала через Архангельск, Мурманск и, в незначительной степени, через Владивосток несколько оживился; но, в силу трудных естественных условий морских путей и малой паровозоспособности сибирской магистрали и мурманской дороги, не получил надлежащего развития, достигая всего лишь 16 % общей военной потребности»[653].

Аграрную политику новой власти тоже трудно назвать осмысленной. В декларации и целях правительства от 2 марта земельный вопрос вообще не был упомянут. 4 марта Исполком Петросовета предложил проект создания Общегосударственного продовольственного комитета, который затем был почти буквально претворен в жизнь постановлением Временного правительства от 9 марта. Комитет, в который были делегированы представители из Петросовета, Всероссийского крестьянского союза, предпринимательских организаций, возглавил министр земледелия. Сельскохозяйственная политика распадалась на два направления: продовольственное обеспечение и земельная реформа.

Продовольственное снабжение — по сравнению с «голодным» февралем — разладилось сразу. «Петроградский Листок» писал: «24 марта хлеб будет выдаваться исключительно по карточкам. Этот первый шаг карточного распределения, к сожалению, совпал с моментом наибольшего оскудения запасов муки… Обыватель сейчас мечется в поисках обуви, готов платить за нее сколько угодно, но не находит того, что ему нужно…»[654]. То же в Москве: «Несмотря на увеличившийся подвоз муки в Москву, хвосты у булочных и мучных увеличиваются с каждым днем, причем больше половины ожидающих в очереди уходит без хлеба. Стояние в хвостах и дежурство у булочных уже начинается с 3–4 часов утра»[655].

Вопреки отчаянному сопротивлению торгово-промышленных кругов, 25 марта вышел закон «О передаче хлеба в распоряжение государства»: «Все количество хлеба, продовольственного и кормового, урожая прошлых лет, 1916 года и будущего урожая 1917 года за вычетом запаса, необходимого для продовольствия и хозяйственных нужд владельца, поступает со времени взятия хлеба на учет в распоряжение государства и может быть отчуждаемо лишь при посредстве государственных продовольственных органов… Государство обязуется оплатить весь отчуждаемый хлеб. Порядок оплаты хлеба определяется особой инструкцией. Доставка хлеба на станцию или пристань обязательна для владельца… Для сдачи хлеба владелец обязан хранить его за свой риск и страх и нести за сохранность хлеба гражданскую, а в надлежащих случаях — уголовную ответственность. У лиц, отказывающихся от добровольной сдачи хлеба, реквизиции производятся на основании особой инструкции»[656].

В губерниях, уездах, городах и волостях создавались собственные продовольственные комитеты, руководившие общим продовольственным делом и снабжением населения. Губернские комитеты получили полномочия устанавливать порядок сдачи хлеба, реквизировать продукцию, устанавливать продажные цены.

Правительство фактически установило государственную монополию на торговлю хлебом, не только предписав крестьянам сдавать зерно по твердым ценам, но и введя карточную систему на все основные продукты питания. Таким образом, частная торговля хлебом де-факто окончательно ликвидировалась.

Состоявшийся в апреле Чрезвычайный съезд представителей биржевой торговли и сельского хозяйства протестовал. Делегаты съезда готовы были смириться с твердыми ценами, но не с госмонополией, исключавшей рыночные механизмы и торговый аппарат, что обрекало страну на товарный голод. В апреле столица получила только треть от потребного объема продовольствия: крестьяне хлеб придерживали, на железных дорогах участились грабежи составов с продуктами.

«Новое время» писало 14 мая: «Все рецепты, осуществления которых добивались г. г. Шингарев и Гозман, осуществлены. Созданы продовольственные комитеты, введена хлебная монополия и карточная система, запрещены всякие частные сделки на хлеб, уничтожена одним взмахом пера вся частная торговля хлебом. На бумаге выходило все удивительно стройно. А на деле?… В стране трехлетние запасы продовольствия, не вывезенные за границу, а хлеба нет и нет. Причина же этого безобразия заключается в том, что наши продовольственных дел мастера захотели заменить частную инициативу продовольственным чиновником»[657].

Крестьянство откликнулось на попытку отобрать у него зерно по фиксированной цене отказом от поставок, тем более что промышленность перестала производить нужные им товары. Так, в 1915 году в Сибири было произведено 204,2 млн пудов хлеба, доставлено по железной дороге в европейскую часть страны 80 млн. В 1917 году вырастили 416,4 млн пудов, а доставили только 39,5 млн[658].

Правительство вроде бы пошло навстречу производителям. Циркуляр Министерства продовольствия от 27 июля предлагал губернским продовольственным комитетам привлечь к заготовке хлеба частные предприятия. Однако до его реализации дело не дошло, хлеботорговые объединения вытеснялись на обочину[659]. «Впечатления от еды теперь главные, — замечал Розанов. — И я заметил, что, к позору, и господа, и прислуга это равно замечают. И уже не стыдится бедный человек, и уже не стыдится горький человек»[660].

Под аграрной реформой в соответствии с установками либералов и социалистов понималась исключительно конфискация помещичьей земли, чего добивалось и крестьянство, которое повсеместно восприняло революцию прежде всего как начало реализации мечты о «черном переделе», ожидая только сигнала сверху на захват. Правительство вообще никаких сигналов не посылало, поэтому поначалу крестьянские беспорядки не приобрели массового и ожесточенного характера: прибирали к рукам земли крестьян-единоличников, разоряли уединенные усадьбы, растаскивали зерно. 15 марта в связи с началом аграрных волнений Московское общество сельского хозяйства обратилось к Временному правительству с настоятельным требованием «успокоить крестьянство», дав сигнал о начале решения вопроса о земле сверху, пока его не начали решать снизу.

Правительство 19 марта выпустило постановление, где говорилось, что «земельный вопрос составляет самую серьезную социально-экономическую задачу переживаемого ныне исторического момента», но он «не может быть проведен в жизнь путем захвата… Земельный вопрос должен быть решен путем закона, принятого народным представительством». То есть Учредительным собранием. А дальше начались дискуссии. В апреле для разработки теоретических основ реформы была создана Лига аграрных реформ, в состав которой вошли представители экономической мысли из Вольного экономического общества, Московского общества сельского хозяйства, Всероссийского земского союза и других общественных организаций и аналитических центров. Людей от земли не было. Экономисты в Лиге быстро распались на два лагеря — либеральный и социалистический.

Либералы призывали к рациональной организации крестьянского хозяйства, ликвидации нерентабельных помещичьих хозяйств путем их выкупа за государственный счет и передачи малоземельным и безземельным крестьянам. Хорошо отлаженные крупные хозяйства предлагали не трогать. Социалисты же настаивали на том, чтобы все без исключения помещичьи земли отобрать и прирезать крестьянам, но готовы были обсуждать, как это сделать: за выкуп или даром, добровольно или силой. Государство должно было гарантировать каждому «право на землю» и производить «равнение земли»[661].

«Крестьян подкупали обещаниями земли. Как будто их могли сделать богатыми те 50 миллионов десятин помещичьей земли или 80 миллионов всякой вообще некрестьянской земли, которые ныне подлежат распределению между 40 миллионами крестьянских «дворов», особенно если вспомнить, что помещики платили за обработку своей земли — тем же, в конце концов, крестьянам больше, чем крестьяне получали валового дохода от «распределенной» помещичьей земле. Ведь многополью, всякой усовершенствованной культуре, всему тому, что повышало урожайность помещичьей земли до 90-100 пудов на десятину против 50–60 пудов на земле крестьянской, всему этому — крест?»[662] — справедливо интересовался Бубликов.

Но на такие «мелочи» внимания не обращали. Керенский рассказывал, что «меры, предложенные Временным правительством, носили революционный характер, ибо предусматривали полную передачу земли тем, кто ее обрабатывает. Всего через три недели после падения монархии новое правительство опубликовало декрет об аграрной реформе… Временное правительство стремилось предоставить разработку важнейших деталей реформы именно тем, кто в ней был более всего заинтересован. Для этого был создан Главный земельный комитет с отделениями по всей стране, члены которого выбирались на основе нового избирательного закона»[663]. Одновременно с Главным земельным комитетом 21 апреля учреждались (или утверждались ранее возникшие) губернские, уездные и волостные земельные комитеты в составе представителей общественности и чиновников. Перед ними ставилась задача подготовки земельной реформы и принятие «неотложных временных мер, вплоть до разрешения земельного вопроса Учредительным собранием»[664].

В результате ситуация быстро вышла из-под контроля Временного правительства. Для непримиримой оппозиции это было очередным подарком. «Подстегиваемый пророками министр земледелия Шингарев предписал создать на местах земельные комитеты, предусмотрительно не определив их функций и задач, — замечал Троцкий. — Крестьяне вообразили, что комитеты должны дать им землю. Помещики считали, что комитеты должны оградить их собственность. Так на шее февральского режима с самого начала затягивалась мужицкая петля, более неумолимая, чем все остальные»[665].

Известный в то время писатель Иван Федорович Наживин делился ощущениями: «Я, как и все, приходил в ярость при виде чиновничьей деятельности, но когда увидел я близко деятельность новых чиновников от революции, затопивших страну потопом безграмотных бумаг, поднявших цену на хлеб прямо до сказочных размеров, сломавших все и вся, те старые чиновники стали мне казаться буквально светлым сонмом каких-то мудрецов. У них все же был опыт, мудрая осторожность, традиция, наконец, просто известное профессиональное приличие, что ли, которое обязывало их к известной порядочности. Но что возделывали это новоявленные опекуны и строители земли русской»[666].

Творчество на местах

Важнейшей миссией МВД под руководством Львова стала реформа управления на местах. Прежняя власть одномоментно устранялась, где-то явочным порядком, где-то в реализацию циркулярной телеграммы премьера от 5 марта председателям губернских земских управ: «Придавая самое серьезное значение в целях устроения порядка внутри страны и для успеха обороны государства обеспечению безостановочной деятельности всех правительственных и общественных учреждений, Временное правительство признало необходимым устранить губернатора и вице-губернатора от исполнения обязанностей». 7 марта Львов говорил: «Временное правительство сместило старых губернаторов, а назначать никого не будет. В местах выберут… Будущее принадлежит народу, явившему в эти исторические дни свой гений»[667].

Революционное творчество масс, которое наблюдалось в столице, не менее ярко проявилось и на местах. Известный историк Степан Борисович Веселовский описывал в дневнике процесс становления новой власти в Москве: «Дума превратилась в дом сумасшедших, оставшись без надзирателя. Тут штаб-квартира повстанцев и образующегося московского правительства. Расхаживают и бегают люди в военной форме, темные личности и всякий сброд. На лицах у них недоумение, растерянность и даже испуг»[668].

В Нижнем Новгороде самостийно организовался Исполнительный комитет, решивший арестовать губернатора, вице-губернаторов, всех сотрудников администрации и правоохранителей. Под радостные крики толпы с губернаторского дома был сбит царский герб и на его место водружен красный флаг. Тот же сценарий в Екатеринбурге — толпа овладевает городом, разоружает полицейских и с пением революционных песен идет освобождать заключенных из тюрьмы. В Иркутске Комитет общественных организаций изначально возглавил вышедший из тюрьмы Церетели, который взял на себя отстранение генерал-губернатора Александра Ивановича Пильца и других представителей администрации, роспуск полиции.

Из Астрахани городской голова Лихов, ставший председателем Исполнительного комитета, 4 марта информировал правительство: «Комитет при содействии войск в интересах общественной безопасности сместил губернатора, вице-губернатора, полицмейстера, закрыл жандармское управление, подвергнув всех личному задержанию, также председателя астраханской народно-монархической партии Тихоновича-Савицкого и других лиц. Полиция заменена милицией и войсковыми частями, поступившими в распоряжение Исполнительного комитета»[669]. И так далее.

Система регионального управления стала предметом непрерывных импульсивных реформ и творческой импровизации масс. Поскольку никакой собственной кадровой обоймы у правительства не было, первоначально управление губерниями, уездами и городами временно возлагалось на председателей губернских и уездных земских управ или городские головы, которые автоматически получили статус комиссаров Временного правительства. 19 марта Временное правительство приняло постановление об уничтожении в уездах института земских начальников. Их административные функции переходили к уездным комиссарам, а судебные — к временным судьям, назначаемым губернскими комиссарами по согласованию с министерством юстиции[670].

Настроениям масс такое решение не отвечало. Бубликов указывал: «Было упущено из вида, что эти «выборные» по закону должности на деле в подавляющем числе случаев были замещены или прямо по назначению губернаторов, или такими «земскими» людьми, которые для губернского «начальства» были заведомо «приемлемы», т. е. попросту более или менее реакционны. В результате чиновники 1-го сорта были заменены такими же чиновниками, но только 2-го сорта»[671]. В Петроград пошли протесты со всей страны. В докладе Временному комитету Госдумы его отдела «сношений с провинцией» говорилось, что назначение комиссарами председателей губернских и уездных управ вызвало «общее недовольство». Церетели назвал правительственных комиссаров «черносотенцами». Кроме того, как-то подзабыли и то, что в значительной части территории страны, включая Сибирь и Дальний Восток, вообще не было земств, а значит, и председателей управ.

Правительство пошло «навстречу желаниям населения» и предложило «назначать в качестве комиссаров Временного правительства тех людей из местных жителей, которых выбирали или рекомендовали местные общественные комитеты». На конец марта, по сведениям МВД, из 55 первоначально назначенных правительством губернских комиссаров только 23 сохранили за собой должность председателей губернских земских управ, а из 439 уездных комиссаров — лишь 177 остались председателями земских управ[672].

Князь Львов 15 апреля направил губернским комиссарам телеграмму, в которой им поручалось общее руководство управлением губернией с возложением на них прав и обязанностей губернатора, «поскольку они не отменены происшедшими в государственном строе изменениями»[673]. Комиссары, таким образом, должны были осуществлять представительно-административную власть, ранее разделенную между губернатором и предводителем дворянства.

Для дальнейшего продвижения реформ при МВД 23 марта было созвано Особое совещание для разработки новой схемы управления губерниями, в котором возникло 17 комиссий, проведших 129 заседаний. Совещание явно не спешило. Только 19 сентября будет внесена какая-то ясность — с принятием «Положения о губернских и уездных комиссарах». Они назначались МВД, председательствовали во всех присутствиях и должны были действовать в единении с комитетами общественных организаций.

При этом Особое совещание буквально фонтанировало инициативами в области реформирования городского и земского самоуправления. Причины и поводы спешить были: эти органы были «цензовыми», и вопрос об их ликвидации встал немедленно. Временное правительство сперва предлагало их не трогать, обещая в самые короткие сроки принять закон об их переизбрании на демократических началах. Уже 6 марта кабинет озаботился «установлением норм, обеспечивающих всем гражданам равное, на основе всеобщего избирательного права, участие в выборах органов местного самоуправления». Следует заметить, что в то время всеобщего избирательного права не было еще нигде в мире. Так, даже в самых передовых западных демократиях женщины, например, получат право голоса только на конце 1920-х — начале 1930-х годов.

Но народ не ждал самого передового избирательного законодательства. По настоянию Советов наиболее «реакционные» городские думы были распущены. Некоторые гордумы в целях самосохранения включали в свой состав представителей общественных организаций, в том числе и самих Советов[674]. 15 апреля были изданы «Временные правила о производстве выборов гласных городских дум», воплотившие в жизнь принцип всеобщего избирательного права. Пассивным и активным избирательным правом пользовались все граждане без различия пола и национальности, достигшие 20-летнего возраста. Ценз проживания не устанавливался. Выборы должны были проводиться по пропорциональной системе: голосовали за партийные списки. Военные могли голосовать по месту нахождения гарнизона.

«Биржевые Ведомости» от 4 мая восторгались: «Районные думы уже органически существуют в Петрограде, но с новыми выборами нынешний их состав уступит место избранным по более совершенной системе. В выборах нынешнего состава районных дум участвовала самая незначительная часть населения. Избирателей по новому избирательному закону в Петрограде насчитывается до 2 000 000»[675]. В мае-июне будут приняты законы «О производстве выборов уездных и губернских земских гласных», «О волостном местном управлении», «Об изменении действующего положения о губернских и уездных земских учреждений», об учреждении земств там, где их раньше не было.

Что это означало на практике для земства и его органов? Бубликов не скрывал разочарования: «Земства и города… усиленно «демократизировались», но, к сожалению, заполнялись при этом людьми, весьма мало пригодными для реальной работы, зато весьма склонными к неудержимой раздаче земских и городских средств без всякого соображения с их доходным бюджетом. Началось разрушение культурной работы десятилетий, работы, которой с полным основанием гордилась Россия и которой удивлялись иностранцы. Ненавистный царскому правительству земский «третий элемент» частью разогнан, частью разбежался сам»[676].

Земство на практике было просто похоронено. Мельников, много лет возглавлявший Губернскую земскую управу в Казани, писал: «Это были действительно похороны: Временное правительство князя Г. Е. Львова взмахом пера отменило существовавший закон о земских выборах, призвав к участию в земских собраниях «всех, всех, всех». Иными словами, в условиях того времени Временное правительство отдавало местную жизнь не заботам земщины, а на растерзание отребьев населения и политических проходимцев. Если не ошибаюсь, нигде в Европейской России земские собрания по новым правилам либо не успели сформироваться, либо не приступили к работе»[677].

Василий Васильевич Татаринов — многолетний уездный предводитель дворянства и глава земства Каширы — замечал, что «никому из должностных лиц уезда не приходило в голову выступать против революции или бороться с ней. Поголовное устранение их от дел не оправдывалось необходимостью даже с точки зрения социалистов, тем более что у них не имелось людей для их замены, Последующий Исполнительный комитет был завален делами, заседал и день и ночь, но он занимался всем, чем угодно, кроме текущих дел управления. Освободившееся после нас место так и осталось незанятым, и в этом лежала одна из главных причин последующей анархии и связанных с ней ужасов…»[678]

Впервые создавались всесословные земства в волостях, о чем давно мечтала либеральная общественность, но против чего категорически выступало крестьянство: прежние волостные органы, которые упразднялись, были чисто крестьянскими[679]. Впрочем, все эти правовые установления для управления сельскими территориями большой роли не играли. «Фактически деревня управлялась, если только можно применить это слово к состоянию анархии, чрезвычайно пестрым сплетением революционных и бытовых организаций, в виде крестьянских съездов, продовольственных и земельных комитетов, «народных советов», сельских сходов и т. д. А над всем этим доминировала зачастую еще одна самобытная организация — дезертиров»[680].

Все вышеперечисленные органы, судьбой которых занималось Временное правительство, не имели на местах реальной власти, которая оказывалась в руках общественных комитетов и Советов, на которые правительство не имело никакого влияния.

Еще до назначения комиссаров самочинно стали создаваться самодеятельные органы местного самоуправления, среди которых за первенство боролись разного рода общественные исполнительные комитеты (ОИК) и Советы. И, надо сказать, перевес был поначалу не на стороне Советов, которые к середине марта возникли только в 42 городах. Мельгунов подтверждал: «Главенствующей формой были объединенные «Комитеты общественных организаций», выявившиеся в провинции в весьма разнообразных комбинациях. В этих комитетах имели своих представителей и Советы в качестве самостоятельных организаций (подчас раздельных — рабочих и солдатских)»[681]. Органы местного самоуправления назывались по-разному — Комитет общественной безопасности, Комитет общественного порядка, Комитет революционного порядка и т. д. Подавляющее большинство из них возникло в первую неделю после Февральской революции.

Князь Львов усмотрел в этих комитетах «зародыш местного демократического самоуправления, подготовляющего население к будущим реформам. В этих комитетах я вижу фундамент, на котором должно держаться местное самоуправление до создания новых его органов. Комиссары Временного правительства, посылаемые на места, имеют своей задачей не становиться поверх создавшихся органов в качестве высшей инстанции, но лишь служить посредствующим звеном между ними и центральной властью и облегчить процесс их организации и оформления»[682]. Милюков замечал: «Такая санкция власти, разумеется, еще усилила и оправдала продукты «революционного правотворчества». Власть на местах вообще исчезла, как исчезли жандармы и полицейские в Петрограде»[683].

Способы формирования комитетов определял случай. Как они возникали? «Обычно с получением известий из столицы вопрос о власти начинали решать в узком кругу руководители дум и земств. Затем в этот процесс включались представители различных организаций и учреждений, рабочие, солдаты, офицеры, и под их давлением первоначальные проекты менялись в пользу демократии». Мысли о какой-то регламентации их создания не возникло[684].

В Самаре Комитет безопасности 1 марта сформировал действовавший городской голова, но уже через день в него вошли представители кооперативов, общества книгопечатников, технического союза, делегаты Совета, воинских частей и политических партий. В Киеве в Комитет входили представители от Городского и Земского союзов, националистических организаций и партий. Иногда комитеты создавались прямо на митингах — так было в Петрозаводске, Якутске, Самарканде, Асхабаде.

Меньшевик Денике обобщал: «Эти комитеты не образовывались по какому-либо выборному началу, и члены их никого, кроме самих себя, не представляли. Можно сказать, что в них входили все, кто этого хотел. Это были люди из интеллигенции, главным образом кадеты, беспартийные либеральных и демократических тенденций и те же социалисты, которые были активны в Советах. Вначале комитеты принимали решения, например, рекомендовали назначения, которые формально проводились комиссаром Временного правительства, бывшим в некоторых случаях в то же время председателем Комитета общественной безопасности»[685].

На уездном уровне с некоторой задержкой происходило то же: в комитетах были представлены все слои населения, организации, учреждения, профсоюзы, кооперативы, партии. В Кашире глазами Татаринова это выглядело так: «Большинство прохожих направлялись к зданию Земской управы, и до моего слуха долетели слова:

— В управе заседает революционный комитет.

Никакого комитета в Управе не оказалось… я застал человек 50 всякого сброда. Называю их этим именем вовсе не потому, чтобы хотел оттенить пренебрежительное к ним отношение. Я хочу только сказать, что собравшиеся вовсе не были объединены общей мыслью и общей волею. Все они были очень довольны, проникнуты сознанием своего значения и страшно выросли в своих глазах»[686].

У ОИКов первоначально были довольно широкие функции: «Они устраняли старую администрацию, разоружали полицейских и жандармов, брали на себя охрану общественного порядка, вводили контроль за функционированием всех других организаций и учреждений… Некоторые комитеты издавали газеты и журналы, при комитетах действовали всевозможные комиссии, культурно-просветительские общества, лекторские группы, кадры агитаторов и пропагандистов… Уездные исполнительные комитеты конфисковывали и распределяли между крестьянами сенокосные угодья и пастбища, расторгали временные договоры, устанавливали новые, более подходящие для крестьян условия аренды земли, вторгались в пользование лесными угодьями».

В течение марта — первой половины апреля процесс создания ОИК прошел почти по всем волостям — их в стране насчитывалось 9 тысяч — и селам. Судя по множеству обрывочных сведений, первоначально комитеты в волостях и деревнях формировались по всесословному принципу, но довольно быстро крестьянство устремилось к более привычной для него форме организации: из комитетов стали выводить старост, учителей, агрономов и помещиков.

Волостные комитеты отличались особой активностью и радикализмом, легко выходя за любые рамки действовавшего законодательства. Крестьянство быстро пришло к выводу, что комитет выступает распорядителем земельных угодий, находятся ли они в общинном владении, принадлежат ли крестьянам, помещику, купцу, казне, церкви. Комитеты также сочли себя вправе распоряжаться и продовольственными запасами на территории волости, устанавливать цены на хлеб[687].

Претендовали они и на судебные функции. В инструкцию волостным и сельским комитетам в Тамбовской губернии был внесен пункт: «сельский исполнительный комитет принимает все, от него зависящее, склонить к мирному разрешению вопроса враждующими…» Матрос Сорокин объяснял важность нововведения: «Суд для крестьян являлся потребностью, ибо некоторые, считавшие себя обиженными царскими судами, будь то суд волостной, и теперь хотели восстановить истину… Теперь с падением старого режима, когда должна существовать только правда, и они хотели этого справедливого суда и наконец разрешения семейных скандалов: невестку со свекром и свекровью или наоборот, брата с братом, деверя с невесткой и невестку с деверем, так и вплоть до супружеских распрей и разводов»[688].

Однако век исполнительных комитетов оказался недолог. «В своей быстротечной жизни ОИК пережили крутой подъем весной 1917 г., резкий спад к июню и полосу медленного умирания в июле — августе 1917 г.», — пишет их историк Г. А. Герасименко. Летом трудно было найти нормально действовавший губернский исполнительный комитет. Повсеместно фиксировались «перебои в работе, абсентеизм членов, ослабление интереса со стороны масс к их занятиям, резкий спад их деятельности». Полноценная кампания по ликвидации ОИК развернулась в связи с реформированием городских дум и земского самоуправления на выборных началах[689].

Почему власть в виде ОИКов, которые представляли собой институты прямой демократии, не прижилась? Во-первых, они сразу превратились в многолюдные собрания, в число их участников стремились попасть все, кто был настроен активно и чего-то хотел: многие пожелали стать новой властью. В Киеве комитет, начавший работу в составе 12 человек, к середине апреля насчитывал уже 262. В Москве его численность выросла с первоначальных 171 до 528 к концу апреля. В Курской губернии идея народного представительства развилась до инициативы создания Губернского народного совета, куда должны были входить представители всех возможных организаций, и общее число участников достигло 4 тысяч человек, которые в мае собрались в зале Дворянского собрания. «Огромный зал едва вмещал съехавшихся со всех уездов делегатов. Высокие хоры, тянувшиеся вокруг всего зала, были переполнены губернской и уездной публикой. И полились неискусные, наивные, иной раз и курьезные речи «не навыкших» к таким выступлениям представителей крестьянства, рабочих, солдат. Надо было слишком много усилий, напряжения воли, выдержки и такта для руководства общими собраниями, чтобы эти собрания не приобрели характера митингов или волостных и фабричных сходок, чтобы дать им деловое направление, сделав их работу планомерной и продуктивной»[690]. Но, естественно, никаких усилий и напряжения воли не могло быть приложено в принципе.

Во-вторых, подавляющему большинству вступивших в ОИКи бессмысленное времяпрепровождение в их стенах быстро надоело, в то время как их состав продолжал пополняться возвращавшимися в родные края бывшими политическими изгнанниками, демобилизовавшимися и дезертирами. Комитеты быстро вошли в полосу нескончаемых перевыборов и реорганизаций, их руководство менялось, как в калейдоскопе. Однако настоящим бичом стал абсентеизм: люди просто престали посещать заседания.

В-третьих, существование ОИКов не вызывало энтузиазма ни у Временного правительства, ни у Советов. Комитеты по своим политическим настроениям были заметно левее правительства, но заметно правее Советов. Ни правительство, ни Советы не проявили никакого интереса к тому, чтобы ОИКи обрели общенациональный центр. Более того, Временное правительство лишило их средств к существованию, направляя финансирование через институт комиссаров Временного правительства[691].

Повсеместно центральным звеном местного управления уже с конца весны — начала лета 1917 года становились Советы рабочих и солдатских депутатов, сеть которых уже опутывала всю страну. «Именно от них требовали и ожидали чудес, — писал Денике. — Комитеты общественной безопасности скоро сошли на нет, лица, назначенные Временным правительством, не пользовались авторитетом. Большинство населения считало властью только Советы и обращалось к ним со всеми своими нуждами»[692].

Петросовет был не только фактически центральным органом для всех Советов (до июня), но и местным советом, который занимался всем, что происходило на предприятиях, улицах, торговых точках и в казармах столицы. При этом он был организацией классовой — рабочие и солдатские депутаты — и чисто социалистической. На местах Советы далеко не всегда носили классовый характер. В некоторых из них были кадетские фракции, в Харькове кадет был председателем Совета. В Ставрополе он носил «всесословный характер» и включал «мещанских депутатов». В Москве в Совет первоначально входили депутаты от инженеров, врачей, адвокатов и студенческих организаций. При этом большевики поначалу повсеместно располагали незначительными фракциями[693].

Везде большая роль в Советах принадлежала человеку с ружьем. «Вся страна кишела солдатами. Гарнизоны Киева, Гельсингфорса, Тифлиса не уступали по численности петроградскому; в Саратове, Самаре, Тамбове, Омске стояло по 70–80 тысяч солдат; в Ярославле, Екатеринославе, Екатеринбурге — по 60 тысяч; в целом ряде городов по 50, 40 и 30 тысяч. Советское представительство было в разных местах организовано по-разному, но везде ставило войска в привилегированное положение. Политически этим высказывалось стремление самих рабочих пойти как можно больше навстречу солдатам… В результате военные имели во многих Советах совершенно подавляющее большинство…»[694] — замечал Троцкий.

Функции Советов на местах были необъятными. Наживин свидетельствовал: «О пресловутых Советах действительно стали поговаривать все больше и больше. И нельзя было иначе: они верховодили уже всей жизнью. В одну минуту наш Владимирский Совет, например, решал сложнейшие юридические дела: арестовывал, освобождал ранее арестованных, выносил головоломные обязательные постановления и, говорили, решал даже дела бракоразводные»[695]. В Казани служащие сумасшедшего дома сместили всех докторов и выбрали новых из собственной среды. Комиссар правительства, он же председатель губернской земской управы был бессилен, и только Совет смог вернуть врачей на место[696].

Но, конечно, Советы, не располагавшие ни организованностью, ни опытом, ни финансами, оказались в качестве местной власти малосостоятельными. Деникин писал: «Бытописатель русской смуты едва ли почерпнет поучительные примеры из лоскутной деятельности этих учреждений, где невежество, бесхозяйственность провинциальный эгоизм, вопиющее нарушение самых элементарных свобод и права прикрывались «волею революционной демократии». Местные Советы рабочих и солдатских депутатов усвоили себе все навыки ушедшего абсолютизма, с той только разницей, что худшие представители прежней власти все же чувствовали над собой иногда карающую десницу, тогда как Советы были абсолютно безответственны»[697].

А как же думы, которые существовали во всех городах и стали переизбираться в соответствии с самым демократическим законодательством? «Казалось бы, новые думы, которые отличались от Советов большей полнотой представительства, должны были пользоваться большим авторитетом. К тому же как общественно-правовые учреждения думы имели огромное преимущество официальной государственной поддержки. Милиция, продовольствие, городской транспорт, народное образование официально находились в ведении дум. У Советов как «частных» учреждений не было ни бюджета, ни прав. И тем не менее власть оставалась в руках Советов. Думы представляли по существу муниципальные комиссии при Советах»[698].

Примечательно, что и в Советах, и в думах главенствующее положение занимали эсеры и меньшевики, которым думы были более по душе. Но авторитет Советов был безусловен, и не случайно, что лучшие свои кадры эти партии вынуждены были направлять именно в советские органы.

Пространство еще недавно единой страны в результате реформ регионального и местного управления было разорвано. Михаил Михайлович Пришвин записал в дневник 20 мая: «Каждая волость превращается в самостоятельную республику, где что хотят, то и делают, совершенно не считаясь с распоряжением правительства и постановлений других волостей и уезда»[699].

Можно было восторгаться гением народов, возрождением стародавних соборной или вечевой традиций, но машина местной администрации в России перестала функционировать. Керенский был в ужасе от содеянного: «Огромные пространства страны попали в руки абсолютно неизвестных людей!»[700]

Окраины и национальный вопрос

Последовательный либерализм был предложен и в сфере межнациональных отношений. «Временное правительство признало, что свободная демократическая Россия не может оставаться централизованным государством, и немедленно осуществило практические меры для отказа от политики угнетения, которую проводил старый режим в отношении нерусских народов империи»[701], — писал Керенский.

Законом, подписанным 20 марта, отменялись национальные и вероисповедные ограничения, связанные со свободой передвижения и жительства (имело отношение прежде всего к еврейской черте оседлости), правами собственности; занятием ремеслами, торговлей и предпринимательством; участием в торгово-промышленных обществах; наймом прислуги; поступлением на госслужбу и участием в выборах; зачислением в учебные заведения; исполнением обязанностей опекунов, попечителей, присяжных поверенных; употреблением языков в частных обществах и учебных заведениях[702].

Февральская революция вызвала на окраинах восторг. Но не только. Одним из первых непредвиденных результатов стало появление националистических движений на окраинах. Во главе них шла коренная интеллигенция, которая стремительно радикализировалась, переходя от формул культурно-национальной автономии к сепаратистским требованиям.

Впрочем, ранней весной 1917 года — за исключением поляков и финнов — никто еще не требовал политической независимости. На первом этапе основными были культурно-автономистские планы. Но постепенно стали набирать силу идеи федерализации страны — в основном благодаря пропаганде эсеров, в программе которых эта идея занимала центральное место. Против федерализации последовательно выступали кадеты, полагая, что это приведет к распаду страны или, в лучшем случае, к образованию аморфной конфедерации. Кокошкин доказывал, что федерирование по национальному признаку не только нецелесообразно, ни и практически невозможно из-за серьезной разницы в численности отдельных народов, так и неопределенности территории, которую они занимали. Территориальную автономию кадеты допускали лишь для Польши и Финляндии[703].

Большевики до поры тоже не были федералистами. Сталин в статье «Против федерализма», опубликованной в «Правде» 28 марта, предлагал ориентироваться на унитарное государство, к рамках которого допускал политическую автономию «для областей, отличающихся известным национальным составом и остающихся в рамках целого»[704]. Однако к маю Ленин пришел к идее «федерации народов»: «Великороссы предлагают братский союз всем народам в составлении общего государства по добровольному согласию каждого отдельного народа»[705]. И их полного права на самоопределение: «Чем свободнее будет Россия, чем решительнее признает наша республика свободу отделения невеликорусских наций, тем сильнее потянутся к союзу с нами другие нации, тем меньше будет трений, тем реже будут случаи действительного отделения, тем короче то время, на которое некоторые из наций отделятся, тем теснее и прочнее — в конечном счете — братский союз пролетарски-крестьянской республики с республиками какой угодно иной нации»[706].

Временное правительство не спешило идти навстречу национальным чаяниям, откладывая решение любых вопросов, связанных со статусом отдельных регионов, до Учредительного собрания, превращая тем самым радикальных лидеров национальных движений в своих врагов.

Отрезанным ломтем считалась Польша. Милюков писал: «Временное правительство сразу стало на определенную точку зрения полной независимости объединенной из трех частей этнографической Польши. Ввиду германско-австрийской оккупации русской Польши революционная власть не могла, конечно, осуществить свое намерение непосредственно. Вместо манифеста о независимости Польши пришлось издать воззвание к полякам, которое говорило не точным юридическим языком, а… словами одушевленного и горячего призыва — бороться за общее дело, «плечом к плечу и рука с рукой за нашу и вашу свободу, как гласили старые польские знамена 30-х годов»[707].

Петросовет солидаризировался с правительством, заявив 14 марта, что «Польша имеет право быть совершенно независимой в государственно-международном отношении», желал «успеха в предстоящей борьбе за водворение в независимой Польше демократического республиканского строя»[708]. О том, что Польша, остававшаяся частью России, находилась под оккупацией, ни слова. Ленин был за немедленное и безусловное предоставление Польше независимости[709].

Февральская революция создала принципиально новую обстановку внутри Польши для Юзефа Пилсудского и других лидеров, ранее добивавшихся восстановления польской государственности в борьбе с Россией и в союзе с Берлином и Веной. Леон Василевский, один из ближайших сподвижников Пилсудского, подтверждал: «Россия как самая главная сила в наших политических расчетах, этот наш самый большой враг, на длительное время сходила с арены. В этот период можно было не принимать в расчет непосредственную опасность со стороны русских, и теперь необходимо было повернуть всю нашу энергию против двух других оккупантов»[710]. Пилсудский даже подумывал о том, чтобы перебраться в Россию, где открывались гораздо более благоприятные перспективы создания польских боевых формирований, чем на оккупированной немцами территории Польши.

Финляндию отпускать новая российская власть не собиралась, предлагая формулу самой широкой автономии. 5 марта на большом митинге в Гельсингфорсе прозвучала декларация с требованием восстановления свободы и прав Финляндии и созыва Сейма. Временное правительство отреагировало актом от 7 марта, заявив о восстановлении основных законов, прав и преимуществ, которыми пользовались граждане Великого княжества Финляндского по его конституции; подтвердило сохранение внутренней самостоятельности финского народа, прав его национальной культуры и языка, созвало на сессию депутатов Сейма[711].

На следующий день Сейм выступил с обращением: «Да сохранятся и обновятся вполне свободная Россия и свободная Финляндия»[712]. 13 марта было сформировано новое финляндское правительство, сразу же признанное Петроградом. Министром Финляндии во Временном правительстве был назначен кадет Федор Измайлович Родичев, который курировал финские дела до апреля, когда Карл Энкель получил назначение на пост министра-статс-секретаря[713]. 16 марта в Гельсингфорсе появился Керенский:

— Я приехал сюда не только для того, чтобы принести финляндскому народу весть о его свободе, которую ему дал русский свободный крестьянин, рабочий, солдат (рукоплескания). Отныне, товарищи, прочь всякое сомнение[714].

Бунин посетил «очень большое собрание на открытии выставки финских картин»: «Старались, чтобы народу на открытии было как можно больше, и собрался «весь Петербург» во главе с некоторыми новыми министрами, знаменитыми думскими депутатами, и все просто умоляли финнов послать к черту Россию и жить на собственной воле: не умею иначе определить тот восторг, с которым говорились речи финнам по поводу «зари свободы, засиявшей над Финляндией»[715].

Дальше началось перетягивание каната, принявшее форму противоборства разных концепций отношений Петрограда и Гельсингфорса. Юридическая комиссия Кокошкина полагала, что Временному правительству как носителю верховной власти в России принадлежала и верховная власть в Финляндии, будущее которой полномочно определить только Учредительное собрание. Финский профессор Германсон выступил с «теорией компенсации»: поскольку на место императора — носителя неограниченной власти — пришло Временное правительство с властью ограниченной, то Финляндия должна получить компенсацию в виде двустороннего договора, который бы гарантировал ей полную внутреннюю автономию. Другой профессор — Рафаэль Эрлих — шел еще дальше, уверяя, что император обладал верховной властью как Великий князь Финляндский, а коль скоро монархия исчезла, верховная власть должна перейти к государственным органам Финляндии. Для определения характера отношений Финляндии с новой Россией создавался конституционный комитет под руководством Столберга, который сразу начал осуществлять зондажи на предмет обретения полной независимости[716]. Ну а затем с финской стороны начались односторонние шаги в этом направлении.

Съезд финляндской социал-демократической партии принял резолюцию, требующую «отторжения Финляндии от России и образования независимой республики. Согласно этой резолюции, Россия не вправе в мирное время держать войска на территории Финляндии и иметь здесь укрепления»[717]. Начали создаваться серьезные затруднения по расквартированию, питанию и снабжению войск[718]. При этом 1800 финских добровольцев — 27-й егерский батальон — проходили обучение военному делу в Германии для борьбы с Россией[719]. 6 июля Сейм большинством голосов социал-демократов примет закон о переходе к нему, после отречения «великого князя финляндского», верховной власти, оставляя Временному правительству лишь внешние сношения, военное законодательство и военное управление. Петроград ответил на это роспуском Сейма.

Прибалтика была театром боевых действий или его ближним тылом. Литва — большей частью оккупирована немцами, против которых были сконцентрированы крупные группировки российских войск, особенно в районе Риги, где размещался штаб командующего 12-й армией генерала Радко-Дмитриева»[720].

Национальное движение не заставило себя ждать. Уже 4 марта в Риге собрание представителей латышских общественных организаций приняло постановление: «Учитывая хозяйственные, культурные, национальные и исторические особенности Латвии, она должна быть неделимой и автономной провинцией, в которую войдут 4 уезда Лифляндской, 7 уездов Курляндской губернии и Латгалия. Управлять Латвией должен Сейм, который будут выбирать все жители путем всеобщих, равных, прямых, тайных и пропорциональных выборов без различий сословий, национальностей, вероисповедания и пола и который будет ведать всеми делами, за исключением денежной системы, армии, флота и железных дорог». Собрание высказалось за то, чтобы все госслужащие знали латышский язык[721].

Двенадцатого марта в Вольмаре собрались 450 человек, объявивших себя Южно-Видземским земским съездом, который признал необходимым «объединить в одно административное целое все населенные латышами земли Лифляндской, Витебской и Курляндской губерний под общим названием «Латвия»; «Латвия» должна быть автономной и нерасчлененной провинцией России с широкими правами самоопределения»[722]. Съезд предложил также провести принудительную продажу дворянских усадеб (в основном принадлежавших немецким баронам) и «обеспечить безземельных латышей землей, главным образом за счет крупновладельческих и других хозяйств, размеры которых не соответствуют рациональному использованию земель».

Большинство латышских социал-демократов на момент революции оказались не в Латвии. Их ЦК начал свою работу в Москве, там же стала выходить и латышская газета «Социал-демократ». В Петрограде Петр Иванович Стучка возобновил выход газеты «Циня» («Борьба»). В Риге и других городах Латвии рабочие и солдатские Советы существовали отдельно друг от друга: армейские массы и их Советы состояли из русских, рабочие — из латышей[723].

Особую силу представляли латышские стрелки, которые «были призваны к жизни самодержавием, чтобы использовать для войны ненависть парцельных крестьян и батраков против лифляндских баронов»[724]. Их численность превышала 40 тысяч человек, собранных в 8 действующих полков и один запасной. Уже весной латышские стрелки были сторонниками большевиков, а затем окажутся их едва ли не главной ударной силой.

В Эстляндии во главе автономистского движения оказались лидеры Союза городов. 9 марта была создана «Эстонская лига», и уже в середине марта во Временное правительство поступило «Положение о временном устройстве административного управления и местного самоуправления Эстонского края». Предлагалось образовать из Эстляндской и севера Лифляндской губерний Эстонский край во главе с комиссаром Временного правительства, при котором действовал бы совет из избираемых представителей уездов и городов, ведающий всеми местными делами. Делопроизводство — на эстонском[725]. Национальные чувства дальше только росли, причем основным фактором их усиления стало… разложение частей российской армии. Побывавший в Эстляндской губернии известный юрист и публицист Изгоев (Арон Соломонович Ланде) замечал, что «эстонское население стало прямо панически бояться русской армии, своей защитницы. Слонявшиеся толпы солдат с расстегнутыми воротами рубах, с шинелями внакидку, поплевывающих вокруг себя неизменными семечками, наводили страх…»[726]

Но наибольшие проблемы для новой российской власти возникли в регионе, который после Гражданской войны станет Украиной. На этой территории перед войной жили 35,2 млн человек. Из них украинцы составляли 60 %, русские — более 30 %, евреи — 6 %, поляки — 1,2 %. Там находились крупнейшие промышленные центры — Донбасс, Харьков, Николаев, — которые давали 71 % российской добычи угля, 58 % выплавки стали[727].

Но центром политической жизни и национальных устремлений был Киев. Уже 3 марта там возник Совет объединенных общественных организаций во главе с кадетом Стародомским. Началось формирование Совета рабочих депутатов на базе местной рабочей группы ВПК. С военными они не сразу объединились, там поначалу окажется аж три Совета военнослужащих: солдат, офицеров и юнкеров.

Прошли первые демонстрации, где красные флаги сразу соседствовали с желто-голубыми, а лозунги демократии с призывами к украинской автономии. И сразу же возникает Украинская Центральная рада (УЦР), объявившая себя высшим законодательным органом Украины и потребовавшая политической власти и самостийности. 14 марта в Киев прибыл профессор Михаил Сергеевич Грушевский, признанный авторитет национального движения, ранее заочно избранный председателем Рады. В ее составе лидирующие позиции занимали представители либерального Товарищества украинских поступовцев (ТУП) и трех соцпартий — Украинской социал-демократической рабочей партии (УСДРП), Украинской партии эсеров (УПСР) и Украинской партии социалистов-самостийников (УПСС).

Не отставали украинцы и в других городах страны, и на фронте. 12 марта Зинаида Гиппиус в Петрограде не без удивления записывает в дневнике: «Тут, кстати, под окнами у нас стотысячная процессия с лимонно-голубыми знаменами: украинцы. И весьма выразительные надписи: «федеративная республика» и «самостийность»[728]. 17 марта «Русские ведомости» сообщали: «В ряде собраний украинских офицеров, солдат, юнкеров, военных врачей и военных чиновников постановлено сформировать добровольцев из лиц, свободных от военной службы, в Украинский полк всех родов оружия»[729].

Активный член Рады Шаповал писал: «Это было благословенное время! Свобода его было главным условием развития украинского движения. Мы раскачали всю Украину съездами, собраниями, универсалами, манифестациями! Организации росли как грибы после дождя, люди суетились, агитировали, организовывались»[730]. 19 марта в Киеве прошла 100-тысячная манифестация под лозунгами автономии и федеративной российской республики. Известный писатель Владимир Галактионович Короленко 24 марта записывает в дневнике: «Вчера (23-го) было собрание («вече») украинцев. Всякий национализм имеет нечто отрицательное, даже и защитный национализм слишком легко переходит в агрессивный. В украинском есть еще и привкус национализма романтического и бутафорского. Среди черных сюртуков и кафтанов мелькали «червоны жупаны», в которые нарядились распорядители»[731].

С 5 по 7 апреля в Киеве прошел Украинский национальный конгресс, на котором тайным голосованием Грушевский подтвердил свои полномочия председателя УЦР и возглавил ее исполнительный комитет — Малую Раду. К этому времени Центральная рада имела свои организации во многих губерниях, уездах и ряде волостей Малороссии, представительства при штабах Юго-Западного и Румынского фронтов и их армий. Газета «Раннее Утро» сообщала 8 апреля: «В Ставке генерал Алексеев дал согласие на сформирование двух украинских бригад. Военный министр Гучков подтвердил заявление Алексеева. Сообщение об этом вызвало энтузиазм на украинском конгрессе. Вынесенное в зал знамя с портретом Тараса Шевченко вызвало взрыв восторга среди присутствующих… На украинском конгрессе заговорили о необходимости иметь свою армию и монету, что украинцы имели до 1654 г.»[732] Решительно против национальных формирований выступили советские органы, «киевский Совет рабочих и солдатских депутатов в середине апреля в резких и возмущенных выражениях охарактеризовал явление украинизации как простое дезертирство и шкурничество и большинством 264 голосов против 4 потребовал отмены образования украинских полков»[733].

Временное правительство готово был идти навстречу чувствам украинцев, поддерживая расширение преподавания украинского языка, литературы, истории, географии в школах и вузах, рассматривая при этом русский в качестве обязательного для изучения в школах общегосударственного языка. Но украинизация системы образования опережала намерения Петрограда. В начале апреля прошел украинский педагогический съезд. «В резолюции о средней школе говорится, что обучение украинскому языку, истории и литературе обязательно во всех школах Украины, даже в частных, — сообщала пресса. — В школах, где ученики в большинстве украинцы, в течение двух лет вводится целиком украинское преподавание… По требованию значительного меньшинства русских создаются русские параллельные классы в украинских гимназиях. Резолюция о нижней школе признает необходимым украинизацию одноклассных школ с начала нового учебного года; русский язык в качестве предмета изучения преподается с третьего года обучения… Решено обратиться с призывом к профессорам высших школ Украины, владеющим украинским языком, читать лекции на украинском языке»[734].

Руководители Рады Грушевский и Владимир Кириллович Винниченко занимали поначалу относительно умеренную позицию, заявляя, что не намеревались полностью порывать с Россией и готовы были к автономии в составе федеративной России[735]. Временное правительство не хотело ничего предрешать до Учредительного собрания. Тем более что на территории будущей Украины сталкивалось множество претендовавших на лидерство политических сил, имевших самое разное представление о ее будущем, которые сдерживали и уравновешивали друг друга. Американский консул в Одессе Рей описал первомайскую демонстрацию в Одессе: «В рядах демонстрантов сторонников единой демократической России сменяли радетели независимой Украины под двухцветным знаменем и Молдавии — под трехцветным; под стягом с имперским орлом проследовал взвод казаков»[736].

Этим спектр политических сил вовсе не исчерпывался. Еще в конце марта возник гуляйпольский Крестьянский союз, лидер которого анархо-коммунист Нестор Иванович Махно выступал как против правительственного обмана с Учредительным собранием, так и против национализма Центральной рады, уверяя, что перед рабочими и крестьянами стоят более важные задачи: «готовиться к переходу всех земель фабрик и заводов в общественное достояние как основы, на началах которых трудящиеся должны строить новую жизнь»[737].

В самом украинстве было несколько течений. В телеграмме, направленной в дипмиссии стран с активными украинскими диаспорами — США, Франция, Швеция — глава МИДа Терещенко называл три основных: «Одно действует в союзе с большевиками и под влиянием австрийской ориентации выдвигает самые крайние лозунги. Однако против него заметна во многих украинских центрах сильная реакция умеренных украинцев, отстаивающих культурное самоопределение Украины, но в разумных пределах. Правительство считает правильным опираться на эти элементы. Можно отметить, что к ним мы пока причисляем даже Грушевского. Третье течение еще резче выступает против дезорганизующих попыток крайних украинофилов»[738].

Украинская карта была одной из основных, которую разыгрывали против России Германия и Австрия. «Новое время» писало: «Превращение малороссов в украинцев, стыдящихся своего русского происхождения, презирающих свою тысячелетнюю культуру и якобы стремящихся к благодеяниям немецкой западной культуры, — это плоды немецкой работы за последние двадцать лет»[739]. Сразу же с начала войны — в августе 1914 года — во Львове усилиями австро-венгерского правительства был создан «Союз освобождения (визволения) Украины». Позднее его штаб-квартира переместилась в Вену, а затем — в Берлин. Союз призывал «правительства Австро-Венгрии, Германии, Турции, Болгарии, Швеции и других стран помочь в борьбе с «московским варварством». Издавались массовыми тиражами книги, газеты и журналы практически на всех европейских языках, даже на эсперанто»[740].

Огромная работа велась с военнопленными. В Германии для военных-украинцев были созданы три специальных лагеря, где находились свыше 50 тысяч человек, еще около 30 тысяч — в двух лагерях на территории Австро-Венгрии[741]. Терновский контрразведывательный пункт в начале мая 1917 года сообщал в ГРУ Генштаба: «Из обычных при возвращении военнопленных расспросов оказалось, что с украинцами в отличие от других военнопленных обращались совершенно иначе. Они не терпели никаких лишений, имели газеты на родном языке, пользовались свободой в передвижении». Цель — «иметь в их лице верных последователей своей идеи создания оторванной от России, но преданной Германии Украины». Основным центром обработки украинцев выступал Раштаттский лагерь. Идеологической доминантой была ненависть «к кацапам и московщине».

Согласившихся сотрудничать с неприятелем украинцев записывали в подразделение «Сiчь», на форме ее бойцов были нашиты желто-голубые шевроны. Готовились и кадры спецпропагандистов — народных трибунов, журналистов. Российский поверенный в Берне сообщал в июле, что численность созданных в Раштатте украинских батальонов составляла 10–13 тысяч человек, и они уже выдвигались на фронт. По замыслу немецких стратегов, они должны были не столько участвовать в боевых действиях, сколько участвовать в братании, разлагая армию[742].

Но все же успехи политики Центральных держав на украинском направлении были пока ограниченными: «Рада продолжала относиться настороженно к германским планам на Востоке и не оставляла надежды разрешить украинскую проблему в рамках общероссийской федерации»[743].

Гораздо более спокойной была ситуация в будущей Белоруссии, а тогда в Минской, Могилевской, Витебской, Гродненской и частично Виленской губерниях, имевших общее население порядка 7,5 млн человек. Четверть этой территории с населением в 3 млн человек была занята немецкими войсками, на оставшейся части были сосредоточены 2-я, 3-я и 10-я российские армии и тыловые подразделения Западного фронта. В Минске и других городах располагались крупные гарнизоны, запасные части, штабные учреждения, ремонтные мастерские. Здесь же скопились массы беженцев.

Собрание делегатов промышленных предприятий, железной дороги и служащих Земсоюза 4 марта конституировалось в Совет рабочих депутатов и выбрало Временный исполнительный комитет во главе с Позерном. Впрочем, белорусские большевики и меньшевики состояли тогда в одной партии с явным преобладанием последних[744]. «Ни о каком влиянии на «социал-демократические массы»… не могло быть и речи, по той простой причине, что такие массы в это время просто не существовали»[745], — свидетельствовал один из лидеров Совета Вацлав Янович Солский (Паньский). Только в июле большевики Минска во главе с Александром Федоровичем Мясниковым и Позерном порвут с меньшевиками и оформятся как «самостоятельная организация последовательной социал-демократии». Летом порвут с «объединенчеством» большевики в Витебске, Полоцке, Бобруйске, Слуцке, во многих частях Западного фронта[746]. Собственно белорусского национального движения в Западной области не было. Активность проявлял еврейский Бунд и польские партии, создавшие Польское социалистическое объединение, собиравшее в Минске многочисленные митинги и издававшее собственную газету на польском языке.

Сложнее в Бессарабии. Это был многонациональный район, в котором, по последней российской переписи, население состояло на 47,6 % из молдаван, на 19,6 % — украинцев, 11,8 % — евреев, 8,1 % — русских, 5,3 % — болгар, 3,1 % — немцев[747]. Бессарабия оказалась ближайшим тылом Румынского фронта, до предела насыщенным запасными частями и тыловыми учреждениями. Только в мае пройдет Съезд Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области (РУМЧЕРОДа); Советов рабочих и солдатских депутатов Кишинева, Бендер, Бельц, избравший Исполком Советов Бессарабии.

Национальная линия проявилась раньше. В конце марта собралось Общество молдаван, и в Петроград ушло послание с выражением поддержки Временному правительству и надежды на то, что «при новом порядке и перемене обстоятельств жизни в России молдаване Бессарабии будут пользоваться всеми гражданскими и национальными правами». Общество молдаван стало костяком созданной в апреле Молдавской национальной партии. Позднее она объединится с Молдавской прогрессивной партией, часть которой была за присоединение к Румынии[748]. В апреле национальную линию продолжат съезд учителей, а затем съезд священников, который потребовал «автономии Молдавской церкви и возрождения Митрополии Молдовы» (в августе Синод РПЦ повысит Кишиневскую и Хотинскую архиепископию до митрополии).

Ускорение процессам автономизации придала Украинская Центральная рада, которая заявила о включении Бессарабской губернии в состав Украины. В ответ 13 июня группа кишиневских интеллигентов и политиков собралась в редакции газеты «Cuvint Moldovenese» и решила, что «необходимо создание Центрального комитета либо Краевого Совета»[749]. В июле в Кишиневе из числа представителей войсковых национальных комитетов был создан Центральный военно-исполнительный комитет, стоявший на национальной позиции. Он, помимо прочего, организовал массовые протесты солдат-молдаван в Киеве, которые заставили УЦР умерить свои аппетиты.

Закавказье, население которого к началу войны составляло 6,7 млн человек, состояло административно из Бакинской, Елизаветпольской, Кутаисской, Тифлисской. Эриванской губерний, Батумской и Карской областей, Закатальского и Сухумского округов. Города Закавказья выступали ближайшим тылом русско-турецкого фронта. В одном Тифлисе дислоцировалось 100 тысяч военнослужащих. В Закавказье накануне революции не было значимых национальных движений. В целом народы Южного Кавказа проявляли лояльность, тем более что в регионе действовали законы военного времени и проявления оппозиционности пресекались. И существовала всеобщая уверенность, что победа над Турцией — вопрос месяцев. Как это всегда бывало в прежние времена.

С отъездом наместника Кавказа великого князя Николая Николаевича губернаторы царского правительства продержались до 13–14 марта. После этого Временное правительство назначило для управления регионом Особый Закавказский комитет из членов Государственной думы, в который вошли кадеты Харламов, Переверзев, Пападжанов, мусаватист Джафаров, социал-федералист Абашидзе. Однако повсеместно им противостояли куда более влиятельные Советы и национальные организации.

В Тифлисе третьего марта собрание районов и предприятий Тифлиса под председательством авторитетного меньшевика Ноя Николаевича Жордания постановило создать Совет рабочих депутатов. После отъезда наместника его дворец был незамедлительно оккупирован Советом, вместо георгиевского штандарта над ним взвился красный флаг. Заявили о себе и земгоровские деятели. Вскоре по губерниям было объявлено: «В Тифлисе окончательно организовался Исполнительный комитет в составе представителей Совета рабочих депутатов, гласных думы, прогрессивных и демократических партий и принял обязанности и административные функции по городу»[750].

Председатель Тифлисского Совета Жордания занял позицию полной лояльности Временному правительству и не был до времени и инициатором выдвижения национальных целей: «Практическая постановка национального вопроса повлечет борьбу между нациями, следствием чего будет реакция. Вокруг этого вопроса должно произойти соглашение между всеми национальностями, и это будет наилучшей порукой успеха в Учредительном собрании»[751].

На армян, лояльных России и имевших давние исторические счеты с Турцией, Петроград делал основную ставку в закавказских раскладах, что не прошло незамеченным также в Османской империи. Именно этим объясняется чудовищная резня, устроенная армянам на турецкой территории в 1915 году.

В 1917 году в российской армии служили 150 тысяч армян, из них 35 тысяч — на Кавказском фронте. И именно армяне-военнослужащие стали главной движущей силой возбуждения национальных чувств, причем во многом для решения задач укрепления обороноспособности России. В Тифлисе был организован беспартийный Армянский Военный союз, заявивший культурно-просветительские цели. Затем его отделения стали возникать в самых разных регионах страны — в Туркестанском крае, на Северном Кавказе.

В июле стало известно, что «правительство разрешило сформировать армянские полки и бригаду и что для сформирования этих полков военное начальство обещает выделить из запасных частей 6000 воинов-армян с условием пополнять дезертирами-армянами до бригадного состава». Полковой и ротные комитеты 2-го Армянского стрелкового «ударного» полка заявили о готовности «беспрекословно исполнять приказания Военного Армянского Союза как органа, стоящего на почве деятельности Временного правительства… Мы, сыны многострадальной революционной Армении, вполне убеждены, что только под крыльями Великой революционной демократии можно осуществить революционно-демократические идеи родной нации»[752].

Центром революционного движения в Закавказье стал полиэтничный и промышленный Баку, где 3 марта толпа заняла здание Городской думы и был образован временный Исполнительный комитет общественных организаций из представителей Гордумы, Военно-промышленного комитета, Биржевого комитета, формируемого Совета.

Национальные требования и там не заставили себя ждать. 9 марта на праздновании новруз байрама ораторы подчеркивали, что программа Временного правительства «как нельзя больше удовлетворяет требованиям шариата»[753]. Программа азербайджанского национального движения была впервые сформулирована на I Общекавказском мусульманском съезде, который проходил в Баку 15–20 апреля, лидером партии Мусават Мамедом Эммином Расулзаде. «Сама история на примере Тамерлана, Чингисхана, Александра Македонского и римских императоров свидетельствует о том, что никакая сила, кроме свободно выраженного желания составить государственный союз, не может создать прочного единения между отдельными национальностями, входящими в государство»[754]. По его предложению съезд наиболее приемлемой формой государственного устройства России назвал «демократическую республику на территориально-федеративных началах».

Расулзаде выходил за рамки популярной в то время концепции единой тюркской нации. «Тюрко-татарские нации имеют общие корни. Вместе с тем неопровержим и тот факт, что они говорят на отдельных диалектах и отличаются своими особенностями. У поволжских татар сегодня имеется собственная литература, печать, свои писатели и поэты. Узбеки также имеют свою богатую литературу. Начинает развиваться казахская и киргизская пресса. Ни один из этих народов не согласится отказаться от своей сущности. Азербайджанские тюрки также не откажутся от своего языка, литературы и обычаев»[755].

Идеи национально-территориальной автономии Азербайджана разделяли Мусават и Тюркская партия федералистов, которые в июне объединились и образовали Тюркскую демократическую партию федералистов — Мусават. Она стала политическим авангардом национального движения, а к осени обогнала по популярности все другие партии даже в многонациональном Баку.

Большую проблему в Закавказье создало исчезновение дисциплины в армии, что крайне негативно сказывалось на взаимоотношении российского воинства с местным населением. Старик, глядя большими печальными глазами на капитана Левицкого, говорил:

— Тяжело вам теперь, после отречения вашего падишаха. Да и нам нелегко. Раньше ваши аскеры если и брали, то спрашивали, а иногда и платили. А теперь… — старик безнадежно махнул рукой. — Грабят, уводят скот, насилуют женщин. В соседнем селе есть убитые, так как они не хотели давать на поругание жен. Вот какими стали ваши аскеры[756].

Вразнос пошло и местное население. «Новое Время» 14 мая писало: «Проснулся старый обычай кровной мести, и по туземным селам идет резня. Под боком культурного центра, Баку, воюют два селения. Есть убитые и раненые»[757].

В многоплеменной Средней Азии ни один из народов не имел еще выраженной национальной идентичности: узбеки, казахи, таджики, киргизы, туркмены считали себя мусульманами в первую очередь и подданными царя, хана или эмира — во вторую. Идею национальности с правом на самоопределение всем этим народам большевикам еще предстояло привить. Пока же Туркестанское генерал-губернаторство составляли Закаспийская, Самаркандская, Сыр-Дарьинская, Ферганская и Семиреченская области. В Степной край (современный Казахстан с поправками) входили Семипалатинская, Акмолинская, Тургайская и Уральская области. Управление там до революции осуществляли военный генерал-губернатор, областные военные губернаторы, уездные начальники. Местное самоуправление было представлено волостными управителями, сельскими старшинами, аксакалами. Бухарский эмират и Хивинское ханство — чтобы не портить отношения с Лондоном, протестовавшим против их вхождения в Россию — считались ее вассальными областями.

Судьбы Туркестана решались в краевом центре — Ташкенте. Генерал-губернатор Александр Николаевич Куропаткин, к которому 3 марта явилась делегация жителей Ташкента, ответил ей, что ни о какой революции не знает и будет выполнять распоряжения новой власти, когда получит соответствующее указание от императора. Опубликованных актов об отречении оказалось достаточно. На следующий день, признав Временное правительство «вполне законным», он предписал «всем подчиненным мне лицам и учреждениям в точности исполнять все распоряжения, исходящие от соответствующих органов нового правительства»[758].

Главными субъектами среднеазиатской политики выступали солдаты городских гарнизонов и русский пролетариат Ташкента. Они, как и везде, начали создавать Советы. Во всех пяти областях Туркестанского края какое-то время сохранялся прежний аппарат под руководством военного генерал-губернатора, чинам которого пришлось стремительно мимикрировать, заявляя себя сторонниками новой власти и Советов. Военного министра Гучкова эта ситуация устраивала, и он переутвердил Куропаткина в его должности. Но это абсолютно не устраивало ни местные Советы, ни Петросовет. 31 марта приказом Исполкома Ташкентского Совета Куропаткин был освобожден от должности и взят под домашний арест. Временное правительство за него заступилось, и 7 апреля Куропаткин ретировался в столицу[759].

Туркестанский (Ташкентский) исполнительный комитет, который претендовал на всю полноту власти, возглавил городской голова Николай Гурьевич Малицкий, в его состав вошли и представители прежней администрации, и гласные думы, и делегаты от рабочих и солдат. Однако уже через месяц после своего создания он обратился «с воззванием к населению области, что, ввиду трений с Ташкентским Советом и Сырь-Дарьинским комитетом, он просит Временное правительство об увольнении. «Дальнейшая жизнь области представляет длительное состояние беспорядков и мятежа»[760].

Хивинский хан и бухарский эмир телеграммами от 8 и 10 марта поспешили заверить Временное правительство в своей верности новой власти. И в Хиве, и в Бухаре тоже возникли и исполнительные комитеты, и Советы, но состояли они исключительно из русских, что вызвало к жизни движение коренного населения за предоставление политических прав.

Движение джадидов (от арабского слова «новый»), которое до революции ратовало за внедрение европейского светского образования, теперь, напротив, развернуло мусульманское знамя. В Ташкенте возникла организация «Шуро-Исламия» (Совет исламистов), распространявшая свое влияние на другие города Центральной Азии[761].

Центральные державы подбрасывали поленья в костер национальных и религиозных разногласий в мусульманских регионах России. Главком Британской империи фельдмаршал Уильям Робертсон информировал российскую Ставку: «Нашими противниками, пользующимися временной дезорганизацией среди русских войск, ведется усиленная пан-туранская промагометанская пропаганда на Кавказе»[762]. Турецкое правительство прикладывало немалые усилия, чтобы найти поддержку в войне в вечно недовольной Грузии и среди мусульман. Некоторые основания для подобных планов были. Азербайджанские мусаватисты были против войны с братской Турцией. В рядах грузинской социал-федералистской партии нашлись сторонники идеи автономии Грузии под турецким протекторатом. Усилия Турции в этом направлении поддерживались и Германией.

Известным немецким археологом и дипломатом Максом фон Оппенхаймом был разработан «Меморандум о революционизации колониальных областей наших врагов». Предлагалось поднять мусульманский мир на джихад против Англии и Франции, а также России, где фон Оппенхайм насчитал 19 млн мусульман, или 11 % всего населения. Главная роль отводилась Оттоманской империи, глава которой носил титул халифа и действительно призвал к священной войне против христианских завоевателей и колонизаторов. Немцы размещали российских военнопленных-мусульман в Вайнбергском лагере. «Абсолютное большинство из них составляли татары, среди остальных — башкиры, казахи, узбеки и др. Воздействовав на них всевозможными агитационными средствами, немецкие власти планировали создать добровольческие военные формирования с целью их последующего присоединения к турецкой армии. Рассматривался и другой вариант использования добровольцев: отправить их на фронт для ведения агитации по привлечению к джихаду соотечественников, воевавших на стороне Антанты»[763]. Но из этих планов мало что вышло.

Мусульмане России не подлежали призыву. Но многие из них записались в армию добровольцами. После революции «во всех городах, округах и армиях создавались мусульманские воинские организации, которые по преимуществу занимались тем, что знакомили солдат-мусульман, в большинстве своем очень плохо или совсем не владевших русским языком, со смыслом происходивших перемен, ближайшими задачами и готовили их к выборам в Учредительное собрание». 27–30 апреля в Москве прошла конференция военных-мусульман, на которой был создан Временный Всероссийский мусульманский военный Совет (в июле он потеряет слово «Временный»)[764].

В Москве 1 мая открылся Всероссийский мусульманский съезд в составе «около 800 представителей населяющих Россию мусульманских народностей… Съездом посылаются приветствия борющимся за свободу бухарскому и хивинскому народам, владикавказскому съезду горских племен Кавказа и др.». Пресса особенно подчеркивала участие в съезде раскрепощенных женщин Востока: «На настоящий съезд прибыло около ста делегаток со всех концов России. Тут находятся представительницы Крыма, кавказских мусульманок, киргизов, Сибири и других областей и губерний страны. Среди всей массы делегаток — почти три четверти учащихся в высших учебных заведениях или оканчивающих таковые… Присутствуют также почти все члены-мусульмане всех четырех Гос. дум.»[765].

На съезде выявились два основных течения в общероссийском мусульманском движении. Лагерь унитаристов возглавлял осетинский меньшевик Ахмед Тембулатович Цаликов. Он доказывал, что демократическая Россия может стать надежной союзницей исламского мира и помочь его возрождению. Для этого необходимо сохранить «единство, целостность и могущество России», а мусульмане должны добиваться увеличения своего влияния на Российское государство. Во главе федералистов был Расулзаде, видевший будущее человечества в форме свободной федерации наций. «Россия должна стать таким зданием, в котором каждая нация имела бы принадлежащую ей собственную квартиру». Глава мусаватистов предлагал создать национально-территориальные автономии для Азербайджана, Туркестана, Киргизии. 7 мая большинством голосов была принята резолюция, предложенная Расулзаде[766]. Но при выборах Всероссийского мусульманского совета (ВМС) унитаристы получили большинство голосов, председателем его Исполкома стал Цаликов. Это оттолкнуло от ВМС федералистов, которые сосредоточились на работе в своих регионах. II Всероссийский мусульманский съезд в Казани был проигнорирован азербайджанцами, туркестанцами и крымскими татарами.

Делегация Исполкома ВМС вела переговоры с Временным правительством и ЦИКом Совета о включении представителей мусульман в состав Временного правительства, что могло бы расширить его политическую базу. Предлагались кандидатуры Цаликова и Ибн Ахтямова. Министры обещали. Но передумали[767].

На I Всероссийском мусульманском военном съезде, прошедшем 17–26 июля в той же Казани, постановили формировать особые воинские части на фронте и в тыловых городах с исламским населением. Но соответствующее обращение съезда надолго затерялось в канцеляриях Временного правительства.

Впрочем, мусульманские части существовали в армии и раньше и хорошо себя зарекомендовали на фронте. Они были дисциплинированными, мотивированными и меньше других подвержены разложению. Резак Бек Хан Хаджиев — первый хивинец и туркмен, получивший в России высшее военное образование, офицер Текинского полка — рассказывал о том, что влекло его земляков на поля боев Первой мировой: «Было бы ошибочно думать, что текинец шел в ряды армии потому, что он любил Россию или царя, или за веру. Ни о России, ни о царе туркмену никто ничего не говорил и никогда не старался научить его любить их. Особенно религиозным туркмен тоже никогда не был. Пошли туркмены потому, что Сердар их, честный и храбрый русский офицер, приказал им идти за ним, сказав: «Россия в опасности, нам надо идти и бороться в рядах русской армии за ее честь…» В дивизион поступали люди, искавшие подвига и удали, поклонники храбрых, жаждавших приключений и, наконец, желавшие научиться военному искусству. Это были сыновья ханов, сердаров, знатных туркменов, которые хотели продолжать удалую жизнь отцов»[768].

Николай профессионально оценивал поведение военнопленных российской армии разных национальностей в немецком плену: «Поляки дрались неохотно, так же легко перебегали, особенно после оккупации Польши, и делились своими знаниями, так как к войне были равнодушны. То же относилось и к литовцам. Упорными, способными к сопротивлению, враждебными к немцам и замкнутыми, если не обманщиками, были латыши и эстонцы. С чисто военной точки зрения оба эти народа давали наряду с Сибирью лучших русских солдат. Магометане верно сражались на российской стороне»[769].

Патриотическим порывом была проникнута после Февраля и значительная часть евреев — меньшинства и этнического, и религиозного. Принятие 20 марта Постановления «Об отмене всех вероисповедных и национальных ограничений» с особым воодушевлением было встречено еврейским населением страны и не вызвало серьезных протестов остальных. Солженицын отмечал, что «объявление еврейского равноправия не вызвало ни одного погрома»[770]. Теперь евреи наконец-то могли свободно сказать все, что они думали о Российской империи, и устремиться на штурм политических вершин.

Американский методистский пастор Симонс, до этого 10 лет проживший в российской столице, расскажет комиссии сената США: «Вскоре после мартовской революции 1917 г. повсюду были видны группы евреев, стоявших на скамьях, ящиках из-под мыла и т. д. и ораторствовавших. Существовало ограничение права жительства евреев в Петрограде; но после революции они слетелись целыми стаями, и большинство агитаторов оказывалось евреями»[771]. США и Великобритания всячески поддерживали боевой дух российских евреев. Американская еврейская община добилась от правительства США заявления о поддержке идеи создания еврейской республики в Палестине после победы в мировой войне и ее освобождения от турок[772].

Адвокат Оскар Осипович Грузенберг в «Речи» за 25 марта утверждал: «Если дореволюционная российская государственность была чудовищно-громадной тюрьмой… то самая зловонная, жестокая камера, камера-застенок, была отведена для нас, шестимиллионного еврейского народа». Звучали призывы к поддержке Временного правительства: «Наша родина! Наше отечество! И они в беде. Со всей страстью станем защищать нашу землю… Не было для нас со времени защиты Храма подвига такого святого»[773].

Большинство евреев стояло на оборонческих позициях. Даже на Всероссийской сионистской конференции, прошедшей в Петрограде в мае, ее делегаты от действующей армии поддержали войну до победного конца. «Со всей силой возмущения мы протестуем против безответственных попыток внести дезорганизацию и смуту в дух единой и мощной российской армии»[774]. Одновременно конференция отвергла предложения лидеров сионистов — публициста Владимира Евгеньевича Жаботинского и героя русско-японской войны Иосифовича Вольфовича Трумпельдора — о формировании в армии отдельных еврейских частей. Хотя в русской армии служило тогда полмиллиона евреев[775].

Деникин утверждал, что «только одна национальность не требовала самоопределения в смысле несения военной службы — это еврейская. И каждый раз, когда откуда-нибудь вносилось предложение — в ответ на жалобы евреев — организовать особые еврейские полки, это предложение вызывало бурю негодования в среде евреев и в левых кругах и именовалось злостной провокацией»[776]. Евреи проявляли лояльность новой российской власти и на оккупированных немцами территориях. Николай — не без лукавства — утверждал: «Хотя в политическом и религиозном отношении им жилось лучше под властью немцев, нежели под властью русских, симпатии их находились больше на русской стороне»[777].

Еврейская община впервые обрела полноценные гражданские права. Но ее проблемы перешли в иную плоскость. Правовые акты изменили положение евреев в стране как раз в тот момент, когда любые правовые нормы переставали действовать. Сама еврейская община, во многом выступавшая существенным социальным регулятором, оказалась расколотой, традиционные нормы перестали действовать. Генерал Половцов писал: «Гучков хочет для наведения порядка привлечь на свою сторону евреев и для этой цели приглашает одного видного еврея, но, оказывается, еврейская молодежь вырвалась совершенно из рук старых благоразумных евреев, и с ней ничего не поделаешь. Печально»[778]. Политически еврейская молодежь (и не только) оказалась в рядах левых партий, прежде всего — меньшевиков, и их было непропорционально много среди наиболее радикальных борцов с Временным правительством — большевиков и анархистов.

Никуда не исчез и бытовой антисемитизм. Наживин отмечал, как в Москве «не по дням, а по часам явно усиливалась антисемитская пропаганда, которая находила самый живой отклик в революционно-голодных хвостах перед пустеющими булочными, перед кинематографами, перед «урнами».

— Ишь, сволота! — говорили республиканцы. — Везде пролезли. Ишь, автомобилей-то нахватали, величаются. Небось ни одного жида в хвостах не видно. Ну, погодите, доберемся![779]

Говорят, во время штурма Зимнего на стене одного дома можно было прочесть: «Долой жида Керенского, да здравствует Троцкий!»

Россия расслаивалась по национальным квартирам. Генерал Андрей Евгеньевич Снесарев, командовавший 159-й пехотной дивизией, 13 апреля писал жене: «Родина… Страшнее всего и больнее всего то, что о ней теперь меньше всего думают, все готовы отдать другим из ее великого, потом и кровью скованного достояния: юг — украинцам, Армению — Турции, Галицию — Австрии, проливы — Турции… идите, собирайте, вы, другие, может быть, и вам что-либо нужно: у нас есть еще Кавказ, Сибирь, Туркестан, Финляндия, впрочем, мы ее уже отдали. Свободы — хорошо, рассредоточение власти — прекрасно, форма правления — которую выберет народ, но зачем рвать на клочки, зачем загораживать и тащить по прутьям гнездо?»[780]

Глава 3

Общественные скрепы

Социология русской революции (по Питириму Сорокину)

Никогда Русь не сквернилась таким количеством злодеяний, лжи, предательства, низости, безумия, как в год революции.

Александр Изгоев

В «Апокалипсисе нашего времени» Розанов писал: «Русь слиняла в два дня. Самое большее — в три. Даже «Новое Время» нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей. И, собственно, подобного потрясения никогда не бывало, не исключая «Великого переселения народов». Там была — эпоха, «два или три века». Здесь — три дня, кажется даже два. Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом — буквально ничего»[781].

Если и преувеличение, то не слишком большое. Российская революция — с точки зрения протекания социальных процессов и динамики общественных настроений — была стремительной, как все революции, имела свои особенности, но не была уникальной. Это хорошо показал наш выдающийся социолог Питирим Александрович Сорокин, который составит славу Гарварду после того, как Ленин выкинет его из страны. В «Социологии революции» Сорокин проанализировал феномен всех крупных революций, начиная с Древнего Египта, Греции и Рима, кончая Английской, Французской и Русской революциями. Они демонстрировали удивительное сходство по своим причинам, параметрам, поведенческим моделям, последствиям. Они похожи прежде всего потому, что в революционные эпохи живут, революции делают люди, природа и психология которых не сильно меняются по прошествии веков.

Революции, по убеждению Сорокина, вызываются и сопровождаются изменениями в поведении, которые в революционную эпоху отличаются массовостью, быстротой и резкостью, специфическими проявлениями. «Как будто какой-то электрический ток проходит по членам общества и ведет к моментальному «угасанию», «отскакиванию» множества рефлексов, соблюдавшихся десятилетиями; и наоборот — к моментальной «прививке» множества новых норм поведения: религиозных, правовых, эстетических, моральных, политических, профессиональных и т. д…» Причинами этого Сорокин считал «такие обстоятельства, которые вызывали сильнейшее ущемление какого-либо безусловного рефлекса или ряда безусловных рефлексов у массы людей (например, рост голода и нужды; война как детерминатор, ущемлявший рефлексы самосохранения лиц, и особенно неудачная война, вместе с первым ущемлявшая рефлексы группового самосохранения)»[782]. Можно оспаривать справедливость теории (мне она представляется чрезмерно детерминистской и механистической), но обнаруженные Сорокиным на ее основе проявления поведения людей в революционные эпохи легко обнаруживаются в событиях 1917 года.

Эти проявления социолог называл «деформацией рефлексов»: речевых, повиновения и властвования, трудовых, собственности, половых, морально-правовых. Все это в России было. Не в последнюю очередь эта деформация облегчалась тем, что наиболее активной силой революции выступала молодежь, чьи жизненные принципы были, мягко говоря, в процессе формирования. «Во главе общественной жизни России в это время стояли большей частью мальчики и девочки не старше призывного возраста и нисколько не затруднялись новизной своего положения у кормила государственного корабля — напротив!»[783] — подтверждал Наживин.

Сорокин писал, что «общим фактором дезорганизации и примитивизации всей душевной жизни служит явление неспособности революционного общества правильно принимать окружающую его обстановку, отрыв от реальности и исключительный иллюзионизм… Общество, вступающее в революцию, верит в возможность осуществления самых несбыточных фантазий и самых утопических целей»[784].

Многие отмечали эйфорию, восторг от «самой солнечной, самой праздничной, самой бескровной революции» (хотя не все были от нее в восторге). Гиппиус изложит свои ощущения в стихотворной форме:

Пойдем на весенние улицы,

Пойдем в золотую метель.

Там солнце со снегом целуется

И льет огнерадостный хмель.

Еще не изжито проклятие,

Позор небывалой войны.

Дерзайте! Поможет нам снять его

Свобода великой страны[785].

Очень похожими были впечатления Алексея Николаевича Толстого. «Первого марта. Это был тихий, беловатый, едва затуманенный день… Я не мог отделаться от одного впечатления: все казались мне страшно притихшими в тот день, все точно затаили дыхание, несмотря на шум, крики, радость. Казалось, все точно чувствовали, как в этот день совершается большее, чем свержение старого строя, больше, чем революция, — в этот день наступал новый век. И мы первые вошли в него. Это чувствовалось без слов, — слова в тот день казались пошлыми: наступал новый век последнего освобождения, совершенной свободы, когда не только земля и небо станут равны для всех, но сама душа человеческая выйдет наконец на волю из всех своих темных, затхлых застенков»[786].

Максим Горький писал своему прославленному французскому коллеге: «Поздравим друг друга, дорогой Ромен Роллан, от всего сердца поздравим друг друга: Россия перестала быть источником реакции; русский народ вступил в брачный союз со свободой, и я надеюсь, что этот союз даст жизнь многим великим душам, которые прославят человечество»[787]. Сам Сорокин фиксировал в дневнике: «И в Москве, и в Петербурге население радуется и веселится, как на Пасху. Все буквально приветствуют новый режим и Республику. «Свобода! Священная свобода!» — кричат повсюду и везде поют песни. «Чудесная революция! Революция без крови, чистая, как одеяние безгрешных ангелов!» Последнее сравнение я слышал в толпе студентов, демонстрирующих по улицам»[788].

Молодого (тогда) писателя Арамилева Февраль застал в шинели вольноопределяющегося на вокзале Смоленска: «Худощавый студент с копной рыжих волос на голове взбирается на подножку вагона. Толпа плотно окружает его. Красные знамена качаются над головами в воздухе.

— Граждане! Товарищи! Великие дни! В Петрограде революция. Царь отрекся от престола… Вот телеграмма! Граждане! Мы должны…

Голос, молодой и звенящий, щедро кидает в толпу цепкие, здоровые, не слыханные в этом городке слова. И слова опьяняют, электризуют. Сотни глоток, сливаясь с паровозным гудками, кричат по-военному:

— Урра! Да здравствует!

Кого-то качают на руках».

«На каждой станции митинги. Всюду ликующие толпы народа. Газет невозможно достать. Ликование толпы напоминает первые недели войны. Но там было совсем иное. Сейчас что-то захватывающее, неказенное, выходящее из самых недр. Заново родились люди. Вежливы, предупредительны. Появились новые незнакомые слова. Дышится легко, свободно. Надолго ли?»[789] Вскоре выяснится: ненадолго.

Сорокин отмечал неизменную «манию величия», которая охватывает революционные массы и их вождей. «Возьмите революционные речи, брошюры, статьи: каждый ничтожный шаг, делаемый революционерами, они преподносят как «открытие» новой эры, «новой страницы истории»[790]. Это было в полном объеме. «Размах русской революции, желающей охватить весь мир (меньшего истинная революция желать не может, исполнится это желание или нет — гадать не нам), таков: она лелеет надежду поднять мировой циклон, который донесет в заметенные снегом страны — теплый ветер и нежный запах апельсинных рощ; увлажнит саленные солнцем степи юга — прохладным северным дождем…»[791] — умилялся Александр Александрович Блок.

Маяковский писал в стихотворении «Наш марш»:

Бейте в площади бунтов топот!

Выше, гордых голов гряда!

Мы разливом второго потопа

Перемоем миров города.

Деформация речевых рефлексов в революционные эпохи проявляется в том, что «язык людей развязывается». Его «перестают держать за зубами». Начинаются речи, и без конца речи. Митинги и собрания, заседания и демонстрации. Широкая река газет, брошюр, листовок, плакатов, афиш затопляет страну… «свобода слова и печати» — обычное требование революций»[792].

Митинги и шествия шли нескончаемо. Наблюдательный датский дипломат Хеннинг Кейлер оставил немало ярких зарисовок революционной России: «Поначалу им просто доставляло удовольствие ходить в толпе. Для русских совершенно новым ощущением было проходить десятками тысяч по проспектам, не опасаясь казацких нагаек в конце улицы. Я видел более сотни этих народных и солдатских шествий с белыми, красными или черными флагами, но, по сути, все они были одинаковы: мимо беспрерывно проплывали лица, голубые глаза без всякого выражения, люди, поглощенные вегетативной радостью движения. В их чертах было что-то животное, точно это взрослые впали в детство или, наоборот, их сознание, как у маленьких детей, еще не пробудилось… Во главе колонны демонстрантов всегда шли музыканты — у русских не принято маршировать без духового оркестра. По любому поводу играли и пели «Марсельезу», но не по-французски — так она не совпала бы с ритмом русского шага, нет, «Марсельеза» стала русским гимном»[793].

Никто из пишущих не обошел вниманием двухмиллионное шествие на похоронах жертв революции 23 марта. Вот Горький: «В этом парадном шествии сотен тысяч людей впервые и почти осязательно чувствовалось — да, русский народ совершил революцию, он воскрес из мертвых и ныне приобщается к великому делу мира — строению новых и все более свободных форм жизни! Огромное счастие дожить до такого дня!»[794]

Для выдающегося колориста Бенуа самым шокирующим было впервые увидеть красные гробы. «Самым жутким моментом был тот, когда появились (на Кадетской линии) вслед за черными знаменами первые два гроба, обтянутых ярко-красным сукном… Гробы как-то потеряли свой смысл «ларцов упокоения», символ примиряющего конца. Алый цвет сообщал им особенную живость или гальванизированность…»[795]

Бунина тоже покорил вид Марсового поля, «на котором только что совершили, как некое традиционное жертвоприношение революции, комедию похорон будто бы павших за свободу героев. Что нужды, что это было, собственно, издевательство над мертвыми, что они были лишены честного христианского погребения, заколочены в гроба почему-то красные и противоестественно закопаны в самом центре города живых!»[796]

О чем шла речь на митингах? Обо всем и ни о чем.

Самыми популярными терминами стали «народ», «свобода» и «воля». Немного уступало им понятие «демократии», которое было главным в интеллигентских кругах, но не обязательно в народных массах, которым оно казалось слишком сложным. «Слова: Россия, родина, отечество — стали почти неприличными и из употребления на митингах были совершенно изъяты. Можно было «спасать революции», но «спасать Россию» — это было уже нечто контрреволюционное»[797], — подметил Бубликов.

«Язык, молчавший ранее или не затрагивавший многих «святынь», теперь начинает «поносить», «бичевать», «обличать», — пишет Сорокин. — Он начинает призывать к низвержению… «богов и святынь» (религию, церковь, собственность, мораль и т. д.). «Долой!» — вот монотонное резюме этих многочисленных призывов»[798]. Бунин вообще утверждал, что «образовался совсем новый, особый язык, «сплошь состоящий из высокопарнейших восклицаний вперемешку с самой площадной бранью по адресу «грязных остатков издыхающей тирании…». Все это повторяется потому прежде всего, что одна из самых отличительных черт революций — бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна»[799].

Распространение рефлексов подражания Сорокин видел в том, что «тысячи ораторов в своих речах стереотипно повторяли термины и выражения их лидеров, часто не понимая их смысла, коверкая иностранные слова и произнося в целом речи, представлявшие собой набор фраз без смысла и содержания, но состоящие из выражений, стереотипно повторявших «образы»[800]. Бердяев писал в июне: «Слишком индивидуальная мысль уже сейчас будет признана контрреволюционной. Революционными называют лишь трафаретные мысли, лишь стадные мысли… Нравственный шантаж уже дал свои плоды, он фактически почти упразднил свободу слова, лишил слово его самоценности»[801].

Наживин наблюдал, как «и в деревнях, и в городе, и всюду с жадностью невероятной в первые ряды очень быстро протискалось все самое ограниченное, тупое, все озлобленное и мстительное, все самоуверенное и горластое, и заполнило собой все, и закружилось в бесконечной карусели чужих автомобилей и занозистых, но совершенно пустых речей»[802].

Деформацию реакций властвования и повиновения в России Сорокин описал следующим образом: «Царь пал. В России все другие власти «светили его светом…» Вслед за угасанием рефлексов повиновения к царю и его агентам быстро погасли рефлексы повиновения солдат офицерам и генералам, рабочих — руководителям фабрик и предпринимателям, крестьян — дворянам, помещикам, представителям городского и земского самоуправления, вообще — подчиненных — властвующим». Пал авторитет, но исчезло и принуждение. Единственные тормоза, поставленные Советами и Временным правительством, состояли в «уговаривании» в воззваниях, в апелляции к совести, к «революционному сознанию», к «защите революции и родины». Вдобавок и они были двусмысленны; не столько тормозили, сколько растормаживали»[803].

Деформация инстинктов повиновения наложилась на российскую бунтарскую традицию. Как только начальство утратило способность приказывать, население утратило способность повиноваться. «Надеяться на то, что революция в России может пройти, если так можно выразиться, в более культурных формах, чем проходили в других странах, не было ни малейших оснований в силу присущих русскому народу свойств, заставляющих его находить известную прелесть в самом процессе разрушения»[804], — философски замечал Сергей Шидловский.

Революция, как могучее землетрясение, вывернула на поверхность глубинные пласты нации с ее бунтарским и анархическим началом, которые до того сдерживались скрепами императорской власти и поверхностными европейскими культурными напластованиями. «Мы проголодались по свободе и, при свойственной нам склонности к анархизму, легко можем пожрать свободу, — это возможно»[805], — пророчески замечал Горький.

Страна оказалась в расплавленном состоянии, во власти взбудораженного от неожиданного события народа, который почувствовал неограниченную свободу, всегда им трактовавшуюся как отказ от самоограничения, и страшно уставшего от войны. «Да и сатана Каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства дохнул на Россию именно в те дни, когда были провозглашены братство, равенство и свобода. Тогда сразу наступило исступление, острое умопомешательство. Все орали друг на друга за малейшее противоречие: «Я тебя арестую, сукин сын!» — писал Бунин. Он приехал в Петроград в начале апреля. «В мире тогда уже произошло нечто невообразимое: брошена была на полный произвол судьбы — и не когда-нибудь, а во время величайшей мировой войны — величайшая на земле страна… На полпути извозчик неожиданно сказал мне то, что тогда говорили уже многие мужики с бородами:

— Теперь народ, как скотина без пастуха, все перегадит и самого себя погубит.

Я спросил:

— Так что же делать?

— Делать? — сказал он. — Делать теперь нечего. Теперь шабаш. Теперь правительства нету.

Я взглянул вокруг, на этот Петербург… «Правильно, шабаш». Но в глубине души я еще на что-то надеялся и в полное отсутствие правительства все-таки еще не совсем верил. Не верить, однако, было нельзя.

Я в Петербурге почувствовал это особенно живо: в тысячелетнем и огромном доме нашем случилась великая смерть, и дом был теперь растворен, раскрыт настежь и полон несметной праздной толпой, для которой уже не стало ничего святого и запретного ни в каком из его покоев. И среди этой толпы носились наследники покойника, шальные от забот, распоряжений, которых, однако, никто не слушал»[806].

Сорокин с горечью наблюдал, как стремительно исчезали «морально-правовые и религиозные нормы — не убий, чти отца твоего и мать твою, люби ближнего, не лги, защищай свое отечество и церковь, трудись и т. п., вплоть до детальных норм судопроизводства и судоговорения…» Высшей формой имморализма стало полное пренебрежение к человеческой жизни. «Убийства, убийства и без конца убийства» — вот краткое резюме греческих и римских, египетских и китайских, персидских и турецких, средневековых и более поздних революций, вплоть до русской и германской от Р. Х. 1917–1923»[807].

«Революция, которая началась с военного бунта, перенесла мораль войны на все общественные отношения», — писал князь Евгений Николаевич Трубецкой. И добавлял: «Как только массы поверили, что враг не вне, а внутри государства, весь обычный кодекс войны стал применяться к этому внутреннему врагу. Избиение «буржуев» и офицеров, грабительские реквизиции «по праву войны» стали делом легким и обычным»[808].

Уже 27 февраля из самых разных мест поступала информация о поджогах, погромах и армейских бунтах. В массовом порядке убивали не только офицеров, о чем было выше. Убивали представителей правоохранительных органов. 28 февраля полковник Борис Фомин записал: «Около здания Технологического института на углу Загородного проспекта… на снегу лежали трупы трех жандармов. Убитые были в вольной одежде, но, благодаря высоким сапогам и синим рейтузам, заметным при ходьбе в разрезе пальто, они были опознаны толпой и зверски убиты. У трупов животы были вспороты, и внутренности выпали на мостовую. Это была первая кровь, которую я увидел за эти грозные дни так называемой бескровной революции. Вид изуродованных трупов и глумление толпы произвели на меня самое тяжелое впечатление: выпущенный на свободу человек-зверь делал свое гнусное дело»[809].

Еще свободный на тот момент Глобачев писал: «Те зверства, которые совершались взбунтовавшейся чернью в февральские дни по отношению к чинам полиции, корпуса жандармов и даже строевых офицеров, не поддаются описанию. Они нисколько не уступают тому, что впоследствии проделывали над своими жертвами большевики в своих чрезвычайках… Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, буквально раздирали на части: некоторых распинали у стен, некоторых разрывали на две части, привязав за ноги к двум автомобилям, некоторых изрубали шашками. Были случаи, что арестованных чинов полиции и жандармов не доводили до мест заключения, а расстреливали на набережной Невы, а затем сваливали трупы в проруби. Кто из чинов полиции не успел переодеться в штатское платье и скрыться, тех беспощадно убивали»[810].

Всего, как будет установлено по материалам Чрезвычайной следственной комиссии, в первые дни «бескровной» революции только в одном Петрограде было убито и ранено минимум 1315 человек, из них 53 офицера, 73 полицейских, 602 солдата и 587 гражданских лиц[811]. Полагаю, цифры занижены.

Революция, примитизировав сознание, психику людей, приучила миллионы смотреть на насилие как на универсальный метод решения любых проблем.

Пресса в марте наполнилась сообщениями о разгуле криминалитета. Из Одессы сообщали: «В одном из ресторанов состоялся своеобразный митинг представителей уголовного мира. Митингом руководил отпущенный под честное слово из тюрьмы приговоренный к бессрочной каторге начальник разбойничьей шайки, наводившей ужас в Бессарабии, Котовский. Ораторы единодушно отмечали, что прежний строй способствовал росту преступности и что теперь положение изменилось, и необходимо взяться за честный труд»[812]. Заметка корреспондента «Утра России» из Киева: «В Белгородке бандой разбойников была обезоружена милиция и захвачена власть. Выехавший из Киева воинский отряд под командованием подпоручика Башинского выдержал с разбойниками настоящую бойню. Задержано 12 грабителей. В местечке Брусилове — еврейский погром. Из Киева выехали на автомобилях милиционеры и воинские команды. В Овруче разбиты склады денатурата. Отбросы населения перепились. В городе полная анархия. В Овруч высланы войска»[813].

После формирования органов милиции ситуация ничуть не стала лучше. «Ростов-на-Дону. На окраинах города произошел ряд схваток милиции и солдат с грабителями… Шайка, вооруженная дальнобойными револьверами, скрылась в галереях кирпичных заводов, которые окружены войсками и милицией. Шайка, имея большой запас патронов, все время поддерживает интенсивный огонь… Таганрог. Утром на новом вокзале толпа отбила у милиционера арестованного карманного вора, учинила над ним самосуд и затем пыталась разгромить второй участок милиции, куда был взят избитый до полусмерти вор»[814]. «Енисейск. Ежедневными пожарами в течение трех недель уничтожены свыше тридцати жилых домов. Население в панике уезжает. Причина пожаров — поджоги… Предполагается, что поджоги совершают уголовные преступники…»[815] Нокс зафиксировал: «Московские воры собрались на свой «митинг» (полагаю, в переводе потерялось, что речь шла о сходке. — В.Н.) где-то за городом, и это сборище почтил своим присутствием сам начальник полиции (милиции. — В.Н.)! Говорят, что в честь «солнца свободы» была единодушно принята резолюция — воздержаться от воровства на два дня»[816].

Самосуд стал нормой повседневной жизни. Горький с какой-то даже обреченностью писал: «За время революции насчитывается уже до 10 тысяч «самосудов». Вот как судит демократия своих грешников: около Александровского рынка поймали вора, толпа немедленно избила его и устроила голосование, какой смертью казнить вора — утопить или застрелить? Решили утопить, и бросили человека в ледяную воду. Но он кое-как выплыл и вылез на берег, тогда один из толпы подошел к нему и застрелил его.

Средние века нашей истории были эпохой отвратительной жестокости, но и тогда, если преступник, приговоренный судом к смертной казни, срывался с виселицы — его оставляли жить.

Как влияют самосуды на подрастающее поколение? Солдаты ведут топить в Мойке до полусмерти избитого вора, он весь облит кровью, его лицо совершенно разбито, один глаз вытек. Его сопровождает толпа детей; потом некоторые из них возвращаются с Мойки и, подпрыгивая на одной ноге, весело кричат:

— Потопили, утопили!

Это — наши дети, будущие строители жизни. Дешева будет жизнь человека в их оценке, а ведь человек — не надо забывать об этом! — самое прекрасное и ценное создание природы, самое лучшее, что есть во вселенной. Война оценила человека дешевле маленького куска свинца, этой оценкой справедливо возмущались, упрекая за нее «империалистов» — кого же упрекнем теперь — за ежедневное, зверское избиение людей?»[817]

Что уж говорить про имущественные преступления. Первый этап любой революции, по Сорокину, состоит в: «а) в отпадении тормозящих захват чужой собственности условно-собственнических рефлексов у лиц бедных…; б) в силу этого — в интенсивнейшем проявлении у них безусловных рефлексов собственности (в форме захвата чужого состояния)…; в) у лиц богатых — в угасании и ослаблении рефлексов защиты своей собственности от посягательств других». Он отмечал, что еще перед революцией разгромы магазинов, рынков, рост популярности социалистических идей, серия мер по национализации в годы войны свидетельствовали о начавшемся угасании рефлексов собственности. «С началом революции это угасание стало катастрофическим. Рабочие стали захватывать предприятия, крестьяне — громить помещичьи усадьбы, апроприировать скот, мебель, земли, возрос процент имущественных преступлений и т. д. Через 2–3 месяца этот процесс стал стихийным. Со времени Октябрьской революции он был легализован»[818].

Запирайте етажи,

Нынче будут грабежи!

Отмыкайте погреба —

Гуляет нынче голытьба!

— у Блока это в порядке вещей.

Деформация трудовых рефлексов проявилась в том, что страна в значительной степени перестала работать. Или работать так, как люди работали или должны были трудиться в нереволюционных условиях. А тем более в условиях войны. Как это происходило, мы говорили выше. Сорокин описывал: «С самого начала революции выяснилось угасание трудовых рефлексов, особенно в городах. Требование восьмичасового рабочего дня и его введение, даже на предприятиях, работавших на войну, — первое подтверждение сказанного. Фактически и восьмичасовой рабочий день не соблюдался: рабочие вместо того, чтобы работать, «митинговали» и проводили время за разговорами. Участились стачки. Общее настроение их было таково, что «теперь свобода, а раз свобода — то пусть буржуи работают». Не стало ни рабочей дисциплины, ни прилежания, ни внимания, никто никого не слушал. Любая попытка технически руководящего персонала навести порядок, например, дать выговор неисправному, уволить лентяя и т. д., рассматривалась как «контрреволюция». Призыв «рабочие — к станкам» был гласом вопиющего в пустыне… Этот процесс перекинулся на другие слои населения, а несколько позже — на крестьянство»[819].

«Похоже, везде всем двигала одна и та же идея: делать как можно меньше работы»[820], — констатировал Нокс. «По всей Руси несся один клич:

— Подай![821] — с горечью свидетельствовал Бубликов.

Сорокин подчеркивал, что «в нормальные периоды общества неограниченное проявление половых рефлексов (или безудержное удовлетворение полового аппетита) тормозится множеством безусловных и условных стимулов:…общественное порицание, позор, потеря чести, религиозные эпитимии, с одной стороны, с другой стороны — правовые, моральные и конвенциональные рефлексы, устанавливаемые путем воспитания и «изнутри» тормозящие половые импульсы… Революция, объявляя многие из таких тормозов «суевериями» и «буржуазными предрассудками», тем самым очень часто разрушает их»[822].

Поначалу все звучало совсем безобидно, как свидетельство трогательной женской эмансипации, чего так долго добивалась прогрессивная общественность. «Настали дни великой свободы в России, и ее ярко-красные лучи коснулись многих сторон женской жизни. Почувствовалось, что спадают многие путы с женщины, раздвинулись рамки ее жизни как гражданки, матери и работницы на рынке труда. Радость обновления, праздника свободы создали праздничное настроение, и повсюду замелькали праздничные одежды, озаренные ярким пламенем символа свободы. Красный цвет, которого так боялись, считали «кричащим», занял прочное положение в туалете русской женщины»[823].

Дальше стало хуже. Морально-нравственная планка опускалась все ниже в печати, во многом из-за потребности разоблачать ужасы прежнего режима и фоне феерических провалов действовавшего. То, что всегда считалось неприличным, стало не только возможным, но и желанным. «Публика жаждала деталей и подробностей «гниения» и «вырождения» в красках, лицах и альковных ситуациях. Она их получила в избытке!.. Изготовление скандального чтива было поставлено на поток»[824]. Вершиной непристойности было сочинение Илидора, где императрица Александра Федоровна представала эротоманкой, предававшаяся утехам с «Гришкой Окаянным». Затем газеты уже не брезговали размещать объявления об услугах «юных гимназисток» и о чудодейственных средствах для увеличения мужских половых органов.

Если в первые дни после Февраля популярным был предложенный поэтом Велимиром Хлебниковым образ революции как пришествия «нагой свободы», то затем более популярным и точным становилось сравнение Марины Ивановны Цветаевой революции с «гулящей девкой на шалой солдатской груди». Тема этой самой «гулящей девки» — во всех стихотворениях Блока той поры. Вот из «Двенадцати»:

Свобода, свобода.

Эх, эх, без креста!

Катька с Ванькой занята —

Чем, чем занята?

Тра-та-та!»

«В кружевном белье ходила —

Походи-ка, походи!

С офицерами блудила —

Поблуди-ка, поблуди!

Эх, эх, поблуди!

Сердце ёкнуло в груди!

Сорокину «любопытно было наблюдать изо дня в день это расторможение половых рефлексов с начала революции. Уже в первые ее месяцы поведение проституток на улицах Петрограда стало гораздо бесстыднее»[825]. Матросы-анархисты видели в проститутках разновидность «угнетенного класса», к которому и себя причисляли. «По обеим сторонам улицы солдаты и проститутки вызывающе занимаются непотребством.

— Товарищи! Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Пошли ко мне домой, — обратилась ко мне раскрашенная девица. Очень оригинальное использование революционного лозунга!»[826]

В самого начала революции народ заплясал. В буквальном смысле. «Начались бесконечные «танцульки», танцульки с концертом, с митингами, танцульки после докладов… Вместе с танцульками — примитивный грубый флирт и… любовные объятия»[827].

Арамилев наблюдал: «В казармах каждый вечер танцы. Никто их не афиширует, но к восьми часам (начало съезда) в огромном зале третьего взвода уже разгуливают десятки девиц. Танцуют всё, начиная от кадрили и заканчивая танго. Полковые музыканты с восьми вечера и до двух ночи тромбонят в свои желтые трубы, обливаясь потом и проклиная «свободу». Пробовали отказаться играть — их чуть не избили».

Ночью, возвращаясь в свой взвод, Арамилев натолкнулся во дворе на стол у продуктового склада для шинковки капусты. «В синем сумраке насупившихся теней у стола копошатся какие-то фигуры, несколько человек стоят поодаль. Не понимая ничего, спрашиваю:

— Что тут такое, товарищи?

Сиплым баритоном кто-то промычал из темноты:

— Ничего! Становись в очередь, если хочешь…

— Шестым будешь… — хихикает другой…

В третьем взводе еще танцуют. Слышны звуки задрипанного вальса. Поднимаясь по лестнице, я спрашиваю себя: «Почему же не кричит и не зовет никого на помощь эта женщина, распятая на капустном столе?» Ответа найти не могу. На фронте я видел это много раз. Насилие женщин. Очереди на женщину — все это с войной вошло в быт. Но ведь здесь не фронт…»[828]

И это в России, где до революции один развод приходился на 470 заключенных браков.

Сорокин писал, что «революционное общество начинает воспринимать мир и среду однобоко и искаженно… Разрушается хозяйство, растут смертность, голод, холод, болезни и эпидемии… Общество в первый период революции беззаботно игнорирует эти явления и занимается усиленной борьбой против… офицерских погон, срыванием гербов, слежкой за формой обращения граждан друг к другу (господин, товарищ, «вы» или «ты») и т. п. детскими бирюльками. Нет ткани на одежду. Это не мешает тысяч аршин тратить на флаги»[829].

Опрощение, запущенность стало главной приметой городской жизни. Улицы даже блестящего Петрограда не убирались. «Вследствие быстрого таяния снега в низменных местах столицы образовались целые непроходимые реки»[830]. Нарастала угроза эпидемий, во многом из-за того, что у городских органов самоуправления не было средств на ассенизацию — нечистоты не вывозились. Кончилось топливо. «Это ужасное замерзание ночью. Страшные мысли приходят. Есть что-то враждебное в стихии «холода» — организму человеческому как организму «теплокровному», — писал Розанов. Исчезали многие продукты питания. «В этот страшный, потрясающий год от многих лиц, и знакомых, и совсем неизвестных мне, я получил, по какой-то догадке сердца, помощь и денежную, и съестными продуктами. И не могу скрыть, что без таковой помощи я не мог бы, не сумел бы перебыть этот год»[831]. Исчезали предметы повседневного потребления. Бенуа 5 июня: «У сапожника на 1-й линии нашлись две пары, но они жмут в подъеме и в боках. На Андреевском рынке — ни одного сапога нет. Купил с горя там парусиновые туфли — те, что раньше носили одни лишь старые няньки, по 8 руб. за пару… С отчаяния поехали на Невский, к Вейсу, и там нашли мне одну пару лакированных башмаков за 100 руб.»[832].

Ощущение надвигавшейся катастрофы — когда эйфория прошла — было распространенным. Мартов, вернувшись в Петроград, писал: «Общее впечатление невеселое, в сущности: чувствуется, что блестяще начатая революция идет под гору, потому что при войне ей некуда идти. Страна разорена (цены на все безумные…), город запущен до страшного, обыватели всего страшатся — гражданской войны, голода, миллионов праздно бродящих солдат и т. д.»[833]. Та же картина, если не много хуже, наблюдалась и в провинции. «Тихий, зеленый, старенький Владимир испытал общую со всеми русскими городами судьбу во время революции: он опустился и опаршивел невероятно, и, как и Москва, был невероятно заплеван подсолнухами. Кое-где по площадям виднелись тесовые трибуны, выстроенные специально для ораторов в первые дни — теперь они пустовали и производили впечатление каких-то эшафотов… Местами на зданиях зловеще трепались остатки красных флагов. Дешевый кумач выцветал под открытым небом с быстротой невероятной и через несколько дней превращался в грязную тряпку»[834].

Каждая революция начинает войну с символами прошлого, с одними памятниками, чтобы сразу же воздвигнуть другие 12 апреля. «Одесские новости» писали: «Возвращаясь с проводов маршевых рот, группа манифестантов-солдат и матросов подошла к памятнику Екатерине II. Один из матросов взобрался на верхушку статуи и заменил красную материю, которой статуя была покрыта два дня назад, жгутовым мешком… На пьедестале памятника другим матросом были мелом сделаны надписи «Позор России», «Ярые кровососы русского народа» и пр. Совет рабочих депутатов решил обшить памятник Екатерине II досками в связи с частыми случаями различных скоплений вокруг памятника и выходками отдельных демонстрантов»[835].

В Екатеринославе памятник давшей городу имя Екатерине Великой все-таки сняли, объявив, что металл пойдет на снаряды. Это вдохновило поэта:

Пушки, плюй бомбами и погромче ори:

В первый раз в истории человечества

Оказались цари

Полезными для Отечества[836].

Во Владимире, рассказывал Наживин, «как везде и всюду, ярость восставшего народа и здесь с необычайной энергией обратилась почему-то на общественные памятники — точно невеждам хотелось стереть свою историю! — причем первое такое заушение испытал у нас на себе известный царский приспешник и камер-юнкер Пушкин, которому ловким ударом камня восставшие граждане снесли половину лица… Вокруг другого нашего памятника, Александру II, завязалась ожесточеннейшая борьба: местные «большевики» с дезертирами во главе требовали его низложения, а коренное население во главе с базарными торговками не позволяли этого…»

Параллельно с яростным уничтожением памятников «шло столь же яростное воздвигание их: все медвежьи углы наши, все зеленые захолустья украсились «Карлами Марлами», Интерцентралами и пр. Видел я раз в Москве, как открывали памятник А. Н. Радищеву: пышные ораторы и серая, уже полуголодная толпа, и в особенности эти «красные» солдаты, эти деревенские парни с красной звездой во лбу. Господи, сколько на лицах их было равнодушия, скуки, тупого, полного непонимания!»[837]

Из Русской революции выйдет другая Россия.

«Подобно расслабленному или парализованному и разлагающемуся организму, структура социального агрегата вдруг становится расслабленной, бесформенной и разваливающейся. Наступает «муть». Линии социального расслоения вдруг стираются… Перед нами разбросанный муравейник: без стиля, формы и порядка, разлагающийся труп с беспорядочно кишащими клетками, кочующими из органа в орган, просверливающими ткани и вместе с тем уничтожающими обычное строение социального организма… Индивиды как бы моментально взлетают из низов имущественной или объемно-правовой пирамиды на верхи, перескакивая сразу ряд ступеней, и наоборот — падают сверху вниз с такой же катастрофической быстротой и внезапностью»[838]. Это — Сорокин.

Бывшая элита: дворянство и буржуазия

Классик политологии Вильфредо Парето называл революции «кладбищами аристократий». Русская революция не стала исключением, хотя даже многие члены императорской фамилии старались подыгрывать ее творцам.

Уже с первого дня восстания установилась тесная связь между руководством ВКГД в лице Родзянко со старшими из великих князей — Павлом Александровичем, Кириллом Владимировичем, чтобы те убедили Николая II даровать ответственное министерство и конституционализм.

Кирилл Владимирович первым из императорской семьи открыто изменил Николаю II, 1 марта доведя до сведения ВКГД, что «состоящий под его командой Гвардейский экипаж отдает себя в распоряжение временного Комитета», и явившись в Таврический дворец.

В вышедших много позднее мемуарах со смелым названием «Моя жизнь на службе России» Кирилл таким образом оправдывал свои действия: «До сих пор мне удавалось поддерживать дисциплину и верность долгу в Экипаже — единственном благонадежном подразделении столицы. Нелегко было уберечь их от революционной заразы. Если бы они в тот момент лишились командира, это лишь ухудшило бы ситуацию. Меня заботило только одно: любыми средствами, даже ценой собственной чести, способствовать восстановлению порядка в столице, сделать все возможное, чтобы Государь мог вернуться в столицу»[839]. Такие объяснения не убедили ни современников, ни историков, большинство из которых сочло поведение будущего главы Дома Романовых позорным.

Отношения императорской фамилии с новой властью не сложатся, и это касалось не только семьи Николая II. «Начались оскорбления и унижения, — писала княгиня Палей. — Грабежей, узаконенных большевистских краж, еще не было, но дух мародерства витал всюду. А Керенский занимался говорильней и, брызжа слюной, поносил императорскую семью.

— Не надо нам больше ни Распутиных, ни Романовых, — кричал он обезумевшим толпам».

«Царскосельская жизнь наша стала невыносима… То газеты поносили великих князей и печатали вранье, то Временное правительство урезывало средства, выделенные на великокняжеские нужды указом императора Павла Первого. Доход, прежде крупный, исчез. Газетчики правдами и неправдами проникали во дворцы, где еще жили хозяева. Дворцы великих князей — Верховного главнокомандующего Николая Николаевича, Андрея Владимировича и других — разграбили вчистую»[840].

Морис Палеолог 14 апреля обедал в Царском Селе у великого князя Павла Александровича и княгини Палей с их детьми и внуками: «Великий князь носит генеральский мундир, с крестом св. Георгия, но без императорского вензеля, без адъютантских аксельбантов. Он сохранил свое спокойствие и простое достоинство; во всяком случае его похудевшее лицо как бы выгравировано скорбью. Княгиня все трепещет от боли и отчаяния. День за днем, час за часом мы общими силами восстанавливаем пережитые трагические недели. В салонах, когда мы идем к столу, нас на мгновенье останавливает одна и та же мысль. Мы смотрим на это пышное убранство, на эти картины, эти ковры, это обилие мебели и дорогих вещей… Зачем все это теперь? Что станется со всеми этими редкостями и богатствами?… Со слезами на глазах бедная княгиня говорит мне:

— Скоро, может быть, этот дом, в который я вложила столько своего, будет у нас конфискован»[841].

Конечно будет. А у многих представителей элиты жилье уже отобрано или разграблено. Великий князь Павел Александрович подал Временному правительству прошение об отставке за четыре дня до того, как Алексеев сместил его своим приказом с должности генерального инспектора гвардии. Его сын Владимир (Бодя) ушел из лейб-гвардии гусарского полка. «Служить новой власти воины мои гнушались»[842].

Великий князь Николай Николаевич после того, как его турнули из могилевской Ставки, поехал в Крым, где «поселился в имении «Дюльюер», принадлежавшем его младшему брату Петру Николаевичу… Из лиц императорской фамилии в Крыму поселились также приехавшие из Киева императрица Мария Федоровна и сестры императора Николая II великие княгини Ксения и Ольга Александровны с семьями»[843]. Вдовствующая императрица остановилась в Ай-Тодоре, имении великого князя Александра Михайловича. До конца августа все члены императорской фамилии пользовались там свободой передвижения.

Ощущение безысходности и покорного ожидания судьбы было всеобщим в среде прежней элиты. Великая княгиня Мария Павловна передавала свои чувства: «Те дни невозможно описать словами. Все слова, связанные с нашей прошлой жизнью, потеряли всякий смысл; и никакие слова, ни новые, ни старые, не могли выразить хаос наших мыслей и поступков. Слова были беспомощны; мысли притупились, оказавшись в плену у бессильной речи. Нервы мои были напряжены до предела; я жила в постоянном страхе за своих близких. Малейший шум казался подозрительным, стук в дверь тут же вызывал в воспаленном воображении страшные картины того, что последует за возможным обыском»[844].

Как приспособиться к новой реальности? Палеолог наблюдал у представителей прежнего высшего света столицы (запись сделана 15 апреля) три главных «течения общественного мнения, вернее, три моральные позиции»: «В принципе, вся старая клиентела царизма, все фамилии, которые по происхождению и положению содействовали блеску императорского режима, остались верны свергнутым царю и царице. Я тем не менее констатирую, что я почти никогда не слышу заявления этой верности без прибавления суровых, язвительных, полных раздражения и злобы слов о слабости Николая II, о заблуждениях императрицы, о губительных интригах их камарильи…

Все же в этих самых социальных слоях я получаю время от времени и другое впечатление… Не тяжкая ли ошибка не поддерживать Временного правительства? Не значит ли это играть на руку анархистам, отказывая нынешним правителям в поддержке консервативных сил?… Но, насколько мне известно, никто из тех, кого я слышал рассуждающими так, еще не осмелился перейти Рубикон.

Я, наконец, различаю в высших кругах общества третью позицию по отношению к новому порядку… Можно видеть, как они пробираются в передние Временного правительства, предлагая свое содействие, выпрашивая себе поручения, места, бесстыдно выставляя на вид влияние примера, каким служило бы их политическое обращение, спекулируя со спокойным бесстыдством на престиже своего имени, на бесспорной ценности своих административных или военных талантов»[845].

Принципиально вопрос о том, как относиться к Временному правительству, за дворянство решили… Николай II и его брат Михаил. Граф Николай Владимирович Клейнмихель четко, по-военному объяснял: «Отречение Государя Императора и Великого Князя Михаила Александровича от престола и их призыв подчиниться Временному правительству заставил всех верных своей присяге людей подчиниться Временному правительству. Независимо от своих политических убеждений»[846]. Дворяне выполнили приказ императоров — кто-то с великой горечью, кто-то с радостью.

Князь Евгений Трубецкой 5 марта с восторгом писал в «Речи»: «Эта революция единственная в своем роде. Бывали революции буржуазные, бывали и пролетарские, но революции национальной в таком широком понимании слова, как нынешняя, русская, доселе не было на свете. Все участвовали в этой революции, все ее делали — и пролетариат, и войска, и буржуазия, даже дворянство, не исключая объединенного… Честь и хвала всем». Совет объединенного дворянства приветствовал «великий переворот, изменяющий основы государственной жизни России» и призвал сплотиться вокруг Временного правительства, которое поставило своей целью «защиту государственности и порядка и доведение борьбы до победного конца»[847]. Первоначально дворяне не предполагали серьезных перемен в своей судьбе, и перемены эти для многих наступили не сразу.

Дворянство как таковое не преследовалось. То, что это не была антидворянская революция, подтверждается тем фактом, что среди активных деятелей Временного правительства, Советов, партий было множество дворян: Львовы, Керенский, Терещенко, Церетели, Чхеидзе, Чернов, Авксентьев, Суханов, Станкевич, Ленин и другие.

Но все же Сорокин прав, утверждая: «27 февраля и в первые дни марта 1917 г. все бывшие властители царского периода, вплоть до полицейских, и первенствующее сословие, в лице дворянства, были сброшены с верхов объемно-правовой пирамиды, из управителей стали полуправными и бесправными илотами»[848].

Органы дворянского самоуправления исчезли или потеряли значение с растворением земств. Мельников рассказывал о последнем заседании Казанской Губернской управы: «Открывал земское собрание А. Н. Плотников, избранный после моего ухода заступающим место председателя управы и по известной телеграмме князя Г. Е. Львова автоматически сделавшийся начальником губернии вместо уволенного губернатора. Мы были предупреждены, что на заседание явятся делегаты местного «совдепа», чтобы «пополнить состав земского собрания демократическими элементами». Они не заставили себя ждать и, ввалившись в зал,…развязно, одной кучей, уселись за стол земского собрания… Помню, как некоторые гласные, а в том числе и я, горячо протестовали против «беззаконного вмешательства посторонних в занятия земского собрания» и предлагали писать жалобу Временному правительству; помню, как злобно, с перекошенными ненавистью физиономиями, смотрело на нас все это грязное, косматое и вонючее стадо; помню и краткую речь одного из них.

— Товарищи, — заорал он полупьяным, сиплым голосом, — мы пришли сюда не болтать. Это помещики да буржуи занимались здесь болтовней 50 лет, а нам некогда! Предлагаю ассигновать 500 тысяч из страхового капитала на революционную пропаганду.

— Правильно, согласны, — неистово замычало стадо…

Именно после этого дебюта одной из первых ласточек «бескровной» С. С. Толстой заявил, что не находит возможным продолжать заседания земского собрания… Стадо с некоторым недоумением вытаращило глаза, а мы дружно встали и через столовую, чтобы не смешиваться с «товарищами», направились к выходу. «Вот судьба, — подумалось мне, когда я спускался с широкой входной лестницы нашего Дворянского дома. — Мой дед 53 года тому назад поднимался сюда на торжество рождения русского земства, я спускаюсь сегодня после его похорон»[849].

Естественно, дворяне составляли большинство высшего военного командования и значительную часть офицерства, которые пострадали в первую очередь. Их первыми избивали и изгоняли. И для них революция, провозгласившая важнейшей целью избавление землевладельцев от земли, тем более не могла стать своей. «Революция явилась в армию с лозунгом «За землю и волю»… Но это было явно не убедительно для офицерства, например, гвардейского корпуса, где представлена была наша земельная аристократия. Обращаться с таким лозунгом — значило требовать жертв для того, чтобы в награду у них землю отняли»[850], — замечал Станкевич.

Помещики, все крупные землевладельцы были поставлены сразу перед перспективой потери своих земель и имущества. Даже еще до того, как начались погромы усадеб. Это было программой новых властей. Эсер Наум Яковлевич Быховский подчеркивал: «Важнейшей переходной мерой до разрешения земельного вопроса Учредительным собранием было требование передачи земельным комитетам всех земель, «не используемых владельцами в текущем сельскохозяйственном периоде», для распределения ее между нуждающимися в земле, в интересах не только крестьянства, но и государства и армии. Так как уже с момента революции крестьяне отказывались наниматься на работу к помещикам, то последние в большинстве случаев совершенно были лишены возможности «использовать» свои земли под собственные посевы. Поэтому передача земельным комитетам для распределения между крестьянами «неиспользуемых» земель фактически означала немедленное лишение помещиков земли»[851]. Кроме того, как писал Троцкий, «призрак крестьянской войны уже с дней марта висел над помещичьими гнездами… Во многих местах помещики, напуганные революцией, воздерживались от весеннего сева… Не надеясь на новую власть, помещики приступили к спешной ликвидации своих имений»[852].

О том, что они испытывали, оставлено много воспоминаний. Ограничусь двумя авторами. Сначала отрывки из дневников Пришвина. 9 мая: «Моя дача в старой усадьбе в революцию стала моим большим нервом… Недавно лишили меня запаса ржи и раздавали его бессмысленно крестьянам, которые богаче меня, на днях лишат запаса дров, поговаривают о том, чтобы в мой дом перевести волость. Никому нет дела, что семена клевера я купил на деньги, заработанные в социалистической газете, что жалованье моему единственному рабочему идет тем же путем… Земля поколебалась, но этот сад, мной выстраданный, насаженный из деревьев, взятых на небе, неужели и это есть предмет революции?… Про себя решено землю у помещика отобрать, про себя каждый тащит из именья, что может, а снаружи сельский комитет дает ручительство, что сучка не возьмут, делают смешные выступления ревности: помещик будто бы плохо следит за собственностью… Эта маска порядка во имя грабежа пришлась очень к лицу русского мужика». 20 мая: «На мое клеверное поле едут мальчишки кормить лошадей, бабы целыми деревнями идут прямо по сеянному полю грабить мой лесок и рвать в нем траву, тащат из леса дрова… Меня уже совершенно не слушают, потому что я собственник и держу сторону правительства… С мечтой социализма Земли и Воли я распят на кресте моей собственности»[853].

Второй автор — князь Жевахов. Когда его отпустили из тюрьмы, он уединился с сестрой в имении: «Мы оба сознавали, что не можем строить никаких планов на будущее, ибо были со всех сторон отрезаны и никуда не могли выехать, и что нам нужно примириться с фатально сложившимися условиями и… ждать, ждать без конца, когда эти условия изменятся… Привыкнув к строго размеренной жизни, где каждый час был заполнен определенным содержанием, я чувствовал себя несчастным, будучи выбит из привычной колеи жизни, не имея возможности совладать со своим настроением, не позволявшим мне сосредоточиться и управлять своими мыслями, и я то садился за письменный стол, то снова срывался, не зная, куда бежать и что делать с собою, и как скоротать несносные, тягучие дни… Ко всему этому прибавлялась неизвестность о завтрашнем дне, страх преследования, неизвестность о судьбе своих близких, друзей и знакомых, я не знал, где они и что с ними».

С предательством друзей, близких, подчиненных приходилось сталкиваться на каждом шагу. «Те самые люди, которые еще вчера так громко величались своим уважением к долгу, так высоко превозносили свою честь, были так чувствительны к требованиям личного самолюбия, эти люди сделались сегодня неузнаваемы. Одни по убеждению, другие «ради страха иудейска» пресмыкаются пред толпой и не только отдают ей все, чему вчера поклонялись, но даже старались авансом заручиться ее расположением, становились гнуснейшими предателями и подогревали разгоревшиеся преступные страсти толпы»[854].

Великая княгиня Мария Павловна подтверждала: «Даже те слуги, которые служили у нас много лет, иногда целыми поколениями, попали под влияние новых веяний. Они стали предъявлять требования, создавать комитеты. Лишь немногие сохранили верность хозяевам, которые всегда заботились о них, выплачивали пособие в старости, ухаживали за ними, когда они были больны, и посылали их детей в школу… Большинство наших слуг, которые многие годы жили в нашем доме со своими семьями, превратились в опасных врагов, готовых на любую подлость ради собственного удовлетворения, обогащения или благосклонности новых правителей… И мы не могли никого уволить; слуги образовали собственный совет и избрали председателя»[855].

Не случайно, что многие дворяне стали задумываться об эмиграции. Хотя для них, чьи предки веками были служилым сословием государства Российского, сама эта мысль была невыносимой. Бывший флигель-адъютант императора Мордвинов описывал эволюцию своих чувств к России: «Правда, я всеми силами старался продолжать ее любить, как невольно не перестают любить то близкое, родное существо, на которое почему-то негодуют. Но прежнее обаяние от нее исчезло. Исчезло надолго. Исчезла почти и гордость того, что я русский. Гордиться в то время можно было только за наше великое прошлое, за настоящее же современнику приходилось лишь краснеть от стыда»[856].

Кто-то оставался, пребывая в радужных иллюзиях, лелея надежду, что Россия одной ей ведомыми путями преодолеет «смутное время». Мария Павловна утверждала: «Мы даже не предполагали, что нас ожидает, и не помышляли уехать из России. Да и как мы могли? На Западном фронте все еще шла война; мы не могли бросить свою страну в военное время. Разве император не отказался оставить Россию в начале революции, хотя у него была такая возможность?»[857]

Осенью 1917 года дворянка Анна Андреевна Ахматова написала:

«Когда в тоске самоубийства

Народ гостей немецких ждал

И дух суровый византийства

От русской церкви отлетал,

Когда приневская столица,

Забыв величие свое,

Как опьяневшая блудница,

Не знала, кто берет ее,

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: «Иди сюда,

Оставь свой край, глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,

Из сердца выну черный стыд,

Я новым именем покрою

Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух.

Дворянству дополнительно доставалось как разновидности «буржуазии», что вызывало у представителей родовитых родов высокомерное недоумение. Княжна Нино Павловна Грузинская возмущалась: «Появилось глупое наименование «буржуй». Ведь по-французски le bourgeois никак не могло применяться к аристократии или к кому-нибудь, кроме самого мелкого элемента… Поэтому мы много удивлялись, а затем много смеялись, узнав, что аристократию и военных подводят под понятие «буржуй», это стало несомненным завоеванием революции. Все эти абсурды, всякие глупости и подлости, которые чуть ли не каждый день становились известными изумлениями россиян, процветали благополучно под кровом крыл г-на Керенского и его банды»[858]. Потом «буржуазии», да и буржуазии без кавычек, будет не до смеха.

Февральскую революцию прогрессивно настроенные предприниматели встретили восторженно, как долгожданное избавление от ненавистного старого режима. 8 марта на встрече с министрами Временного правительства участники Совета съездов представителей промышленности и торговли, банков, горной и металлургической промышленности, общества фабрикантов и заводчиков Петрограда, Военно-промышленных комитетов, Московской биржи выразили полное доверие правительству и готовность всячески способствовать его усилиям, нацеленным на победу в войне[859].

Бизнесменам удалось воплотить в жизнь свою давнюю мечту: в марте было создана первая общенациональная политическая организация предпринимателей — Всероссийский торгово-промышленный союз во главе с Рябушинским. Купечество во многих местах начало образовывать собственные Советы и исполкомы. Первый революционно-патриотический порыв — немедленно понизить цену на мануфактуру, бакалейные товары, открыть специальные магазины для продажи товаров по сниженной цене»[860].

Радость предпринимателей продолжалась недолго. Как замечал современный исследователь, «от них не скрылось то обстоятельство, что в революции сразу же проявилось выраженное «антибуржуйское» содержание, порожденное эйфорическими иллюзиями по поводу скорого наступления «царства свободы». Предприниматели-политики надеялись, что им удастся лишить массовое движение антибуржуазного запала с помощью активной агитации и пропаганды»[861]. Буржуазия — в самом широком понимании этого термина — занялась самогипнозом. «Спешно прикрепляя к груди красные банты, перепуганные буржуа, крупные и мелкие чиновники встретили ее с растерянной улыбкой на дрожащих губах, уверяя друг друга, что она и «великая», и «бескровная»!.. Везде, где только можно было, произносились успокоительные речи… Все будет хорошо, вот увидите! Только не надо волноваться! А главное, надо продолжать «войну до победного конца!» — иначе «что же подумают о нас наши союзники?»[862] — замечал Вертинский.

В Москве 19 марта прошел Первый Всероссийский съезд Союза торговли и промышленности, наполненный славословиями в адрес славной революции. Рябушинский, попинав старый строй и воздав хвалу Временному правительству, в то же время заговорил о преждевременности социалистических преобразований:

— Признаем, что ныне существующий капиталистический строй неизбежен, а раз так, то отсюда логически следует, что нынешнему правительству надлежит буржуазно мыслить и буржуазно действовать… Думать же, что мы можем все изменить, отняв все у одних и передав другим, это является мечтою, которая лишь многое разрушит и приведет к серьезным затруднениям[863].

Но правительство именно так и думало.

Бубликов тоже был на съезде и делился впечатлениями: «Состав его был весьма демократический. Это не была европеизированная петербургская буржуазия, а простые, немудрящие купцы из разных российских захолустий — почти «хозяйственные мужички», а не купцы. На их лицах отпечатывалось полнейшее недоумение перед тем, что происходит, пред этим оплевыванием и отрицанием родины. И надо было видеть их неподдельный восторг, их слезы, их крики без конца, когда после долгих и не всегда для них понятных речей я обратился к ним с простыми словами русского человека, «осмелился» заговорить о любви к России, о необходимости ей послужить в первую голову, а не кому-то другому»[864].

По итогам съезда было решено создать при Торгово-промышленном союзе Политический отдел для ведения пропаганды в поддержку Временного правительства и борьбы с анархией. Вскоре у Политического отдела появится и свой орган — журнал «Народоправство», самым заметным автором которого был выдающийся философ Бердяев. К этой пропагандистской работе подключались и все Военно-промышленные комитеты.

Однако отношения между бизнесом и правительством не заладились. Дело здесь и в правительственной экономической политике, которая очень быстро привела страну к хозяйственной разрухе, а предпринимателей лишила и прибылей, и активов (об этом речь шла выше). И в расстройстве финансового и банковского сектора. Отечественных финансистов «возмущали многие начинания власти: уголовное преследование за вывоз валюты из России, запрет на ее продажу внутри страны, а также пересылку и ввоз из нейтральных стран русских ценных бумаг»[865].

И в том, что бизнесу так и не удалось отстранить государственные военные предприятия от оборонных заказов или кардинально сократить их строительство. Пребывание Гучкова, готового отстаивать интересы крупного частного бизнеса, на посту военного министра было довольно кратким, а новый министр — Керенский — и сам не был предпринимателем, и имел с деловыми кругами сложные отношения. Временное правительство в значительной своей части рассматривало предпринимателей как представителей враждебного лагеря.

Керенский в мемуарах писал о них в контексте реакционных заговоров и корниловского мятежа: «Наиболее видными участниками движения от финансовых кругов были А. И. Путилов и А.И. Вышеградский. В апреле 1917 года Путилов основал «Общество содействия возрождению России», в которое немедленно вошли директора всех банков и крупнейших страховых компаний. Когда в конце апреля Гучков вышел из кабинета, его пригласили занять пост председателя общества. Официальной целью общества был сбор средств в поддержку «умеренных» кандидатов на выборах в Учредительное собрание, с тем чтобы «противодействовать социалистическому влиянию на фронте и по всей стране». В действительности же, как признали позднее и Путилов, и Гучков, собранные ими на эти цели 4 миллиона рублей было решено передать генералу Корнилову, который только что был назначен командующим 8-й армией Юго-Западного фронта»[866].

Действительно, в мае Гучков возглавил общественную организацию, куда, кроме Путилова и Вышеславского, вошли также другие крупнейшие российские олигархи — Николай Николаевич Кутлер, Борис Абрамович Каменка, Алексей Петрович Мещерский. Гучков подтверждал: действительно, ставилась цель сбора средств, на которые печаталась литература, рассылались агитаторы, раздавались подарки для солдат от имени Верховного главнокомандующего (сначала Брусилова, а затем и Корнилова), «чтобы поднять среди них его популярность»[867].

Еще одной ключевой фигурой движения Керенский называл В. С. Завойко. «В прошлом уездный предводитель дворянства, а также финансист, Завойко был тесно связан с крупным нефтяным магнатом Лианозовым. Учитывая все эти данные биографии Завойко, весьма необычно выглядит решение генерала Корнилова взять с собой на фронт этого немолодого финансиста на скромную должность, не дающую даже права на офицерское звание. Сам же Корнилов всегда утверждал, что на его решение в огромной степени повлияли литературные способности Завойко… Следует отметить, что Завойко приходился племянником жене Путилова»[868]. О Завойко у нас еще будет повод поговорить.

Пока же надо подчеркнуть, что отношения между правительством и предпринимателями довольно быстро напряглись до предела. На открытии II Всероссийского торгово-промышленного съезда Рябушинский скажет: «Мы знаем, что естественное развитие жизни пойдет своим чередом, и, к сожалению, оно жестоко покарает тех, которые нарушают экономические законы… Но, к сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло лжедрузей народа, членов разных комитетов Советов, чтобы они опомнились»[869]. Думаю, он не раз еще пожалеет об этих словах. Обещание «костлявой руки голода» большевики не забудут.

Писатель Наживин, человек весьма левых взглядов, и тот замечал: «Я знаю, что часто капиталист, промышленник берет за свой труд чересчур дорого, что в этой области много злоупотреблений, но, глядя на «деятельность» «революционной демократии», этой страшной по своей бездарности и невежеству саранчи, в непомерном количестве примазавшейся к торговле и промышленности и все пожравшей, все разрушившей, все, как мухи, «засидевшей», я убедился, что нарушение сложного и необычайно нежного аппарата производства и обмена вызывает страшные бедствия: я понял, что нужна эта погоня человека за богатством, нужна эта свободная борьба эгоизмов, воль, страстей, этот самый могущественный фактор усовершенствования жизни, величайший стимул для возбуждения общественной деятельности и инициативы. И понял, что биржуаз — это не дармоед, который только пьет кофий да катается на автомобиле, как старались нас уверить на митингах, а это общественный работник, организатор не за страх и за совесть народного хозяйства и что стыдиться ему решительно нечего»[870].

Идеология революции и интеллигенция

Интеллигенция — понятие русское. Этим словом «обозначается тот тонкий культурный слой людей, который образовался поверх многомиллионной, еще очень темной массы народа. Нужно, впрочем, предупредить, что слову «интеллигент» придавался часто в политических дебатах и более узкий смысл, а именно этим словом обозначался «не служащий» на государственной службе человек с либеральным или революционным складом мыслей»[871]. Именно интеллигенция в узком смысле — никогда не служившая с либеральными и революционными идеями — и стала российским правящим классом в феврале 1917 года. Ее представители составляли правительство, руководство Советом, возглавляли все без исключения политические партии, средства массовой информации.

Никто так не радовался Февралю, как интеллигенция.

Спрос на продукцию пишущей публики возрос многократно. Тиражи газет и скандальной литературы, политических памфлетов подскочили в разы. Мартов писал, что «множество издателей требуют брошюр, предлагают горы денег (спрос на литературу невероятный»; Маслов за одну брошюру в 1 лист получил 12 000 руб.; ибо она печаталась в миллион экземпляров!»[872]

Аппетиты интеллигенции росли как на дрожжах. Наживину потребовался лектор, чтобы объяснить политику правительства в его деревне, и он обратился в университет Шанявского.

— Если вам нужны настоящие лекторы, то вы должны знать, что этот товар теперь дорогой…

— А примерно как?

— Проезд туда и обратно по первому классу, продовольствие на месте готовое, двадцать пять рублей суточных и двадцать пять рублей час митинга.

— Ого!

— А вы как думали? С благотворительностью раз и навсегда должно быть покончено… Дудки! Интеллигенция — это квалифицированные рабочие, и труд их должен оплачиваться соответственно…

От таких квалифицированных работников мне пришлось отказаться, тем более что я отлично знал основной их порок, интеллигентскую манеру выражать свои — или чужие — мысли в непонятной для темного народа форме»[873].

Интеллигенция в подавляющей своей части была за перемены. Но не всегда за власть. Творческая интеллигенция быстро разбилась по партийно-политическим и многочисленным иным нишам.

Бенуа писал, что «шалуны-левые образовали за три дня что-то около двадцати или тридцати новых «обществ» с самыми несуразными наименованиями, и, таким образом, эти «представители обществ» проболтали — один сменяя других — все часы, что длилась говорильня, а болтали они приблизительно на те же темы и почти в тех же выражениях. К заправилам «левых» примостился и Мейерхольд, явившийся в отложных воротничках в стиле ампир (или в стиле Дантона)… Чудовищную чепуху несли также всякие Зданевичи, Маяковские и прочие архигении русского футуризма (каждому из них неистово аплодировала председательница Пуни-Богуславская), но особенно позабавили меня и значительную часть аудитории всевозможные, случайные, выползшие из подполья неудачники»[874].

Дмитрий Сергеевич Мережковский и его супруга Гиппиус сразу очаровались Временным правительством Керенским, с которым были знакомы лично. «Интеллигенция силою вещей оказалась на ЭТОМ берегу, т. е. на правительственном, кроме нескольких: 1) фанатиков, 2) тщеславцев, 3) бессознательных, 4) природно-ограниченных, — писала Гиппиус в дневник в марте. — В данный момент и все эти разновидности уже не владеют толпой, а она ими владеет… Контакта с вооруженным митингом у нас, интеллигентов правительственной стороны, очень мало и через отдельных интеллигентов-выходцев, ибо они очень охраняют «тот берег»… Керенский — сейчас единственный ни на одном из «двух берегов», а там, где быть надлежит: с русской революцией. Единственный. Один. Но это страшно, что один…»[875]

Идейным центром группы между большевиками и меньшевиками была ежедневная газета «Новая жизнь», основанная Максимом Горьким в апреле 1917 года. «Политическое направление «Новой жизни» было определенно интернационалистским и подчеркнутым отмежеванием от упрощений и демагогии, в которых редакция газеты обвиняла большевиков»[876]. В ней публиковались Мартов, Суханов, историк Николай Александрович Рожков, большевики Леонид Борисович Красин и Николай Николаевич Крестинский.

«Роль и поведение Горького — совершенно фатальны. Да, этот милый, нежный готтентот, которому подарили бусы и цилиндр. И все это «эстетное» трио по «устройству революционных празднеств» (похорон?) весьма фатально: Горький, Бенуа и Шаляпин. И в то же время, через Тихоно-Сухановых, Горький опирается на самую слепую часть «митинга»…

Гржебин раскатывает на реквизированных автомобилях, занят по горло, помогает клеить новое, свободное «министерство искусств» (пролетарских, очевидно). Что за чепуха. И как это безобразно-уродливо, прежде всего. В pendant к уродливому копанию могил в центре города, на Дворцовой площади для «гражданского» там хоронения сборных трупов, держащихся в ожидании под видом «жертв революции»[877].

Бенуа, со стороны, солидаризировался с взглядами кружка Мережковского — Гиппиус: «У них лозунг: поддерживать всеми силами правительство, и в частности Керенского, которого они хорошо знают лично и от которого… в восхищении. В то же время они в панике от эсдеков и от большевиков. Горького и Тихонова они считают за последних (что в этом страшного, я пока не схватываю), а бедного Гржебина просто за проходимца…

С одной стороны, жадность до власти, а с другой — какая-то заячья паника. И их упование на Керенского покоится на таком перепуге. Да какой там Керенский! Я убежден, что они согласились бы видеть Львовых на всех постах, только бы не случилась та «русская революция до конца» («прыжок в окно»), о которой они под крылышком монархии столько лет мечтали, будучи в глубине души уверены, что этот «праздник» никогда не наступит!»[878]

Средства массовой информации сразу же отразили все те революционные сдвиги, которые произошли и в политике, и в интеллектуальной жизни.

В первые дни революции газеты не выходили: бастовали все, включая и типографских рабочих, да и новой власти тогда не нужно было многоголосие мнений. Регулирование процесса выпуска газет взял на себя Петросовет. «Ни у кого не возникало сомнений в том, — писал Суханов, — что этот вопрос должен решить Совет рабочих и солдатских депутатов, который один только и может осуществить это решение; ни у кого не возникло сомнения в том, что этот акт защиты революции нет нужды, нет оснований представлять на усмотрение нового правительства из правого крыла, нет нужды испрашивать его санкции и даже доводить до его сведения»[879].

Пятого марта Исполком Совета постановил: «Воспретить выход в свет всем черносотенным изданиям, как то: «Земщина», «Голос Руси», «Колокол, «Русское знамя» и др.». Совет воспользовался своим влиянием на типографских рабочих: разрешение на выход газеты означал наряд на типографию (всеобщая забастовка революционных дней формально еще не окончилась). В тот день без разрешения Совета вышло и «Новое время», на что Исполком отреагировал закрытием газеты «впредь до особого распоряжения»[880].

Гиппиус зафиксировала: «Вышли газеты. За ними хвосты. Все похожи в смысле «ангелы поют на небесах и штандарт Временного правительства скачет»[881]. Пришвин подтверждал в тот день: «В ожидании первых газет длинная очередь. И когда они вышли, то все с разных сторон города, весь день, возвращаясь домой, пуками, как носят вербу, цветы, несли газеты, кто какие добыл»[882].

Общество журналистов и редакторов протестовало против столь откровенного проявления цензуры, на что Исполком ответил 6 марта новым распоряжением: «Обсудив заявление представителей печати, Исполнительный Комитет постановил подтвердить свою прежнюю позицию по отношению к этому вопросу, т. е. 1) неразрешение к выпуску контрреволюционных изданий и 2) разрешить к выпуску газету «Новое время» и, если окажется возможным по техническим причинам и газету «Копейка»[883]. С «Нового времени» взяли обязательство не печатать контрреволюционные материалы. Даже за разрешением на выход «Правительственного вестника», ставшего «Вестником Временного правительства», его редакция должна была 6 марта обратиться в Совет[884].

«Монархические газеты были уже запрещены, и их типографские мощности конфискованы, — замечал Сорокин. — Социалисты согласились с этим как с необходимостью, но увязывается ли такая постановка вопроса со свободой печати, которую они так горячо защищали ранее? Как только амбиции радикалов удовлетворены, они, похоже, становятся даже более деспотичны, чем реакционеры. Власть рождает тиранию»[885].

Народ очень быстро распробовал прессу. «Люди толпились сотнями, толкались вокруг газетчиков, переходя от одного к другому, чтобы ничего не упустить, будто раньше им читать никогда не доводилось, — подмечал Кейлер. — …Неграмотные просили своих ученых товарищей прочесть им газеты вслух, и те водили пальцем по строчкам, а умники потом толковали текст на свой лад. Это была настоящая оргия!»[886]

Идеологический спектр прессы довольно точно совпадал с политическим спектром страны, с той лишь поправкой, что либеральной прессы было гораздо больше, чем либералов. Но поскольку у бизнеса, который по причине наличия средств по-прежнему контролировал большую часть СМИ, были либеральные взгляды, они и превалировали в наиболее тиражных изданиях. Пресса в целом заметно полевела.

Правые издания были либо закрыты, либо мимикрировали, обретя либеральную окраску. Они были относительно лояльны к власти, но только до начала осени, когда перешли к тотальному поношению Временного правительства. Либеральная печать была достаточно единодушна по всем ключевым вопросам: «полная власть Временному правительству; демократические реформы в духе программы 2 марта, война до победы в согласии с союзниками, Всероссийское учредительное собрание как источник верховной власти и конституции страны».

Главным изменением стало появление большого количества социалистических изданий и рост их популярности. «Долгая жизнь подполья, усвоенный им исключительно разрушительный метод действий, подозрительное и враждебное отношение ко всякой власти наложили известный отпечаток на все направление этой печати, оставляя слишком мало места для творческой созидательной работы», — считал Деникин. Особо опасной он считал пропаганду советских деятелей, которые разъезжали по фронту «с целым ворохом «Правд», «Окопных правд», «Социал-демократов» и прочих творений отечественного социалистического разума и совести, — органов, оставляющих далеко позади, по силе и аргументации, иезуитскую элоквенцию их немецких собратов»[887].

Ну а для большевиков, чья пресса — особенно после июля — преследовалась, свобода слова выглядела фикцией. «На самом деле это не свобода печати, а свобода обмана угнетенных и эксплуатируемых масс народа богатыми, буржуазией, — доказывал Ленин. — …Возьмите хоть питерские и московские газеты. Вы увидите сразу, что по числу выпускаемых экземпляров громадное преобладание имеют буржуазные газеты, «Речь», «Биржевка», «Новое время», «Русское слово» и так далее и тому подобное (ибо таких газет очень много)… Потому что издание газеты есть доходное и крупное капиталистическое предприятие, в которую богатые вкладывают миллионы и миллионы рублей. «Свобода печати» буржуазного общества состоит в свободе богатых систематически, неуклонно, ежедневно в миллионах экземпляров, обманывать, развращать, одурачивать эксплуатируемые и угнетенные массы народа, бедноту»[888].

Вся пресса, хотела она того или нет, вносила немалый вклад в антивоенную пропаганду. Головин утверждал: «В одном сходились все газеты и листовки того времени — это в изображении отрекшегося Императора Николая II во всех его деяниях как врага народа. А это не только окончательно подрывало веру народных масс в царскую власть, но неминуемо привело и к следующему логическому построению: Царь начал войну; он все делал вопреки воле и интересов народа; стало быть, война народу не нужна. Вот силлогизм, который лежит в основе всех тогдашних рассуждений солдатской и народной масс»[889].

Военная цензура теоретически никогда не отменялась, но на практике просто игнорировалась. Керенский возмущался даже вполне лояльной прессой: «особенно, «Русское слово» (популярная в Москве газета с тиражом свыше миллиона экземпляров), которая стала публиковать сообщения с фронта, представлявшие огромный интерес для Германского Верховного командования. Восстановление военной цензуры на все публикации прессы не разрешило, к несчастью, проблему утечки этой информации»[890].

Фронтовые газеты держались в русле оборонческой линии. После Февраля первые полосы заполнили воззвания лидеров новой власти с призывами вести войну до победного конца, чтобы «не отдать немцами свободную Россию». Осуждались идеи сепаратного мира, воспевалась доблесть тех, кто продолжал выполнять ратный долг[891]. Поначалу Временное правительство не вело целенаправленной антинемецкой пропаганды. Врагом объявлялись не немцы или Германия, а германский империализм, реакционный кайзеровский режим, стремившийся задушить свободную Россию и вернуть на трон Романовых». Всплеск антинемецкой кампании спровоцирует приезд Ленина и разговоры о «пломбированном вагоне» и немецком финансировании большевиков[892].

Провинциальная пресса чем дальше, тем больше переполнялась описанием разрухи и сатирическими материалами. «Ростовский вестник» в апреле писал: «К своему удивлению, обыватель видит, что налоги не уничтожаются, что хвосты у лавок не уменьшаются, а потому и решает: «Все это было и раньше! Только раньше был исправник, теперь комиссар; раньше — полиция, теперь — милиция. Коротко: начальство есть, хвосты есть, следовательно, ничего нового не произошло». Исследовательница провинциальных СМИ констатировала, что она являлась «информационным источником, посредством которого действительность характеризовалась в контексте вывода: «Все плохо!». Это становилось основой массовых настроений и в свою очередь влияло на социально-политическую дестабилизацию в государстве»[893].

Книгоиздатели сразу переориентировались на конъюнктуру. Причем спросом пользовались не только эротические романы из жизни царственных особ. Пришвин 23 марта: «В это время газетного голода вынес некий торговец множество книг в зеленой обложке, мгновенно его окружила огромная толпа, и когда я добился очереди, то ни одной книги для меня не нашлось: все было раскуплено. Книга эта была «История Французской революции». Кто только не прочел ее за эти дни! Прочитав, некоторые приступили читать историю Смутного времени, которая читалась с таким же захватывающим интересом, как история Французской революции»[894].

Но литература серьезная и классическая пропала. Горький писал 31 мая: «С книжного рынка почти совершенно исчезла хорошая, честная книга — лучшее орудие просвещения… Нет толковой, объективно-поучающей книги, а расплодилось множество газет, которые изо дня в день поучают людей вражде и ненависти друг к другу, клевещут, возятся в пошлейшей грязи, ревут и скрежещут зубами, якобы работая над решением вопроса о том — кто виноват в разрухе России?»[895]

Библиотечные хранилища, как и все остальное в стране, стали предметом тотального разграбления. «В силу целого ряда условий у нас почти совершенно прекращено книгопечатание и книгоиздательство и в то же время одна за другой уничтожаются ценнейшие библиотеки. Вот недавно разграблены мужиками имения Худекова, Оболенского и целый ряд других имений. Мужики развезли по домам все, что имело ценность в их глазах, а библиотеки — сожгли, рояли изрубили топорами, картины — изорвали. Предметы науки, искусства, орудия культуры не имеют цены в глазах деревни, — можно сомневаться, имеют ли они цену в глазах городской массы»[896].

Мыслящие современники отмечали удивительную интеллектуальную и культурную бессодержательность революционного года. Бенуа писал, что в творческих кругах «говорили много о художественной бездарности революции. Ни памфлетов, ни куплетов, ни листков, ни какой-либо самодельщины наивной. Все по-старому, уныло, без пафоса, похоронно»[897].

Какова была идеология власти? Никакой. Довести страну до Учредительного собрания. Довести войну до победного конца. Бердяев утверждал в августе: «Революция не одухотворена никакими творческими и оригинальными идеями. Господствуют отбросы давно уже разложившихся социалистических идей. Эти охлажденные идеи потеряли всякую этическую окраску и разогреты лишь разнузданием и разъярением корыстных интересов и страстей»[898].

Интеллигенция теряла ориентиры. Мережковский и Гиппиус направились 19 марта на заседание Союза писателей. Зинаида Михайловна заносит в дневник: «О «целях» возрождающегося Союза не могли договориться. «Цели» вдруг куда-то исчезли. Прежде надо было «протестовать», можно было как-то выражать стремление к свободе слова, еще к какой-нибудь, — а тут хлоп! Все свободы даны, хоть отбавляй. Что же делать? Пока решили все «отложить», даже выбор Совета»[899].

«Она должна признаться, что в нынешних тяжелых испытаниях она оказалась несостоятельной даже с точки зрения своей интеллигентности, т. е. с точки зрения своих знаний и своего понимания. Она оказалась полузнающей, и иногда и вовсе не знающей того, за разрешение чего она так смело бралась»[900], — писал об интеллигенции правовед Иосиф Алексеевич Покровский.

Куда-то подевались творческие планы. Бенуа 20 марта переживал «разочарование в своих живописных работах… Все прервано, во всем утеряна нить творческой радости. Моментами ужасно хочется… заболеть, слечь на месяц в постель, полежать в полузабытьи. Может быть, даже отведать страха смерти для того, чтобы лучше оценить жизнь! Или еще — уехать бы из России вон, хоть в Германию»[901].

Искусство опрощалось. Даже внешне. «Мариинку не узнать, — писали «Биржевые ведомости» 13 марта. — Как будто ее кто-то подменил. В партере, где раньше виднелись декольте и безукоризненные фраки и смокинги, — сегодня будничные пиджаки, солдатские гимнастерки и даже косоворотки. Главный занавес, на котором был изображен государственный герб, снят и заменен другим. Золотые короны на царской и великокняжеских ложах завешаны белым сукном. Капельдинеры сняли придворные ливреи и обрядились в пиджаки»[902].

Репертуар театров и кино перестраивался с учетом новых веяний и вкусов публики. 19 марта в Мариинском и Александринском театрах на праздничных спектаклях с участием членов Временного правительства и Петросовета великий Федор Иванович Шаляпин исполнял написанный им самим гимн «Свободный гражданин». Всего было написано полтора десятка новых гимнов революционной России. Вертинский отмечал: «В маленьком Петровском театре, где я выступал, режиссер Давид Гутман, большой шутник и выдумщик, ставил наспех сколоченную пьеску «Чашка чая у Вырубовой»; предприимчивые кинодельцы — Дранков, Перский и другие — уже анонсировали фильмы с сенсационными названиями вроде «Тайна Германского посольства» и пр.»[903]

Система образования, освободившись от «оков реакционного режима», готова была воспарить к новым, раскрепощенным интеллектуальным высотам. Одним из первых распоряжений министр народного просвещения Мануйлов позволил восстановиться на службе преподавателям, отстраненным царскими властями за свою политическую деятельность. Мечты университетской профессуры — предоставление автономии университетам и академической свободы преподавателям — немедленно стали былью. Были решены «вечные» для российских университетов еврейский и женский вопросы.

Множились планы формирования новых научных центров и организаций. В столице создается Свободная ассоциация для развития и распространения положительных наук во главе с академиком Владимиром Андреевичем Стекловым. Другой академик — историк Александр Сергеевич Лаппо-Данилевский — занимался организацией Института социальных наук. Уже в апреле возникло Общество изучения революции во главе с известным историком Александром Евгеньевичем Пресняковым.

Однако профессуре довольно быстро стало очевидно, что в условиях анархии и разрухи академические свободы и университетская автономия сами по себе мало что дают. Один из наиболее видных университетских либералов профессор Михаил Иванович Ростовцев к осени издавал крик отчаяния: «Работать научно становится все труднее и труднее. Публикация научных книг уже невозможна — мы прибегаем к суррогату, литографии. На очереди закрытие и большинства журналов»[904]. Совет Петроградского университета в октябре принял решение, «ввиду условий переживаемого времени» разрешить предоставление диссертаций «не в виде напечатанной книги», но при условии «полного обеспечения гласности»[905]. Наука Временное правительство не интересовала.

Студенчество было одной из главных движущих сил революции 1905 года. В 1917 году оно было не на первых ролях, влившись в протестный поток, где основную массу составили рабочие и солдаты. В университетах стали проводиться собрания политических партий, была легализована система студенческого самоуправления. При этом, как ни парадоксально, в Петроградском университете настроения студенческих организаций менялись в пользу более умеренных элементов; в совете старост кадеты контролировали 40 % мест, социал-демократы и эсеры — 26 %[906].

Студенческая молодежь в столице также оказалась почти полностью во властном лагере. «Образно выражаясь, Временное правительство на короткое время стало тем политическим пирсом, к которому справа пришвартовался корабль буржуазно-либерального студенчества, ведомый по бурному морю политической жизни постфевральской России кадетскими организациями, а слева — корабль студенчества, следовавший курсом социалистических партий. Пассажирам справа расположенного корабля доверие к новой государственной власти внушала в первую очередь ее приверженность своим союзническим обязательствам в текущей войне с Германией. Пассажиров другого политического корабля, пришвартованного слева, прельщали в основном правительственные декларации республиканско-демократических свобод»[907].

В российском же студенчестве в целом (не в столице) социалистов уже весной было в три раза больше, чем либералов. А к осени студенчество как отдельная политическая сил просто сошла на нет.

В мае в помещении Московских высших женских курсов заседал Всероссийский съезд деятелей средней школы… «На утреннем заседании были произнесены речи пр. Г. И. Челпановым и А. Ф. Фортунатовым… Пр. Челпанов, разобрав различные типы общеобразовательной средней школы как наиболее соответствующие педагогическим целям, указал на школу классического чистого типа, сообщающую прочную основу для формального мышления. Бурю восторгов в аудитории вызвало сообщение А. Д. Алферова о том, что Академия наук в последнем своем заседании приняла проект об упрощении русского правописания… Обсуждаются доклады г. г. Корнилова и Вентцеля о демократических основах свободной школы или об отделении школы (! — В.Н.) от государства»[908]. Упрощать образование и отделять школу от государства!

Школа политизировалась. Нина Берберова в 1917 году заканчивала женскую гимназию в Петрограде. Представим ей слово: «Цирк Чинизелли, куда меня в раннем детстве водили смотреть ученых собак, сейчас стал местом митингов, и мы ходили туда: Наташа Шкловская записалась в партию левых эсеров (она позже была арестована, после убийства Мирбаха), Надя Оцуп — в партию большевиков (она погибла как троцкистка), Соня Р. — в партию правых эсеров (она позже покончила с собой), Люся М. — в кадетскую партию (она была застрелена при бегстве за границу). Я в партию не записалась, но считала себя примыкающей к группе Мартова. Мы жарко спорили друг с другом, но знали, что никто никого не переспорит. Мы держались вместе. Остальной класс, за исключением двух-трех тупиц, приблизительно разделился поровну между эсерами и эсдеками.

Экзамены отменили, Закон Божий ликвидировали. Мы заседали в учительском совете, где тоже были и мартовцы, и ленинцы, и тайные оборонцы. Мы отменили молитву перед началом уроков, повесили на стену в классе портреты Герцена, Плеханова и Спиридоновой. В моем журнале замелькали двойки по физике»[909]. Было не до учебы.

По мере скатывания страны в пропасть интеллигенция стала все более расположена как к критике новых порядков, так и, что с ней редко случалось, к самокритике. Многие интеллигенты стали видеть в самой интеллигенции истоки многих проблем России.

Бердяев увидел причину постигших страну бедствий «в ложном направлении духа, в ложных идеях, которыми в течение многих десятилетий жила русская революционная интеллигенция и которыми она отравила народные массы. Русская революция оказалась опытом последовательного применения к жизни русского нигилизма, атеизма и материализма, огромным экспериментом, основанным на отрицании всех абсолютных духовных начал в личной и общественной жизни… И источники всех наших несчастий нужно искать в соединении нигилистических идей интеллигенции с народной тьмой»[910].

Бунин приходил к выводу: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Да и делали мы тоже только кое-что, что придется, иногда очень горячо и очень талантливо, а все-таки по большей части как бог на душу положит — один Петербург подтягивал. Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то ведь гораздо легче, чем работать. И вот:

— Ах, я задыхаюсь среди этой николаевщины, не могу быть чиновником, сидеть рядом с Акакием Акакиевичем, — карету мне, карету!

Отсюда Герцены, Чацкие…

Боже мой, что это вообще было! Какое страшное противоестественное дело делалось над целыми поколениями мальчиков и девочек, долбивших Иванюкова и Маркса, возившихся с тайными типографиями, со сборами на «красный крест» и с «литературой», бесстыдно притворявшихся, что они умирают от любви к Пахомам и к Сидорам, и поминутно разжигавших в себе ненависть к помещику, к фабриканту, к обывателю, ко всем этим «кровопийцам, паукам, угнетателям, деспотам, сатрапам, мещанам, обскурантам, рыцарям тьмы и насилия»! Да, повальное сумасшествие»[911].

Блок задавал вопросы русской интеллигенции: «Что же вы думали? Что революция — идиллия? Что творчество ничего не разрушает на своем пути? Что народ — паинька? Что сотни жуликов, провокаторов, черносотенцев, людей, любящих погреть руки, не постараются ухватить то, что плохо лежит? И, наконец, что так «бескровно» и так «безболезненно» и разрешится вековая распря между «черной» и «белой» костью, между «образованными» и «необразованными», между интеллигенцией и народом?… Стыдно сейчас надмеваться, ухмыляться, плакать, ломать руки, ахать над Россией, над которой пролетает революционный циклон. Значит, рубили тот сук, на котором сидели? Жалкое положение: со всем сладострастием ехидства подкладывали в кучу отсыревших под ногами и дождями коряг — сухие полешки, стружку, щепочки; а когда пламя вдруг вспыхнуло и взвилось до неба (как знамя), — бегать кругом и кричать: «Ах, ах, сгорим!»[912]

Помимо того, что интеллигенция критиковала самое себя, ее критиковали все остальные. Критиковала уходившая в небытие аристократия. «Интеллигенция, которая теперь стояла у руля, не могла предложить ничего конкретного взамен того, что она разрушила, и народ перестал доверять этой новой касте так же, как и ее предшественникам»[913], замечала княгиня Мария Павловна.

Критиковали военные, простые офицеры, как капитан Левицкий. «По-моему, наша интеллигенция не ставила правильного диагноза нашей хронической болезни и в исторической роли напоминала не врача, а, скорее, ноющего перед больным беспомощного родственника. Поставив себя в столь неправильное положение, интеллигенция почему-то не учитывала того важного обстоятельства, что она не пользовалась в народе никакой популярностью».

Интеллигенция все больше оказывалась в глазах массы населения частью той самой «буржуазии», которую она столько лет столь беспощадно бичевала. Бенуа записал в июле в дневнике: «Ну как объяснить вот этому простому человеку, как перед ним «оправдаться», что я могу жить в огромной квартире, со многими услуживающими мне людьми, непрестанно поить и кормить гостей, путешествовать по целому свету, днями почитывать книги да погуливать — и все это на деньги, полученные мной за какие-то видики, за какие-то «Купания маркиз» и за плафоны в кабинете директоров железных дорог?! Наш брат, городской обыватель, чувствует себя в гостях у каждого из этих «кормильцев» и под смеющимся глазом этих лукавых наблюдателей очень и очень смущенным. И неловко бороться с этим их лукавством, хотя и видишь его насквозь, хотя и не подслужник вовсе этих «пейзанов». Ведь они имеют право быть лукавыми. Ведь они подлинная сила — как производители, как «кормильцы». Их жульничество уж вовсе и не жульничество, раз — это сейчас так определенно сказывается — вся наша жизнь в их руках. Захотят — сохранят ее нам, не захотят — отнимут»[914].

Пролетариат и крестьянство — немолчаливое большинство

«Наша революция, будучи запоздалой, возникнув в условиях большего, чем то было в Великую французскую революцию, развития капитализма, именно по этой причине имеет очень сильную пролетарскую левую»[915], — писал историк Николай Александрович Рожков.

К 1917 году в армию мобилизовали полмиллиона рабочих только крупных промышленных предприятий, или четверть всех рабочих-мужчин[916]. Тем не менее рабочий класс крупных городов, особенно Петрограда, за годы войны продолжал численно расти, «особенно в таких связанных с войной отраслях, как металлообрабатывающая, химическая и, в некоторой степени, швейная. Наиболее заметным был рост в металлообрабатывающей отрасли: только на нее приходилось 83 % всех вновь созданных рабочих мест»[917]. Мельгунов подчеркивал, что «промышленность военного времени внесла значительные изменения в сам состав рабочего пролетариата Петербурга, возросшего с 194 тысяч до 403 тысяч», и вновь прибывшие, «наносные элементы» были самыми неустойчивыми в общественном отношении, легче поддающимися заманчивым и эфемерным лозунгам большевистской пропаганды»[918].

Американский исследователь рабочего движения Давид Мандель выявлял в рабочей среде Петрограда три основных типа политической культуры, в значительной степени совпадавших с профессиональными группами. Первый — большинство квалифицированных рабочих, особенно на негосударственных металлообрабатывающих предприятиях. Их отличал достаточно высокий образовательный и культурный уровень, чувство достоинства, подчеркнутый интерес к политическим вопросам. Именно здесь была опорная база большевизма. Второй — малоквалифицированные рабочие и чернорабочие, которые были политически наименее активными, их нередко называли «малосознательными массами». Наконец, высококвалифицированные рабочие государственных предприятий и рабочие-старожилы заводов и фабрик, расположенных в отдаленных пригородах — «рабочая аристократия». Многие из них имели свои собственные дома, а некоторые и по нескольку сразу, которые они сдавали в аренду. Они не разделяли непримиримости, скажем, металлистов к имущим классам, и среди них наибольшей популярностью пользовались меньшевики и эсеры. Среди этой категории рабочих вести какую-либо агитацию за свержение существующих порядков было бесполезно»[919].

Более 60 % питерских рабочих были заняты именно в металлообработке (в Москве доминировали текстильщики — 43 %). Более двух третей рабочих столицы были заняты всего на 38 предприятиях с численностью более двух тысяч человек. «Концентрация больших масс рабочих на одной производственной территории… способствовала организации и развитию классового самосознания, придавала рабочим ощущение силы во время коллективных выступлений»[920].

Наиболее радикальными были рабочие организации Выборгской стороны, где еще до Февраля активно агитировали представители всех социалистических партий. «Долгие годы самоотверженные и страстные пропагандисты, используя все легальные и нелегальные возможности, сеяли зерна социализма в эту благодатную почву… Нищенские заработки, длинный рабочий день, клетушки вместо жилья, шныряющие повсюду полицейские шпики и провокаторы, потогонная система труда и штрафы, наконец, неуклонно растущая ненависть к войне сделали все остальное»[921].

Американский консул в Петрограде Уиншип в донесении, направленном в Вашингтон в конце марта, подчеркивал, что в сознании рабочих уже прочно засела мысль, что коллективные действия, забастовки, а не упорный труд были лучшим средством повысить материальный уровень. Избранные на предприятиях комитеты и профсоюзы не столько наводили порядок, сколько поддерживали требования трудящихся и при этом не контролировали их поведение[922].

Председатель одного петроградского фабзавкома говорил, что рабочие чувствовали приближение «снов наяву», когда они будут «управлять сами собой, не склоняя головы перед властью класса собственников». На конференции производственников Южной России звучало: «Рабочий класс увлечен заманчивыми перспективами, которые обрисовали его лидеры, он ждет прихода золотого века — но тем горше будет разочарование, которого невозможно избежать»[923].

Рабочие и солдаты запасных батальонов имели основание считать себя победителями в Февральской революции и вообще хозяевами положения. Поэтому «брошенный в среду рабочих лозунг «диктатуры пролетариата» вполне отвечал их настроениям. Эта «диктатура» и осуществлялась рабочими, преследуя узко эгоистические цели, не заботясь о том, что в корне разрушались сами предприятия»[924]. Фабзавкомы организовывались, как правило, раньше, чем успевали восстановиться профсоюзы, и отличались от профсоюзов тем, что объединяли всех рабочих конкретного предприятия (независимо от профессии) и занимались вопросами не только экономическими, но и политическими. В фабзавкомах большевики пользовались куда большим влиянием, чем в Советах.

А вот либералы явно недооценили потенциал пролетариата, непредусмотрительно списывая его со счетов в своих политических раскладах. Бердяев писал в самый разгар революции: «Рабочий класс не создал никаких ценностей, не обнаружил никаких зачатков творчества новой культуры, нового духовного типа человека. Он все заимствует у буржуазии, питается ею духовно и фатально «обуржуазивается» по мере роста своей культурности, своей сознательности, своего приобщения к благам цивилизации. За пятьдесят лет своего наиболее героического существования социалистический пролетариат — этот «класс-мессия», ничего не сотворил»[925].

Но пролетариат все больше ощущал себя как «класс в себе», который активно поднимался на защиту своих прав. Реальная заработная плата рабочих до 1916 года включительно немного росла (на 7 % по сравнению с 1913 годом), особенно заметно — на 22 % — в военной промышленности. Но в 1917 году зарплата в военной промышленности была на 25 % ниже, чем в 1913-м, а на предприятиях, не связанных с выполнением оборонных заказов, — почти наполовину[926].

Рабочим Советы были заметно ближе, чем Временное правительство. Тем более что именно на правительство они очень скоро стали переносить свою неприязнь к «угнетателям». И, естественно, предметом ненависти стали работодатели. «За недели, отделяющие Апрельский кризис от Июльских дней, в полной мере восстановилась дореволюционная поляризация классов. Рабочие стали подозревать работодателей в проведении «скрытого локаута», т. е. саботажа производства, чтобы создать массовую безработицу и ослабить рабочее движение — авангард революции»[927].

На первой Петроградской конференции фабзамкомов прозвучало: «После первых недель революции произошла какая-то странность, то на одном, то на другом заводе не оказывается каменного угля, нефти, керосина, сырья, заказов и даже денег. А главное, администрация не предпринимает каких-либо шагов к тому, чтобы добывать все необходимое для нормального хода работы. По всему видно, что администрация завода проводит итальянскую забастовку, которая в данный момент равносильна саботажу»[928].

Фабзавком Трехгорной мануфактуры в Москве 11 апреля заявил, что если ее владелец Николай Иванович Прохоров, «несмотря на наличие топлива, не хочет возобновить работу, то он обязан оплачивать рабочим за все время простоя полностью заработок и все военные и другие надбавки. Такой способ борьбы с локаутами был весьма успешным… Чтобы отбить у капиталистов охоту прибегать к локаутам, Советы иногда предупреждали владельцев фабрик и заводов, что если они не в состоянии обеспечить работу своих предприятий, то таковые будут у них отобраны»[929].

Николаевский писал, что «его коллегам-меньшевикам приходилось вести «упорную борьбу против забастовок, к которым призывали большевики, намеренно выставляя невыполнимые или даже совершенно бессмысленные требования. Так они пустили в оборот требование «открыть книги», то есть призвали рабочих требовать, чтобы предприниматели предоставляли рабочим на рассмотрение все их счетоводство за несколько последних лет. Эта тактика большевиков преследовала совершенно очевидную цель вызывать возбуждение рабочих и направлять его против меньшевистско-эсеровского большинства в Советах»[930].

Среди рабочих, которые, как и остальные, подлежали призыву в армию, были сильны антивоенные настроения. Так, собрание Путиловского завода направило приветствие I съезду Советов: «Мы надеемся, что внешняя политика, стоящая на точке замерзания по вопросу о мире без захватов, немедленно сдвинется с места»[931].

Октябрьская революция действительно будет пролетарской. В том смысле, что в революции рабочий класс обеспечил значительную часть политического руководства, особенно среднего и низшего звена, стал его главной организационной основой и подарил пропорционально большую часть ее наиболее активных участников.

Крестьянство если и участвовало в революционных событиях, то в основном по месту жительства или в лице тех его представителей, которые носили солдатскую форму. Но оно не было пассивным наблюдателем. «Ко времени начала революции крестьянское население нашего уезда давно уже не было тем обособленным, замкнутым сословием, каким оно было раньше. Благодаря школе, распространению газет, воинской повинности и отхожим промыслам оно держалось в общем тех же воззрений и жило теми же интересами, как и другие круги населения»[932], — утверждал бывший каширский предводитель Татаринов.

Деревня постепенно втягивалась в революцию, до нее даже вести о революции доходили долго. Были села, которые пребывали в неведении до конца марта — начала апреля. А потом селяне еще долго переваривали эту небывалую весть. Крестьянин Котов из Сычевского уезда Смоленской губернии писал: «Царь свергнут! Народ был ошеломлен вестью… Около двух недель не могли крестьяне поверить этому»[933]. Что уж говорить о более отдаленных от центра местах.

Наживин оставил множество зарисовок, характеризующих крестьянское сознание во Владимирской губернии. После Февраля «мы, собравшись где-нибудь на завалинке, разъясняли один другому, медлительно и нудно, что республика — это когда царь бывает вроде как староста, выборный, хорош — ходи еще три года, не угодил — по шапке. И балбесам льстила эта будущая возможность дать царю по шапке, но хозяйственные, степенные мужики молчаливо не одобряли и любили ставить в пример свое хозяйство: разве это мыслимо, чтобы хозяйство шло без хозяина»[934].

Крестьянский бунт начался не сразу и не достиг того размаха, как 1905–1907 годах. Почему? Сводка, подготовленная канцелярией Думы за март — май по отчетам депутатов, объясняла это уверенностью крестьян, что на этот раз земля от них не уйдет, а также отсутствием наиболее буйной части мужского населения, которая оказалась на фронте[935]. Были и другие причины. Кто-то считал, что может вернуться прежняя власть. А где-то «еще просто снег не сошел с земли»[936]. Евгений Евгеньевич Драшусов, офицер, служивший на минном тральщике в Финском заливе, и владелец имения Юраково в Рязанской губернии, называл такие причины задержки с погромами его усадьбы: «Простейшее практическое соображение подсказывало мужичкам, что выгоднее предоставить помещику поработать на свой счет и затем осенью уже сразу воспользоваться плодами его трудов и затрат. Кроме того, не совсем еще расшатались старые устои и действительно существовавшее уважение к нашей семье»[937].

Временное правительство умоляло крестьян до Учредительного собрания воздержаться от насильственных захватов и само демонстрировало самоограничение, постановив: «Признать употребление оружия при подавлении аграрных беспорядков в настоящее время недопустимым. Обратиться к местным общественным организациям и лицам, пользующимся доверием населения, с просьбой оказать содействие для вразумления и успокоения крестьян»[938]. Деревня на время притихла.

Но уже с середины марта повседневными стали газетные сообщения: «Бежецк. Председатель корчевской уездной управы Корвин-Литовицкий сожжен крестьянами вместе с усадьбой; лес вырублен. Устюжна. Крестьянами разгромлено имение земского начальника Стромилова «Новино»[939]. Троцкий писал, что «в марте аграрное движение проявилось с большей или меньшей силой только в 34 уездах, в апреле им захвачены уже 174 уезда, в мае — 236, в июне — 280, в июле — 325… Крестьяне только раскачиваются, щупают почву, измеряют сопротивление врага и, нажимая на помещика по всем линиям, приговаривают: «Мы грабить не хотим, мы хотим все сделать по-хорошему». Они не присваивают себе собственность на луга, но косят на них сено. Они принудительно арендуют землю, устанавливая сами арендную плату, или столь же принудительно «покупают» землю по им же назначенным ценам… Он предпочел бы экспроприировать помещика с его собственного согласия… Но что не подлежит сомнению, так это руководящее участие в крестьянском движении солдат, которые приносят с фронта и из городских гарнизонов дух инициативы»[940].

Крестьянская вольница принимала самые разные формы. Так, «понизовая вольница» существовала в окрестностях Царицына, где бывший дьячок социал-демократ Минин установил власть на Дар-Горе. Среди «мининцев» особым красноречием на многотысячных митингах отличалась крестьянка Савилова, чьи слова приводила центральная пресса:

— Я крестьянка, солдатка и солдатская мать. Нас морочили и топтали в грязь, считали, что мы придушены. Теперь мы поднялись из грязи, выпрямились и затопчем в эту грязь буржуазов. Крестьянка — живой хлебный колос, налитый несчастьями, голодом и трудом, а потому голову держит вниз, а буржуазка — пустой бесплодный злак и потому задирает маковку до неба. Когда крестьянка работает, над нею птички плачут. Земля — это наш ковер, на котором мы живем. Настал час выдернуть этот ковер из-под ног бояр, которые его не ткали, не чинили, а только топтались на нем, а мы и ткали, и чинили[941].

Отношение к помещику в революционных условиях менялось стремительно. Драшусов на следующий день после получения известия об отречении императора собрал крестьян двух близлежащих сел. «Это все еще были те же хорошо знакомые мне мужички; кое-где лишь мелькали новые, городского типа лица. Но головы уже не обнажались при появлении барина, как велось это встарь, и вместо прежних, лукаво-просительных и дружелюбно-покорных глаз на меня пристально впились сотни дерзко-любопытных взоров, таящих за собой какую-то неприязненную решимость». Драшусов предложил крестьянам в аренду 9/10 пахотной земли и луговой покос, выставил на продажу оказавшихся из-за этого лишними лошадей. «Большинство безлошадных крестьян оказались еще и безденежными, и много лошадей пошло в кредит под туманные, хотя и многословные обещания скорой уплаты. Тяжело было видеть картину этого полурасхищения, зловеще предваряющего грядущее разграбление и погром. Пустели конные дворы и замирала издавна налаженная, бившая полным пульсом жизнь усадьбы; чувствовалось, что смертный приговор уже произнесен»[942].

Князь Жевахов делился впечатлениями: «Крестьяне между тем только входили во вкус революции, смотрели злобно, настроение было враждебное, и общение с ним было невозможно… Толпа точно ждала вызова, жаждала крови и была страшной»[943].

Политические перемены буквально придавили деревню. «Всякий мужик, не исключая и самого глупого, прекрасно понимал, что значило жить под царем. Жить под царем значило: подати платить, воинскую повинность отбывать, властям повиноваться, чужого не брать. Все это могло ему нравиться или не нравиться, но все было ясно. Оставшись без царя во главе управления, мужик остался без царя в голове. Все вопросы религии, нравственности, семьи, собственности, государства были поставлены перед ним сразу и без всякой предварительной подготовки. Нужно ли удивляться, что он запутался в них, как в темном лесу… Единственное, что он усвоил твердо, это то, что до сих пор его обманывали, а может быть, обманывают и теперь»[944].

Монархические чувства сохранялись, но угасали. Короленко свидетельствовал, что во время бесед даже со стариками чувствовалось: «и они осуждали если не весь монархический строй, то несчастного слабого человека, который успел так уронить и унизить этот строй…»[945].

Политическая борьба, сотрясавшая столицы, доходила и до деревни, но мало затрагивала крестьян. «Нужен был какой-то особый энциклопедический словарь, чтобы хоть как-нибудь столковаться с деревней в материях политических, нужен был какой-то особый путеводитель по темным дебрям этих нечесаных голов, — ни путеводителя, ни словаря такого не было, и потому все эти наши митинги, все эти нужные рассуждения над непонятной газетиной превращались в какое-то преступное толчение воды в ступе… И крестьяне поумнее сами чувствовали всю бессмыслицу этой болтовни, очень тяготились беспокойной жизнью, а старики утверждали, что наступили, знать, «последние времена» и что жид Керенский — несомненный «анчихрист», — замечал Наживин.

Общегосударственные вопросы интересовали крестьян мало. «России не было — была своя волость, своя колокольня». Но и в местном самоуправлении принимать участия особой охоты не было. Наживин пишет, что «земством у нас назывался какой-то искони проклятый аппарат для причинения мужику всяких неприятностей и учинения всяких поборов. На знамение прямое, равное и тайное… мы смотрели как на новый тяжкий вид натуральной повинности, от которой всякий порядочный гражданин должен всемерно отделываться… Хорошие, хозяйственные мужики не ходили на выборы… и смотрели на новое земство вообще как на учреждение пустое, временное и чересчур дорогое: по-старому лучше было, когда старшина с писарем за какую-нибудь тысячу целковых, а то и меньше, все дела вертели: и дешево, и сердито, и понятно, а тут «ишь, паршивые черти, накрутили — и председатель, и члены, и селетарь, да еще и гласные какие-то: корми их всех, чертей».

Весьма специфически крестьянство воспринимало и пропагандистские клише о «буржуазии»: «Буржуазиат, или биржуазы (дезертиры слышали о какой-то бирже — отсюда биржуазы), — это какой-то таинственный, очень коварный враг мужика. Но это отнюдь не богач просто, так как деревня решительно не хотела считать купца-богача за своего врага, ибо купец, фабрикант, «народ кормит», так как купец свое дело знает — «не трогали пока купца, так хлеб-то по две копейки был, а ситец по гривеннику, а теперь, когда все эти комитеты да каперации загнали купца за Можай, ни к чему приступу нет, потому сами, дьяволы, не фиги не умеют и дороговизну такую развели, что хошь вешайся»[946].

Отношение крестьянства к пролетариату становилось все более негативным. Пришвин записал: «Все больше растет озлобление на рабочий класс за их 8-часовой рабочий день»[947]. Рабочий класс, в свою очередь, предъявлял претензии крестьянству за отсутствие еды в городах. Эсер Наум Яковлевич Быховский подчеркивал: «Но если города и армия терпели продовольственный голод, объясняя это в значительной степени скаредностью деревни, то и деревня в свою очередь переживала уже тогда широкий промышленный голод, не имея возможности возобновить и пополнить сельскохозяйственный инвентарь, сидя без света за отсутствием керосина, нуждаясь в мануфактуре, обуви и пр. В то время как крестьяне обязаны были продавать хлеб государству по твердым ценам, цены на промышленные продукты совершенно не регулировались… Все это вызывало глубокое недовольство деревни»[948].

Крестьянские наказы, обращенные к Съезду крестьянских депутатов, требовали: «уничтожения частной земельной собственности и перехода всей земли с недрами, лесами и водами в общенародное достояние без всякого выкупа, права всех граждан на землю, распределение земли органами самоуправления между трудящимися на уравнительно-трудовых началах, периодических переделов земельного фонда теми же органами самоуправления, с правом самого земледельческого населения на выбор форм землепользования». Отношение крестьянства к войне — как оно формулировалось в наказах Крестьянскому съезду — было однозначным: «война есть величайшее зло; завоевания выгодны только капиталистам, трудящимся массам война наносит огромный вред. Поэтому первейшей задачей революционного народа должно быть скорейшее окончание войны на основе отказа всех стран, ведущих войну, от всяких захватов и денежных вознаграждений и заключение прочного мира на началах самоопределения народов и всеобщего разоружения»[949].

Социализм крестьянство не понимало. Наживину «определенно хотелось, чтобы мужички наши были об ту пору хоть чуточку социалистами… Уж очень в это время власть мошны над ними была сильна. Малейшее прикосновение к ней вызывало страшную злобу и раздражение… Я не знаю среды органически более враждебной социализму, чем русское крестьянство»[950].

На самых первых порах крестьяне от революционных перемен экономически выиграло. Князь Жевахов беседовал с деревенским старостой и выяснил, что он с с сыновьями сократил покосы с 12 десятин до 4-х, но выручил за сено в несколько раз больше денег, чем раньше.

Теперь все стало дорого, мужички даже перестали и продавать, чтобы не продешевить, теперь что ни день, то новые цены… Теперь у каждого столько сена, что и девать его некуда, даже портиться начало.

— Чем меньше вы будете косить и чем больше будете припрятывать свое сено, тем дороже оно будет. Но точно так, как поступаете вы с сеном, так поступают в других местах со всеми прочими товарами, и если это будет продолжаться, то вы все поумираете с голода, и сколько бы миллионов у вас ни было, но вы и кусочка хлеба на них не купите…

— Да что и говорить, — ответил староста, это точно может случиться, но, опять-таки, коли фунт керосина стоит сейчас тысячу рублей, то как же продавать сено по прежней цене? Тут и тянешься за другими и сам набиваешь цену за свой товар, прости Господи…[951]

Эта инфляционная спираль по той же логике будет действовать еще много лет. Ее сломает коллективизация. Исследователь сибирского крестьянства Н. Ю. Пивоваров подтверждает: «В целом в годы Первой мировой войны наблюдалось нарастание товарности крестьянских хозяйств, достигшее своего пика в концу 1917 — началу 1918 г. Учитывая, что мобилизация вырвала глав семей — единственных носителей законных прав в семье, чье слово сопрягалось с хозяйственной рачительностью и бережливостью, война привела к настоящему потребительскому буму крестьянок и «молодых» хозяев»[952].

Думские уполномоченные, три месяца изучавшие крестьянские настроения в 28 губерниях Европейской России, приходили к выводу: «Крестьянин питается во многих местах не реальностью, а лозунгами. Он предвкушает золотой век осуществления их. Он часто далек от мысли, что все эти лозунги окажутся мыльными пузырями по той простой причине, что земли нет, что в большинстве средних губерний не только нельзя думать о трудовой норме, но и о лишних двух десятинах»[953].

Впереди крестьян ждало еще множество разочарований и трагедий.

Казачество

Особым слоем общества, сыгравшим немалую роль в революции, было казачество. Говорить о нем был повод, когда речь шла об окраинах страны, об армии — казачество было военным служивым сословием, — о местном самоуправлении. Но в первую очередь это общественный слой, поэтому поговорим о нем здесь.

Главным изменением, которое революция принесла казачеству, стала возможность восстановить выборное начало войсковых атаманов и права казачьего круга. Назначенным атаманом к моменту отречения императора на Дону был генерал граф Михаил Николаевич Граббе. Ему было предложено сложить свои полномочия, на его место был избран Войсковой атаман из казаков, объявлено было «право созыва народного представительства».

Казачество было заметным и все еще наиболее дисциплинированным элементом в армии. Из 162 казачьих полков 60 приходилось на Войско Донское, 37 — на Кубанское, 18 — на Оренбургское, 12 — на Терское, на каждое из остальных — Уральское, Сибирское, Забайкальское, Семиреченское, Астраханское, Амурское — меньше десяти. Частично как армейская конница — в составе дивизий и корпусов, частично как корпусная и дивизионная конница — в составе полков, дивизионов и отдельных сотен, казачьи части были разбросаны по всем фронтам от Балтийского моря до Персии. Казачий офицер, георгиевский кавалер и известный историк казачества Андрей Андреевич Гордеев писал: «Все оставались в полках, дезертирства не было, все следовали приказу войскового атамана оставаться верным присяге Временному правительству и выполнять на фронте свои обязанности»[954]. Но сохранять дисциплину было непросто.

Генерал Краснов описывал ситуацию в его дивизии: «Как только казаки дивизии соприкоснулись с тылом, они начали быстро разлагаться. Начались митинги с вынесением самых диких резолюций. Требования отклонялись, но казаки сами стали проводить их в жизнь… Казаки перестали чистить и регулярно кормить лошадей. О каких бы то ни было занятиях нельзя было и думать. Масса в четыре с лишним тысячи людей, большинство в возрасте от 21 до 30 лет, т. е. крепких, сильных и здоровых, притом не втянутых в ежедневную тяжелую работу, болтались целыми днями без всякого дела, начинали пьянствовать и безобразничать»[955].

Генерал Андрей Григорьевич Шкуро, чей казачий полк Февраль застал в Бессарабии, свидетельствовал: «Казаки держались крепко, но я чувствовал, что дальнейшее пребывание тут небезопасно, ибо брожение в пехоте приняло такой масштаб, что она производила впечатление. С другой стороны, отношения между пехотой и казаками, получившими прозвище «контрреволюционеров», приняли столь напряженный характер, что можно было ежеминутно опасаться вспышки вооруженной междоусобицы. Тогда я задумал отправиться со своим отрядом в Персию, в экспедиционный корпус ген. Баратова, слава о действиях которого, гремевшая на Кавказе, докатилась и до нас… Дорогой мы встречали подчас возвращавшихся с фронта агитаторов, многие из которых были рады свежей аудитории, за каковую считали моих партизан. Казаки очень охотно выслушивали этих носителей нового мировоззрения, но, однако, редко кто из них уходил после этого целым. Обыкновенно после окончания дискуссии, и притом по собственной инициативе, неблагодарные казаки их сильно пороли плетками»[956].

На казачество одни сильно надеялись, другие его откровенно боялись. Правые круги связывали с казачеством надежды на реставрацию, либеральная общественность с какого-то момента — на восстановление правопорядка; левые — опасались контрреволюционности и вели активную агитацию в казачьих частях.

Круги, желавшие возрождения армии, например, генерал Александр Михайлович Крымов, были готовы свою основную ставку сделать именно на казачество. Врангель, командовавший в годы войны казачьим полком, бригадой, а потом и дивизией, в которую входили три казачьих полка, с Крымовым не соглашался: «…Я отлично знал казаков. Я считал, что они легко могут стать орудием в руках известных политических кругов. Свойственное казакам испокон стремление обособиться представляло в настоящую минуту, когда значительная часть армии состояла из неказаков, а казачьи части были вкраплены в целый ряд регулярных дивизий, немалую опасность. Я считал, что борьба с развалом должна вестись иными путями, не ставкой на какую-либо часть армии, а дружным единением верхов армии и сплоченностью самой армии»[957].

Официально признав Временное правительство, правительство Дона установило с ним связь через избранный на общеказачьем съезде в Петрограде в марте 1917 года Казачий комитет, в котором обрел популярность своим красноречием историк Митрофан Петрович Богаевский. Временное правительство со своей стороны оказывало казакам все знаки внимания и не противилось созданию в казачьих областях явочным порядком широкого самоуправления. Но при этом стремилось изъять из подчинения выборным атаманам местные гарнизоны и ограничить компетенцию казачьей власти, расставляя для наблюдения за нею правительственных комиссаров. «Впрочем, замечал Деникин, — комиссары после кратковременной и неудачной борьбы вскоре стушевались и не проявляли никакой деятельности. Гораздо более серьезною становилась борьба казачьей власти с местными Советами, комитетами, опиравшимися на буйную солдатскую чернь, наводнявшую области в качестве армейских запасных батальонов и тыловых армейских частей… Бороться с этим засильем казакам было нечем — все части находились на фронте…

Советы обосновывали необходимость «расказачения» стремлением к единому административному устройству всех российских, казаки добивались самоуправления и существования собственных учреждений. Советы настаивали на уравнении земельных наделов между казаками и крестьянами, казаки защищали право собственности и распоряжения казачьими землями. Организация общего областного управления не удалась. Началась внутренняя борьба. «На почве этой возникли два явления: первое — тяжелая атмосфера отчужденности вражды между казачьим и иногородним населением;…второе — так называемый казачий сепаратизм или самостийность»[958].

В мае на Дону был созван первый Войсковой Круг, на который съехались 500 выборных от станиц и 200 — от фронтовых частей. Круг постановил отозвать казаков из Донского исполнительного комитета, Совета и других не казацких органов власти и самоуправления[959]. К этому времени на Дон вернулся уволенный Брусиловым за недостаточную революционность командующий 8-й армией генерал Каледин. После долгих уговоров он согласился на избрание Войсковым атаманом, его помощником стал Богаевский[960].

Генерал Гурко описывал ритуал: «Церемонию проводил председатель Круга, произнесший при этом историческую формулу, издревле применявшуюся в подобных случаях. Атаман отвечал, обязуясь верно служить интересам казаков и оберегать донское население. На следующий день атаман со скипетром в руках, в окружении казачьих знамен проследовал в сопровождении членов Круга в кафедральный собор, где был отслужен торжественный молебен. По окончании службы атаман вышел на площадь, на которой были выстроены все казачьи части гарнизона. Стоя на высоком помосте, он принял из рук председателя Круга другую эмблему своей власти — золотую булаву, сильно напоминавшую очень длинный маршальский жезл, увенчанный короной и крестом». Ни одна из солдатских частей гарнизона, ни Совет не приняли участия в церемонии вступления атамана в должность. Совет даже постановил его арестовать[961].

Повсюду в казачьих регионах возникли правительства, избранные атаманы и представительные учреждения (круги и рады). «В областях образовалось троевластие. Атаман с правительством, комиссар, Совет рабочих депутатов»[962].

В казачьих областях — в сравнении с остальной Россией — сохранялся относительный порядок. Гордеев замечал, что «при въезде на первую станцию в пределах Войска Донского все резко менялось. Никаких скоплений дезертиров, никакого беспорядка, и, казалось, что проезжающие попадали в другой мир… Войско Донское оказалось удивительным исключением среди общего хаоса и анархии. Войско оказалось способным собственными силами очистить свои земли от стихийного развала и без всяких затруднений, политических и социальных потрясений наладить нормальную жизнь». Возмутителями спокойствия выступали расквартированные там пехотные запасные батальоны. «Но эти части, воспринявшие революционные порядки, были казаками разогнаны, и очагом беспорядков для Новочеркасска становится Ростов, составляющий один из узлов железной дороги, связывавший кавказскую армию с Россией». Там «происходило скопление дезертиров разлагавшихся русских армий на всех обширных фронтах»[963]. Донская же область в глазах правительственных и советских кругов становилась очагом реакции, а генерал Каледин превращался в один из главных символов контрреволюции.

В казачьих областях существовали серьезные трения между казаками, местным крестьянством и иногородними. В Донской области с населением в 5 млн человек казаки составляли половину, вторым по численности было коренное донское крестьянство, составлявшее 940 тысяч. «Невзирая на огромную тяжесть поголовной военной службы, казачество, в особенности южное, пользовалось известным благосостоянием, исключавшим тот важнейший стимул, который подымал против власти и режима рабочий класс и крестьянство Центральной России… Обеспеченность землей отдельного хозяйства выражалось в среднем в десятинах: казачьего 19,3-30, коренных крестьян 6,5. Пришлых крестьян 1,3».

Временное правительство сочло необходимым 7 апреля выпустить воззвание, в котором подтверждало, что «права казакам на землю, как они сложились исторически, остаются неприкосновенными». Но вместе с тем обещало и иногороднему населению, «владение которого на землю также имеет за собой историческое право», что оно будет удовлетворено в возможной мере Учредительным собранием. «Этот земельный ребус, затуманивший самое больное место казачьих чаяний, был недвусмысленно разъяснен в половине мая министром земледелия Черновым (на Всероссийском крестьянском съезде), который заявил, что казаки имеют большие земельные наделы и теперь им придется поступиться частью своих земель».

Казаки видели перспективу иначе. На своем съезде в апреле они приняли решение о закреплении за казаками и крестьянами земель, находящихся в их фактическом владении, и наделении малоземельных крестьян землями крупных землевладельцев на западной окраине Донской области, которые еще предстояло конфисковать. Было также введено пропорциональное представительство в местных казачьих общинах для иногороднего населения и равное для всех земство. Крестьян Дона это не устроило, и в мае они провели свой съезд, где программа казачьего съезда была отвергнута и заявлена претензия не только на помещичьи, но и на казачьи земли.

Казачество не имело никаких оснований ожидать от властей — будь то Временное правительство или Советы — ничего хорошего. Отсюда его стремление добиться еще большей самостоятельности, чтобы поставить будущее Учредительное собрание перед фактом своих незыблемых автономных прав. «Если до июля казачество вотировало всемерную поддержку правительству и полное повиновение, то позже оно, признавая до конца власть правительства, вступает, однако, в резкую оппозицию по вопросам об устройстве казачьего управления и земства, против применения казаков для усмирения мятежных войск и районов, и так далее»[964].

Наиболее патриотическая часть общества — казачество — отдаляла и отделяла себя от революционной власти.

Обновленчество: духовенство и церковь

Православие на протяжении тысячелетия было главным духовным и идеологическим стержнем страны. А Русская Православная Церковь — важнейшим институтом, на который опиралось государство. Весной 1917 года Бердяев писал: «Русское священное царство покоилось на твердой скрепке русского государства с русской церковью… Русский царь был помазан русской церковью для дел государственных. Великий переворот, свершившийся в русской жизни, тяжело ударил по этой скрепке, и огромные последствия этого удара будут отзываться на всей дальнейшей исторической судьбе России. Кончилось священное русское царство с его порабощающими иллюзиями, с его прельщениями и его ужасами, и мы вступаем в иное измерение бытия, в великую неизведанность и неизвестность»[965].

В Российской империи к моменту ее крушения проживало 115–125 миллионов православных (70 % населения), звонили колокола 78 767 храмов и часовен, где служили 120 тысяч священников, диаконов и псаломщиков, 130 архиереев, страждущих принимали 1256 монастырей и скитов с 107 тысячами монашествующих и послушников. К этому следует добавить 53 тысячи студентов, которые постигали богословие в 185 духовных училищах, 62 духовных семинариях и 4 духовных академиях[966].

Священники по всей стране и после отречения Николая II продолжали поминать царя в молитвах. Зинаида Гиппиус, неравнодушная к религиозно-философским вопросам, 5 марта оставила такую зарисовку-настроение, пройдясь по столичным храмам: «Кое-где на образах — красные банты (в церкви). Кое в каких церквах — «самодержавнейший». А в одной священник объявил притчу: «Ну, братцы, кому башка не дорога, — пусть поминает, я не буду». Здесь священник проповедует покорность новому «благоверному правительству» (во имя невмешательства церкви в политику); там — плачет о царе-помазаннике с благодатью… К такому плачу слушатели относятся разно: где-то плакали вместе с проповедником, а на Лиговке солдаты повели батюшку вон. Не смутился; можете, говорит, убить меня за правду… Не убили, конечно.

С жгучим любопытством прислушиваюсь тут к аполитической, уличной, широкой демократии. Одни искренне думают, что «свергли царя» — значит, «свергли и церковь» — «отменено учреждение». Привыкли сплошь соединять вместе, неразрывно. И логично. Хотя говорят «церковь» — но весьма подразумевают «попов», ибо насчет церкви находятся в самом полном, круглом невежестве. (Естественно.) У более безграмотных это более выпукло: «Сама видела, написано: долой монахию. Всех, значит, монахов по шапке»[967].

В феврале 1917 года впервые во времен Святого Равноапостольного князя Владимира, крестившего Русь, к власти в стране пришло правительство, которое на только не рассматривало православие в качестве своей духовной опоры, а Русскую Церковь как оплот власти и системообразующий институт, но, напротив, видело в них проблему и относило к досадным препятствиям на пути к избавлению от проклятого прошлого. «Русское либеральное и революционное движение было в общем и целом безрелигиозно и даже враждебно христианству»[968], — справедливо замечал философ Сергей Алексеевич Аскольдов.

Временное правительство исходило из того, что Российское государство перестало быть «христианским» и стало «внеконфессиональным». Предлагалось в связи с этим объявить амнистию всем осужденным по «религиозным делам», отменить вероисповедные ограничения; обеспечить равенство религий и граждан независимо от их отношения к религии, отменить обязательное преподавание в государственных учебных заведениях Закона Божьего, передать в ведение Министерства народного образования церковно-приходские школы; снять ограничения на деятельность старообрядческих, католических, протестантских и всех других религиозных объединений[969].

Большинство членов Святейшего Правительствующего Синода в дни Февральской революции отсутствовали в Петрограде, разъехавшись по своим епархиям с наступлением Великого поста, но затем быстро вернулись в столицу. Согласно его штату, утвержденному еще в 1819 году, Синод состоял из семи лиц, один из которых назывался «первенствующим» (митрополит из самых значимых епархий), а остальные «членами» и «присутствующими». Члены Синода назначались пожизненно, присутствующие на время вызывались для участия в заседаниях. Священники в состав Синода включались не всегда как знак признания особых заслуг перед церковью (например, Иоанн Кронштадтский)[970].

«Революционный обер-прокурор» Владимир Львов 4 марта появился в Синоде, где объявил об освобождении РПЦ от прежней зависимости от государства, о ее праве определять форму церковного самоуправления и начать подготовку к Поместному собору. Из Синода, где первенствующим иерархом в тот момент был митрополит Киевский Владимир, вынесли царское кресло, было запрещено поминать в богослужении имена Николая II и членов его фамилии.

Шестого марта по настоянию Львова было опубликовано синодальное послание, в котором «верные чада Православной церкви» призывались к поддержке Временного правительства. Доводя до всех церковных организаций акты об отречении Николая и Михаила, Святейший Синод приказал: «Означенные акты принять к сведению и исполнению и объявить во всех православных храмах… после Божественной литургии, с совершением молебствия Господу Богу об утешении страстей, с возглашением многолетия Богохранимой Державе Российской и Благоверному Временному правительству ея»[971]. Гиппиус: «Вот, рядом, поникшая церковь. Жалкое послание Синода, пописанное «8-ю» смиренными (первый «смиренный» — Владимир). Покоряйтеся, мол, чада, ибо «всякая власть от Бога»[972].

Седьмого марта Владимир Львов заявил, что считает себя «облаченным всеми прерогативами прежней царской власти в церковных делах». Синод пытался возражать, но услышал, что обер-прокурор передаст всю полноту власти «только Всероссийскому Церковному Собору», но не Синоду, который не выбирал народ. Кроме того, Временное правительство предоставило себе и императорское право утверждать решения Святейшего Синода[973]. Тот 9 марта смиренно обратился ко всероссийской пастве: «Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни… Святейший Синод усердно молит Всемогущего Господа, да благословит Он труды и начинания Временного Российского правительства, да даст ему силу, крепость и мудрость, а подчиненных ему сынов Великой Российской Державы да управит на путь братской любви, славной защиты Родины от врага и безмятежного мирного ее устроения»[974]. И в последующем Синод займет, скорее, конформистскую позицию. Церковно-государственные отношения стали во многом противоестественными. С одной стороны, с отделением церкви от государства их многовековой союз разрушался. С другой стороны, Временное правительство стремилось сохранить право контроля над внутренней жизнью Церкви. Естественно, что в глазах православных зависимость церкви от Временного правительства, лишенного всякой сакральности, выглядела нелепой.

В своей бурной реформаторской деятельности правительство и новый обер-прокурор Синода в значительной степени опирались и на те силы внутри Церкви, которые жаждали революционных изменений. Возобновила свою деятельность «группа 32-х» священников, вскоре переименованная в «Союз церковного обновления». 7 марта в Петрограде был учрежден «Всероссийский союз демократического православного духовенства и мирян». Его секретарем стал будущий обновленческий митрополит священник Александр Иванович Введенский. «Действуя под покровительством Временного правительства, этот союз настаивал на скорейших преобразованиях церковного строя, которые должны были принять самый радикальный характер»[975]. Обновленцы были за отделение Церкви от государства, демократизацию внутрицерковного управления, переход на современный русский язык богослужения и григорианский календарь, введение брачности епископата и против восстановления патриаршества как противоречащего соборным началам.

Один из основателей и лидеров обновленчества профессор Борис Васильевич Титлинов не скрывал, что «задачи идейного характера заслонялись задачей использования сегодняшней победы над старым церковным режимом и даже жаждой отмщения… В области внутренних церковных задач Живая Церковь поставила целью освобождение церковной жизни из-под влияния епископата»[976]. Титлинов обратился к Владимиру Львову с просьбой помочь с созданием свободного печатного органа Всероссийского союза, и 24 марта без согласия Синода редактирование его ежедневной газеты «Всероссийский церковный вестник» было поручено Совету профессоров Петроградской духовной академии под руководством того же Титлинова. Вестник стал рупором обновленчества. При полной поддержке Временного правительства и на деньги Синода Союз издавал также газету «Голос Христа», а к осени основал собственное издательство «Свободный разум», которое выпускало и журнал с тем же названием[977]. И это в условиях, когда Советами были конфискованы типографии в Московской синодальной конторе, Киево-Печерской, Почаевской и Троице-Сергиевой лаврах, а печатание молитвенников и другой традиционной православной литературы запрещалось, поскольку там упоминались монаршие имена.

Двадцатого марта вышел закон об отмене ограничений в правах, связанных с религиозной и национальной принадлежностью. РПЦ теряла свое привилегированное положение. Церковь отстранялась от того, что ранее было без нее немыслимо. Похороны жертв революции 23 марта поразили не только алыми гробами. «Церемония была гражданской, — заметила великая княгиня Мария Павловна. — Впервые духовенство не принимало участия в государственном мероприятии»[978]. Поскольку жертвы революции были погребены без молитвы в неосвященной земле, казачьи полки столичного гарнизона отказались участвовать в церемонии. Гиппиус пишет в дневнике 25 марта: «Я (вечером на кухне осторожно):

— Ну что же там было? И как же так, схоронили, со святыми упокой, вечной памяти даже не спели, зарыли — готово?

Ваня Румянцев (не Пугачев, а солдат с завода, щупленький):

— Почему вы так думаете, Зинаида Николаевна? От каждого полка был хор, и спели все, и помолились как лучше не надо, по-товарищески. А что самосильно, что попов не было, так на что их? Теперь эта сторона взяла, так они готовы идти, даже стремились. А другая бы взяла, они этих самых жертв на виселицу пошли бы провожать. Нет уж, не надо… Безнадежно глубоко (хотя фатально-несознательно) воспринял народ связь православия и самодержавия»[979].

В качестве первоочередного дела Владимир Львов занялся «очищением» епископата от лиц, которые подозревались в связях с Распутиным, состояли в Союзе русского народа или придерживались монархических взглядов. Обер-прокурор личными решениями удалял их с кафедр или заставлял Синод принимать соответствующие решения. Первым еще 28 февраля арестовали в Александро-Невской лавре митрополита Петроградского Питирима (Окнова). Он попросился на покой, и Синод после серии совещаний лишил его митрополичьего сана и отправил в монастырь в Пятигорск. За ним последовали престарелый московский святитель Макарий (Невский), архиепископ Тобольский Варнава (Накропин), обвиненные в связях с Распутиным. Затем на покой были уволены архиепископы Черниговский Василий (Богоявленский), Воронежский Тихон (Никаноров), Харьковский Антоний (Храповицкий). Архиепископ Нижегородский Иоаким (Левицкий) был арестован и какое-то время провел в тюрьме. Обер-прокурор Синода объяснял: «Я боюсь равнодушия, а всякий бунт приветствую; я исполняю волю народа, я гоню архиереев, ибо народ этого требует»[980].

Всего четыре десятка епископов было удалено с кафедр (всего было 67 епархий). Вдовствующими оказались многие кафедры: Петроград, Москва, Нижний Новгород, Тверь, Чернигов, Херсон, Харьков, Екатеринбург, Екатеринослав, Владикавказ, Владимир, Тула, Курск, Орел, Пенза, Полоцк, Рязань, Саратов, Тобольск, Томск. Обер-прокурор настаивал, чтобы замещение иерархов проходило в выборном порядке на епархиальных съездах с участием духовенства и мирян[981]. Естественно, эти меры не могли быть по душе авторитетным иерархам, заседавшим в Синоде.

Львов 15 апреля появился в зале заседаний Синода с большой группой чиновников и военных и громко скомандовал:

— Прошу встать! Объявляю указ Временного правительства.

После чего зачитал распоряжения о прекращении зимней сессии Синода, об увольнении его членов в свои епархии и о вызове новых членов и присутствующих на летнюю сессию. Единственным, кому обер-прокурор разрешал вернуться в состав Синода, стал епископ Финляндский Сергий (Старгородский) — будущий патриарх. Протест отставленных иерархов по поводу того, что состав Святейшего Синода должен формироваться канонически (архиереев избирают архиереи, членов от белого духовенства — белое духовенство), был проигнорирован.

Поддержали переворот и верующие, желавшие перемен. Так, Бердяев замечал: «В первые революционные моменты защита свободы и достоинства Церкви и церковной власти не могла быть защитой старого состава С. Синода, который не был избран Церковью, который целиком навязан Церкви разлагающейся государственной властью»[982]. Новый состав, правда, тоже не был избран, он был назначен Владимиром Львовым.

Синод в обновленном, демократическом составе 26 апреля приступил к работе. После бурных трехдневных споров были принято Послание к «возлюбленным о Христе братьям архипастырям, пастырям и всем верным чадам Святой Церкви», где говорилось, что «созыв Поместного Собора в возможно ближайшее время сделался настоятельно необходимым». И призвал: «Издревле господствующее в православной церкви выборное начало должно быть проведено во все доступные для него формы церковного управления»[983].

Пятого мая Синод разрешил «священнослужителям, вынужденным, по независящим от них обстоятельствам, оставить свои приходские места, занимать по государственной, общественной и частной службе светские должности, несение которых непротивно священному сану»[984]. Было разрешено поступление священнослужителей в светские вузы для продолжения образования. В духовных академиях вводилась выборность ректоров и конкурсное замещение преподавательских мест, студентам разрешалось участие в политических партиях и проживание на частных квартирах.

Синод теперь — вслед за Львовым — настаивал на выборном порядке замещения епископских кафедр. Первые выборы епархиального архиерея состоялись 3 мая в Чернигове. Но, конечно, наибольшее внимание привлекли выборы на Петроградскую и Московскую митрополии. С 11 мая во всех храмах столицы проходило выдвижение кандидатов на епархиальный собор, который открылся в Казанском соборе 23 мая с участием 1600 делегатов. Было названо одиннадцать кандидатур из епископов и духовенства, абсолютное большинство голосов было отдано за епископа Гдовского Вениамина, которого Синод, имевший другие предпочтения, вынужден был возвести в сан архиепископа — Петроградского и Ладожского. 20–21 июня прошли выборы на митрополичью кафедру в Москве, где выдвинули 13 кандидатур — и от монашествующих, и от мирян. Лидерами стали бывший предводитель московского дворянства А. Д. Самарин и архиепископ Литовский Тихон (Беллавин), живший из-за оккупации его епархии немцами в качестве «гостя» в Донском монастыре. При окончательном голосовании Самарин получил 303 голоса, Тихон — 481, и Сенат приказал ему «быть архиепископом Московским и Коломенским, Свято-Троицкой лавры священно-архимандритом, без возведения в сан митрополита до решения этого вопроса Собором»[985].

Перемены шли повсеместно. Обновленческие настроения захватили часть мирян и клириков, особенно низших — псаломщиков, пономарей. Даже в церковной печати можно было встретить призывы ввести белый епископат и упразднить монашество. «Почти повсеместно епархиальные съезды ограничивали епископскую власть особыми советами или комитетами из избранных представителей клира и мирян… Коллегиально-представительное начало вводилось на всех ступенях управления: по благочиниям учреждались благочиннические советы из выборных представителей клира и мирян, по приходам — приходские советы также из клира и мирян и приходские общие собрания. Выборный порядок замещения духовных должностей касался всех — от архиереев до приходских священников». Активно пошел процесс переизбрания настоятелей монастырей, на братских собраниях обители избирали и насельников для занятия различных монастырских должностей. При этом проявились раньше немыслимые конфликты руководства монастырей со служащими, с певчими хора, которые бастовали, организовывали стачечные комитеты и требовали повышения содержания[986].

А что же верующие? «В России перед революцией православная церковь была дискредитирована в глазах множества людей, — писал Питирим Сорокин. — 9/10 интеллигенции были явными или скрытыми атеистами; быть верующим значило быть суеверным и отсталым. Это расторможение религиозных рефлексов пошло особенно быстро с момента революции. С этого времени оно перекинулось на широкие слои крестьянства и рабочих. Атеизм делал огромные успехи»[987].

Антицерковная кампания не замедлила сказаться на настроениях масс. На крестьянских сходах нередко духовенство обвинялось в антиправительственной и черносотенной пропаганде, за этим следовали удаление с приходов, преследования или даже аресты. Сводки МВД о положении дел в губерниях полны донесениями о конфликтах селян с духовенством из-за захватов крестьянами церковной земли, монастырских имуществ, лесных и покосных угодий[988]. Всероссийский крестьянский съезд в мае принял резолюцию о том, что церковные земли должны отойти народу без всякого выкупа.

«В Сибири, где помещиков нет, крестьяне прибирают к рукам церковные и монастырские земли, — радовался Троцкий. — Впрочем, духовенству приходилось туго и в других частях страны. В благочестивой Смоленской губернии попы и монахи под влиянием прибывших с фронта солдат подвергаются арестам»[989]. Осташковский Совет проводил ревизию хозяйства Ниловой пустыни. Совет Слуцка устраивал обыски в Слуцком Троицком монастыре. Повсеместно принимались постановления о прекращении выплат духовенству. Временное правительство даже вынуждено было издать особый циркуляр, запрещавший исполкомам и иным светским учреждениям вмешиваться в дела религиозных организаций и «чинить самоуправные действия»[990].

Матрос Ф. Д. Сорокин описывал будни Усманского уезда Тамбовской губернии: «Большое недовольство у крестьян было попами, и ни одно крестьянское собрание не проходило, в той или иной степени не коснувшись попов. В большинстве сел крестьяне сельскими обществами и приходами в целом устанавливали определенную таксу, как и натурой, взимаемые попами за требы, а общинные земли, которыми пользовались попы, отбирались крестьянами в первую очередь или же уравнивались с крестьянскими наделами той же общины. В некоторых селах на собраниях поднимался вопрос о расстрижении попов по желанию общества и выборов нового. И в то же время крестьянами, желавшими срезать косу своему попу, первые выборы в сельский исполнительный комитет и вообще начало первой творческой революционной работы начиналось с благодарственного молебна, совершавшегося тем самым попом, которого они готовы были расстричь»[991].

Наживин рассказывал, как в деревню Вошелово «явился какой-то из апостолов Кронштадта и на многолюдном митинге прошелся что-то насчет попов и церквей.

— На это никакого нашего согласу не будет!.. — обидчиво выговаривали мне вышеловцы. — Церкви, говорит, закрыть, попов обстричь и работать заставить. На эту дурь народ ни в жисть не пойдет…

Последовало распоряжение революционного правительства о праздновании Первого мая по новому стилю, — у нас смятение: что это значит? Куда же девать эти выпадающие вдруг из жизни тринадцать дней? Как быть с теми праздниками, которые выпадают на эти тринадцать дней — не праздновать их — значит оскорбить того или ту святую, которой праздник посвящен… И потом: что это за праздник 1 Мая: «новому ли праву» это празднуют, как говорят, или какой новый святой объявился? Мой дядюшка Иван Мироныч долго обсуждал со своей Стегневной накануне: зажигать лампадку перед образом, как это принято накануне праздников, или не зажигать? И они решили, что каши маслом не испортишь, что лучше зажечь. И эта лампадка в русской деревне, зажженная накануне праздника всемирного пролетариата, как нельзя лучше, ярче солнца, освещает сущность всей нашей так называемой социалистической революции»[992].

С 1 по 10 июня в Москве проходил Всероссийский съезд духовенства и мирян. Собралось 1262 делегата, но единственным участником из архиереев был епископ Уфимский Андрей. Принятая на съезде декларация приветствовала революцию, поддержала передачу земли трудящемуся народу, установление справедливых отношений между трудом и капиталом, свободу вероисповедания, демократизацию церковного управления, нововведения в богослужении. Съезд учредил «Всероссийский союз духовенства и мирян» и профсоюз духовенства. Делегаты в целом солидаризировались с позицией обновленческой редакции «Всероссийского церковно-общественного вестника», а депутаты от юго-западных епархий внесли на рассмотрение декларацию с требованием автокефалии Украинской Церкви.

Центральным на съезде стал вопрос об отделении церкви от государства, за что активно ратовал Титлинов. Возражал под бурные аплодисменты князь Трубецкой:

— Лозунг отделения Церкви от государства выдвигается против Церкви людьми ей враждебными или к ней равнодушными.

Обер-прокурор Львов, почувствовав настроение съезда, идею отделения поддерживал, но доказывал, что «необходима долговременная подготовка к этому акту, так как существует тесная связь между Церковью и государством и немедленное отделение явится разрухой и для Церкви, и для государства». Съезд единодушно постановил: «1. Отделение Церкви от государства не может быть допущено, но должна быть объявлена и последовательно проведена свобода вероисповедания и культа. 2. Православие признается первой среди других исповедуемых в России религий». Несмотря на весь либерализм, съезд решительно высказался и против планов правительства отнять у РПЦ приходские школы»[993].

Тем не менее Временное правительство 20 июня отняло у Церкви и национализировала все принадлежавшие ей общеобразовательные школы, коих насчитывалось тогда около 37 тысяч, не считая семинарий и епархиальных училищ[994]. Одновременно решался вопрос о преподавании Закона Божьего в учреждениях Министерства народного просвещения: «во всех заведениях, кроме высших, должна была быть обеспечена возможность обучаться Закону Божьему, но обучение этому предмету не является обязательным, непрохождение его не ограничивает прав учащихся. Частным же лицам и обществам предоставлялось право открывать учебные заведения без преподавания Закона Божьего». Синод был категорически против и в обращении к правительству 28 июня предлагал вынести «школьные» вопросы на Учредительное собрание[995].

Растущей проблемой становился церковный сепаратизм, который шел рука об руку с национальным. В различных частях страны стали поднимать вопрос о введении богослужения на национальном языке, об избрании архиереев «своей» национальности. Уже 12 марта Собор Иверской Апостольской Церкви провозгласил возрождение автокефалии древней Грузинской Православной церкви. Чрезвычайное собрание клира и мирян Бессарабии выступило за восстановление существовавшей там до 1812 года церковной автономии. На съезде духовенства Владикавказской епархии требовали создания на территории Северной и Южной Осетии отдельной осетинской епархии.

В мае началась работа над Библией на украинском языке, а в начале лета Синод объявил, что не видел препятствий «введению в местностях с малорусским населением малорусского языка в церковной проповеди и церковно-приходских школах»[996]. «Биржевые ведомости» 16 июня сообщали: «С провозглашением Центральной Украинской Радой независимости «самостийной Украйны» совпало стремление некоторой части местного духовенства отмежеваться в особую автокафальную церковь. В руководящих церковных кругах получены сведения об оригинальных по этому поводу постановлениях, вынесенных волынским епархиальным съездом, на котором участвовали представители духовенства, мирян, воинские и рабочие делегаты, а также члены «Украинской Просвиты». Постановлено, между прочим, что украинские губернии, а их насчитывается двенадцать, должны образовать особую автономную метрополию, причем отношение ее к высшим центральным органам русской церкви должно быть таково же, как… к константинопольскому патриарху. Помимо церковной автономии съезд постановил все преподавание в духовных школах вести на украинском языке»[997].

Представители всех других вероисповеданий — не православного — приветствовали Февраль, принесший им равенство в правах. В адрес Временного правительства поступали приветствия от старообрядческих, армяно-григорианских, мусульманских, иудейских, католических, униатских, баптистских и других общин, заверявших власти в своей полной лояльности.

Съезды и совещания староверов — к ним относился и Гучков, как и многие другие представители московского бизнеса, принимавшие активное участие в свержении самодержавия, — поддерживали войну до победного конца. Старообрядцы самого массового — поповщинского Белокриницкого согласия — постановили: «Признавая, что война обременительна и вносит разруху в жизнь страны, желательно возможно скорейшее окончание ее, но мир может быть заключен только достойный Великой России в полном единении с нашими доблестными союзниками; вместе с тем мы готовы на дальнейшие жертвы, для продолжения войны, чтобы закрепить добытую свободу и сохранить целость России, не желая отдать врагу пяди нашей земли и быть порабощенным; также не желаем порабощения других народов»[998].

Все верующие, не входившие в лоно Русской православной церкви с энтузиазмом приветствовали идею отделения Церкви от государства, видя в этом главное условие лишения РПЦ ее привилегированного положения. Съезд старообрядцев в апреле постановил: «Церковь не может быть в услужении государственной власти. Церковь должна отказаться от всяких поползновений к господству, должна отказаться от денежной поддержки государства… Полное отделение Церкви от государства и свобода религиозных групп, находящихся в России, послужит только к благу, величию и процветанию свободной России»[999].

Временное правительство сделало немало для неправославных конфессий: было разрешено свободное проведение мусульманских, протестантских и иных съездов, ламаиты получили право официально именоваться буддистами, был изменен порядок использования вакуфными землями, утверждены новые инструкции по управлению лютеранскими приходами в Гдове, Ревеле и Пскове и т. д. На прошедшем в Москве в мае Всероссийском мусульманском съезде на альтернативной основе был избран муфтий Галимджан Беруди, видный представитель джадидизма, сформировано Духовное управление мусульман России. В Бурятии идеологом буддистского обновленческого движения стал хамбо-лама Атван Доржиев, который выступил за возвращение к философским основам первозданного буддизма и расширение участия в религиозной жизни буддистов-мирян[1000].

Революция перевернула все сословия традиционного российского социума, сделав общество формально всесословным, подорвала нравственные и духовные столпы общества. При этом у всех социальных слоев, как мы видели, были основания для разочарования новой властью. Имущие классы быстро переставали быть таковыми, а неимущие не устраивали темпы перемен в их пользу. И все одинаково остро чувствовали экономический развал, разгул анархии и тяготы войны.

«Революцию совершили представители всех классов и сословий России — но ни один класс и ни одно сословие не вкусили ее плодов»[1001], — замечал Уинстон Черчилль.

Глава 4

Революция в международном контексте

Если бедствия рода человеческого в каком-нибудь смысле могут назваться благодетельными, то сим благодеянием мы, конечно, обязаны революции.

Николай Михайлович Карамзин

Первая мировая война и мир

Революция в России вовсе не отменила Первую мировую войну, в которой на начало 1917 года на европейском театре участвовали 11 стран континента и не вполне европейская Турция. В коалицию Антанты и ее союзников в число союзников входили россияне, британцы, французы, итальянцы, японцы, португальцы, сербы (удерживавшие небольшой участок территории на юге своей страны), бельгийцы (так же цеплявшиеся за клочок своей земли) и румыны. Британская армия включала воинские контингенты из Австралии, Новой Зеландии, Индии, Южной Африки, Вест-Индии и Канады. В состав блока Центральных держав входили Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Турция.

Война подогревала национальные чувства и вызывала мощные освободительные движения на театре военных действий и вблизи него. На Ближнем Востоке набирала ход арабская революция. Чехи, словаки, поляки рассчитывали осуществить свои национальные устремления в случае крушения Австро-Венгрии. Многие евреи надеялись, что поражение Турции создаст условия для еврейской автономии в Палестине. Война шла в Африке — за германские колонии (Тоголенд, Камерун, Юго-Западную Африку и Восточную Африку). В битвах Первой мировой войны участвовало более двух миллионов африканцев (в качестве носильщиков и санитаров), пятая их часть погибла[1002].

Все без исключения воевавшие страны к началу революционных событий в России уже до предела мобилизовали свои человеческие и материальные ресурсы. Это касалось и союзников, и врагов России.

Сильнейшим союзником была Великобритания, но и она напрягала последние силы. Министерство вооружений, которое с 1915 года возглавлял либерал Дэвид Ллойд Джордж, жестко подчинило себе всю промышленность. По Закону о производстве вооружений были запрещены как стачки, так и локауты, за чем следили генеральные трибуналы военного производства. Была введена фиксированная оплата труда, устанавливался контроль над квартплатой. Все для фронта. Если в декабре 1914 года было произведено 872 тысячи снарядов, то в декабре 1916 года — 128,5 миллиона. После поступления на службу 2 млн добровольцев в 1916 году впервые за всю историю страны была введена обязательная воинская повинность[1003]. Британские потери в Первой мировой войне составят 750 тысяч человек убитыми — гораздо больше, чем во Второй.

Великобритания обеспечивала себя продовольствием лишь на треть, остальное завозилось по морю. «Я всегда испытывал тревогу по поводу наших продовольственных ресурсов, а усиление подводной войны в 1916 г. еще более увеличило мои опасения»[1004], — писал Ллойд Джордж. Потребление хлеба сократилось на четверть, мяса — на треть.

Война стала серьезным испытанием для Британской империи, и она его выдержала. Треть войск, которые Британия выставила на поле боя, дали заморские колонии. Новая Зеландия отправила сражаться за моря 100 тысяч человек — десятую часть населения. Австралийцы, которых называли «диггеров», наводили на немцев сильный страх, как и шотландцы — «дьяволы в юбках». В Имперский верблюжий корпус, на три четверти укомплектованный австралийцами и новозеландцами, входили также «солдаты из Гонконга и Сингапура, добровольцы из Родезийской конной полиции, южноафриканские старатели, которые сражались против британцев в бурской войне, садоводы из канадских Скалистых гор и ловцы жемчуга из Квинсленда… Осенью 1914 года около трети британских войск во Франции составляли индийцы»[1005].

Британские цели в войне к 1917 году были сформулированы достаточно четко. Лондон претендовал на немецкие колонии в Африке и значительную часть турецких владений на Ближнем Востоке. В Европе Великобритания считала необходимым восстановить независимость Бельгии, передать Франции Эльзас и Лотарингию, заставить Берлин возместить нанесенный ущерб. Установлению баланса сил было призвано служить создание независимой и достаточно мощной Польши, которая… рассматривалась в качестве противовеса как Германии, так и России»[1006].

Тяготы военного времени привели в конце ноября 1916 года к политическому кризису, в результате которого многолетний премьер-министр Герберт Генри Асквит был вынужден уйти в отставку. Главой правительства стал Ллойд-Джордж, в новом коалиционном кабинете 15 из 34 министерских портфелей достались консерваторам. Тори были в большинстве и в получившем диктаторские полномочия узком военном кабинете из пяти человек: либерал Ллойд Джордж, лейборист Артур Гендерсон и консерваторы — Эндрю Бонар Лоу, лорды Альфред Милнер и Джордж Натаниэл Керзон.

Россия находилась в серьезной экономической и политической зависимости от Англии, которая имела возможность влиять на российское руководство не только через выделение кредитов, но и благодаря монополии британского торгового флота на доставку товаров в Россию. Действуя через американского финансиста Дж. П. Моргана, англичане с начала войны — не без выгоды для самих себя — контролировали также размещение и исполнение российских заказов в Соединенных Штатах[1007].

Во Франции военные усилия возглавлял находившийся у власти с октября 1915 года коалиционный кабинет Аристида Бриана, который включал в себя представителей партий радикалов, социалистов, левых и правых республиканцев. «Наступила третья зима войны, а Францию по-прежнему рассекали, словно раны, вспыхивавшие огнем и дымившиеся траншеи. Победа была далека. Начиналась сильная нехватка продовольствия, угля не хватало еще сильнее, чем еды. Гражданское население, даже те, кто жил далеко от линии фронта, начинало испытывать большие трудности из-за полного прекращения обычной жизни. Но республика по-прежнему не теряла веру и мужество»[1008].

Неудачи и трудности не смущали «националистов и сторонников реванша, выступавших за победу любой ценой. В парламенте и стране они образовали разношерстную и неорганизованную «партию войны». Среди ее лидеров выделялся Жорж Клемансо, старейший политик, прозванный «Тигром» за беспощадность к оппонентам, силу и бесстрашие». Но налицо был и подъем антивоенного движения. Его участники, группировавшиеся вокруг левых течений и фракций социалистической партии, а также партии радикалов и радикал-социалистов, добивались от правительства «четких заявлений о демократических целях войны Франции».

Палаты французского парламента стали проводить секретные заседания, на которых резкой критике подвергались «некомпетентность военного командования и бессилие правительства». Президент Райнон Пуанкаре осенью 1916 года писал в дневнике: «Повсюду — среди парижского населения и в палатах — наблюдается волна беспокойства. Ряды пораженцев растут с каждым днем. Вот уже и начало забастовок. Атмосфера отравлена подозрительной пропагандой»[1009].

В конце года — правительственный кризис, который привел сначала к переменам в кабинете Бриана, а затем и падению самого кабинета и замене его министерством Александра Рибо. Одновременно был отправлен в отставку и главнокомандующий — генерал Жозеф Жоффр, место которого занял генерал Робер Нивель.

Франция и Россия в начале 1917 года обменялись письмами, в которых обозначили свои планы территориальных приращений после войны. Франция надеялась получить Эльзас-Лотарингию в границах 1970 года, весь Саарский бассейн, создать независимые государства на левом берегу Рейна под французской оккупацией. «В обмен на признание своих претензий Париж согласился с правом России по своему усмотрению установить границу с Германией и Австро-Венгрией после окончания войны»[1010].

Когда началась Первая мировая война, Италии было не до войны: она была охвачена крестьянскими восстаниями, центром которых были Эмилия и Романья. Италия, которая формально в тот момент была союзницей Германии и Австро-Венгрии, предпочла занять позицию нейтралитета, что поддержали основные политические силы страны — и социалисты, и католики, и демократы. Но вскоре заявили о себе интервенционисты, которые призвали к войне на стороне Антанты для возрождения итальянского национального духа, возвращения исконных земель. Существовала и группа националистически настроенных диссидентов среди социалистов, одним из лидеров которой был Бенито Муссолини, изгнанный за свой радикализм из партии.

К вступлению в войну итальянское правительство, которое возглавлял Антонио Саландра, подталкивало и стремление в условиях маленькой победоносной войны ужесточить режим, расправиться с внутренней смутой. Весной 1915 года министр иностранных дел Сидней Сонино без ведома парламента подписал в Лондоне договор с державами Антанты. Италия обязывалась вступить в войну, если в случае победы ей отдадут Трентино, Южный Тироль, Триест и Далмацию. Месяц спустя Италия начала военные действия против Австро-Венгрии[1011].

Италия стала для Антанты в военном отношении не столько приобретением, сколько обузой. «Страна абсолютно не была готова к войне. Армия не была надлежащим образом подготовлена и не имела в своем распоряжении необходимых средств и вооружений для ведения войны в условиях того времени. В частности, итальянская армия не имела артиллерии и располагала только сотней пулеметов. Кроме того, итальянская армия испытывала нехватку штатных офицеров и офицеров запаса. Главнокомандующим итальянской армии был Кадорна, пьемонтский офицер, который проявил себя посредственным стратегом и плохим руководителем». С июня 1915 по весну 1916 года итальянская армия осуществила пять наступательных операций по направлению к Гориции и Триесту, которые позволили продвинуться на территорию Австрии на тридцать километров ценой потери десятков тысяч солдат[1012]. После война на итало-австрийском фронте приняла позиционный характер. Летом 1916 года после наступления австро-венгров на плоскогорье Азиаго кабинет Саландры был вынужден уйти в отставку, уступив место коалиционному правительству национального согласия во главе с Паоло Бозелли[1013].

Румыния с начала войны долго торговалась со всеми ее участниками в надежде получить как можно более высокую цену за свое вступление в битву. Брусиловский прорыв убедил Бухарест в предпочтительности ориентации на державы Антанты, и 27 августа 1916 года румынские войска неожиданно заняли приграничный венгерский город Надьсебен в Трансильвании, непредусмотрительно оставленный без защиты австро-венгерским командованием. Помощь Вене оказали немцы, и уже к середине октября румыны были выбиты из Трансильвании[1014]. Румыния попала под совместный натиск болгарских, австро-венгерских, германских и турецких войск. «Румынские части, разбросанные почти на всем протяжении своей границы, на практике оказались неспособны оказать серьезное сопротивление австро-германцам, тем более что резервы, имевшиеся у них вначале, очень быстро были брошены в бой»[1015], — свидетельствовал генерал Гурко. Поддержка румынской армии легла дополнительным и нелегким бременем на Россию. За счет войск Брусилова был удлинен левый фланг русских войск, занявших позиции вдоль линии румыно-трансильванской границы.

Положение Центральных держав внешне выглядело неплохо. К началу 1917 года они уже свергли пять монархов — Бельгии, Сербии, Румынии, Черногории и Албании. Их войска стояли на территории Франции и России, лишь часть территории Австро-Венгрии и Турции была захвачена российскими войсками. Но на самом деле положение стран Четверного союза было гораздо хуже, чем в государствах Антанты.

Германия напрягала последние силы для ведения войны. «В 1914 году одна пятая часть населения Германии оказалась мобилизована или находилась на службе, как-то связанной с военными нуждами. К концу войны треть мужского населения была убита, ранена или покалечена в результате ранения или болезни. Правительству пришлось выплачивать пособия шестистам тысячам солдатских вдов… На фермах и в промышленности, на фабриках и железных дорогах количество задействованных женщин удвоилось в сравнении с довоенным»[1016], — пишет немецкий историк С. Озмент.

«Германия выкачала из своей страны все, что мог дать народ, — отмечал Зайончковский. — Все возрасты от 17 до 45 лет уже стали под знамена… Германия с огромным напряжением и ценой ослабления своих кадров и запасов пополнений смогли создать к весне 1917 г. только 13 новых дивизий, которые следовало считать последним усилением их армий. Но эта мера существенно не изменяла соотношения сил, и Антанта превосходила Центральные державы в отношении численности армий приблизительно на 40 %. Надежды германцев на сформирование польской армии потерпели полную неудачу»[1017]. К началу революции в России Германия переживала «зиму репы», коль скоро население питалось в основном лишь этим овощем. Берлин был вынужден прибегнуть к исключительным мерам.

«Ужесточение германской политической линии, своего рода победа логики войны над логикой политики, нашло отражение в назначении на пост начальника Генерального штаба в августе 1916 г. П. фон Гинденбурга. Дуумвират Гинденбурга и его ближайшего помощника, генерал-квартирмейстера Э. фон Людендорфа, постепенно концентрировал в своих руках не только военную, но и политическую власть»[1018]. Их идеи легли в основу так называемой «гинденбурговской программы» — плана предельного форсирования военного производства и подчинения этой задаче всей экономики и социальной политики. Воинская повинность была распространена на все мужское население от 16 до 60 лет. Военное ведомство сосредоточило в своих руках все материально-техническое снабжение рейхсвера, ликвидировался свободный рынок труда. В декабре 1916 года был принят Закон о вспомогательном патриотическом труде. Мужчины и незамужние женщины закреплялись за предприятиями. Оставление или перемена рабочего места, стачки, выдвижение требований о повышении заработной платы запрещались. При этом профсоюзы получили легальный доступ на крупные промышленные предприятия. Политическую оппозицию не жаловали. Лидеры «Спартака» Карл Либкнехт и Роза Люксембург большую часть военного четырехлетия провели в тюрьмах.

Тем самым была продемонстрирована способность «связать воедино производственный и нерыночный распределительные механизмы, пронизать тресты, банки, отраслевые группы своими структурами, кадрами, подчинить их, даже ценой определенного ущемления частнопредпринимательских интересов и свобод»[1019]. Генрих Кунов и Рудольф Гильфердинг заговорили об «организованном капитализме». Именно на материале управления Германией в годы войны, где происходило «соединение гигантской силы капитализма с гигантской силой государства в один механизм»[1020], Ленин сформулирует свою концепцию государственно-монополистического капитализма (ГМК), которая станет доктринальной основой советского осмысления Запада на десятилетия вперед. И именно эта немецкая модель военного управления ляжет в основу политики «военного коммунизма».

Германское командование, сознавая критическое положение страны, решило «перейти на всех фронтах к обороне и возлагало всю надежду на уравнение общего соотношения сторон путем неограниченного развития подводной войны»[1021]. Германское политическое руководство во главе с кайзером Вильгельмом с 1916 года зондировало возможность заключения мира, к чему его подталкивала и существенно ослабевшая Австро-Венгрия. 29 ноября, выступая в рейхстаге, канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег предложил державам Антанты начать переговоры. А 12 декабря соответствующая нота была передана правительствам воюющих с Германией держав через представителей США, Испании и Швейцарии[1022].

Но при этом моральный дух германской армии оставался высоким. «Наши лучшие воины покоились на братских кладбищах или были отправлены на родину с раздробленными конечностями или немощным телом, — писал Гинденбург. — И все же крепкое и гордое ядро кадрового состава закалки 1914 года оставалось нетронутым и обрастало молодой силой, способной к воодушевлению, и самоотверженным духом»[1023]. Меньше чем за неделю до революции в Петрограде — 21 февраля (5 марта) 1917 года — в родной 16-й полк вернулся после ранения капрал Адольф Гитлер. Сослуживцы устроили по этому поводу неслыханный пир — с хлебом, вареньем и яблочными пончиками[1024].

Австро-Венгрия воевала за наднациональную австрийскость. «Впервые за 30 лет я чувствую себя австрийцем!» — восклицал в августе 1914 года отец психоанализа Зигмунд Фрейд. Австро-Венгрия вела войну на три фронта — против России, Румынии и Италии. В армию с начала войны было призвано уже более 8 млн человек из 51-миллионного довоенного населения империи Габсбургов. Военнообязанными были объявлены все мужчины в возрасте до 55 лет. К 1917 году погибло более миллиона человек, почти два миллиона были ранены, более полутора миллионов находились в плену.

«Что касается австрийской армии, то она никогда не представляла из себя особенно серьезной силы, требовала постоянной подпорки со стороны немцев и теперь могла рассыпаться в любой момент от одного оглушительного удара»[1025], — писал Деникин. После того как немецкие войска осенью 1916 года отбросили румын в Трансильвании и помогли Вене овладеть Черногорией, Берлин настоял на создании единого германо-австрийского военного командования.

Управление экономикой было сконцентрировано в Военно-контрольном управлении, замкнутом на военное министерство. На многих предприятиях работали ландштурмисты — пожилые ополченцы. Продолжительность рабочего дня была установлена в 12 часов. В рабочих кварталах царил голод. С огромными очередями было решено бороться, введя в Вене запрет на стояние в них с семи вечера до шести утра. Реальная зарплата сократилась вдвое[1026].

21 октября 1916 года видный социал-демократ Фридрих Алер четырьмя выстрелами из револьвера застрелил австрийского премьер-министра Карла фон Штюргка — за его реакционность. Кабинет возглавил Эрнст фон Кёрбер, который сам удержится у власти лишь до декабря. А 21 ноября закончилась целая историческая эпоха: из жизни ушел император Австрии и апостолический король Венгрии Франц Иосиф I. Его место занял его 29-летний внучатый племянник, взошедший на австрийский престол под именем Карла I, а на венгерский — Карла IV. Он считал «настоятельной необходимостью прекращение войны и строил планы реформирования империи». Ушли в отставку воинственный начальник Генерального штаба Конрад фон Гетцендорф, венгерский премьер-министр Иштван Тиса, решительный сторонник союза с Германией и войны до победного конца. На смену близкому к Тисе министру иностранных дел Иштвану фон Буриану пришел богемский аристократ граф Оттокар Чернин, как и новый монарх, искавший пути для достижения мира[1027]. Вена официально заявила своим союзникам, что ее армия держаться дольше осени не может[1028].

В январе 1917 года на коронном совете обсуждался будущий мирный договор. Программа-максимум предусматривала присоединение к Австро-Венгрии «конгрессовой» Польши, Черногории, Мачвы, замену династии в Сербии, корректировку границ в Трансильвании; программа-минимум — сохранение территориальной целостности империи и смену династии в Сербии[1029].

Страны Антанты активно работали на развал многонациональной дуалистической империи. 30 декабря 1916 года (12 января 1917-го) в Риме «союзники выпустили декларацию, обещая поддержать национально-освободительную борьбу всех народов габсбургских доминионов, в первую очередь поляков, чехов, словаков, словенцев, хорватов, сербов и румын»[1030]. Бубликов не сильно преувеличивал, когда писал, что «в те самые дни Австрия готовилась сдаваться. Богемия была накануне бунта, галицийские поляки в парламенте говорили, что они знают, откуда придет удовлетворение их национальных стремлений, и не желают терять время и энергию на переговоры с австрийским правительством. Даже австрийские офицеры в Вене, не стесняясь, громко говорили: «Ну, теперь — конец! Больше мы воевать не можем!» И вдруг…»[1031]

Участие Болгарии в войне на стороне Германии Деникин называл «историческим недоразумением»: «Что касается Болгарии, то донесения военных агентов и секретная дипломатическая переписка производили на меня такое впечатление, что только некоторая инертность наших и союзных дипломатов замедляла разрешение этого большого исторического недоразумения, которое окончилось лишь в сентябре 1918 г. падением Болгарии»[1032].

Подавляющее большинство болгарского народа было против войны на стороне Центральных держав. Высшее духовенство выступало за сближение с православными братьями из России. За союз, скорее с Антантой, чем с Германией, выступал пестрый альянс оппозиционных партий: народная, прогрессивно-либеральная, демократическая, радикально-демократическая, Земледельческий народный союз, «широкие» социалисты. «Тесные» социалисты («тесняки») стояли на жестких антивоенных позициях.

Но кабинет «либеральной концентрации» во главе с доктором Василом Радославовым выдержал курс на союз с Берлином. Немцы руководили болгарской армией не только фактически, но даже формально: двумя болгарскими армиями из четырех командовали генералы Фридрих фон Шольц и фон Штейбен. За три года войны число мобилизованных в армию выросло с 560 до 880 тысяч человек, что составило пятую часть населения, едва ли не самый высокий показатель среди всех воевавших государств. Из страны, как и из Турции, вывозилось сырье и продовольствие в Германию и Австрию. Жители Софии к началу 1917 года могли рассчитывать лишь на 300 граммов хлеба в день.

Однако военные успехи 1915–1916 годов позволяли Радославову удерживать высокую популярность и избегать сильного антивоенного движения. Даже антантофилы выступали за создание «Великой Болгарии» примерно в тех границах, которых правительство добилось к началу 1917 года: Болгария оккупировала Поморавье и Вардарскую Македонию, где ставила своей задачей насильственную ассимиляцию сербского и македонского населения[1033].

В Турции, где правил султан Мехмед V Решад, посаженный на престол младотурецкими военными заговорщиками, армия играла ключевую роль и втянула страну в войну на стороне Германии. Османская армия была сформирована под руководством немцев, многие ее руководители, включая одного из лидеров правившего «Общества единения и прогресса» Энвера-пашу, обучались военному делу в Берлине. Недаром в Германии Турцию называли «Энверланд», и таблички с такой надписью даже вешались на немецких военных поездах, шедших в Стамбул.

Турецкое военное министерство и здание правительства охранялись немецкими солдатами. Военные учреждения Германии, находившиеся в Стамбуле, осуществляли руководство турецкими войсками усилиями 2 фельдмаршалов, 3 адмиралов, 10 генералов и 800 офицеров. Они же контролировали хозяйственную и политическую жизнь страны с помощью аппарата из 32,5 тысячи немецких и австро-венгерских военнослужащих, сосредоточив в своих руках поставки оружия, управление войсками и средства связи. Они руководили даже турецкой военной цензурой, указы султана и решения шейх-уль-ислама (главы духовенства) не могли быть обнародованы без немецкой визы[1034].

Германия выкачивала из Османской империи сырье и продукты питания, при том что только в Стамбуле ежедневно регистрировалось по десятку голодных смертей, а дневная норма составляла 250 граммов кукурузного хлеба. Голодала деревня, в одной Сирии от голода умерло минимум 60 тысяч человек. Свирепствовала эпидемия тифа.

Турция сражалась с Россией на Кавказе и в Восточной Анатолии; с англичанами в Персидском заливе, Сирии и Палестине; с греками во Фракии. Имея столько врагов, Турция объявила джихад странам Антанты. «Учитывая, что под британским, французским и российским владычеством находилось чуть менее половины из 270 миллионов мусульман планеты, это, возможно, был гениальный ход германских политиков»[1035]. Однако ни в Индии, ни в Египте, ни в России идеи джихада не встретили широкого отклика. Ответом стало подстрекательство к антитурецкому восстанию арабских племен под началом Хусейна ибн Али, чем занимался Томас Эдвард Лоуренс — эксцентричный историк из Оксфорда, ставший известным как Лоуренс Аравийский.

Турецкую беспощадность в полной мере испытало на себе армянское население Оттоманской империи. Весной 1915 года, когда положение на фронтах стало угрожающим, правительство решило переселить армян восточной Малой Азии подальше от русско-турецкого фронта — в пустынные области Сирии и Ирака. «Состоялись казни активистов армянского национального движения, представителей интеллигенции и духовенства. Остальную часть населения выселяли согласно формуле «всех до единого». Резня продолжалась на дорогах… Истреблению подвергались главным образом мужчины моложе 50 лет. Переселенцы, оставшиеся в живых и добравшиеся до концлагерей в Месопотамии. Содержались в таких невыносимых условиях, что их большая часть погибла»[1036]. Большинство исследователей проблемы называют цифру в 1,4 млн армян, погибших в результате бесчеловечного акта геноцида. Официальный Берлин принял фигуру умолчания, сочтя геноцид внутренним делом союзного государства.

Оттоманская империя не была мальчиком для битья. Но к началу 1917 года она была на пределе возможностей. Известный тюрколог Кэролайн Финкель утверждала, что «война окончательно разрушила уже ослабленную экономику Османской империи», а «военная машина Османской империи находилась на грани полного разрушения»[1037]. Генерал Масловский утверждал, что перед Кавказской армией стоял «поверженный противник, с приведенными в полное расстройство двумя армиями, — противник, потрясенный непрерывными поражениями до такой степени, что не имеет уже ни сил, ни средств восстановить эти армии для продолжения борьбы»[1038].

И именно здесь союзники — британцы — требовали наибольшей активности, чтобы помочь их собственным операциям на Ближнем Востоке. Планировалось весной объединить 70-тысячную российскую армию с британской армией генерал-лейтенанта Фредерика Мода к северу от Багдада. 7-й Кавказский армейский и 1-й Кавказский кавалерийский корпуса должны были начать наступление на Мосул, тогда как англичане — нанести удар на Багдад[1039].

Но была на планете еще одна страна, без учета которой уже не могли строиться расчеты воюющих сторон, — Соединенные Штаты Америки.

США охватывал прилив внешнеполитического активизма. С именем президента Вудро Вильсона связывается появление идеологии либерального интернационализма. Еще в бытность профессором политологии в Принстоне и губернатором Нью-Джерси Вильсон немало рассуждал об Америке как «Граде на Холме», о ее миссии «основать новую цивилизацию… поставить новый человеческий эксперимент»[1040]. С начала войны президент успешно пользовался лозунгами новой миссии США — в деле водворения всеобщего мира, — чтобы подготовить общественное мнение к преодолению изоляционистских настроений и вступлению в военные действия (впервые в американской истории) в Старом Свете.

С его точки зрения, писал Генри Киссинджер, на Америку «была возложена обязанность не просто соучаствовать в системе равновесия сил, но распространять свои принципы по всему свету… В число этих принципов входили понятия о том, что от распространения демократии зависит мир на земле, что государства следует судить по тем же самым этическим нормам, которые являются критериями поведения отдельных личностей, и что национальные интересы любой страны должны подчиняться универсальной системе законов»[1041].

Американцы имели то, чего не было у всех воевавших держав — деньги, и большая часть мира уже ходила в должниках от Вашингтона, зависела от его благорасположения. Но у США еще не было полноценной армии, и Америка до той поры не имела массового оборонного производства. К началу 1917 года из всех великих держав только Соединенные Штаты продолжали сохранять нейтралитет.

— Войны не будет, — заверил соотечественников президент Вильсон 4 января. — Для нас принять в ней участие — это совершить преступление против цивилизации.

Однако немецкое руководство сделает все, чтобы втянуть США в войну. Кайзер, несмотря на возражения Бетман-Гольвега, 9 января принял роковое решение: «неограниченную войну немецких подводных лодок против всех кораблей, невзирая на то, под каким флагом и с каким грузом они идут, предлагалось начать 1 февраля «с максимальной энергией».

В январе 1917 года, когда еще действовали ограничения на подводную войну, немецкие подлодки потопили 51 британский корабль, 63 корабля других союзных государств и 66 кораблей нейтральных стран общим водоизмещением более 300 000 тонн. Когда целями станут и американские торговые суда, эти цифры существенно возрастут. 21 января (3 февраля) немецкая подлодка U-53 в районе островов Силли потопила американский грузовой транспорт «Хаусатоник». В тот же день президент Вильсон заявил в конгрессе, что разрывает дипломатические отношения с Германией. Еще один гвоздь в крышку гроба американского изоляционизма был вбит 6 (19) февраля, когда в Лондоне смогли расшифровать телеграмму немецкого госсекретаря и министра иностранных дел Артура Циммермана, призывающую Мексику начать войну против Соединенных Штатов и «вернуть себе» Техас, Аризону и Нью-Мексико. 12 (25) февраля немецкая подлодка у мыса Фастнет торпедировала лайнер «Лакония».

В ту неделю, когда в Петрограде разворачивались революционные события, немцы торпедировали американский корабль «Алгонкин», а в течение следующих дней — еще три судна[1042]. Однако Вильсон войну не объявлял.

Вскоре он поменяет свое мнение.

Но даже и без Соединенных Штатов Страны Антанты могли рассчитывать на победу. «По материальным признакам 1917 г. сулил широкие перспективы для Антанты. Она серьезно могла рассчитывать на победоносное окончание войны в этом году. Соотношение военного могущества обеих коалиций всецело перешло на ее сторону. Центральные державы хотя и сохраняли обширные завоеванные ими территории и хотя их укрепленные фронты не дали еще нигде видимой трещины, но фактически они находились на краю полного истощения и невозможности продолжать войну»[1043], — уверял Зайончковский.

Альфред Нокс подтверждал: «По мнению наиболее полно информированных русских офицеров и офицеров союзников, до революции у нас были все основания надеяться на то, что кампания 1917 г. станет решающей… Все эти надежды были обмануты после того, что произошло в России»[1044].

Февральская революция и мировая система

Новость о Февральской революции взорвала мировое сообщество. Причем, заметим, первая реакция была скорее радостной. Почти повсеместно западные демократии испытывали к Николаю II — своему самому верному союзнику — почти те же чувства, что и российская либеральная оппозиция. Его считали диктатором, склонным к тому же к поиску сепаратного мира с Германией.

Известно, что Ллойд-Джордж, получив известие об отречении императора, радостно воскликнул: «Одна из целей войны для Англии наконец достигнута»[1045].

«Британия и Франция стали в значительной степени жертвами собственной пропаганды, которая представляла войну как борьбу за свободу против автократии, — замечал британский историк Роберт Уорт. — Присутствие царской России в демократическом лагере было серьезной помехой в этой идеологической войне, и было только естественно, что революция была встречена как удар, нанесенный по абсолютистской власти Гогенцоллернов и Габсбургов… Своевременность революции была особенно отмечена Соединенными Штатами, в то время как раз готовившимися к крестовому походу с целью «обезопасить мир для демократии»[1046].

Первой отреагировала пресса. Освобожденная от политических ограничений, она обрушила шквал критики в адрес отрекшегося императора. Английский журнал «Нэйшн» ликовал: «Величайшая в мире тирания пала! Радостный трепет пробежал по всей демократической Европе, когда она узнала удивительную весть о революции в России»[1047].

В западной прессе революция представлялась как антигерманский переворот, произведенный из патриотических целей под руководством Думы. Заголовок в лондонской «Таймс», полуофициальном органе министерства иностранных дел, приветствовал ее как «победу в военном движении». Французская «Пти репюблик» провозглашала «триумф либерализма» в России как начало завершающего этап борьбы с «германским варварством»[1048]. Заметное различие заключалось в том, что пресса Англии и Франции чуть более благосклонно отнеслась к отрекшемуся императору, выражая ему нечто похожее на признательность и симпатию, тогда как в США его уходу просто несказанно и скабрезно радовались.

Было и еще одно — не высказываемое открыто — основание для радости в западных столицах: «ослабление России для других держав Антанты и прежде всего для Англии означало исчезновение важного потенциального соперника на международной арене… В западных столицах видели перспективу или уж точно надеялись на то, что Россия превратится в «политический остров», не способный оказывать влияние на европейские дела[1049].

Первыми из официальных лиц в Великобритании отреагировали лейбористы, которые уже 4 (17) марта направили поздравления классово близким лидерам Керенскому и Чхеидзе, выражая надежду, что они внушат Совету, «что любое ослабление военных усилий означает несчастье для товарищей в окопах и для нашей общей надежды на общественное возрождение»[1050]. Обращение Временного правительство к союзникам было получено в Лондоне в воскресный день, и, несмотря на это, Бальфур немедля принял посла Константина Дмитриевича Набокова, который приходился младшим братом управляющему делами Временного правительства и, соответственно, дядей знаменитому писателю. Через три дня Набокова примет Ллойд-Джордж[1051]. Результатом их встречи стала отправленная 10 (23) марта князю Львову с Даунинг-стрит, 10 телеграмма: «С чувством глубокого удовлетворения узнали народы, населяющие Великобританию и ее владения на пространстве морей, что их великая союзница Россия стала ныне в ряды народов, основывающих свои учреждения на ответственном правительстве… Революция, которой вверил русский народ свои судьбы, революция, основанная на начале свободы, является самой большой услугой, которую до настоящего времени оказала Россия тому общему делу, за которое сражаются союзники, начиная с 1914 г. (жертвы на поле боя — не в счет! — В.Н.)»[1052].

Во Франции социалисты из палаты депутатов направили телеграмму Совету, а три министра-социалиста поздравили лично Керенского. Премьер Рибо засвидетельствовал свое уважение к революции в послании к Милюкову.

Впрочем, в союзных столицах существовало понимание, что в бочке меда хватало и дегтя. Уже 7 (20) марта корреспонденты «Таймс», узнав о существовании Советов, характеризовали их депутатов как «анархистов» и «демагогов», которые «проводят дикие митинги, терроризируют рабочих и распространяют фальшивые и зловещие слухи с целью ослабить Временное правительство и отвлечь народ от войны»[1053]. Бальфур 8 (21) марта информировал Бьюкенена, что «получил сведения, причиняющие ему большое беспокойство относительно позиции, занятой в Петрограде Советом рабочих, и он боится, чтобы это настроение не стало распространяться». Александр Петрович Извольский, посол во Франции, сообщал, что «французское правительство очень обеспокоено известиями из Петрограда о радикальном настроении Совета рабочих и солдат и в особенности о его тенденциях в пользу прекращения войны»[1054].

Наиболее сдержанной и опасливой была реакция на революцию монархий, опасавшихся импорта нестабильности. В Румынии король и королева скорбели о судьбе российского императора. Корреспондент Петроградского телеграфного агентства сообщал: «Общее настроение румынского общества от перемены курса в России первоначально было крайне встревоженное. Румыны ничего не понимали, предполагая, что в России революция, перешедшая в анархию, и толпа желает мира, вследствие чего Румыния, вверившая свою судьбу России, может погибнуть». Министр-посланник в Бухаресте генерал Александр Александрович Мослов телеграфировал: «Братиано опасается, что Временное правительство не устоит против воздействия уличных беспорядков и падение его может вызвать продолжительную анархию, могущую отозваться на фронте»[1055]. В Румынской прессе сведения об отречении Николая II появились только 6 марта.

Сотрудник нашего посольства Юрий Соловьев вспоминал о реакции на революцию в Мадриде: «Как двор, так и большинство правительственных и общественных кругов видели в ней исключительно факт падения монархического режима»[1056]. Посол сообщал, что «испанский король опасается, что русские события отзовутся и в Испании. В рабочих районах уже замечается революционное брожение. В Барселоне произошли беспорядки с человеческими жертвами, которые стараются скрыть»[1057].

США не принесли официальных поздравлений, но оказались первыми, кто признал Временное правительство, благодаря послу Фрэнсису, который развивил бурную активность. Он встречается с Родзянко и Милюковым, которые уверяют посла в высоких демократических принципах революции, ее всенародной поддержке и стремлении новых властей довести наконец войну до победы. Особенно Фрэнсис пленен Милюковым, с которым видится 5 марта: «Я смотрел на него и слышал его точные ответы на мои вопросы, и мне пришла мысль, что передо мной был реальный лидер революции, глубокий мыслитель и настоящий русский патриот». Посол пришел к выводу, что все «новое правительство состоит из правильно думающих, искренних и убежденных русских, которые яростно продолжат войну, несмотря на ее цену, измеряемую в крови и деньгах, и будут защищать ту форму правления, которая, как им кажется, наилучшим образом послужит интересам их страны». Фрэнсис садится за письмо Лансингу: «Я прошу Вас дать мне полномочия признать Временное правительство, поскольку первое признание желательно со всех точек зрения. Эта революция — практическая реализация тех принципов правления, которые мы отстаивали и защищали, я имею в виду правление с согласия управляемых»[1058].

После разговора с президентом Лансинг телеграфирует о согласии Белого дома «вступить в отношения с новым правительством России»[1059]. Фрэнсис подчеркивал, что скорость работы телеграфной службы и Государственного департамента была рекордной. 9 марта в 16.30 на торжественную церемонию собрался весь состав Временного правительства. Фрэнсис явился в Мариинский дворец в сопровождении восьми секретарей посольства, военного и морского атташе — все в парадных мундирах. В мемуарах он напишет: «Это признание, без сомнения, имело огромное значение для подготовки Америки к вступлению в войну при почти единодушной поддержке общественного мнения. Нет сомнения, что возникла бы серьезная оппозиция нашему союзу с абсолютной монархией для ведения войны за неизвестные цели»[1060].

А 11 марта церемония повторилась с полным составом посольств Великобритании, Франции и Италии. Нокс записал в дневник: «Каждый из послов привез с собой консула, морского и военного атташе, и все мы собрались там, где заседал Императорский совет, что было похоже на знак рока… Царила общая депрессия, и французский морской атташе Гало, обычно жизнерадостный малый, вместо приветствия заметил, что скоро начнется всеобщее избиение иностранцев и что мы проиграем войну. Мы собрались наверху, чтобы нас встретил и приветствовал Милюков, затем проследовали в длинную залу. Министр Милюков привел остальных представителей своего министерства, которые стояли свободной группой»[1061]. Выступив вперед, Бьюкенен от имени послов произнес:

— В этот торжественный час, когда перед Россией открывается новая эра прогресса и славы, более чем когда-либо необходимо не упускать из виду Германию, ибо победа Германии будет иметь последствием разрушение того прекрасного памятника свободе, который только что воздвиг русский народ[1062].

Дипломатическое признание, таким образом, пришло весьма быстро. Но затем отношение к новой российской власти становилось все более двойственным. «Ллойд Джордж был, несомненно, искренен, когда приветствовал возникновение в России нового строя, — наблюдал Константин Набоков. — В значительной степени, думается мне, вся его последующая антипатия к России — антипатия, вызванная причинами более сложными — объясняется тем, что обмануты были его надежды на способность людей, взявших власть из рук государя, искоренить ошибки старого строя и ускорить победу демократии Западной Европы над германской коалицией…»[1063]

Информация шла в первую очередь от Бьюкенена и Нокса, симпатизировавших кадетской части кабинета и плохо воспринимавших социалистов. Они же задавали тон агитационной работе в России. Достаточно объективно старались освещать события в России либеральные английские корреспонденты Артур Рансом, представлявший «Дейли ньюс» и М. Ф. Прайс — «Манчестер гардиан». Но они же и оказались под большим подозрением в Лондоне «в скрытом сочувствии большевикам»[1064].

От Временного правительства в Лондоне ждали удушения социалистических элементов. Мартов писал в середине марта в эмигрантском изгнании: «Ежедневно в «Times» великолепные по обстоятельности корреспонденции, бьющие в одну точку: надо, опираясь на преображенцев и семеновцев, подавить Совет рабочих депутатов и «анархистов» (иногда «пацифистов»), пока они не все захватили в руки»[1065]. То, что делегаты от запасных Семеновского и Преображенского полков составляли самый радикальный элемент солдатской части Петросовета, похоже, не интересовало.

Военный представитель в Лондоне генерал Константин Николаевич Десино информировал Петроград: «Недоверие царит повсюду; высказывалось открыто, что с Россией теперь считаться не стоит, что русская армия никуда не годна, что Россия изменяет своим обещаниям»[1066]. Константин Набоков подразделял отношение английского кабинета к Временному правительству «на три последовательных фазиса: 1) благожелательного наблюдения, 2) недоверия, окрашенного досадой, и 3) полного разочарования и раздражения… В течение марта и апреля министерство иностранных дел «приглядывалось к новому режиму… Они надеялись, что кадетская партия останется у власти, и всякое проявление уступчивости кадетских лидеров более крайними элементам вызывало досаду и страх»[1067].

Британцы резко сократили тоннаж флота, предоставляемого для доставки американских военных грузов в Россию. На март — май были выделены пароходы «грузоподъемностью в 43 тыс. т вместо ожидавшихся 122 тыс. т. Позднее выделение тоннажа для предназначенных России американских грузов вообще прекратилось, хотя в портах ожидали вывоза 200 тыс. т различных материалов». Не менее болезненно оказалась невозможность для Временного правительства пользоваться британской кредитной линией: «резкое сокращение, после апреля 1917 г., английских кредитов для России — преследовали, в частности, цель подорвать доверие к России и русский кредит в США, облегчить финансовое положение своей страны»[1068].

Отдельного разговора заслуживает история неотъезда в Англию семьи Николая II, что стоило им жизни. Правительство Великобритании, мягко говоря, не проявило большой энергии, чтобы предотвратить трагический исход для кузена собственного короля и его семьи.

«Есть что-то бесконечно трагическое и пронзительное в убийстве царской семьи на глазах бесстрастной, почти безразличной Европы», — писала княгиня Ольга Палей. И далее конкретизировала: «Английский король в тревоге за кузена своего Ники и его семейство телеграфировал государю через Бьюкенена, чтобы срочно ехал с семьей в Англию, безопасности ради. Бьюкенен обязан был передать депешу Николаю. И что же? Кинулся он за советом к Милюкову, и тот посоветовал не передавать. Хотя передать ее требовала элементарная порядочность, тем более в «свободной стране»… Бьюкенен скрыл депешу по его просьбе и «из уважения к Временному правительству»[1069].

Сам Бьюкенен, писавший мемуары позже, приводил свою версию, которая принята на Западе: «Под давлением чувства личной неприязни княгиня Палей допускает заведомую неправду. Король никогда не поручал мне передать императору телеграмму, предлагающую ему немедленно выехать в Англию». 8 марта Милюков сказал послу, что «был бы благодарен, если бы правительство Его Величества предложило бы ему убежище в Англии и если бы оно, кроме того, заверило, что императору не будет дозволено выехать из Англии в течение войны. Я немедленно телеграфировал в министерство иностранных дел, прося необходимых полномочий».

Бьюкенен утверждал, что единственная телеграмма, адресованная Георгом V Николаю II после отречения, «была послана через генерала Генбери Вильямса, нашего военного представителя в Ставке, но в ней не было ни слова о приезде его в Англию. Так как эта телеграмма прибыла в Могилев уже после отъезда императора в Царское, то генерал Генбери Вильямс переслал ее мне с просьбой доставить ее Его Величеству. Но император был в действительности узником в своем дворце, и я, как и мои коллеги, были отрезаны от всякого сообщения с ним. Поэтому единственной возможностью для меня было просить Милюкова немедленно вручить телеграмму Его Величеству. Посоветовавшись с князем Львовым, Милюков согласился это сделать. На следующий день (25 марта) он сообщил мне, что, к моему сожалению, он не может исполнить своего обещания. Он сказал, что крайне сильно противится мысли об отъезде императора из России, и правительство боится, что слова короля могут быть ложно истолкованы во зло и использованы для необходимости ареста императора»[1070].

Итак, будем разбираться. На самом деле Георг V направил телеграмму генералу Вильямсу в могилевскую Ставку, но не после 8 марта, а 6-го, когда Николай II там был, о чем Вильямсу было прекрасно известно. Более того, в тот день Николай принимал Вильямса, о чем оставил запись в своем дневнике. В телеграмме действительно ничего не говорилось о приглашении «дорогого Ники» в Англию: «События последней недели меня глубоко взволновали. Я думаю постоянно о тебе и остаюсь всегда верным и преданным другом, каким, как ты знаешь, я всегда был и раньше»[1071]. Почему телеграмма не была передана Николаю — непонятно, как и то, для чего ее нужно было переправлять Милюкову для вручения адресату после того, как Николай два дня спустя уехал из Могилева.

Милюков телеграмму действительно задержал, объясняя это так: «Телеграмма была адресована императору, а так как Государь больше не был императором, то я отдал ее английскому послу». Или в другом месте: «Недоставление Николаю II телеграммы английского короля от 19 марта (6 марта. — В.Н.), посланной адресату еще как царствующему императору, произошло по соглашению между мною и сэром Джорджем и явилось одним из доказательств внимания английского правительства к совершившемуся в России перевороту».

Милюков просил Бьюкенена срочно выяснить, сможет ли Николай с семьей выехать в Англию 6 марта. Посол в тот же день отправил соответствующий запрос в Лондон. Ответа не было. 8 марта Бьюкенен шлет повторный запрос, добавив, что Милюков «очень хотел бы, чтобы Его Величество покинул Россию» и «был бы рад, если бы английский король и английское правительство предложили царю убежище в Англии».

Только 9 марта глава британского МИД Бальфур наконец телеграфировал Бьюкенену, что король и британское правительство «рады пригласить царя и царицу поселиться в Англии и остаться здесь на все время войны. Передавая это сообщение русскому правительству, вы должны разъяснить, что русское правительство должно нести ответственность за предоставление Их Величествам необходимых средств для жизни соответственно положению Их Величеств». 10 марта Бьюкенен передал послание Милюкову и информировал Лондон: «Милюков чрезвычайно заинтересован в том, чтобы это дело не было предано гласности, так как крайние левые возбуждают общественное мнение против отъезда царя из России… Когда я поднял вопрос о средствах царя, меня уведомили, — что, по имеющимся у министра иностранных дел сведениям, царь обладает значительным личным состоянием»[1072]. При встрече с Милюковым посол «выразил надежду, что приготовления к путешествию Их Величеств в порт Романов (Мурманск. — В.Н.) будут сделаны без проволочек»[1073]. Почему же этого не произошло?

Англичане, пишет биограф императорской семьи Владимир Хрусталев, опасались из-за царя испортить отношения с реальными правителями страны, тем самым подорвать свое влияние на русских и поставить под вопрос их участие в войне»[1074]. И перекладывали вину за последующее на российские власти: «противодействие Совета становилось все сильнее», и Временное правительство не отважилось принять на себя ответственность за отъезд императора и отступило от своей первоначальной позиции». Посол утверждал, что после предоставления императору и его семье убежища в Англии большего «мы сделать не могли. Наше предложение осталось открытым и никогда не было взято назад»[1075].

Вот здесь посол уже прямо обманывал. Секретарь короля Георга V лорд Стэнфордхэм направляет в конце марта Бальфуру записку недвусмысленного содержания: «Его Величество не может не думать, что, учитывая трудности путешествия, а также соображения более общего порядка, было бы неразумным, чтобы императорская семья поселилась в нашей стране». С этого момента дверь в Англию для императорской семьи намертво была закрыта с британской стороны. В опубликованном вскоре после этого коммюнике Форин Офис говорилось: «Правительство Его Величества не настаивает на подтверждении своего первоначального предложения гостеприимства для императорской семьи». Дания, родина вдовствующей императрицы, оказалась не более гостеприимной.

Версия Керенского, конечно же, тоже самооправдательна. И для ее обоснования уже историк Керенский поработает с первоисточниками: «Британское правительство пересмотрело свое решение и отказалось оказать гостеприимство этим родственникам своего собственного королевского дома до тех пор, пока длится война. К сожалению, сэр Джордж Бьюкенен не сообщил об этом решении немедленно Временному правительству, и оно продолжало подготовку к отъезду Николая в Англию. Когда она была завершена, Терещенко (который возглавит МИД только в мае! — В.Н.) попросил сэра Джорджа войти в контакт со своим правительством по вопросу о том, когда можно ожидать прибытия в Мурманск британского крейсера, который заберет на борт императорскую семью. И только в этот критический момент сэр Джордж с нескрываемой горечью сообщил, что прибытие императорской семьи в Англию не считается более желательным.

К сожалению, сэр Джордж не мог позволить себе раскрыть правду. В 1932 году, после смерти сэра Джорджа, его дочь Мэриэл описывает тот шок, который испытал ее отец, получив из Лондона указание отменить приглашение, предоставленное 10 марта членам императорской семьи. «После выхода в отставку мой отец намеревался раскрыть правду, — пишет Мэриэл, — однако министерство иностранных дел уведомило его, что он потеряет пенсию, если сделает это»[1076]. Сэр Джордж, чьи личные средства были весьма ограничены, не решился идти против воли правительства. Вину за перемену в политике Мэриэл Бьюкенен возлагает на Ллойда Джорджа, но в официальной биографии Георга V, на которую ссылался Керенский, было записано, что король лично принял решение после того, как «предложение о предоставлении убежища в Англии царю и его семье стало достоянием гласности. В левых кругах палаты общин и в прессе поднялся возмущенный крик. Король, которого несправедливо сочли его инициатором, получил немало оскорбительных писем. Георг V понял, что правительство не в полной мере предусмотрело всевозможные осложнения. 10 апреля (н. ст.) он дал указание лорду Стэнфордхэму предложить премьер-министру, учитывая очевидное негативное отношение общественности, информировать русское правительство, что правительство Его Величества вынуждено взять обратно данное им ранее согласие».

Керенский далее писал: «На меня возложили неблагодарную задачу сообщить бывшему царю об этом новом повороте событий. Вопреки моим ожиданиям, он отнесся к этому сообщению абсолютно спокойно и выразил пожелание вместо Англии отправиться в Крым»[1077].

А что сам Георг V, он не чувствовал угрызений совести в отношении «дорогого кузена Ники» и его семьи? Известна только одна его фраза на этот счет: «Эти проклятые политиканы! Если бы он был одним из них, они действовали бы куда быстрее. Но только потому, что этот бедолага был царем…»[1078]

Франции, несмотря на всю радость от русской революции, было не до России. В марте разразился правительственный кризис. Не только в обществе, но уже и в армии нарастало брожение, которое правительство всячески стремилось замолчать. «Бесплодные потери, объяснявшиеся бесталанностью высшего военного руководства, оказались решающим толчком, повлекшим за собой революционные выступления в целом ряде французских пехотных и артиллерийских полков, однако ни во французском Генеральном штабе, где при каждом моем посещении я встречал все меньше откровенности, ни из прессы никаких сведений об этих революционных выступлениях узнавать не удавалось. О них только говорили шепотком депутаты парламента», — свидетельствовал российский военный представитель в Париже Алексей Алексеевич Игнатьев. Российские военные заказы, по его свидетельству, исполнялись все хуже… «Росли и склады неотправленного в Россию военного имущества: англичане с каждым месяцем сокращали размер предоставляемого ими морского тоннажа. Это было негласным нажимом союзников на Временное правительство»[1079].

Отношения с Румынией, руководство которой было недовольно свержением монархии, осложнились. Главнокомандующий Румынским фронтом Щербачев расскажет, что ему «приходится считаться не только с более тяжелыми, чем на других фронтах, военными условиями, но и с очень запутанной политической обстановкой». Отношение к российским войскам становилось все менее дружественным. «Не всегда доброжелательное отношение местных жителей истолковывается как нежелание помочь тем, кто сражается за них же. Возникают трения, иногда разрастающиеся вследствие того, что часть румын считает нас виновниками тех поражений, которые они понесли и из-за которых они лишились большей части своей территории и достояния»[1080].

Но в российских событиях румынская элита усмотрела и свою выгоду — возможность реализации «проекта Великой Румынии». «Разложение русского фронта, — писал в своих послевоенных мемуарах министр Ион Георге Дука, — не пугает меня, наоборот — радует. Когда Россия рухнет, мы сможем быстро захватить Бессарабию, а так как, с Россией или без нее, в конечном итоге победу одержат союзники, в конце войны мы захватим также и Трансильванию, и таким образом из этих сражений и из этих потрясений родится то, что мы опасались видеть даже в самых смелых снах: объединения всех румын от Днестра и до Тиссы»[1081].

Для Италии российская революция означала возможность Австро-Венгрии бросить войска против Рима. Равнина Исонцо стала в 1917 году ареной кровопролитных сражений. Только за два летних месяца там погибло около 200 000 человек. В итальянской армии повсеместным явлением стали дезертирство и мятежи[1082].

Исследователь американской политики в год русской революции Сергей Листиков утверждал: «Февраль был воспринят в США как неожиданное и радостное событие… Гражданам заокеанской республики, включая и представителей политической элиты, глубоко осмыслить развитие событий в России мешала вера в избранность, исключительность и превосходство опыта, институтов, модели общественно-политического и экономического устройства США. За океаном нелепо было и думать, что после Февраля Россия отвергнет американскую модель»[1083]. Падение монархии в России послужило для американцев доказательством того, что Европа, в самом деле, борется за идеалы свободной демократии. Одновременно из российско-американских отношений исчез болезненный для Вашингтона еврейский вопрос.

Приветствуя революцию, Вильсон вместе с тем не очень понимал, как строить политику в отношении России. Его правая рука — полковник Эдвард Хауз — «русской темой» не владел и рассматривал Россию как второстепенный фактор межсоюзнических отношений (хотя и был озабочен угрозой вхождения Петрограда в орбиту германских интересов), а госсекретарь Лансинг предпочел не иметь мнения, отличного от президентского.

При этом Вильсон не слишком доверял посольству в Петрограде и самому Фрэнсису, который не был профессиональным дипломатом, и счел необходимым направить в Россию своего друга Чарльза Крейна. Он был вице-президентом фирмы «Крейн компани», который организовал в России компанию «Вестингауз» и с 1890 по 1930 год побывал у нас не менее двадцати трех раз. А его сын Ричард был доверенным помощником Лансинга[1084].

Уже 15 (28) марта Крейн отбыл из США на норвежском пароходе. Он побудет в России до сентября, посетит — помимо Петрограда — Москву, Киев, Кавказ. «Крейн оказал влияние на понимание русской ситуации первым лицом в государстве куда более серьезное, чем многие дипломаты и военные, большая часть донесений которых до Вильсона не доходила». Как никто другой, Крейн способствовал укреплению стереотипа благополучного развития российской революции, идущей по либеральному пути в умах американского руководства. Во многом из-за этого как минимум в течение первых двух месяцев после Февраля Вильсон благодушно наблюдал за событиями, особенно пока за Милюковым сохранялся портфель министра иностранных дел. Но при этом в США всех русских социалистов (многих из которых знали лично по их деятельности в Новом Свете) рассматривали как неприемлемых и безответственных радикалов, и у американской дипломатии не было ни малейшего желания контактировать с деятелями Совета либо желать их вхождения в состав правительства.

Эйфории в отношении революции во многом способствовала американская пресса. Оптимистическую линию выдерживали наиболее влиятельные и читаемые газеты и журналы: «Нью-Йорк таймс», «Аутлук», «Сервей», «Индепендент», «Норс америкен ревью». А после вступления США в войну заработала военная цензура, и Госдеп и ведомство генерального почтмейстера старательно исключали распространение новостей и мнений, не соответствовавших настояниям Белого дома[1085].

Впрочем, в американском журналистском корпусе проявился плюрализм мнений. В их среду тоже проникали левые веяния, а революционная Россия как магнит стала притягивать к себе ищущих острых ощущений радикалов со всего мира. Один из них — Джон Рид — прославится как летописец революции. Менее известен его коллега Альбер Рис Вильямс, который вспоминал: «Откровенно говоря, и Рид, и я были во многом романтиками, любителями приключений… Конечно, когда мы приехали в Россию, ни я, ни Рид не только не были большевиками, но даже не знали, что это значит… У нас был опыт личного участия в профсоюзном движении, в массовых выступлениях трудящихся, в забастовках и демонстрациях… Мы с Ридом часто обсуждали и анализировали ход революции, в особенности когда, переехав Литейный мост, попадали в мир рабочих окраин, в мир трущоб, перенаселенных бараков, дымящих заводских труб… Иногда к нам присоединялись Луиза Брайант и Бесси Битти. Рид представлял радикальный журнал «Мэссиз» и нью-йоркскую газету «Колл». Я был корреспондентом газеты «Нью-Йорк пост». Луиза Брайант писала для различных женских журналов, выступая везде под своей девичьей фамилией: в те дни ни одна уважающая себя радикалка не носила фамилию мужа (она была женой Джона Рида. — В.Н.). Бесси Битти представляла «Сан-Франциско бюллетин»[1086]. Левым американским журналистам в конце концов больше по вкусу окажутся большевики.

Российская революция облегчила Вашингтону принятие решения о вступлении в войну: внешний мир обрел более привычное для американского манихейского сознания очертание борьбы сил демократического добра с авторитарным и монархическим злом. Россия и США стали союзниками. 20 марта (2 апреля) Вильсон обратился к конгрессу и призвал к войне с Германией, «этим естественным врагом свободы». Президент разоблачал автократию: «Сейчас она поколеблена, и великий и благородный русский народ со всем своим простодушным величием и мощью присоединился к силам, которые по всему земному шару сражаются за свободу, за справедливость и за мир. Вот достойный партнер для лиги чести»[1087]. Через два дня сенат США 82 голосами против 6 проголосовал за вступление в войну. 24 марта (6 апреля) 373 голосами против 50 это решение поддержала палата представителей. В тот день Соединенные Штаты объявили войну Германии.

Вильсон обтекаемо определил цели США в войне: за демократию, против авторитарного германского режима. США пошлют войска в Европу, когда обе воюющие стороны были истощены, что позволит при небольших затратах занять положение мирового арбитра.

Тогда же этот факт вызвал восторг в России, как и в других странах Антанты. Надежды связывались не с армией США, которую еще предстояло создать. Первые американские части, которыми командовал генерал Джон Першинг, прибудут во Францию только в конце 1917 года. По уровню боеготовности они заметно уступали войскам союзников, их нельзя было посылать на передовую, хотя нести вспомогательную службу они были способны. Но на чашу весов Антанты ложилась мощь первой экономики мира. «Ресурсы союзников после вступления США в войну стали почти неисчерпаемыми, и Германия, несмотря на хвастливые заявления Людендорфа и его коллег, которые, как истинные арийцы, глубоко презирали американцев, не смогла помешать бесперебойной работе конвейера, обеспечивавшего поставки продуктов и военного снаряжения из США в Европу»[1088].

В Америке возникло много организаций, поставивших целью оказание помощи России, — в частности, Американский комитет в поддержку демократического правительства России. При этом было понятно, что оно нуждалось не только в моральном поощрении. Еще в середине марта Фрэнсис направил телеграмму в Вашингтон: «Петроград очень нуждается в деньгах». 19 марта Лансинг поддержал эту просьбу. Со вступлением США в войну эти вопросы перешли от Дж. П. Моргана в руки федерального правительства. 3 мая Вашингтон выделил России первый заем на 100 млн долл. Всего же из общего количества средств, выделенных американцами союзникам к лету 1917 года, 56 % пришлось на Англию, 20 % — на Францию, 10 % — на Россию.

Американские фирмы, хотя и с опозданием, начали наконец выполнять заключенные в 1915–1916 годах контракты на поставки снарядов, патронов, винтовок, железнодорожное оборудование. При этом быстро выяснилось, что «США действительно оказались к войне не готовы; их производственные и финансовые возможности в полной мере не могли обеспечить потребности и свои, и союзников[1089]. Помощь от союзников оказалась гораздо меньшей, чем рассчитывали новые российские власти. И это в условиях, когда противники воспрянули духом.

Сказать, что Февральская революция вызвала радость в державах Четверного союза — это значит не сказать ничего. В почти безвыходной и беспросветной ситуации они получили шанс на спасение и, как казалось многим, даже на успех в войне. Центральные державы были счастливы избавлению от своего самого страшного врага — российского императора.

Николай II еще не отрекся от престола, когда Людендорф просил у министерства иностранных дел разрешение, чтобы на следующий же день «с помощью аэростата, телефонограммы, радиограммы и другими средствами на линию русского фронта в Россию было передано следующее воззвание: «Солдаты! В Петрограде революция! Вы не замечаете, что вас обманывают?… Англичане обманули вашего царя и втравили его в войну, чтобы с его помощью завоевать мировое господство… Русский народ, открой свои глаза!!!». Циммерман дал добро[1090].

Гинденбург восклицал: «Россия в революции! Сколько раз истинные или мнимые знатоки этой страны предсказывали нам приближение этого события. Я уже не верил в его осуществление. Но теперь, когда это произошло, я не ощутил никакого удовлетворения как политик, зато как солдат испытал значительное облегчение»[1091]. Людендорф подтверждал: «Наше общее положение значительно улучшилось. Предстоящие на Западе бои меня теперь не пугали»[1092].

Саморазложение России Германию вполне устраивало. «Поэтому наш план с самого начала заключался в… бездейственном ожидании перемен в ходе начавшегося разрушения российской империи»[1093], — объяснял Гинденбург. Генерал Макс Гофман, главный планировщик военных операций против России, подтверждал, что высшее командование «запретило командующему Восточным фронтом предпринимать пока какие-либо военные действия». Но помимо соображений, связанных с ожиданиями самораспада России, были и военные. Гофман в начале апреля объяснял Людендорфу: «Для наступления в крупном масштабе командующий Восточным фронтом не имеет достаточно резервов…»[1094]

Новые надежды разлились в немецком обществе, причем в самых разных слоях и по самым разным причинам. Гитлер напишет в «Майн Кампф»: «После русской катастрофы вся армия опять выпрямилась. Она почерпнула из этой катастрофы новые надежды и новое мужество. Армия опять начинала проникаться убеждением, что, несмотря ни на что, война кончится все же победой Германии. Теперь в армии опять раздавались песни. Карканье пессимистов слышалось реже и реже. Армия вновь уверовала в будущность отечества»[1095].

А пламенная коммунистка Роза Люксембург писала на волю из застенков: «Чудесные события, совершающиеся в России, действуют на меня как эликсир жизни. То, что там происходит, является для всех нас исцеляющим известием; я боюсь, что вы недостаточно высоко это оцениваете, недостаточно полно воспринимаете, что там побеждает, является нашим собственным делом»[1096].

Бетман-Гольвег в рейхстаге 16 (29) марта заявил о «невмешательстве» во внутрироссийские дела и выразил надежду на «достижение почетного мира с русским народом». 19 марта «Правда» (!) напечатала полный текст его выступления. Но при этом Гинденбург решительно отверг идею мира с Россией на основе статус-кво. По его мнению, Германия должна была прирасти, по крайней мере, за счет Курляндии и Литвы. При необходимости Берлин готов был компенсировать потери России австрийскими территориями — Восточной Галицией и Буковиной с преобладающим украинским населением. Циммерман развил идею: в случае потери Восточной Галиции и Буковины Австро-Венгрия должна была получить часть Румынии[1097].

Зондаж возможного замирения с Россией шел по ряду направлений. В апреле лидер католической партии Центра Маттиас Эрцбергер, похоже, без согласования с кайзером встречался в Стокгольме с популярным российским журналистом Иосифом Иосифовичем Колышко, которому представил условия мирного договора: границы России по линии 1914 года, но без Польши и части Прибалтики[1098]. В конце апреля в Двинске (Даугавпилсе) появились немецкие офицеры с письмом от принца Леопольда Баварского генералу Драгомирову с условиями мира: «исправление» границы в Прибалтике, отделение Польши от России, вывод русских войск из Восточной Галиции и Румынии[1099]. 29 апреля Людендорф предложил свой план достижения взаимопонимания с Россией: трехнедельное перемирие, невмешательство во внутренние дела, поддержка со стороны Германии в урегулировании вопроса о Черноморских проливах, германская финансовая помощь в ответ на корректировку границ в Курляндии и Литве, признание Россией независимости Польши[1100]. Но ответов на все эти германские зондажи не последовало. В официальном Петрограде не было сторонников мира.

При этом в Берлине серьезно опасались, как бы идеи русской революции не перекинулись в саму Германию. Основания для волнений были. Знаковым событием стал в апреле 1917 года раскол Социал-демократической партии Германии и образование на базе ее левоцентристской части во главе с Гуго Гаазе новой Независимой социал-демократической партии, которая выступила за «справедливый мир» и отказ от аннексий. Идеологами и моральными лидерами НСДП были Карл Каутский и Гильфердинг.

«Союз Спартака» и примыкавшие к нему группы к тому времени уже встали на фактически большевистские позиции. Клара Цеткин обращалась к Учредительному собранию независимых социал-демократов: «Над вашей конференцией пламенеет знамя великих деяний народа России, совершившего подвиг, вдохновляющей силой которого является молодой пролетариат, выступающий под руководством социал-демократии, которая и в дни войны несла впереди масс незапятнанное знамя международного социализма… Будем учиться у величайшего учителя истории всех народов и всех времен — революции»[1101].

С весны 1917 года — и уже до конца войны и свержения монархии Гогенцоллернов — в Германии нарастали массовые проявления недовольства, связанные со стремлением к миру, обнищанием и продовольственными трудностями. 16–17 апреля прошла массовая стачка рабочих, в одном Берлине в ней участвовало до 400 тысяч человек. Искать пути к миру все настоятельнее призывали СДПГ и партия Центра. Летом в рейхстаге будет создан Межфракционный комитет сторонников конституционной реформы и «мира по соглашению» — социал-демократов, прогрессистов, Центра.

Пацифистские и республиканские настроения проникали и на фронт: «После того как Россия стала республикой, английские и французские службы пропаганды работали над тем, чтобы дать новую мотивацию для войны с Германией, представляя ее как борьбу свободы против насилия. Эта пропаганда заразила революционной бациллой и наш Восточный фронт»[1102], — сетовал Николай.

В Австро-Венгрии революции в Петрограде радовался глава МИД Чернин. «Россия надолго (а может быть и навсегда) утеряет свое значение»[1103]. Но необходимо было думать и о сохранении собственного режима. Инстинкт самосохранения австрийскую элиту подталкивал к политическим реформам и к поиску мира еще сильнее, чем германскую.

Гинденбург подтверждал, что австро-венгерские войска в основной своей массе еще меньше способны оказывать сопротивление наступлению русских, чем в 1916 году, ибо одновременно с русскими войсками подверглись политическому растлению»[1104]. Чернин был уверен, что «если монархии Центральных держав не в состоянии заключить мир в ближайшие месяцы, то народы сделают это сами через их головы, и революционные волны затопят тогда все, за что сейчас еще борются и умирают наши братья и сыновья»[1105].

Уже 9 (22) марта Чернин обратился к странам Антанты с предложением «созвать предварительную конференцию для обсуждения вопроса о почетном мире». К призывам к мирным переговорам присоединилась венгерская социал-демократия. В апреле брат супруги Карла I принц Сикст Бурбонский передал французскому правительству письмо с предложением императора заключить компромиссный мир. Австрия готова была принять основные французские требования — возвращение Эльзаса и Лотарингии, восстановление независимости Бельгии, то есть пожертвовать интересами Германии. Сама Вена была готова отказаться от претензий на Польшу, но рассчитывала на приращение за счет Румынии.

Однако в странах Антанты отклика и на австрийские предложения не последовало. Не в последнюю очередь из-за позиции Италии, намеревавшейся территориально поживиться за счет Австро-Венгрии. «Ни Лондон, ни Париж не были готовы к тому, чтобы полностью пренебречь интересами своего итальянского союзника, хотя и давали Вене определенные авансы за счет Италии. Одновременно с зондажем позиции Австро-Венгрии разрабатывались проекты поддержания собственного влияния в регионе с опорой на малые государства, создание и укрепление части из которых связывалось с распадом полиэтничной империи»[1106].

Дышавшая на ладан Османская империя после Февральской революции тоже получила передышку. Турецкое командование, как и германское, просто остановило военные действия. «С внешней стороны все было спокойно, отмечал капитан Левицкий. — Турки, кроме разведок, никаких действий не предпринимали, хотя о нашем разложении они отлично были осведомлены. Они все видели, но пока не верили этому. Слишком страшны для них были и русская пуля, и русский штык. Они не могли еще поверить, чтобы беззаветная храбрость и боевая удаль русского солдата могли смениться бессилием и равнодушием к своей чести. Турки учли все положение правильно. Они решили терпеливо ждать смерти русских полков, чтобы без боев занять то, что ими было отдано врагу после многих и многих поражений»[1107]. Ожидания себя оправдают.

Передышка в военных действиях, вызванная зимними условиями и революцией в России была кратковременной. У всех сторон были свои планы весеннего выступления и союзнические обязательства, зафиксированные на высшем уровне. 8 марта командующий англо-французскими войсками генерал Нивель информировал российское командование о начале наступления союзников 26 марта (6 апреля). Он просил русские войска выступить в начале или середине апреля.

Алексеев напомнил Гучкову, что, в соответствии с решениями конференций союзников в Шантильи и Петрограде, наступательные операции должны быть совместными. Но при этом не был уверен в боеготовности российской армии: «Мы приняли на этих конференциях известные обязательства, и дело теперь сводится к тому, чтобы с меньшей потерей нашего достоинства перед союзниками или отсрочить принятые обязательства, или совсем уклониться от исполнения их». Гучков 9 марта подтвердил Алексееву, что от идеи наступления придется отказаться. Советы контролируют и войска, и железные дороги, и связь. «По военному ведомству ныне представляется возможным отдавать лишь те распоряжения, которые не идут коренным образом вразрез с постановлением вышеназванного Совета. Начавшееся разложение запасных частей внутренних округов прогрессирует, и потому находящиеся в них укомплектования долгое время (полагаю, не менее 3–4 месяцев) не могут быть использованы для пополнения армии»[1108].

Так и ответили союзникам по Антанте: на российское наступление пока не рассчитывайте. Половцов обратил внимание на реакцию западных представителей в Петрограде: «Иностранные военные агенты чрезвычайно мрачны, в особенности итальянец Марсенго, утверждающий, что русская армия перестает существовать и окончательный развал, несомненно, очень близок»[1109]. Бьюкенен направился к князю Львову и предложил Временному правительству заняться восстановлением боеспособности российской армии:

— В современной войне дисциплина решает все. Дисциплина в русской армии и при прежнем режиме всегда была менее строгой, чем в других армиях. Если агитация будет разрешена, как это происходит сейчас, с дисциплиной будет покончено совсем.

— Русская армия, как никогда прежде, является слаженным боевым механизмом, который способен справиться с любыми агитаторами![1110] — отвечал премьер.

Но российские войска с места весной так и не сдвинутся. Западные союзники вынуждены были начинать операции без российского участия, что заметно облегчало жизнь германскому командованию.

Инициатива возобновления активных действий исходила прежде всего от британского кабинета. «Только британцы располагали достаточными силами для мощного удара… Отчасти из-за России, отчасти из-за Америки они хотели выиграть войну и навязать свой мир до того, как начнет мутить воду президент Вильсон». В район предполагаемого прорыва были стянуты 6 французских и 2 английские армии, 11 тысяч орудий, 500 самолетов, 132 танка. На одну дивизию приходилось всего 1,5 км фронта. Войска Британской империи начали наступление у Арраса 9 апреля, добившись некоторого успеха: «Когда немцы неосторожно подставили себя под обстрел, британцы внезапно появились из укрытий в старых погребах бургундского города, а канадцы взяли гряду Вими». Но на британском мемориальном кладбище близ Арраса могилы почти 36 тысяч найденных и опознанных бойцов, а на гряде Вими — мемориал с именами 11,5 тысячи канадцев. В этой битве Британия потеряла 131 самолет — треть всей своей авиации, находившейся во Франции[1111].

Французские войска начали наступление 16 апреля на Шмен-де-Дам. «Пошли дожди с мокрым снегом, особенно тяготившие сенегальцев. Артподготовка не дала ощутимого результата: немцы заранее отвели войска из опасных зон. Нивель обещал, в соответствии с первоначальным планом, прекратить наступление, если не добьется успеха в первые же два дня»[1112]. Немецкая разведка в общих чертах знала о планах Антанты, когда началась артподготовка, немцы отвели свои войска на заранее подготовленные позиции — «линию Зигфрида».

Гинденбург подтверждал: «Не умолкают французские пушки; сотни вражеских минометов забрасывают поле боя снарядами… Наконец, Нивель решает, что наши войска окончательно разбиты или, по крайней мере, как следует изнурены. И вот… он направляет уверенные в своей победе батальоны на штурм, а точнее, как он считает, — на сбор спекшихся в адском пекле плодов. Но тут происходит непостижимое. Среди руин и воронок поднимается воплощенная в воинах сила и воля германского народа и устремляется в самую гущу атакующих передовых, а затем и следующих линий противника, превращая их своим несущим гибель огнем в трепещущие, судорожно жмущиеся друг к другу кучки людей… Уже с первого дня сражения вырисовывается неизбежное поражение французов»[1113].

Потери союзников составили до полумиллиона человек. К 5 мая наступление англо-французских войск выдохлось. За этим последовала отставка Нивеля, место которого занял «лев Вердена» Филипп Петен. Провал наступления заставил многих французов распрощаться с остатками надежд на скорое победное завершение войны. Историк Уильям С. Дэвис писал, что «в конце весны и в продолжение всего лета 1917 г. французов, казалось, начал сковывать страх»[1114]. Только в Париже в мае — июле состоялись 194 забастовки с участием 130 тысяч человек[1115]. Волна антивоенных выступлений охватила 56 французских дивизий. Только путем жестких репрессий и заявлений об отказе от наступления командование не допустило перерастания волнений в открытый бунт.

На этом фоне германские власти возобновили зондажи по поводу заключения мира, адресованные западным странам. «В отличие от предшествующих лет, как в Париже, так и в Лондоне проявили склонность к тому, чтобы более серьезно обсудить возможные германские условия…» Однако, «опасаясь того, что информация о германских дипломатических инициативах подтолкнет Петроград к выходу из войны, в Лондоне и Париже предпочли не привлекать своего восточного союзника к их обсуждению»[1116]. Более того, Россию не сочли нужным даже ставить в известность о подобного рода зондажах. «Россия обо всем этом ничего не знала»[1117], — возмущался Керенский.

Внешнеполитический контекст, на котором строилась дипломатия Временного правительства, был для него далеко не самым благоприятным.

Дипломатия Милюкова

Четвертого марта Милюков известил российские диппредставительства, что «в области внешней политики кабинет, в котором я принял портфель министра иностранных дел, будет относиться с неизменным уважением к международным обязательствам, принятым павшим режимом, верный обещаниям, данным Россией»[1118].

На следующий день Палеолог звонил в МИД, чтобы добиться четкого заявления позиции Временного правительства в отношении целей войны. Милюков объяснил послу, что правительство с Советом надеются выработать такую декларацию, которая устроила бы союзников. Палеолог раздраженно заявил, что ему нужна не надежда, а полная уверенность.

В тот же день главы союзных военных миссий направили командующим армиями различных фронтов телеграммы, призывающие подтвердить верность «священному союзу», созданному для обеспечения триумфа принципов свободы. «Полученные ответы были составлены в таких же громких, но ничего не значащих выражениях, но поданные под успокаивающим сиропом заверения позволили военным представителям Антанты убедить самих себя в прежней крепости и нерушимости союза»[1119].

Манифест Временного правительства был опубликован 7 марта. Тон его был еще более сдержан, чем заявление Милюкова. В нем говорилось, что первой своей задачей правительство ставит «доведение войны до победного конца», и содержалось обещание «свято хранить связывающие нас с другими державами союзы и неуклонно исполнять заключенные с союзниками соглашения». Текст вызвал недовольство французского посла, который направился в МИД, чтобы в самых резких тонах выразить это Милюкову, который вспоминал: «Палеолог прибежал ко мне с «негодованием» и с жестокими укорами.

— Германия вовсе не названа! Ни малейшего намека на прусский милитаризм! Ни малейшей ссылки на наши цели войны!

Я не мог ответить Палеологу, что приведенные фразы были максимумом, какого я добился от правительства, которое не хотело вовсе упоминать о войне в своем манифесте»[1120].

Уверения в продолжении курса на победу первыми убедили Вудро Вильсона. Соединенные Штаты официально признали революционную власть 9 марта. Великобритания, Франция и Италия — 11 марта. Присутствовавший на церемонии Нокс написал в дневнике: «Пока дипломаты выступали, сотрудники министерства стояли, глядя в пол, кивая головой после каждого выступления. Я не мог думать об этих людях как о сотрудниках министерства победившей страны… В ответной речи министр Милюков сделал заявление, что Россия будет сражаться до последней капли крови. Я не сомневался, что сам Милюков так бы и поступил, но что сказать об остальной России?»[1121]

Петроградский Совет 14 марта объявил «народам мира» свою решимость «противостоять завоевательной политике их правящих классов. За этим последовала статья в «Известиях» против «тайной дипломатии» и «ядовитого тумана шовинизма», исходящего из буржуазной прессы. Советской формулой стал «демократический мир», или «мир без аннексий и контрибуций», что означало отказ от присоединения к себе территорий побежденных стран и от выплат репараций победителям. Формула должна была быть именно такой потому, что не позволяла говорить о наличии у воевавших каких-либо захватнических планов.

Но эта формула — беспрецедентная в истории войн и международных отношений — имела минимальные шансы быть услышанной, а тем более поддержанной какой-либо другой воюющей страной. Меньше всего — союзниками по Антанте. Возможность мира «без аннексий и контрибуций» в столицах западных союзников даже не обсуждалась. Напротив, там активно прорабатывали планы территориальных приращений. Во Франции работал специальный Исследовательский комитет во главе с известным историком Эрнестом Лависсом, который готовил записки, карты, статистику по новому территориальному устройству в Европе и на Ближнем Востоке. В Лондоне в рамках Военного кабинета были созданы подкомитеты во главе с Керзоном и Милнером, готовившие предложения по послевоенным территориальным и экономическим приобретениям[1122]. За что воевали? С какой стати без аннексий, почему без контрибуций?

Меж тем вопрос о целях войны становился центральным в российской политике. В столице «разговоры против войны в первые дни вызывали негодование»[1123]. Но затем антивоенная пропаганда быстро распространялась, все больше завоевывая советские круги. Церетели, вернувшись из ссылки и заменив в 20-х числах марта Стеклова в контактной комиссии, «с особенной настойчивостью с самого начала, вероятно, в первом же заседании, в котором участвовал, — стал проводить мысль, что нужно, не теряя времени, обратиться к армии, к населению с торжественным заявлением, заключающим в себе, во-первых, решительный разрыв с империалистическими стремлениями и, во-вторых, обязательство безотлагательно предпринять шаги, направленные к достижению всеобщего мира»[1124].

Милюкову было поручено выработать декларацию правительства, которая устроила бы и Петросовет. Задача оказалась непростой. «Я вполне разделял тогда идейные цели «освободительной» войны, но считал невозможным повлиять на официальную политику союзников, — вспоминал Милюков. — В этом смысле я и составил требуемую декларацию правительства, опубликованную 28 марта. Я не хотел только вставлять в текст ее циммервальдскую формулу «без аннексий и контрибуций» и заменил ее описательными выражениями, не исключавшими моего понимания задач внешней политики… Это место приняло такой вид: «Предоставляя воле народа (т. е. Учредительному собранию. — В.Н.) в тесном единении с союзниками окончательно разрешить все вопросы, связанные с мировой войной и ее окончанием, Временное правительство считает своим правом и долгом ныне же заявить, что цель свободной России не господство над другими народами, не отнятие у них их национального достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов. Русский народ не добивается усиления внешней мощи своей за счет других народов, как не ставит своей целью ничьего порабощения и унижения»[1125]. Собственно, именно эта декларация оставалась официальным выражением целей войны на протяжении всех месяцев существования Временного правительства.

Представители Совета назвали эти формулировки неприемлемыми и пригрозили начать кампанию против Временного правительства. Ситуацию тогда спас Церетели, выступив на известном нам Всероссийском совещании представителей Советов. Он назвал декларацию «важным шагом навстречу осуществлению демократических принципов в области внешней политики» и заявил, что хотя «пока не все достигнуто», но и достигнутое «есть факел, брошенный в Европу, где он разгорится ярким огнем». Большевиков, от имени которых выступал Каменев, позиция ни Временного правительства, ни Исполкома Совета не удовлетворила:

— Есть один способ создать тот мир, к которому стремится вся вселенная. Этот способ — превратить русскую национальную революцию в пролог восстания всех воюющих стран против молоха империализма, против молоха войны[1126].

Правительственного кризиса тогда удалось избежать. Милюков утверждал, что победа Петросовета «над министерством иностранных дел оказалась неполной и мнимой. Естественно, что защитники интернациональной точки зрения на этом не успокоились и продолжали борьбу. В апреле они получили для этой борьбы новых союзников: русских эмигрантов-циммервальдистов, возвращавшихся из-за границы в сопровождении их швейцарских и скандинавских единомышленников и представителей союзного социализма, английского и французского, сперва неофициальных, а затем и официальных, пошедших на уступки Совету дальше, чем допускали общесоюзные и их собственные национальные интересы»[1127].

Россия стала местом паломничества множества делегаций союзников, имевших целью направить в правильное русло российскую внешнюю и военную политику. «Когда в Париже и Лондоне узнали, что между «социалистическим Советом и «буржуазным» правительством возникает конфликт, то, естественно, явилась идея при помощи заграничных «товарищей» устроить между ними некое «священное единение»[1128], — объяснял Милюков. 31 марта (13 апреля) с целью, словами премьера Франции Рибо, «рассеяния экстравагантной мечты, которая охватила умы русских революционеров», в Петроград прибыла миссия западных социалистов. Францию представляли депутаты парламента: будущий лидер коммунистов Марсель Кашен, Эрнест Лафонт и Мариус Муте. Не отставала Англия. В делегацию британских парламентариев-лейбористов вошли Уилл Торн, Джеймс О’Греди и Уильям Сандерс.

В американском конгрессе социалистов и близко не было, а внепарламентские были в такой жесткой оппозиции к американскому правительству, что посылать их в Россию и в голову никому не приходило. Поэтому ограничились посланием на имя Чхеидзе от лидера главного профсоюзного объединения — Американской федерации труда — Самуэля Гомперса.

Главную свою аудиторию визитеры видели в советских лидерах. 2 (15) апреля делегация была принята в Петросовете, где «собравшиеся вежливо, но холодно выслушали изложенные ею взгляды, — замечал Уорт. — Даже самые умеренные революционеры считали приехавших «агентами англо-французского капитала и империализма». Большевик Шляпников объявил их представителями буржуазии, а не рабочих. Французов обвинили в колониальной политике, проводимой в Африке, а англичан — во владении Индией и Ирландией[1129].

Через три дня делегацию приняли министры Временного правительства, которые встретили ее более благосклонно. Милюков в ответной речи заверил:

— Мы с точностью можем сказать, что Временное правительство удвоит усилия, чтобы сокрушить германский империализм[1130].

Не мог умолчать и Керенский, который долго распространялся о демократическом характере войны, прямо противопоставляя свои взгляды позиции остального правительства, а затем с видом невинности заявил:

— Товарищи! Вы должны знать, что русская демократия в настоящее время — хозяин русской земли. Мы решили раз и навсегда прекратить в нашей стране все попытки к империализму и к захватам. Ибо мы, русские демократы, не хотим ничьего порабощения, не хотим никаких захватов[1131].

Милюков добавлял: «Всего курьезнее — и унизительнее для меня — было то, что я же был принужден переводить речь Керенского на английский язык для английских депутатов!»[1132]

После этого миссия социалистов перебралась в Москву. «Когда они появились в Московском Совете, их подвергли новому пристрастному допросу. Формулу Советов «мир без аннексий и контрибуций» они объявили слишком туманной и отчасти противоречивой. Когда член Совета выразил свое недовольство тайными договорами, особенно относительно Константинополя, один из британских делегатов шутливо заметил:

— Если вам не нужен Константинополь, черт с ним! Мы возьмем его себе!

Присутствовавший при этом корреспондент вспоминает, каким гробовым молчанием была встречена эта реплика, за чем последовало холодное прощание, и социалисты стран-союзниц ретировались»[1133].

Локкарт считал, что миссия западноевропейских социалистов была полным фиаско. «С самого начала поездка носила характер фарса. Делегаты честно выполнили задание, но, как и следовало ожидать, они совершенно потерялись в дебрях русской революционной фразеологии. Они были сбиты с толку бесконечными дискуссиями об условиях мира. Они разбирались в жаргоне русских социалистов гораздо хуже меня. Незнание русского языка делало их положение еще более затруднительным. Но хуже всего то, что им так и не удалось завоевать доверие даже умеренных социалистов, с самого начала смотревших на них как на лакеев своих правительств»[1134].

Убивал российских слушателей и нравоучительный тон западных вояжеров, как и дипломатов. Французский дипломат Пьер Паскаль записал в дневник: «Наша страсть учить других. Последний наш солдат считает себя во все крат выше своих братьев: фи! братьев!»[1135]

Но вот многие российские наблюдатели — например, Станкевич — не склонны были недооценивать значения визитов западных социалистов для поддержки Петросоветом курса на продолжение войны: «Они деликатно и вежливо, лавируя между нашей принципиальностью и политической неопытностью, напомнили русской демократии, что на фронте идет война, что увлечение красивыми лозунгами может привести к гибели все завоевания русской революции, что свобода в опасности, что не о мире еще надо думать, а о войне. Они привезли с собой настроения уже давно воюющей демократии, они имели уже готовые возражения на все сомнения, ответы на все вопросы. Они заставили и русскую демократию стараться говорить на одном с ними языке… Русская революция, столь нестойкая и примитивная идеологически, уступала перед международным натиском накопившейся вражды, и слова о мире сами собой превращались в слова войны»[1136].

Генерал Головин утверждал, что союзники пропагандой войны принесли большой вред правительству, да и России в целом. «То, что союзники продолжали настаивать на нашем наступлении, являлось лишь следствием их крайне эгоистического отношения к России, в которой они видели лишь неисчерпаемый резервуар людей, кровь которых может быть использована для их интересов… Союзники усиленно приветствовали русскую революцию как переход к демократическому строю, но при этом закрывали глаза на то, что проявление в России демократического начала должно было бы прежде всего выразиться в том, чтобы не продолжать войну, вопреки воле русского народа, ибо эта война была начата помимо волеизъявления народных масс»[1137]. Демократия — не власть людей, считающих себя демократами или называемых такими на Западе. Это — следование воле своего народа. Народ точно не хотел войны.

В этом смысле большевики в большей степени воплощали демократический идеал.

Послы и эмигранты

Милюков — историк и депутат — получил в свое подчинение огромный внутренний и зарубежный аппарат Министерства иностранных дел. И, очень похоже, он не имел представления о том, что с ним делать. И чем заниматься главе МИДа.

Чуть ли не большая часть времени, которую он проводил в министерстве (остальное время уходило на заседания Временного правительства), Милюков разговаривал с зарубежными представителями. «Часть дня уходила на ежедневные беседы с послами. У меня собирались Бьюкенен, Палеолог и Карлотти. Сполайкович (посол Сербии. — В.Н.) тоже добивался участия в этих свиданиях, но «европейские» союзники хотели со мной беседовать наедине, и сербу я назначал отдельные свидания»[1138], — признавался Милюков.

В то же время министерство практически перестало посылать инструкции в российские зарубежные правительства и почти не информировало наши посольства о внутреннем положении в России. «Я неоднократно указывал сперва Милюкову, а потом Терещенко — в своих телеграммах и путем личных обращений через ехавших в Россию друзей — на необходимость точно, подробно и своевременно осведомлять нас, — свидетельствовал Константин Набоков. — К сожалению, надежда моя не сбылась. О том, что происходило в России и, в частности, в Петрограде, несмотря на мои повторные просьбы, мы узнавали только из газет и от случайных проезжих русских, но не от министра… Я мечтал о том, что между мною и руководством Министерства иностранных дел установился настоящий, живой контакт. Вместо этого — кроме отмалчиваний, уверток и скрытых признаний беспомощности — я ничего не получал».

И это писал посол в самой важной в тот момент для российской дипломатии стране — Великобритании. Впрочем, послом он — официально — оставался недолго: Временному правительству не по душе пришлись прежние верноподданнические настроения Набокова, и оно после революции не подтвердило его полномочия. Послом был назван бывший царский министр иностранных дел либеральных взглядов Юрий Дмитриевич Сазонов, и это назначение Лондоном приветствовалось. «Прошло несколько недель, а Сазонов все не приезжал»[1139]. Набоков оставался на хозяйстве.

Еще один опытнейший дипломат и бывший глава МИДа Извольский был послом в Париже. Он тоже оказался неприемлемым для правительства Львова. Но своего представителя во Францию оно посылать из России не стало. Либеральный правовед без малейшего дипломатического опыта — Евгений Иванович Рапп — нашелся прямо в Париже. «В отличие от большинства царских эмигрантов, ютившихся на левом берегу Сены, наш новоявленный представитель имел свой адвокатский кабинет в самом центре Парижа, и, по странной случайности, напротив мавзолея последнего короля Франции Людовика XVI, считал себя революционером… Рапп, перенявший от французов лишь вежливую и в то же время напыщенную манеру общения с новыми знакомыми, терял всю свою внешнюю важность, как только переходил в разговоре с французского языка на родной. Грозный комиссар писал какие-то поучительные приказы, но по существу оказался самым благодушным интеллигентом»[1140], — не скрывал своей иронии в отношении нового посла Игнатьев.

В Соединенных Штатах Временное правительство вообще не демонстрировало никакой активности. В Вашингтоне к моменту революции послом был Юрий Петрович Бахметьев, также имевший репутацию стойкого монархиста. В начале апреля он получил полную отставку, и в Америке посла не стало вообще. Но к этому времени в США добрался ранее направленный для создания Русского информационного бюро в Нью-Йорке приват-доцент из Петербургского университета, масон Борис Евгеньевич Шацкий. Он быстро сориентировался, встал на защиту «молодой русской демократии» и выступил основным каналом связи Петрограда с Вашингтоном. Обезглавленное посольство не проявило ни малейшей активности в информировании американского руководства и общества о положении в России или анализе американский политики в отношении нашей страны[1141].

Новый посол — Борис Александрович Бахметьев — товарищ министра промышленности и торговли, профессор-гидравлик, прибудет в Вашингтон только в начале июня. «Временное правительство не сделало ничего — кроме замены одного Бахметьева другим на посту посла, — замечал Константин Набоков. — Ушедший в отставку Ю. П. Бахметьев — ярый монархист, ненавистник Милюкова, умный циник — на вопрос о том, находится ли он в родстве с новым послом, своим однофамильцем, ответил: «Между нами приблизительно такое же родство, как между Георгом Вашингтоном и Букером Вашингтоном» (негром)»[1142].

Отправляло ли Временное правительство своих специальных представителей и эмиссаров в столицы союзных государств? Да. В первые месяцы — одного, комиссара Сергея Григорьевича Сватикова, меньшевика. Причем отправился он вовсе не по поручению Милюкова и МИДа, а по инициативе Керенского и с его особым заданием. Пребывание Сватикова в Лондоне, Париже и Риме оставило неизгладимый след в памяти работавших там дипломатов и явилось наглядной иллюстрацией на тему дипломатии Временного правительства.

Константин Набоков: «Нужно обладать гением Н. В. Гоголя, чтобы подобающим образом описать пребывание в Лондоне этого современного Хлестакова… Фигура, по внешности необыкновенно комическая, — он еще усиливал этот комизм своею «важной осанкой». Заявил, что приехал «ревизовать посольство и другие учреждения». Выразил намерение получить аудиенцию у министров и чуть ли не у самого Ллойд Джорджа… Выяснилось, что главная его задача — установить казавшуюся ему несомненною связь между нами и охранкой». Сватиков выступил с речью на учредительном заседании англо-русского общества «Братство». «Это было нечто невообразимое. С невероятным выговором он произнес чудовищную по пошлости и трафаретности речь о русской «свободе»… Присутствовавшие англичане иронично улыбались, а я не знал, куда деться от неловкости и стыда»[1143]. Для Набокова визит Сватикова непосредственных последствий не имел.

Но не для Игнатьева, который писал: «Корректный в общении Рапп почти не вмешивался в мои служебные дела, тогда как Сватиков, в первый же день своего приезда, устроил мне, правда, хоть и телефонный, но все же грозный разнос… Извольский к тому времени уже покинул свой пост посла, и поверенный в делах Севастопуло подтвердил необходимость выполнять все распоряжения Сватикова. О его приезде посольство уже получило специальную телеграмму из Петрограда. Публичные выступления явно не удавались Сватикову… Зато в закулисных интригах Сватиков показал себя мастером, и я не без удивления прочел в опубликованном им же донесении Временному правительству о том, что, по словам, якобы слышанным им от моего родного брата, я-то и являлся «главой монархического заговора в Париже».

Результатом этого донесения станет отправка в Париж нового военного представителя России — на смену Игнатьеву. «Украшавший его грудь ярко-красный бант должен был сказать мне без слов, что мой бывший коллега, военный агент в Румынии и Австро-Венгрии, Михаил Ипполитович Занкевич — «настоящий революционер»…

— Ваше бюро при главной квартире упраздняется, — заявил мне в поезде из Булони в Париж Занкевич. — Мне самому, как представителю Ставки, там тоже делать нечего, но я назначу своего уполномоченного.

С приездом Занкевича рухнула с таким трудом налаженная организация нашего тыла, порвались все мои последние связи с нашими бригадами… Занкевич сделал все от него зависевшее, чтобы дать мне понять, насколько я непригоден для служения новой России…»[1144]

Дальше путь Сватикова пролег в Рим. «Приехал Сватиков в качестве уполномоченного Временного правительства, чтобы навести порядок в «монархических учреждениях». Держал он себя в высшей степени начальственно и принимал как должное умильные поклоны, заискивания и расшаркивания царских чиновников»[1145], — рассказывал живший в Италии меньшевик Е. А. Ананьин.

Миссия Сватикова продолжалась недолго. Как расскажет Константин Набоков, молва о его «бесчинствах дошла до Петрограда. Там, по-видимому, смекнули, что дело неладно, что вся эта хлестаковщина только роняет достоинство Временного правительства. В Париж и Лондон были посланы Керенским телеграммы с предписанием объявить г-ну С., что его полномочия должны считаться отмененными и что ему следует немедленно возвращаться в Россию… Посылку этого комического типа, сочетавшего Хлестакова с Держимордою, в заграничную командировку нельзя слишком строго ставить в упрек Временному правительству. В среде этого правительства не было (среди министров) ни одного человека, способного оценить последствия подобного рода «заграничных гастролей»[1146]. Впрочем, в Россию Сватиков уже не вернулся. Читаем у Игнатьева: «Оба мои «комиссара» закончили свою карьеру вместе с Временным правительством: Рапп остался парижанином, а Сватиков сделался таковым, оценив, вероятно, кухню парижских ресторанов»[1147].

В условиях практического отсутствия связи с собственным МИДом основной заботой посольств стала сфера, которой российская дипломатия ранее не занималась: общением с эмигрантами из нашей страны, в том числе представлявшими революционные партии. В союзных странах пользовалось полным гостеприимством на правах политэмигрантов и борцов с антинародным режимом огромное количество внутренних врагов союзной Российской империи, которые теперь устремились в свободную Отчизну. Это создавало весьма серьезные проблемы далеко не только для посольств, а для Временного правительства и самих союзных стран. Далеко не всех с распростертыми объятиями ждало новое российское правительство, которое, однако, не могло сказать об этом вслух. И далеко не все союзные правительства, заинтересованные в ограждении России от пацифистской пропаганды, готовы были пускать революционеров в нашу страну.

Центром перемещения эмигрантов из разных государств в Россию стала Британия, откуда отходила львиная доля морских транспортов (сухопутные пути были отрезаны территориями Центральных держав и линиями фронтов). В самой Великобритании «колония подразделялась на две резко друг от друга ограниченные группы: русских правительственных чиновников, находившихся в Лондоне по долгу службы, связанной с участием России в войне в качестве союзницы Англии. Группа эта насчитывала примерно 500 человек… В этой среде, само собой разумеется, значительно преобладали монархисты… Другая группа русской колонии, более многочисленная, — политические эмигранты, нашедшие в Англии убежище от преследований русской «охранки». В этой среде весть о падении монархии встречена была, разумеется, восторженно».

Константин Набоков получил «инструкцию от Милюкова принять меры к обеспечению проезда в Россию всех тех русских граждан, которые пожелают вернуться на родину. С этой целью мне предписывалось образовать «комитет из эмигрантов» и наладить дело водворения при сотрудничестве этого комитета… Накануне получения посольством телеграммы Милюкова ко мне пришли О. М. Кругляков и Г. В. Чичерин в качестве представителей лондонских эмигрантов, и в результате моих переговоров с ними было решено создать «эмигрантскую комиссию».

В Лондон стекались русские эмигранты, желающие вернуться домой из западноевропейских стран и Америки. Отправка встречала множество трудностей. Шла интенсивная германская подводная война, тоннаж союзнических судов распределялся жестко, пассажирское морское сообщение свелось до минимума. «Сообщение со Скандинавскими странами поддерживалось посредством крайне ограниченного числа небольших пароходов, совершавших еженедельные рейсы под конвоем английских миноносцев… При этом первое время у посольства не было специальных кредитов на удовлетворение нужд колонии, а в дальнейшем получение этих кредитов сопряжено было, вследствие низкого курса рубля, с огромными потерями и проволочками».

Зеленая улица открывалась для эмигрантов, готовых поддерживать цели войны до победного конца. В списке тех лиц, чей скорейший приезд в Россию лоббировал лично Ллойд Джордж, были Савинков, Авксентьев и Лев Григорьевич Дейч. Остальных выстраивали в очередь, становившуюся все длиннее. Набокову приходилось, «между прочим, вести по телеграфу упорную борьбу с эмигрантскими комитетами, создавшимися в Париже, Риме и Берне. Комитеты эти стремились «сбывать» в Лондон возможно большее количество людей, желавших вернуться в Россию, возлагая на нас заботу об их дальнейшем путешествии и пребывании в Лондоне». Положение еще больше осложнилось, когда обнаружилось, что в эмигрантской комиссии преобладают большевики, и именно их Георгий Васильевич Чичерин и Максим Максимович Литвинов усиленно «проталкивали в Россию, распоряжалась к тому же средствами, которые выделялись правительством на возвращение». Набоков писал в Петроград: «Нужно принять меры к тому, чтобы остановить наплыв большевиков в Россию. Если вы будете продолжать водворять на родину всех без разбора — вы тем самым подрубите тонкий сук, на котором сидите»[1148].

Попроще было с эмиграцией из США, где возникли Конференция революционных организаций, Нью-Йоркская конференция политических иммигрантов, помогавшие желавшим вернуться в Россию. Весной отправлялось по несколько сот человек в день — через порты Нью-Йорка, Сан-Франциско, Галифакса и Ванкувера. Мощное до тех пор в США движение анархистов после этого сойдет на нет. Газета «Сервей» в августе напишет, что в Россию вернулись 10 тысяч человек, посол Фрэнсис счел эту цифру заниженной. Возвращавшиеся из США политэмигранты были не только самыми непримиримыми противниками войны, но и самыми жесткими критиками Соединенных Штатов как страны «капиталистической и антидемократической». Вашингтон не мог рассчитывать на то, что американская модель станет образцом для российских левых[1149].

Проблемы возникли только у одного видного революционера, пытавшегося добраться из США в Россию через Великобританию. Его задержали в канадском Галифаксе британские власти, считавшие его появление в России, да и в Англии, крайне нежелательным. Революционера звали Троцкий. «Тем волшебником, который выдал Троцкому паспорт для возвращения в Россию, чтобы «продвигать» революцию, — был президент США Вудро Вильсон. К этому американскому паспорту прилагалась виза для въезда в Россию и британская транзитная виза»[1150]. Об этом ниже.

Но был еще один эмигрант, возвращению которого в Россию западные державы намерены были противиться до конца.

Ленин.

Пломбированный вагон

Версия Октябрьской революции в изложении Керенского довольно проста: «Не будь за спиной у Ленина всей материальной и технической мощи германского аппарата пропаганды и разведки, ему никогда, конечно, не удалось взорвать бы Россию… И не вина, конечно, германского народа, если только в одной России нашлись политические деятели с большими именами и с огромным прошлым, вступившие на путь, на который идет далеко не всякий даже обычный негодяй»[1151].

Будем разбираться.

Об эпохальных событиях в России революции Ленин узнал, собираясь после обеда в библиотеку Цюриха 2 (15) марта, от прибежавшего польского коллеги Мечислава Генриховича Бронского, который кричал:

— Вы ничего не знаете?! В России революция![1152]

С первого известия Ленин яростно, как зверь из запертой клетки, рвался в Питер, не доверяя политической зрелости своих младших товарищей. Попасть туда можно было только через Швецию. А дорога в Швецию лежала либо через Францию, Англию или Голландию, либо через Германию. В странах Антанты существовали специальные контрольные списки злостных пораженцев, которым въезд был строжайшим образом запрещен.

В тот день Ленин пишет Инессе Федоровне Арманд: «Мы сегодня в Цюрихе в ажитации… Я вне себя, что не могу поехать в Скандинавию!!»[1153] С приехавшим из Берна Зиновьевым несколько часов ходили по улицам «бесцельно, находясь под впечатлением нахлынувших событий, строя всевозможные планы, поджидая новых телеграмм у подъезда «Новой цюрихской газеты», строя догадки на основании отрывочных сведений. Но не прошло и несколько часов, как мы взяли себя в руки. Надо ехать!»[1154]

Григорий Евсеевич Зиновьев (Радомысльский) выступал в то время в роли личного секретаря Ленина. Верный оруженосец вождя — несколько тучный молодой человек 33 лет, с бледным и болезненным лицом, на вид флегматичный. Отец его владел молочной фермой, образование Зиновьев получил домашнее, рано вступил на тропу антиправительственной деятельности, рано эмигрировал из-за возможного ареста. С Лениным он был знаком с 1903 года. Поучился на химическом и философском факультетах Бернского университета. С 1907 года входил в состав большевистского ЦК, был лектором в партшколе в Лонжюмо.

У Питирима Сорокина Зиновьев вызовет чуть ли не физическое отторжение: «Каким же отвратительным типом он был! Во всем его облике: в высоком женском голосе, толстой фигуре — было что-то отталкивающее и непристойное. Он являл выдающийся образец умственного и нравственного дегенерата. Ленин считал его своим любимым учеником»[1155].

Коллеги ценили Зиновьева гораздо больше. Троцкий называл его «оратором исключительной силы»: «Его высокий теноровый голос в первый момент удивлял, а затем подкупал своеобразной музыкальностью. Зиновьев был прирожденный агитатор. Он умел заражаться настроением массы, волноваться ее волнениями и находить для ее чувств и мыслей, может быть, несколько расплывчатое, но захватывающее выражение. Противники называли Зиновьева наибольшим демагогом среди большевиков… Поскольку дело шло о завоевании голов и душ, Зиновьев оставался неутомимым бойцом. Но он сразу терял боевую уверенность, когда становился лицом к лицу с необходимостью действовать»[1156].

Четвертого марта Ленин получил послание из Осло от Коллонтай, Георгия Леонидовича Пятакова и Якова Станиславовича Ганецкого (Фюрстенберга) с призывом скорее ехать в Россию. «Сейчас получили Вашу телеграмму, формулированную так, что почти звучит иронией… Мы боимся, что выехать из проклятой Швейцарии не скоро удастся»[1157], — отвечал Ленин. Крупская вспоминала: «Сон пропал у Ильича с того момента, когда пришли вести о революции, и вот по ночам строились самые невероятные планы»[1158]. Он начинает через третьих лиц зондировать в английском посольстве возможность ехать через Великобританию. Результатами зондажа вновь делится с Арманд: «Я уверен, что меня арестуют или просто задержат в Англии, если я поеду под своим именем… Поэтому я не могу двигаться лично без весьма «особых» мер»[1159].

Им овладевает идея нелегальной поездки — с чужим паспортом. Затем — перелета в Россию на аэроплане. Но вскоре появляется более реалистичный, но и более опасный план. На собрании коллег-эмигрантов в Берне 6 (19) марта Мартов выдвинул идею переезда застрявших в Швейцарии российских граждан через Германию — в обмен на интернированных в России немцев. Узнав от Зиновьева об этой инициативе, Ленин предлагает издателю «Социал-демократа» Вячеславу Алексеевичу Карпинскому: «План Мартова хорош: за него надо хлопотать, только мы (и Вы) не можем делать этого. Нас заподозрят. Надо чтобы, кроме Мартова, беспартийные русские и патриоты-русские обратились к швейцарским министрам (и влиятельным людям, адвокатам и т. п.) с просьбой поговорить об этом с послом германского правительства в Берне. План сам по себе очень хорош и очень верен»[1160].

Этим влиятельным ходатаем за русских эмигрантов стал один из лидеров швейцарских социал-демократов, государственный советник Роберт Гримм, которому в тот момент померещилось, что впереди его ждут лавры миротворца — человека, который приведет Европу к долгожданному миру, отправив в Россию сторонников мира. Он 10 (23) марта встретился по этому поводу с немецким посланником в Швейцарии бароном Гизбертом фон Ромбергом.

А 8 (21) марта посланник Германии в Копенгагене Ульрих фон Брокдорф-Ранцау информировал МИД о своих переговорах с Александром (Израилем) Львовичем Гельфандом (Парвусом), яркой звездой на фоне многочисленных в то время международных авантюристов и организаторов революционного процесса. Родившийся в местечке под Минском, он окончил гимназию в Одессе и Базельский университет. Свободно говоривший на пяти языках и равнодушный к национальным и религиозным «предрассудкам», он переехал в Германию, где связался с социал-демократами. В революции 1905 года Гельфанд играл вместе с Троцким видную роль в Петербургском Совете, за что был сослан в Сибирь, откуда сбежал и снова объявился в Германии, где развил бизнес в качестве издателя, литературного и театрального агента. Начало войны застало его в роли финансового советника турецкого правительства. В начале 1915 года он встретился с германским послом в Константинополе и ознакомил его с планом революции в России. Посол доложил по инстанции, и Гельфанда немедленно пригласили в Берлин. На немецкие деньги в Копенгагене Гельфанд создает настоящую транснациональную торговую империю, предлагавшую все, что не хватало воюющим державам и их исстрадавшемуся от дефицита населению.

Но в центре его политической паутины была неправительственная организация — Институт изучения социальных последствий войны, вокруг которого вилось много эмигрантской публики. Гельфанд вошел в историографию прежде всего как спонсор Ленина и большевиков. Возможно. Но до 1917 года деньги от Парвуса до Ленина если и доходили, то весьма опосредованными путями и в крайне незначительных размерах. При их единственной личной встрече в Цюрихе Ленин, по уверению очевидцев, подтвержденным и самим Парвусом, указал ему на дверь. В то же время остается фактом, что сподвижник Ленина Яков Ганецкий (Фюрстенберг) работал на фирме Гельфанда.

Итак, 8 марта 1917 года Брокдорф пишет в Берлин: «Д-р Гельфанд, с которым я обсуждал события в России, сказал, что, по его мнению, конфликт сейчас главным образом существует между умеренными либералами и социалистами. Он уверен, что последние возьмут верх. Д-р Гельфанд считает, что, как только амнистия для политзаключенных вступит в силу, появится возможность эффективной работы против Милюкова и Гучкова через прямые связи с социалистами».

Барон Ромберг 10 марта прислал из Берна главе германского МИДа телеграмму: как реагировать на то, что «находящиеся здесь видные революционеры желают вернуться в Россию через Германию». Артур Циммерман ответил немедленно: «Поскольку в наших интересах, чтобы влияние радикального крыла русских революционеров возобладало, мне кажется желательным разрешить революционерам этот транзит»[1161].

Германия связывала с Лениным, да и другими пораженцами, которые вскоре последуют по его пути, действительно далеко идущие планы. Решение о пропуске через ее территорию принималось на уровне высшего дипломатического и военного руководства и было санкционировано самим кайзером. Цели были очевидны. Людендорф писал: «С военной точки зрения его проезд через Германию имел свое оправдание: Россия должна была рухнуть в пропасть. Но нашему правительству нужно было следить за тем, чтобы мы не погибли вместе с ней»[1162]. Николай поведал о разногласиях по этому поводу в Берлине. «Сначала немецкое Верховное командование было против, но затем дало свое согласие при условии, что Ленин и сопровождающие его лица во время поездки по Германии не будут иметь возможности заниматься какой бы то ни было агитацией. В соответствии с этим его участие в этом вопросе ограничилось тем, что органы контрразведки должны были сопровождать поезд, обеспечивая изоляцию Ленина и его спутников во время пересечения Германии»[1163].

Высшее командование 12 (25) марта ответило в Берн: «Против транзита русских революционеров в специальном поезде с надежным эскортом оно не возражает». 13 (26) марта помощник статс-секретаря Буше инструктировал Ромберга: «Спецпоезд будет иметь военное сопровождение. Передача произойдет на пограничной станции Готмадинген или Линдау ответственным сотрудником консульства. Немедленно вышлите информацию о дате поездки и список имен. Информация должна быть здесь за четыре дня до пересечения границы. Генеральный штаб, скорее всего, не будет возражать против отдельных личностей. В любом случае обратный поезд в Швейцарию гарантирован»[1164].

Русские эмигранты еще не в курсе, что их судьба уже решается в Берлине. Мартов 15 (28) марта писал жене: «А сегодня в «Temps» телеграмма из Петербурга: «Банкиры передали Керенскому 5 миллионов франков, собранные ими для организации переезда эмигрантов. Начинаю думать, что не утопия моя идея: зафрахтовать пароход и из Англии быть доставленным под конвоем русского миноносца, что более или менее гарантирует от нападения. Обсуждаются и другие, более фантастические планы. Сейчас я займусь практическим выяснением». Не потребовалось много времени, чтобы выяснить, что английский маршрут закрыт. Ленин обращается к доверенному лицу в Стокгольме Ганецкому (член ЦК РСДРП еще с Лондонского съезда) с просьбой найти ему и Зиновьеву паспорта глухонемых шведов, и тот берется за дело с помощью ближайшего сподвижника Парвуса и германского разведчика Георга Скларца.

Но вот новая вводная, о которой Мартов сообщает 17 (30) марта: «Из России ничего не приходит: теперь ясно, что милюковская банда, дав полную свободу внутри, снаружи установила «кордон» хуже прежнего. Это злит чрезвычайно, тем более что сулит большие затруднения с поездкой в Россию. Уже есть вести, что англичане «фильтруют», пропуская одних соц. патриотов… Мы решили, напротив, все усилия направить на то, чтобы добиться соглашения о пропуске нас через Германию в обмен на немецких гражданских пленных. И, представь, при первых же неофициальных справках (через швейцарского министра) получился ответ, что Германия пропустит всех без разбора…

Вчера у меня с Лениным и др. состоялось об этом совещание. Ленин категорически заявил: надо сейчас же принять и ехать, а если завести в Питере канитель об обмене, Милюков сорвет все предприятие. Мы ответили самым решительным образом, что это невозможно: приехать в Россию в качестве подарка, подброшенного Германией русской революции — значит, ходить перед народом с «парвусовским ореолом». Пока наш натиск, кажется, подействовал, хоть и с неудовольствием, Ленин согласился ждать переговоров после того, как мы предложили, что если на наши обращения через Керенского и т. д. с этим предложением не получится ответа или будут оттяжки, то мы сможем опубликовать заявление, что, ввиду явного противодействия и ввиду помех со стороны англичан, мы просто пользуемся возможностью проезда через Германию… Лично большевики стали весьма любезны. И мы теперь с Зиновьевым и Лениным возобновили личные отношения»[1165].

В тот же день Ленин получил телеграмму от Ганецкого. В Стокгольм из Петрограда прибыла партийный курьер М. И. Стецкевич, которая привезла не только почту, но и послание от Русского бюро ЦК с требованием немедленного приезда Ленина в Россию, поскольку «нашим недостает руководства» и «каждый упущенный час ставит все на карту»[1166]. Вечером 18 (31) марта Ленина разыскивает швейцарский социал-демократ Пауль Леви: ему только что позвонил Ромберг и сообщил о решении германского правительства разрешить проезд через Германию. Ленин и Зиновьев подписывают постановление Заграничной коллегии ЦК РСДРП, где говорится, что «предложение немедленного отъезда нами принято, и что все, желающие сопровождать нас в нашем путешествии, должны записаться»[1167]. Предложение адресовано всем русским эмигрантам.

В рабочем клубе «Айнтрахт» 20 марта (2 апреля) прошло собрание представителей эмигрантских центров — меньшевиков, эсеров, групп «Начало», «Вперед» и Польской партии социалистов. После выступления Ленина, рассказавшего о решении Заграничной коллегии ЦК, начался гвалт. Решение не поддерживают, признают политической ошибкой, предлагают добиться предварительного согласия либо Милюкова, либо Совета.

— Вы хотите уверить меня, что каким-нибудь клеветникам удастся сбить с толку рабочих и уверить их, будто мы, старые испытанные революционеры, действуем в угоду германского империализма. Да это курам на смех[1168], — возражает Ленин.

Он в ярости: «Я считаю сорвавших общее дело меньшевиков мерзавцами первой степени, «боящихся того, что скажет «общественное мнение», т. е. социал-патриоты!!!»[1169] Гримм отказывается продолжать выполнять свои посреднические функции без одобрения всей затеи со стороны российского Временного правительства. Нужен новый посредник, который будет вести переговоры от имени уже не объединенного ЦК политэмигрантов в Швейцарии, а только от «группы Ленина». Выбор падает на левого швейцарского социал-демократа Фридриха (Фрица) Платтена. В его сопровождении Ленин, Крупская, Зиновьев с супругой и Карл Радек едут в Берн, где останавливаются в Народном доме.

Накануне Циммерман писал статс-секретарю рейхсказначейства графу фон Редерну: «Имею честь просить Ваше высокопревосходительство благосклонно предоставить в распоряжение Министерства иностранных дел на политическую пропаганду в России сумму в размере пяти миллионов марок за счет главы 6 раздела II чрезвычайного бюджета. Я был бы благодарен за возможное ускорение»[1170]. Можно предположить, что это было как-то связано с пломбированным вагоном. А может, и не было.

20 марта (2 апреля) Ромбергу пришла шифровка из германского МИДа: «Согласно полученной здесь информации желательно, чтобы проезд русских революционеров через Германию состоялся как можно скорее, так как Антанта уже начала работу против этого шага в Швейцарии»[1171]. Поэтому, когда Платтен за следующий день звонит немецкому посланнику, тот сразу принимает его и предлагает конкретные переговоры об условиях проезда. Их разрабатывают в ночь на 21 марта (3 апреля) и следующий день Платтен и «группа Ленина». Луначарский, повидавшись с ними в тот день, пишет жене: «Ленин произвел на меня прекрасное, даже грандиозное, хотя и трагическое, почти мрачное впечатление… Однако согласиться с ним я не могу. Он слишком торопится ехать, и его безусловное согласие ехать при согласии одной Германии безо всякой санкции из России я считаю ошибкой, которая может дурно отозваться на будущем его… Но Ленин — грандиозен. Какой-то тоскующий лев, отправляющийся на отчаянный бой»[1172].

Платтен 22 марта (4 апреля) вновь был у фон Ромберга с текстом условий. «Дело находилось в руках швейцарского социалиста-интернационалиста Фрица Платтена, — расскажет сам Ленин. — Он заключил точное письменное условие с германским послом в Швейцарии… Главные его пункты: «1) Едут все эмигранты, без различия взглядов на войну. 2) Вагон, в котором следуют эмигранты, пользуется правом экстерриториальности, никто не имеет права входить в вагон без разрешения Платтена. Никакого контроля, ни паспортов, ни багажа. 3) Едущие обязуются агитировать в России за обмен пропущенных эмигрантов на соответствующее число австро-германских интернированных»[1173]. Ромберг посмеялся на тему о том, кто и кому может ставить условия, но возражать не стал.

И сразу проинформировал МИД: «Платтен, секретарь социал-демократической партии, навестил меня от имени группы русских социалистов и, в частности, их руководителей Ленина и Зиновьева, с выражением просьбы о том, чтобы небольшому числу самых видных эмигрантов, максимум от 20 до 60 человек, был разрешен проезд через Германию немедленно. Платтен утверждает, что события в России принимают опасный для вопроса о мире поворот и необходимо сделать все возможное для скорейшей отправки вождей-социалистов в Россию, так как они пользуются там значительным влиянием. К сожалению, многие из эмигрантов не имеют документов и, за исключением Ленина и Зиновьева, они обеспокоены тем, что их имена могут не попасть в список отъезжающих. Кроме того, они согласны на любые условия — такие, как проезд без остановок в опечатанном или вообще закрытом вагоне. Но они настаивают на том, что ни один из них не должен быть оставлен, что их вагон должен получить право экстерриториальности и что все они должны быть включены независимо от их отношения к вопросу о войне и мире… Поскольку их немедленный отъезд в наших интересах, я настоятельно рекомендую выдать разрешение сразу же, приняв предложенные условия».

Буше на следующий день отвечал Ромбергу: «Генштаб согласен. Переезд границы в Готмадингене. Нужный офицер будет сопровождать поезд от Готмадингена до Засниц. Передача в Готмадингене осуществляется представителем МИД, назначенным там же. Никаких паспортных формальностей на границе. Багаж будет опечатан. Безопасный транзит гарантируется»[1174].

Объединенный эмигрантский ЦК в Цюрихе 22 марта (4 апреля) вновь подтверждает свою позицию, призвав «не вносить дезорганизации в дело возвращения политической эмиграции и дождаться результата шагов, предпринятых ЦК как органом политической эмиграции в целом». ЦК вновь обращается в российское посольство в Берне с официальным запросом о возможных путях попадания в Россию и получает ответ: «В настоящее время пути для проезда в Россию нет». Аксельрод, Мартов, Рязанов, Натансон, Луначарский и другие шлют телеграммы Керенскому, Чхеидзе с предложением обменять эмигрантов на немецких пленных. Ответы были отрицательными: «это произвело бы весьма печальное впечатление». Руководители Совета обещали добиться разрешения на проезд через Англию[1175].

Ленин, как может, пытается страховаться от неизбежных обвинений в нелояльности или предательстве. 23 марта (5 апреля) он просит Ганецкого попытаться еще раз выяснить — возможна ли санкция Совета на поездку и каково мнение на это Русского бюро ЦК. Санкционированного властью возвращения не получалось. Бюро ЦК большевиков в Петрограде было поставлено в крайне неприятное положение. Там прекрасно осознавали, что проезд вождя большевиков через территорию главного врага автоматически и не без оснований делал их партией предателей и изменников. Но Ленин (и члены Бюро это чувствовали) был нужен им в России как воздух, без него они барахтались на политической периферии. Российские лидеры большевиков не имели никаких иллюзий по поводу негативных последствий такого решения, но не испытывали и никаких комплексов.

Вспоминал член Русского бюро ЦК Молотов: «В этой сложной политической обстановке, чувствуя огромную ответственность за положение в партии и вместе с тем, сознавая слабость своих наличных сил, мы ждали скорейшего возвращения Ленина из-за рубежа. Мы всей душой ждали этого, знали, что Ленин рвется на Родину и видели, какие у него огромные трудности на этом пути.

Наконец стало известно, что благодаря содействию левых швейцарских социалистов-интернационалистов во главе с известным Платтеном Ленину предоставляется возможность направиться в Россию. При помощи Платтена была достигнута договоренность с германскими властями о проезде группы большевиков во главе с Лениным из Швейцарии через территорию воюющей Германии в нейтральную Швецию. Ленин вынужден был пойти на это, так как не было никаких надежд на то, что его возвращению на родину будут содействовать находившиеся в военном союзе с Россией такие страны, как Франция и Англия, где хорошо знали о непримиримо антиимпериалистической, революционно интернационалистической позиции Ленина. Что же касается кайзеровской Германии, то она, видимо, имела свои какие-то иллюзии насчет усиления влияния интернационалистов в воюющей против нее России, когда возвратятся на родину Ленин и другие большевики… В свою очередь, Ленин и большевики прекрасно понимали, что иногда необходимо использовать некоторые иллюзии и политическую близорукость классового врага…»[1176]

Бюро вновь направляет в Стокгольм Стецкевич, которой, по утверждению Шляпникова был дан наказ: «В.И. Ленин должен проехать каким угодно путем, не стесняясь ехать через Германию, если при этом не будет личной опасности быть задержанным». Ганецкому Русское бюро телеграфирует: «Ульянов должен немедленно приехать». Сестра Ленина Марья Ильинична подтверждала: «Ваш приезд желателен, но избегайте риска». Ганецкий и Воровский, 24 марта (6 апреля) пересылая Ленину эти телеграммы, от себя добавляли: «Просим непременно сейчас же выехать, ни с кем не считаясь»[1177].

25 марта (7 апреля) в Народном доме Берна Ленин встретился с интернациональной группой социалистов, которые согласовали заявление для прессы, где говорилось, что «наши русские единомышленники не только вправе, но обязаны воспользоваться предоставившимся им случаем проезда в Россию», чтобы «служить там делу революции». Под заявлением, помимо Платтена, свои подписи поставили французы Анри Гильбо и Фердинанд Дорио, немец Пауль Леви и поляк Бронский[1178]. Не густо, но выбирать не приходилось.

Для проезда Ленина с компанией в Россию одной воли Берлина было мало, необходимо было еще согласие Стокгольма и как минимум непротивление Петрограда.

Дипломатическая битва развернулась в Швеции, где победа осталась за Германией. «Трем послам стран Антанты, собравшимся на спешно организованную тайную встречу, не удалось побудить шведское правительство отказать Ленину и его людям во въезде в Швецию или в проезде через ее территорию… Генштабисты из Берлина, германский посол, а также Гельфанд со своими беседами за политическими кулисами привели к тому, что шведы дали официальное разрешение на проезд»[1179].

Владимир Набоков подтверждал, что на заседании Временного правительства Милюков поднял вопрос:

«— Господа, неужели мы их впустим при таких условиях?

Но на это довольно единодушно отвечали, что формальных оснований воспрепятствовать въезду Ленина не имеется, что, наоборот, Ленин имеет право вернуться, так как он амнистирован, что способ, к которому он прибегает для совершения путешествия, не является формально преступным. К этому прибавляли — уже с точки зрения политической целесообразности подходя к вопросу, — что самый факт обращения к услугам Германии в такой мере подорвет авторитет Ленина, что его не придется бояться. В общем, все смотрели довольно поверхностно на опасности, связанные с приездом вождя большевизма»[1180].

Разрешение на въезд Ленина в конечном счете было получено и от российского МИДа. Его глава Милюков объяснил свою логику английскому послу: «Как только станет известно, каким образом и с чьей помощью приехал Ленин, он будет настолько дискредитирован, что не станет представлять никакой опасности»[1181].

На Западе решения Временного правительства не поняли и не оценили. Константин Набоков утверждал, что в Лондоне «факт допущения Ленина в Россию через Германию и последующего безвольного попустительства его пропаганде непоправимо подорвал престиж Временного правительства»[1182].

Утром 27 марта (8 апреля) первым поездом Ленин с супругой выехали из Берна в Цюрих, откуда был назначен отъезд. Все отъезжавшие — 31 человек, включая двоих детей, — собрались в ресторан «Церингерхоф». Наиболее примечательными фигурами, кроме четы Лениных, были Зиновьевы, Арманд, Михаил Георгиевич Цхакая, Давид Сократович Сулиашвили, Григорий Яковлевич Сокольников, а также австрийский подданный Карл Бернгардович Радек. Из ресторана в половине третьего двинулись на вокзал — с баулами, подушками и одеялами. Там уже собралась группа возмущенных эмигрантов, чтобы выразить им свое презрение. Друзья Платтена и железнодорожники вытеснили протестующих с платформы.

Поезд стартовал в 15.10, и первой остановкой был пограничный Тайнген, где швейцарская таможня пересчитала пассажиров и устроила полный досмотр багажа (таможне договоренности путешественников с немцами были не указ), отобрав излишки запрещенных к вывозу товаров, прежде всего шоколад. Вагон перегнали через границу на немецкую станцию Готмадинген. Сопровождавший группу атташе германского посольства в Берне Шюллер передал свои полномочия офицерам Германского генштаба ротмистру фон Планитцу и лейтенанту Бюригу. Опять выгрузили пассажиров, отвели в зал таможни и опять пересчитали. В зале ожидания 3-го класса накрыли ужин.

Утром 28 марта (10 апреля) подали вагон — наполовину мягкий, наполовину жесткий, — три двери которого были опечатаны пломбами. «Вагон прицепили к поезду на Франкфурт. Первое мягкое купе отдали немецким офицерам. У его дверей провели мелом жирную черту — границу «экстерриториальности». Ни немцы, ни россияне не имели права переступать через нее. Отдельное купе дали Ленину и Крупской… Получили по купе семья Зиновьева и Поговская с сыном. Но, когда дележ закончился, выяснилось, что нескольких спальных мест не хватает. Тогда для мужчин составили график очередности сна»[1183].

Транзит через Германию должен пройти тихо и без запинки. Отделение IIIb организует совместно со службами железной дороги преимущественный проезд для этого «важного транспорта дипломатов», как говорится в инструкциях. Во время транзитного проезда шторки на окнах должны быть задернуты. Ленин только «за». «Курьезно, но даже германскому кронпринцу с его спецпоездом пришлось ожидать в Галле-на-Заале почти два часа, пока не проследует поезд Ленина»[1184]. Ехавшая в поезде Елена Феликсовна Усиевич вспоминала: «На больших станциях поезд наш останавливался преимущественно по ночам. Днем полиция отгоняла публику подальше, не давая ей подходить к вагону. Но поодаль народ все же собирался группами и днем, и даже по ночам жадно смотрел на наш вагон. Нам махали издали руками, показывая обложки юмористических журналов с изображением свергнутого царя». Усиевич объясняла такой интерес тем, что народ связывал с русскими революционерами «затаенные надежды на скорый конец ужасающей бойни»[1185].

Утром 29 марта (11 апреля) вагон прибыл в Берлин — сначала на Потсдамский, а затем на Штеттинский вокзал. За событием следил и кайзер Вильгельм II. В тот день он писал Бетману-Гольвегу: «Эмигрантам следовало бы за проезд в качестве ответной услуги предложить выступить в России за немедленное заключение мира». Представитель министерства иностранных дел и рейхсканцлера при Ставке фон Лерснер передал по телефону в МИД: «1. Его Величество кайзер предложил сегодня за завтраком дать с собой проезжающим через Германию русским социалистам Белые книги и подобные издания, вроде распечатки пасхального послания, и речи канцлера, чтобы они у себя на родине могли вести агитационную работу. 2. На случай, если русскому транспорту будет отказано во въезде в Швецию, Верховное главнокомандование было бы готово перевести пассажиров через германскую линию [фронта] в Россию. 3. Верховное главнокомандование было бы готово тех русских, которые еще находятся в Швейцарии, перевести в Россию через нашу линию [фронта]»[1186].

Поговорить на эти темы с Лениным выразили желание немецкие социалисты, но встретили решительный отпор. «Когда мы ехали в вагоне по Германии, то эти господа социал-шовинисты, немецкие Плехановы, лезли к нам в вагон, но мы им ответили, что ни один социалист из них к нам не войдет, а если войдут, то без большого скандала мы их не выпустим»[1187], — расскажет Ленин.

Из Берлина вагон отправился в портовый Засниц, откуда предстояло плыть в Швецию. Путешественники предпочли не ступать на немецкую землю и переночевали в вагоне, который поутру вкатили в трюм парома «Королева Виктория». Немецкая свита осталась на берегу. Около шести вечера 30 марта паром причалил в Треллеборге, где его встречал Ганецкий: «Горячие приветствия, вопросы, суета, крик ребят. У меня от радости слезы на глазах… Минуты нельзя терять, — через четверть часа едет поезд в Мальме»[1188]. К девяти добрались в Мальме, где Ганецкий устроил пир горой в кафе гостиницы «Савой».

И уже в ночь на 31 марта (13 апреля) компания поездом отправляется в Стокгольм, куда благополучно прибывает в 10 утра. На Центральном вокзале ажиотаж — множество журналистов и фотокорреспондентов, встречают бургомистр столицы Карл Линдхаген, депутат риксдага Фредерик Стрём, русская публика. Ленин передал прессе официальное коммюнике о поездке и ограничился кратким заявлением:

— Самое важное, чтобы мы прибыли в Россию как можно скорее. Дорог каждый день[1189].

Краткое пребывание Ленина в Швеции оказалось весьма насыщенным. В Стокгольме он отправился в российское консульство, где получил официальное свидетельство о приезде всей группы эмигрантов в Россию. Отправил телеграмму Чхеидзе с просьбой помочь с беспрепятственным пересечением российской границы, под которой подписались Сулиашвили и Цхакая, который в свое время принимал Чхеидзе в партию. Создал Заграничное представительство ЦК в составе Вацлава Вацловича Воровского, Ганецкого и Радека, которым предстояло остаться в Стокгольме. О встрече просил и специально приехавший Парвус. Но Ленин предпочел с ним не видеться.

На сделанной тогда фотографии «Ленин — с зонтиком, в шляпе, грубых зимних ботинках на платформе и пальто, которое явно ему великовато, — единственный, кто идет по-настоящему; он не просто «идет энергично», как хороший турист, решивший с толком использовать пару часов в любопытном городе; нет, он идет делать историю…

В Стокгольме — за 8 часов 37 минут — Ленин умудрился сделать несколько важных вещей: заставил шведских социалистов из риксдага подписать письмо о том, что шведские товарищи солидарны с его решением вернуться на родину через Германию… На торжественном, устроенном социалистами обеде Ленин съел шведский бифштекс — и сидевший рядом мемуарист был поражен количеством соли и перца, которые употреблял русский; в ответ на предупреждение об опасности, которой чревата такая диета, Ленин высыпал себе в тарелку остатки содержимого солонки: «чтоб ехать сражаться с буржуазией, нужно съесть много соли и перца». В не менее решительной манере Ленин направился в универмаг Поля У. Бергстрема (PUB) на Hötorget, 13, где приобрел себе костюм и, возможно, пресловутую кепку»[1190].

В полседьмого вечера под звуки «Интернационала» поезд тронулся в 1000-киллометровый путь по железной дороге до пограничного пункта Хапаранда — одного из очень немногих окошек, оставшихся для общения России с Западом. Немецкие историки описывают это колоритное место: «В Хапаранде временно находятся до 200 шпионов, слуг разных господ, и «Городской отель Хапаранда» на Торгете, одно из немногих каменных зданий посреди деревянного и барачного города с его таможенными сараями и складами для всевозможных товаров, охотно дает приют всем, кто резвится здесь в годы военного хаоса: революционерам, анархистам, королям лесопилок, графам и офицерам секретных служб, адвокатам и дипломатам, банковским директорам и бордельным дамам, торговцам деревом и мехами, агентам и курьерам»[1191].

В Хапаранде Ленин зашел в российское консульство, где получил причитавшееся каждому возвращавшемуся эмигранту пособие в 300 крон, после чего приобрел 32 билета III класса до Петрограда. Границу пересекали на санях с запряженными в них небольшими лошадками. Елена Усиевич дала Ленину свой красный платок, привязанный к лыжной палке. «Владимир Ильич высоко поднял над головой красный флаг, и через несколько минут, со звоном бубенчиков, с поднятым над головой Ленина маленьким флажком, мы въехали на русскую территорию… В Торнео каждого из нас окружила толпа рабочих, солдат, матросов, посыпались вопросы, ответы, разъяснения»[1192].

Но приключения на этом вовсе не кончились. В условиях развала российской правоохранительной системы границы между Швецией и Финляндии контролировали… англичане, у которых не было ни малейших оснований испытывать симпатии к Ленину. «Они были грубы и бесцеремонны… Начали с Платтена. Ему сразу сказали, что в Питере его немедленно арестуют… Заявили, чтобы он под конвоем убирался назад в Хапаранду, ибо в пересечении границы ему отказано. А остальных, тоже под военным конвоем, в 4 часа отправят в Питер… Обыск, учиненный англичанами, носил умышленно оскорбительный характер… Миха Цхакая пояснил: офицеры не ограничились тем, что шарили в вещах и по карманам, они «подвергли нас унизительному обыску, раздев Ильича и меня догола»[1193].

Вечером был подан отдельный вагон, куда погрузили всю группу и приставили к нему конвой под командованием русского поручика, который сопровождал путешественников до самой столицы. Ленин в девятом часу успел дать телеграмму сестрам: «Приезжаем понедельник, ночью, 11. Сообщите «Правде»[1194].

Резидент германской контрразведки в Стокгольме Штайнвакс с удовлетворением сообщал в Ставку 4 (17) апреля: «Приезд Ленина в Россию удался. Он работает совершенно так, как мы бы хотели. Из-за этого рев ярости стокгольмских социал-демократов Антанты. Платтен был отослан англичанами на границе, что вызывает здесь большую шумиху»[1195].

В краткосрочной перспективе комбинация и германского руководства, и Временного правительства себя оправдала: Ленин и другие вернувшиеся этим маршрутом пораженцы внесут существенный вклад в подрыв обороноспособности российской армии и с первых дней пребывания на родной земле будут купаться не столько в лучах славы, сколько в потоках грязи из-за своего антипатриотизма. Но в более долговременном плане… И Милюков, и кайзер Вильгельм могли только кусать себе локти. Первого через месяц не окажется в правительстве из-за спровоцированного не без участия большевиков политического кризиса. А через полтора года корона Гогенцоллернов будет валяться на мостовой в результате революции, вызванной не в последнюю очередь большевистским примером. А Ленин будет у власти на одной шестой части Земли.

Глава 5

Революционная сейсмика

Ленин вернулся

В революции никогда не будет сегодня, ибо всякое завтра ее обманет и перейдет в послезавтра.

Василий Васильевич Розанов

Вероятность возвращения Ленина в Россию оценивалась петроградскими большевиками как не самая высокая. «Ленин был не тот человек, кто приезжает на «сырую» революцию; Ленин мог в последний момент выйти из «пломбированного вагона» и, вместо того чтобы портить себе репутацию, отправиться в горы дышать воздухом; Ленина могли завернуть уже на русской границе союзники; Ленина могло тут же арестовать Временное правительство»[1196], — справедливо замечает Данилкин. Тем больше было возбуждение и воодушевление от его приезда.

Ранним утром 3 апреля ничего не подозревавший Подвойский — член исполкома ПК большевиков и председатель их военной организации — дежурил в особняке Кшесинской. Вбегает Мария Ильинична Ульянова с телеграммой от брата из Торнео. Ленин приезжает! Надо готовить торжественную встречу. «Ведь сегодня — Пасха, — рассуждал Подвойский. — Предприятия не работают, газеты не выходят, а многие солдаты и матросы отпущены на праздник из казарм… Надо использовать живую связь. Дворец Кшесинской охраняют солдаты броневого дивизиона… С минуту молчу, раздумывая о том, как организовать Ленину достойную встречу, потом предлагаю:

— Давайте выведем к вокзалу броневые машины! Надо показать Владимиру Ильичу, какой боевой силой уже обладает большевистская организация Питера.

Председатель большевистской ячейки броневого дивизиона Елин вздрогнул:

— За вывод боевой машины — военно-полевой суд.

— Надо пойти на это, — отвечает Подвойский, не спуская с него глаз.

3 апреля Бюро ЦК и Петербургский комитет подняли на ноги все районы. У дворца Кшесинской собирались рабочие колонны с собственными оркестрами, флотский экипаж, кронштадтские матросы, которые оттуда колоннами шли к Финляндскому вокзалу. Партячейка дивизиона броневиков, рискуя военным трибуналом, все-таки подогнала к бывшему царскому павильону три броневика[1197]. В порядке подготовки к встрече опубликовали даже одно из ленинских «Писем издалека». Ожидался «разбор полетов».

Каменев, Сталин, Шляпников, Раскольников и Мария Ульянова поехали встречать поезд в Белоостров. Вспоминал Раскольников: «Едва войдя в купе и усевшись на диван, Владимир Ильич тотчас накидывается на т. Каменева.

— Что у вас пишется в «Правде»? Мы видели несколько номеров и здорово вас ругали… — слышится отечески журчащий голос Ильича, от которого никогда не бывает обидно. — Мы ехали в тюрьму, готовились к тому, что по переезде границы нас немедленно арестуют, — говорит он и затем переходит к дорожным впечатлениям.

Поезд тем временем незаметно подходит к Питеру. Вот наш вагон уже втянулся под навесы длинных пассажирских платформ. Вдоль этой платформы, к которой подходит наш поезд, по обеим ее сторонам, оставляя широкий проход в середине, выстроились матросы 2-го Балтийского флотского экипажа»[1198]. Там же ждали члены ЦК и ПК. Напряжение нарастало. Наконец около половины одиннадцатого вечера раздались паровозный гудок и команда:

— На караул!

Вот он, на площадке одного из вагонов! Темное демисезонное пальто, начищенные, купленные в Стокгольме ботинки, машет черной шляпой. Из-под пальто виднеется темный костюм, белый воротничок рубашки и синеватый галстук. Вот он, «Старик», делу которого большевики посвятили свои жизни. Старику, правда, не исполнилось еще и 47 лет. Ленин — в родной стихии. «Недаром говорили в наших партийных кругах, что «Ильич умеет плавать в волнах революции как рыба в воде»[1199], — поведает Сталин кремлевским курсантам 28 января 1924 года. С перрона под звуки Марсельезы Ленина провели в парадную комнату, где от имени Совета его встречали Чхеидзе и Скобелев. Как всегда, на месте Суханов: «Во главе небольшой кучки людей, за которыми немедленно снова захлопнулась дверь, в «царскую» комнату вошел или, пожалуй, вбежал Ленин, в круглой шляпе, с иззябшим лицом и роскошным букетом в руках. Добежав до середины комнаты, он остановился перед Чхеидзе, как будто натолкнувшись на совершенно неожиданное препятствие.

— Мы полагаем, что главной задачей революционной демократии является сейчас защита революции от всяких на нее посягательств как изнутри, так и извне, — приветствует Чхеидзе. — Мы полагаем, что для этой цели необходимо не разъединение, а сплочение рядов всей демократии…

Ленин, видимо, хорошо знал, как отнестись ко всему этому. Он стоял с таким видом, как будто все происходящее ни в малейшей степени его не касалось: осматривался по сторонам, разглядывал окружающие лица и даже потолок «царской» комнаты, поправлял свой букет, «довольно слабо гармонировавший со всей его фигурой»[1200]. От ЦК и ПК большевиков несколько слов сказали Шляпников и Коллонтай. Когда приветствия иссякли, Ленин заявил, что пора кончать разговоры о революции, ее пора делать. И прямо через головы встречавших закричал набившимся в павильон рабочим и солдатам:

— Завязалась смертельная борьба! Самую гнусную роль в этой схватке пролетариата с буржуазией играют всевозможные социал-предатели, прихвостни буржуазии. Рабочему классу с ними не по пути[1201].

Чхеидзе и Скобелев с побледневшими лицами сочли за лучшее ретироваться. На площадь. «Ленин вместе со встречавшими его большевиками быстро оказался среди восторженно приветствовавших его рабочих, — зафиксировал Молотов. — Прошло каких-то несколько минут, и Ленин на руках был поднят на один из броневиков, прибывших волей революционных солдат на большую площадь перед Финляндским вокзалом. Памятное зрелище! Был поздний ночной час. Кругом темно. Мрак прорезывает несколько прожекторов, прибывших вместе с броневиками. Прожекторы освещают площадь, на которой тысячи питерских рабочих и солдат радостно приветствуют Владимира Ильича, стоящего на броневике… Он говорил о Февральской революции как о первом этапе и призывал готовиться к новому этапу, к решающему подъему революции. Он закончил словами:

— Да здравствует социалистическая революция!

Так никто не говорил до Ленина. Это были новые и такие смелые мысли, новые необъятные перспективы…»[1202]

Броневик с Лениным наверху двинулся медленно сквозь толпу. Второй час ночи. Народ, привлеченный небывалым зрелищем, высыпал на улицы, свисал с подоконников. Броневик ехал долго, с многочисленными остановками для очередной речи, которая заканчивалась неизменным:

— Да здравствует социалистическая революция!

Данилкин отдавал Ленину должное: «Он был человеком, сумевшим проявить себя в жанре, который венчурные капиталисты называют «презентацией для лифта»: у вас есть 30 секунд, чтобы впечатлить меня своей бизнес-идеей. Собственно, уже Финляндский вокзал и стал его «лифтом»; и ровно потому никто и не помнил, как выглядел броневик, что Ленин сообщил оттуда нечто такое, что имело большее значение, чем весь антураж»[1203]. Когда процессия приблизилась к дворцу Кшесинской, ее выхватили прожектора с Петропавловской крепости и провожали до самого подъезда. Подобного шоу Петроград еще не видел.

На руках Ленина внесли во дворец, где на втором этаже был накрыт стол, солдаты-броневики раздобыли спиртного. За столом, как говорил Молотов, собралось человек 45, Подвойский пишет — 60. Весь наличный актив большевиков. Выпили за встречу, закусили, но поговорить никак не получалось. У дома продолжала неистовствовать толпа, и Ленину приходилось выходить к народу и говорить все новые речи. Когда толпа начала редеть, решили, что выступать могут и другие. Спустились в выдержанный в антично-греческом стиле, облицованный мрамором белый зал с видом на Петропавловку в огромных зеркальных окнах. Колонны, золоченые карнизы и люстры, выбитые по мрамору гирлянды цветов, живые пальмы вдоль стен.

Андрей Андреевич Андреев — будущий член Политбюро — вспоминал: «Стола не было, разместились на стульях, полукругом. Вскоре из боковой двери обычной своей несколько стремительной и торопливой походкой, слегка улыбающийся, видно, в приподнятом настроении, вошел Ленин вместе с Надеждой Константиновной»[1204].

Посреди остатков утонченной роскоши 2–3 сотни людей в шинелях, рабочих пиджаках с благоговейным трепетом ждали откровения вождя. После коротких выступлений речей Каменева и Зиновьева, которых слушали рассеянно, Ленин наконец-то обратился к соратникам. Начал он со своих приключений на пути в Россию, а закончил тем, что зачитал набросанную от руки страничку текста.

Содержание «Тезисов» должен был знать наизусть каждый советский старшеклассник и студент: никакой поддержки идущей войне; переход ко второму этапу революции, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства; никакой поддержки Временному правительству; постепенный переход всей государственной власти Советам; не парламентская республика, а республика Советов снизу доверху, устранение полиции, армии, чиновничества; конфискация помещичьих земель; слияние всех банков в один общенациональный банк под контролем Совета; контроль со стороны Совета за общественным производством и распределением продуктов; изменение названия партии и ее программы; созыв нового, революционного Интернационала.

Всего через месяц после свержения царизма Ленин выносил смертный приговор правительству и строю, пришедшим ему на смену. «Казалось, из своих логовищ поднялись все стихии, и дух всесокрушения, не ведая ни преград, ни сомнений, ни людских трудностей, ни людских расчетов, — носится по зале Кшесинской над головами зачарованных учеников, — запишет в духе мистерии вездесущий Суханов. — Ощущение было такое, будто бы в эту ночь меня колотили по голове цепами. Ясно было только одно: нет, с Лениным мне, дикому, не по дороге!»[1205] Расходились в шоке. Это надо было еще переварить. Большинство собравшихся перспектива уже наутро оказаться в оппозиции всем и вся и, возможно, идти на баррикады испугала. Многие ворчали, что Старик, давно не бывавший на родине, совсем оторвался от российской действительности.

А Ленин меж тем по опустевшим улицам отправился пешком, в компании провожавших, домой к сестре Анне Ильиничне. Она обитала неподалеку, в получасе ходьбы — на улице Широкой в шестиэтажном модерновом доме — с мужем Марком, 11-летним приемным сыном Георгием (Горой), а также Марией Ильиничной. В комнате, где положили Ленина с супругой, над двумя кроватями висел вырезанный из бумаги транспарант: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» с серпом и молотом — работа Горы[1206].

Слегка припоздав — по дороге заехали на Волково кладбище, поклониться могилам матери Ленина и его сестры Ольги, — но в полной боевой форме с утра 4 апреля Ленин был уже на хорах Таврического дворца, где продолжало свои заседания Всероссийское совещание большевиков. В кулуарах ночное выступление Ленина усиленно обсуждалось.

Как только он появился, хор оваций. Ленин дождался тишины и на хорошем подъеме начал забивать гвозди «Апрельских тезисов». «Единственное, что я мог сделать для облегчения работы себе и добросовестным оппонентам, — было изготовление письменных тезисов, — объяснит Ленин. — …Читал я их очень медленно и дважды: сначала на собрании большевиков, потом на собрании и большевиков, и меньшевиков»[1207].

«Публика наша как-то растерялась в первые минуты»[1208], — записала при сем присутствовавшая Крупская. Прения готовы были разразиться со всей страстью, но президиум, где уже властвовал Зиновьев, их прервал. Большевики опаздывали на объединительное совещание с меньшевиками.

Когда заседание фракции было закрыто, к Ленину подошли Каменев и московская делегация и стали умолять его отказаться от выступления на совещании, чтобы не вносить раскол в ряды социал-демократии. Ленин молча выслушал и быстро спустился по лестнице вниз в зал совещания. Он не менял своих убеждений так быстро и вовсе не собирался сотрудничать с меньшевиками. «Придя к какому-либо мнению, Ленин считал его непоколебимым и защищал его от человеческих доводов и перед лицом неопровержимых фактов, пока оно не заменялось новым взглядом, который Ленин защищал с той же убежденностью, — писал его въедливый американский биограф Луис Фишер, встречавшийся с Лениным. — Сомнения занимали мало места в умственном хозяйстве Ленина… Сотрудничество требует определенного компромисса, а этого слова не было в политическом лексиконе Ленина. Он был политическим изоляционистом, пахарем на одинокой борозде»[1209].

Появления Ленина с нетерпением ждали. Спешил его повидать и Керенский. Палеолог пишет 4 апреля: «Керенский принял мое приглашение лишь с тем условием, чтобы он мог уйти, как только завтрак будет кончен, потому что он должен в два часа отправиться в Совет… Едва подали кофе, как Керенский поспешно отправляется в Совет, где апостол интернационального марксизма, знаменитый Ленин, прибывший из Швейцарии через Германию, совершит свое политическое возвращение»[1210].

Когда Ленин спустился вниз, Объединительное собрание уже шло, начавшись вполне мирными выступлениями Чхеидзе, Церетели, Войтинского, которые доказывали необходимость объединения рядов РСДРП. Появившегося Ленина сразу же пригласили выступить.

С видимой неохотой он поднялся на трибуну и хладнокровно повторил свои тезисы, по ходу дела обличая «социал-соглашателей» в том, что они являются лакеями буржуазии и ее агентурой в рядах рабочего класса. «Когда Владимир Ильич сказал, что в настоящее время германская социал-демократия превратилась в смердящий труп, меньшевики пришли в неистовство, — зафиксировал Подвойский. — Эту пощечину они не без основания приняли на свой счет. По адресу Ленина раздалась самая злобная брань. Соглашатели требовали, чтобы президиум совещания лишил его слова»[1211].

Естественно, что меньшевики, пришедшие не для того, чтобы выслушивать нотации, устроили Ленину обструкцию. «Трудно передать, что поднялось в зале, — вспоминала Драбкина. — Меньшевики повскакали с мест, кричали, стучали по пюпитрам, многие кинулись со сжатыми кулаками к кафедре, где стоял Владимир Ильич. Большевики кинулись на защиту Ленина и старались перекрыть поднявшийся шум аплодисментами»[1212].

Данилкин замечал: «Этика революционного сообщества подразумевала нанесение публичных личных оскорблений; тот, кто не был готов к тому, что его будут называть «клоуном от революции», должен был в 17-м году сидеть дома; возможно, взгляды Надежды Константиновны и Инессы Федоровны, расположившихся в первом ряду зала на 700 человек, несколько подбадривали Ленина»[1213].

Суханов записал: «Ленин явился живым воплощением раскола… Помню Богданова (видный меньшевик), сидевшего в двух шагах от ораторской трибуны. — Ведь это бред, — прерывал он Ленина. — Это бред сумасшедшего!.. Стыдно аплодировать этой галиматье, — кричал он — обращаясь к аудитории, бледный от гнева и презрения, вы позорите себя! Марксисты!»

Наступило время меньшевистских ораторов. Начал Церетели:

— Народные массы не подготовлены к пониманию таких мер, которые предлагает товарищ Ленин. Даже если русские рабочие захватят власть, то через 3–4 дня крах неизбежен, а он приведет к поражению революции в России и в Европе.

— Тезисы — это удар по единству и похороны партии, — утверждал Дан.

Стеклов, еще недавно числившийся большевиком, снисходительно замечал:

— Речь Ленина состоит из одних абстрактных построений, доказывающих, что русская революция прошла мимо него.

«Меньшевики называли Владимира Ильича «бунтарем», «анархистом», — записал Подвойский. — Его речь называли «бредовой». Говорили, что он «отсек себя от революции», что он «попирает ногами все традиции демократии», что за ним, кроме кучки «сектантов», «не пойдет никто». Ленин покинул зал, не воспользовавшись правом заключительного слова и уведя за собой своих сторонников»[1214].

Всероссийское совещание Советов в отсутствие большевиков избрало новый состав Исполкома Петросовета. Был одобрен курс Временного правительства на продолжение участия страны в войне при условии «отказа от захватных стремлений». Был осужден стихийный самозахват земли, но поддержана идея безвозмездной передачи крестьянам частновладельческих земель решением предстоявшего Учредительного собрания.

Оппоненты Ленина еще долго не могли успокоиться после его первого выступления. Виднейшие российские социалисты не опознали в нем своего, посчитав отпетым анархистом. Плеханов утверждал: «В анархизме есть своя логика. Все тезисы Ленина вполне согласны с этой логикой. Весь вопрос в том, согласится ли русский пролетариат усвоить себе эту логику. Если бы он согласился усвоить ее себе, то пришлось бы признать бесплодными наши более чем 30-летние усилия по части пропаганды идей Маркса в России». Станкевич утверждал, что выступление Ленина очень обрадовало его противников.

— Человек, говорящий такие глупости, не опасен. Хорошо, что он приехал, теперь он весь на виду… Теперь он сам себя опровергает.

Да и сама фигура Ленина производила неприятное впечатление прямым контрастом красивым фигурам Церетели, Плеханова, Авксентьева»[1215].

Лидерам меньшевиков Ленин ответит всем сразу, сначала коротко: «Я бы назвал это «бредовыми» выражениями, если бы десятилетия политической борьбы не приучили меня смотреть на добропорядочность оппонентов как на редкое исключение»[1216]. А затем куда более подробно в статье «Луиблановщина»: «Французский социалист Луи Блан в революцию 1848 года печально прославил себя тем, что с позиции классовой борьбы перешел на позицию мелкобуржуазных иллюзий, прикрашенных фразеологией якобы «социализма», а на деле служащих лишь укреплению влияния буржуазии на пролетариат… Луиблановщина одержала теперь полную победу в «социал-демократии правого фланга, партии ОК, в России. Чхеидзе, Церетели, Стеклов и многие другие, ныне являющиеся вождями Петроградского Совета солдатских и рабочих депутатов, бывшие также вождями Всероссийского совещания Советов, закончившегося на днях, заняли именно позицию Луи Блана»[1217].

Объединительные интенции на этом были исчерпаны. Разругавшись с меньшевиками, Ленин в тот же день вместе с Зиновьевым и Шляпниковым явились на заседание Исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов, требуя от него принять резолюцию, одобряющую обмен через Германию политических эмигрантов на немецких военнопленных. Это могло задним числом снять хоть часть возможных обвинений Ленина за сотрудничество с врагом. Но большевиков отправили куда подальше.

И они пошли… в «Правду», где вечером «Молотов познакомил Ленина с постановкой работы и обошел с ним все помещение редакции. С этого момента Ильич начал принимать непосредственное участие в руководстве «Правдой»[1218].

Приезд Ленина взорвал и без того накаленную политическую обстановку, смешал все ранее сданные карты. Причем поначалу казалось, что главными пострадавшими окажутся сами большевики, которые оказались на острие критики по поводу «запломбированного вагона», и сам Ленин, не встретивший на первых порах поддержки своим радикальным идеям даже в собственной партии. Молотов вспоминал: «И вот по Питеру всюду поползли гнусные, отравленные ядом контрреволюции слухи о Ленине и большевиках, не случайно-де прибывших из эмиграции через территорию воюющей с Россией кайзеровской Германии. Скоро об этом заговорили и газеты, одни — полусловами и намеками, другие — в крикливых заголовках, в бесчестных заявлениях политических деляг, в развязных статьях всяких продажных писак. Ни перед чем не останавливалась буржуазная печать, чтобы набросить тень на Ленина и большевиков, чтобы изобразить их не только опасными для страны людьми, но и прямыми агентами кайзера, агентами воюющей с Россией Германии. Теряя остатки совести и чести, этому, если не прямо, то своими намеками и умолчаниями по поводу распространяемой буржуазной гнусной клеветы, помогала пресса эсеров и меньшевиков, включая плехановскую газетку «Единство».

Среди мелкобуржуазной публики, изо дня в день оболваниваемой продажной буржуазной прессой, не было в эти дни более захватывающей темы, чем то, что писалось о Ленине и большевиках… Стоило в этот момент подать свой голос большевику, ввязаться в спор, дать отпор нападкам на Ленина или на статьи в «Правде», и страсти достигали температуры кипения. Доводов не слушали, с фактами не считались, ослепление и искусственно взвинченная ненависть против большевиков, против Ленина и «Правды» повседневно подогревались на страницах буржуазных газет, изображавших отказ нашей партии поддерживать империалистическую войну как «разложение армии», как «работу на кайзера»[1219].

Послы западных стран обеспокоились прибытием Ленина, хотя до этого не имели ни малейшего представления о его существовании. «Однако, — пишет Уорт, — его взгляды показались им до такой степени странными, что поначалу они склонились к тому, чтобы не принимать его во внимание как безвредного безумца. Бьюкенен говорил о Ленине как об «антихристе», а Фрэнсис телеграфировал в Вашингтон, что «крайний социалист или анархист по имени Ленин произносит жестокие речи и таким образом усиливает правительство; пока ему намеренно предоставляется возможность выступать, но в свое время он будет выслан»[1220].

Как всегда, по-особому и более адекватно воспринял происшедшее Палеолог, который 5 апреля пишет в дневник: «Милюков говорит мне сегодня утром с сияющим видом:

— Ленин вчера совершенно провалился в Совете. Он защищал тезисы пацифизма с такой резкостью, с такой бесцеремонностью, с такой бестактностью, что вынужден был замолчать и уйти освистанным… Уже он теперь не оправится.

Я ему отвечаю на русский манер:

— Дай бог!

Но я боюсь, что Милюков лишний раз окажется жертвой своего оптимизма. В самом деле, приезд Ленина представляется мне самым опасным испытанием, которому может подвергнуться русская Революция». Через пару дней французский посол добавит: «Утопист и фанатик, пророк и метафизик, чуждый представлению о невозможном и абсурдном, недоступный никакому чувству справедливости и жалости, жестокий и коварный, безумно гордый Ленин отдает на службу своим мессианистическим мечтам смелую и холодную волю, неумолимую логику, необыкновенную силу убеждения и уменье повелевать… Субъект тем более опасен, что говорят, будто он целомудрен, умерен, аскет. В нем есть, — каким я его себе представляю, — черты Саванароллы, Марата, Бланки и Бакунина»[1221].

Позднее Бьюкенен тоже прозрел и доказывал Милюкову, что Россия проиграет войну, если Ленину будет позволено «агитировать солдат дезертировать, захватывать землю и убивать». Милюков отвечал, что правительство выжидает психологически выигрышного момента для ареста Ленина, который уже недалек[1222].

За Лениным была установлена слежка со стороны контрразведки, но она была не очень успешной. Никитин жаловался, что «нам не удавалось устанавливать систематическое наблюдение за лидерами большевиков. В апреле, еще при Корнилове, мне помогла наша студенческая организация. Она начала было представлять ежедневные сводки о том, что происходит в доме Кшесинской. Однако по прошествии нескольких дней регулярные донесения оборвались. Мне заявили, что я «втягиваю политику»; а после жесткого преследования всех, занимавшихся политической разведкой при старом режиме, уговорить кого-либо влезть в политическую партию — было неимоверно трудно». Кроме того, утверждал Никитин, «трусливый по натуре Ленин очень любил скрываться. В лучшем случае мне приходилось узнать, где он провел уже истекшую ночь, а поэтому восстановить за ним раз потерянное наблюдение было совсем нелегко»[1223]. Не думаю, что Ленин был трусом: трусы не берут власть в результате революций. Но он не путал смелость с безрассудством и хорошо владел навыками конспирации.

И особо он до поры не скрывался. Позднее даже прессе станет известно: «Ленин жил у мужа своей сесты на Широкой улице, в д. № 48, кв. 24. Поселился Ленин в квартире сестры своей А. И. Елизаровой 8 апреля текущего года. Зять Ленина, отставной коллежский секретарь Марк Тимофеевич Елизаров — директор одного из богатых пароходных обществ «Волга»… Квартира состоит из пяти комнат. В семье живет также другая незамужняя сестра Ленина, по паспорту Ульянова, 39 лет»[1224]. Эта квартира до июля действительно стала для Ленина домом. «Квартира была наполнена всякими безделушками — зеркалами, веерами, скульптурками, которые Марк Тимофеевич привез из своего эпичного — через Японию и Индонезию — путешествия десятилетней давности. Сама Анна Ильинична ходила дома в настоящем японском кимоно…»

Ленин же в качестве повседневной одежды до июля носил «полувоенный френч из зеленого сукна «с тиснеными кожаными пуговицами, похожими на футбольные мячики», и зеленые же брюки. Жена, две сестры, замечательный шурин и их воспитанник были той семейной конфигурацией, внутри которой Ленину было комфортно. Дома, на Широкой, он устраивал с одиннадцатилетним Горой «шумные игры»: бегал за мальчиком по комнатам — топая своими альпийскими, «с толстенными подошвами» ботинками и сшибая стулья, «здоровался» с ним — после чего начинал зажимать руку, а затем еще и щекотать: «мягкосердечную Надежду Константиновну наши игры приводили в ужас, потому что, по ее словам, муж применял в них ко мне «инквизиторские» приемы»[1225].

Большевики в начале апреля являли зрелище совершенно расколотой, дезорганизованной силы. Поддержавшие Ленина с его «Апрельскими тезисами» сразу, были скорее исключением, чем правилом. Залежский подтверждал: «Основные положения тезисов настолько ошеломили даже руководящую верхушку петербургской организации, что в своем выступлении Ленин не нашел сторонников даже в наших рядах»[1226]. Зензинов, который виделся с руководством большевиков ежедневно в Исполкоме Совета, подтверждал: «Даже его товарищи по партии, большевики, в смущении отвернулись тогда от него». Суханов из тех же источников: «В первые дни по приезде его полная изоляция среди всех сознательных партийных товарищей не подлежит ни малейшему сомнению»[1227].

«Правда» не решилась публиковать «Апрельские тезисы». Бюро ЦК 6 апреля вынесло по ним отрицательную резолюцию. Однако отказать Ленину и Зиновьеву во вхождении в состав редколлегии «Правды» было невозможно. 7-го «Тезисы» были напечатаны, но в сопровождении редакционных комментариев Каменева, где говорилось, что партия продолжает руководствоваться принятыми еще до приезда Ленина решениями Всероссийского совещания большевиков, отстаивая их «как от разлагающего влияния «революционного оборончества», так и от критики т. Ленина». 8 апреля редакция «Правды» подтверждала: «Что касается общей схемы т. Ленина, то она представляется нам неприемлемой, поскольку она исходит из признания буржуазно-демократической революции законченной и рассчитывает на немедленное перерождение этой революции в революцию социалистическую». В тот же день Петербургский комитет большевиков тринадцатью голосами против двух и при одном воздержавшемся отверг «Тезисы». Не лучше была реакция региональных парторганизаций.

Но Ленина это не смущало. Напротив, после многолетнего простоя он оказался в самой органичной для него стихии — стихии борьбы. «Чтобы осуществить свою мысль, свое желание, намеченную им цель очередной кампании, заставить членов его партии безоговорочно ей подчиняться, Ленин, как заведенный мотор, развивал невероятную энергию, — подмечал проникновенный знаток ленинской психологии Николай Валентинов. — Он делал это с непоколебимой верой, что только он имеет право на «дирижерскую палочку». В своих атаках, Ленин сам в этом признался, он делался «бешеным». Охватившая его в данный момент мысль, идея, властно, остро заполняла его мозг, делала его одержимым… В пору одержимости перед глазами Ленина — только одна идея, ничего иного, одна в темноте ярко светящаяся точка, а перед нею — запертая дверь, и в нее ожесточенно, иступленно колотит, чтобы открыть или сломать»[1228].

Отбиваясь каждый день через «Правду» от нараставших волн критики, Ленин жестко и яростно собирал партию. «Статус вождя претендующей на власть партии не позволял Ленину вести жизнь литератора — но марать руки в газетных чернилах всегда было его любимым делом, от которого он не хотел отказываться, — писал Данилкин. — «Правда» получает по 50 его статей в месяц. Публицистика Ленина — скорострельная, язвительная, совсем не литературная, агитаторская, тезисно-однообразная — будто медведь на металлофоне играет»[1229].

Прямо полемизируя с Каменевым в «Письмах о тактике», Ленин утверждал, отталкиваясь от опыта Парижской коммуны: «Коммуна, к сожалению, слишком медлила с введением социализма. Действительная суть Коммуны не в том, где ее ищут обычно буржуа, а в создании особого типа государства. А такое государство уже родилось, это и есть Советы рабочих и солдатских депутатов!» Вместе с тем Ленин отрицал обвинения в стремлении «немедленного перерождения (буржуазно-демократической) революции в социалистическую «…нельзя «немедленно», ибо для этого необходимо, чтобы большинство депутатов во всех (или в большинстве) Советов ясно осознало всю ошибочность и весь вред тактики и политики с-р., Чхеидзе, Церетели, Стеклова и пр.»[1230].

Девятого апреля Ленин публикует статью «О двоевластии»: «Коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти в государстве… В высшей степени замечательное своеобразие нашей революции состоит в том, что она создала двоевластие… Рядом с Временным правительством, правительством буржуазии, сложилось еще слабое, зачаточное, но все же несомненно существующее на деле другое правительство: Советы рабочих и солдатских депутатов… Это — революционная диктатура, т. е. власть, опирающаяся прямо на революционный захват, на непосредственный почин народных масс снизу, не на закон, изданный централизованной государственной властью…

Надо ли тотчас свергнуть Временное правительство? Отвечаю: 1) его надо свергнуть — ибо оно олигархическое, буржуазное, а не общенародное, оно не может дать ни мира, ни хлеба, ни полной свободы; 2) его нельзя сейчас свергнуть, ибо оно держится прямым и косвенным, формальным и фактическим соглашением с Советами рабочих депутатов и главным Советом, Питерским, прежде всего; 3) его вообще нельзя «свергнуть» обычным способом, ибо оно опирается на «поддержку» буржуазии вторым правительством…»[1231]

Встречи с партийным активом — в квартире его сестры Анны и у Стасовой, в редакции «Правды», помещении ПК — шли не переставая. 15 апреля вышел первый номер газеты «Солдатская правда», органа Военной организации при ЦК, который изначально поддержал Ленина. С первых дней тираж составил 50 тысяч экземпляров и достигал 70 тысяч[1232].

Сразу ставший благодаря своему театральному возвращению и обширной прессе «примой» российской политики, Ленин не упускал случая выступать на митингах, а у дворца Кшесинской они не прекращались ни на минуту. Неподалеку стоял и деревянный цирк «Модерн», в котором почти каждый вечер также проходили большевистские митинги.

Ленин завораживающе воздействовал на солдатские и рабочие аудитории. Один из лидеров Военки Невский описывал солдатский митинг:

«Товарищи, здесь Ленин, он просит дать слова вне очереди.

— Дать, дать! Изменник, предатель! Позор! Позор! Дать! Дать! Слово ему! Позор! Дать! Слово ему! Ленин! Ленин!..

— Я Ленин, — начал Владимир Ильич, и гробовое молчание воцарилось среди всей этой массы, только что шумевшей и недовольной.

Владимир Ильич говорил недолго, минут тридцать, не больше, но уже минут через пять можно было слышать полет мухи — такое молчание воцарилось в огромном манеже. Солдаты и все мы стояли как прикованные. Что-то неуловимое пролетало по собранию, какая-то непонятная могучая сила сковала его, а между тем слова были так просты, так обыденны, речь была так суха, обороты так обыкновенны, как в жизни, — без украшений, без метафор, без пышных сравнений. И вместе с тем какое-то чудо совершилось с толпой, — она напряженно, с каким-то сверхъестественным вниманием слушала эти простые слова, еще плотнее придвинулась к трибуне… В манеже была та особая жуткая человеческая тишина, когда тысячи людей хотя на несколько мгновений живут одной мыслью, одним желанием, одной волей.

И эта воля, воля самой толпы, была там, на трибуне, в этих словах, простых, ясных, понятных, близких и вместе сильных, призывных, могучих и властных. Владимир Ильич умолк. Несколько мгновений продолжалось все то же гробовое молчание, толпа стояла все той же немой, покорной силой… Возник какой-то хаос: единодушный крик, рев, стон затопили манеж, и вся масса людей ринулась к трибуне, и не успели мы прийти в себя, как Владимир Ильич был в руках бушующей толпы. Ужас охватил меня, когда Владимир Ильич то показывался над толпой, то исчезал в ней, медленно продвигаясь к выходу в кипящих волнах людей. Ленина вынесли на руках и, несмотря на наши просьбы и увещания, долго еще несли рядом с автомобилем, который медленно отъезжал от манежа…»[1233]

А вот о выступлении Ленина на Путиловском заводе: «Море человеческих голов заполняло двор. Люди стояли на земле, на железнодорожных путях, на кучах старого лома, взобрались на краны, крыши заводских строений, торчали на столбах, в окнах цеховых зданий; словом, всюду, где только было место, стояли, сидели, цеплялись люди, люди, люди… Владимир Ильич взобрался на помост. Как только толпа увидала его, поднялся вихрь криков и восклицаний, которые, сливаясь с шумом машин, пыхтением паровозов-кукушек и ударами молотов, составили какой-то нечеловеческий, адский концерт.

Муранов махнул рукой, и Владимир Ильич начал. Опять слушал его, опять невольное чувство подчинения охватывало меня, как и всю более чем двадцатитысячную толпу. Опять раздались простые и понятные всем слова, и опять чувствовалось, что невидимые нити протягиваются от говорившего на трибуне человека к тысячам людей, усеявших небольшое пространство в заводском дворе… Раздался треск, и послышались крики: обрушился навес какой-то крыши, человек тридцать упали на головы своих товарищей. Но… минутное замешательство прошло, и снова водворилось то удивительное молчание тысяч людей, которое таит в себе что-то таинственное и обещающее, какие-то еще невиданные возможности. И опять, как тогда, с последним звуком слов Владимира Ильича поднялся вихрь криков, возгласов приветствий и восторга. И опять, как тогда, Ленин то показывался над толпой, то исчезал в ней…

Приехали Чернов, Авксентьев. Текла методическая, сладкая речь Чернова, блистали ярким фейерверком образные сравнения Авксентьева, а толпа таяла, и точно отлетел от нее тот бурнопламенный порыв, который сгрудил ее у трибуны, спаял одним желанием, сковал единой волей»[1234].

Не похоже, чтобы у Ленина уже была детально выстроенная тактика, он поощрял любую тенденцию к разрушению действовавшей власти. Он призывал население к гражданскому неповиновению, армию — к неподчинению командованию, рабочих — к установлению контроля над фабриками, крестьян — к захвату частных земель. «Слушая первые ленинские речи, я недоумевал, — делился своими личными ощущениями Степун, — он говорил изумительно убедительно, но и изумительно бессмысленно. Основною чертою психологии и идеологии его речей была не простота (настоящая простота внутренне всегда сложна), а какое-то ухарски-злостное упрощенчество. Его непобедимость заключалась не в последнюю очередь в том, что он творил свое дело не столько в интересах народа, сколько в духе народа, не столько для и ради народа, сколько вместе с народом, то есть созвучно с народным пониманием и ощущением революции как стихии, как бунта… Для всей психологии Ленина характернее всего то, что он, в сущности, не видел цели революции, а видел только революцию как цель»[1235]. Войтинский завидовал, как Ленину удавалось ловить «в насыщенном грозой воздухе те лозунги, которые могли бы стать громовой стрелой его воли»[1236].

Против «старых большевиков» Ленин искал и находил опору в молодой партийной поросли, в радикальных рабочих лидерах. Первой организацией, которая его полностью поддержала, стал влиятельный большевистский комитет Выборгской стороны. Там, равно как и у дворца Кшесинской, было опасно выступить с речью против Ленина — тащили в участок по обвинению в черносотенстве. В центре города нельзя было защищать Ленина — вели туда же, обвиняя в государственной измене. Взрывная поляризации общества, в центре которой стояла фигура Ленина, заставляла большевистских лидеров самоопределяться. «Были ли у партии тогда разногласия с Лениным? Да, были, — напишет Сталин. — Как долго длились разногласия? Не более двух недель»[1237].

Перелом наступил на открывшейся 14 апреля Петроградской общегородской конференции РСДРП(б). Организовать ее было непросто. Даже технический вопрос записи речей Ленина и других вождей был головной болью: профессиональные стенографистки столицы считали ниже своего достоинства работать с большевиками. О том, какой выход был найден, вспоминала Сулимова: «В аудитории, где проходила конференция, были посажены 8 человек (в 4 углах по 2 человека), и им было предложено записывать так, как слышится. Надежда была на то, что если один товарищ что-либо упустит, то другой запишет. И вот все эти восемь «стенограмм» мне и Ольге Равич достались для обработки». Затем обработанный машинописный текст поступал на правку и утверждение[1238].

На конференции левый фланг партии уже доминировал. Председателем конференции был Зиновьев, товарищами председателя — радикалы из ПК Молотов и Николай Петрович Глебов-Авилов. Ленин, избранный почетным председателем, сразу взял быка за рога:

— Буржуазная революция в России закончена, поскольку власть оказалась в руках буржуазии. Здесь «старые большевики» опровергают: «Она не закончена — нет диктатуры пролетариата и крестьян». Но Совет р. и с. депутатов и есть диктатура… Временное правительство должно быть свергнуто, — не все правильно это понимают. Если власть Временного правительства опирается на Совет рабочих депутатов, то свергнуть его «просто» нельзя. Его можно и должно свергнуть, завоевывая большинство в Советах[1239].

Оппоненты Ленина были уже в явном меньшинстве — Каменев, Косиор, Калинин, Петриковский, пожалуй, все. Ленин беспощаден:

— Тов. Каменев переходит на политику Чхеидзе и Стеклова[1240].

Резолюция, несмотря на возражения Каменева, вышла в полном соответствии с «Апрельскими тезисами».

18 апреля партконференция взяла паузу. Большевики вывели на улицы Петрограда сотни тысяч людей, чтобы впервые отпраздновать 1 мая по еще не введенному новому стилю — со всем мировым пролетариатом. Ленин шел в первых рядах колонны Выборгского района. Толпы заполнили Марсово поле, Исакиевскую, Дворцовую и другие площади. Большевики производили первый смотр своим силам. В тот же день Милюков выступил с нотой о внешней политике правительства.

Апрельский кризис и первая коалиция

То, что вошло в историю под названием «апрельского кризиса» 1917 года, остается (для меня, по крайней мере) загадкой. Кто его спровоцировал и зачем? Какова была роль большевиков? Впрочем, Милюков прямо называл людей, вызвавших правительственный кризис. «А.Ф. Керенский уже в первом составе правительства проявлял зачастую диктаторские замашки. Но в данном вопросе он был не один. Его поддерживали Некрасов и Терещенко. Вечно колебавшийся кн. Львов также начинал склоняться на сторону его и Церетели»[1241]. И у этой версии есть основания. Но очевидно, что были и другие факторы.

Внутри правительства изначально существовали очень серьезные разногласия, в первую очередь по внешнеполитическим вопросам. Набоков писал: «Керенский в моем присутствии причислял себя если не прямо к циммервальдцам, то, во всяком случае, к элементам, духовно очень близкими Циммервальду. Милюков и в прессе, и с трибуны Государственной думы с самого начала вел упорную борьбу с Циммервальдом»[1242]. Керенский подтверждал принципиальность разногласий: «Весьма прискорбным было то обстоятельство, что Милюков занял пост министра иностранных дел, исполненный решимости проводить в основных чертах ту же империалистическую политику, которой придерживался при старом режиме его предшественник Сазонов…»[1243]

Впрочем, разногласия вряд ли стоило и преувеличивать. Церетели свидетельствовал, что Керенский вовсе не был циммервальдистом. «На самом деле характерной чертой Керенского был экзальтированный национализм… Но Керенский считался с влиянием Совета и с настроениями масс и поэтому поддерживал советские требования о пересмотре целей войны»[1244]. Совет действительно резко возражал против политики МИДа, что было успешно использовано Керенским для избавления от самого серьезного конкурента внутри правительства — Милюкова.

Лидер кадетов нередко допускал выражения, вызывавшие вспышки ярости в левых кругах. Посещая 9 апреля Москву, Милюков дал интервью английской «Гардиан», в котором говорил о том, что Россия должна «настаивать на праве закрыть проливы для прохода военных кораблей», и это невозможно, если «она не захватит и не укрепит проливы». На вопрос, не вызовет ли это возражений США, Милюков ответил, что не нашел в речах Вильсона принципиальных возражений против захвата Россией Константинополя, как это уже предусмотрено заключенным соглашением[1245].

В ответ Совет потребовал от Временного правительства официального выражения своего внешнеполитического кредо, которое включало бы в себя обзательства, во-первых, «официально и безусловно отказаться от всяких завоевательных планов» и, во-вторых, «взять на себя инициативу выработки и обнародования такого коллективного заявления со стороны всех правительств стран согласия». Милюков не был в принципе против первого пункта, но решительно возражал против второго: «Я вполне разделял тогда идейные цели «освободительной» войны, но считал невозможным повлиять на официальную политику союзников. В этом смысле я и составил требуемую декларацию правительства, опубликованную 28 марта»[1246]. В его интерпретации, «у нас нет царской дипломатии и дипломатии Временного правительства; у нас есть дипломатия союзническая, потому что эта та дипломатия, которая нами руководит вместе с демократическими государствами, вместе с нашими союзниками»[1247]. Никаких серьезных возражений декларация не встретила — ни со стороны Совета, ни от Керенского. Но здесь неожиданно вмешались внешние силы.

Девятого апреля в Петрограде ждали самого важного с начала революции зарубежного гостя — приезжал министр вооружений и военной промышленности Франции Альбер Тома, социалист, масон. Милюков, Терещенко, Коновалов вместе с Палеологом поехали встречать. Вокзал был разукрашен красными флагами. Огромная толпа делегаций с плакатами заполняла платформу. «Встретить кого? — писал Милюков. — Увы, не французского министра! С тем же поездом возвращались из Швейцарии, Франции, Англии несколько десятков русских изгнанников. Для них готовилась овация. Мы с трудом протеснились на дебаркадер и не без труда нашли Тома с его свитой. Хотя овация не относилась к нему, он пришел в восторженное настроение.

— Вот революция — во всем своем величии, во всей своей красоте»[1248].

Локкарт обратил внимание на политические и личные качества гостя: «Тома, социализм которого был чуть розовее консерватизма мистера Болдуина, приезжал в сопровождении целой армии секретарей и чиновников… Я довольно часто встречался с Тома — общительным бородатым человеком, обладающим чувством юмора и здоровым аппетитом буржуа»[1249]. Его целью было активизировать российское участие в войне и поспособствовать французскому бизнесу. Игнатьев в Париже с удивлением узнал от французского коллеги в чине полковника, что одной из важнейших целей поездки Тома в Петроград было продвижение интересов французского ВПК[1250]. Но Тома не удержался и от того, чтобы вмешаться во внутриполитическую ситуацию в России.

Палеолог попытался настроить Тома на сотрудничество с МИДом: «После официальных приветственных речей я веду Альбера Тома к своему экипажу среди всеобщей овации… В Европейской гостинице, где ему отведено помещение, мы беседуем… Я рассказываю ему о конфликте, возникшем между Милюковым и Керенским; я, наконец, выдвигаю соображения, которые заставляют нас, по-моему, поддерживать Министерство иностранных дел, так как оно представляет политику Альянса». Наутро, 10 апреля, Палеолог пригласил на завтрак в обществе высокого французского гостя Милюкова, Терещенко, Коновалова. «Трое русских министров выказывают оптимизм… Милюков объясняет со своим обычным добродушием и большой широтой идей конфликт, возникший между ним и Керенским. Альбер Тома слушает, задает вопросы, говорит мало и разве только для того, чтобы оказать русской революции огромный кредит доверия или воздать красноречивую дань восхищения».

На следующий день Палеолог пригласил на завтрак с Тома своих английского и итальянского коллег. «Карлотти заявляет, что вполне присоединяется к моему мнению, когда я утверждаю, что мы должны поддерживать Милюкова против Керенского и что было бы важной ошибкой не противопоставить Совету политического и морального авторитета союзных правительств…

Поддерживаемый Бьюкененом Тома категорически высказывается за Керенского:

— Вся сила русской демократии в ее революционном порыве. Керенский один способен создать с Советом правительство, достойное доверия»[1251].

В то время на заседание Временного правительства пришли члены Контактной группы из Совета вместе с вернувшимся в страну Черновым, который и поставил вопрос о том, чтобы содержание правительственной декларации от 27 марта — ввиду ее особой значимости — было доведено до сведения союзных правительств специальной нотой российского МИДа[1252]. Церетели подтверждал, что Чернов, «делясь своими наблюдениями над эволюцией общественного мнения в западных странах, указывал, что заявление правительства революционной России об отказе от старых, империалистических целей будет встречено там с сочувствием и поставит там в порядок дня в самой благоприятной для нас форме вопрос о пересмотре общесоюзнических целей войны. После Чернова взяли слово Скобелев и я, чтобы поддержать это предложение», однако «закончил заявлением, что не отказывается от посылки ноты и сделает это в ближайшем будущем»[1253].

А 12 апреля Тома, не поставив в известность посла, пополудни встретился с Керенским. Встреча «братьев» прошла в теплой и дружеской обстановке. Керенский не скрывал теплых воспоминаний о том, как он впервые увидел «бородатого светловолосого коренастого француза с воодушевленным взглядом, сверкавшим из-за золоченой оправы очков, с искренней и одновременно хитрой улыбкой, исключительно напоминавшего русского интеллигента, своими усилиями выбившегося в какой-нибудь Костроме из мужицкой среды… Тома — по-моему, единственный из всех бывавших в России в 1917 году иностранцев — по велению своего сердца относился к русской революции, к русскому духу, к нашим несчастьям»[1254].

Речь шла о целях войны. Тома рассказал Палеологу: «Керенский энергично настаивал на необходимости приступить к такому пересмотру, согласно постановлению Совета; он полагает, что союзные правительства потеряют всякий кредит в глазах русской демократии, если они не откажутся открыто от своей программы аннексий и контрибуций.

— Признаюсь, — говорит мне Альбер Тома, — что на меня произвели сильное впечатление сила его аргументов и пыл, с каким он их защищал…

Тома заключил:

— Мы будем вынуждены выбросить балласт»[1255].

Полагаю, это замечание означало, что в тот день от лица французского правительства он дал добро на задуманное группой Керенского переформатирование правительства российского. В первую очередь предстояло избавиться от Милюкова. «Тома играл двусмысленную роль и отзывался о Милюкове пренебрежительно и враждебно… Фактически, конечно, этот уход был делом рук социалистов, которым в данном случае помог Альбер Тома»[1256], — уверен Набоков. Милюков почувствовал угрозу. Утром 13 апреля он меланхолически замечал Палеологу:

«— А ваши социалисты не облегчают моей задачи.

Затем он рассказывает, что Керенский в Совете хвастается, что обратил их в свою веру, даже Альбера Тома, и что уже считает себя единственным хозяином внешней политики»[1257].

Милюков таким образом описывал интригу Керенского, говоря о себе в третьем лице: «Чтобы форсировать положение, Керенским пущено было в печать сообщение, что «Временное правительство подготовляет ноту, в которой оно обратится в ближайшие дни к союзным державам. В этой ноте Временное правительство более подробно разовьет свой взгляд на задачи и цели нынешней войны, в соответствии с обнародованной уже Временным правительством декларации по этому вопросу»[1258].

Милюков был возмущен вторжением в его епархию. Набоков рассказывал, как на заседании правительства «Милюков обратился с вопросом, кто дал такое заведомо не соответствующее действительности communique прессе. Керенский несколько смутился, пытался увиливать, говоря, что он не отвечает за ту форму, в которой пресса передала его слова, но в конце концов заявил, что при сложившихся обстоятельствах такое сообщение не считает необходимым. Тогда Милюков сказал кн. Львову, что если Керенский не опровергнет сообщения, он, Милюков, немедленно подаст в отставку. Так как уже было поздно и все устали, решено было обсудить вопрос вечером. Произошло очень бурное заседание, в котором Керенский почувствовал себя совершенно одиноким, так как даже его наиболее твердые сторонники находили допущенный им прием совершенно неприличным и невозможным»[1259].

Опровержение было опубликовано на следующий день. А Керенский при очередной встрече с Тома прямо говорит, что наибольшую угрозу для Временного правительства представляют Милюков и «люди Ленина на крайнем правом фланге». И добавил:

— Если Милюков будет продолжать в том же духе, то я уйду из правительства и тогда все рухнет[1260].

В интригу вокруг смены правительства вовлекается и английское посольство, Бьюкенен в середине апреля активно встречается с Терещенко и Керенским и заносит в дневник: «Терещенко — очень умный и желает помочь нам в отношении доставки обещанной пшеницы и строевого леса. У меня с ним наилучшие отношения, и я постепенно вхожу также в дружбу с Керенским, который вначале скорее относился с подозрительностью к моим действительным чувствам в отношении революции. К несчастью, он плохо говорит по-французски, но когда он обедал в посольстве, то Локкарт (наш генеральный консул в Москве), который бегло говорит по-русски служил для нас переводчиком, и мы имели продолжительную и откровенную беседу»[1261].

Милюков в курсе: «Бьюкенен устроил у себя ряд совещаний с Керенским, Львовым, Церетели и Терещенко. Прекрасно образованный, владеющий английским языком в совершенстве, притом очень ласковый и вкрадчивый в манере разговора Терещенко был в фаворе у Бьюкенена»[1262]. Чем не замена Милюкова на посту главы МИД?

Вероятно, по следам этих бесед 17 апреля Бьюкенен записывает: «Между Керенским и Милюковым происходит генеральное сражение по вопросу о знаменитой формуле «мира без аннексий», и так как большинство министров находятся на стороне Керенского, то я не буду удивлен, если Милюкову придется уйти. Это будет во многих отношениях потерей, так как он является представителем умеренного элемента в кабинете и держится вполне здоровых взглядов по вопросу о войне, но он пользуется столь слабым влиянием на своих коллег, что никогда не знаешь, окажется ли он в состоянии осуществить на деле то, что обещает»[1263].

Первомай страна отметила с пролетариями всей планеты по Юлианскому календарю — 18 апреля. Палеолог фиксировал в дневнике: «Несколько дней уже подготовляется колоссальная манифестация на Марсовом поле. Погода не благоприятствует. Серое небо; резкий, пронзительный ветер. Нева, начавшая было таять, снова сковала свои льдины. С утра по всем мостам, по всем улицам стекаются к центру шествия: шествия рабочих, солдат, мужиков, женщин, детей; впереди высоко развеваются красные знамена, с большим трудом борющиеся с ветром»[1264].

Прежнего радостного настроения масс на улицах уже не чувствовалось. «Биржевые ведомости» отметили: «Не было настоящего веселья, не было праздничного настроения. Были серьезные лица, содержательные речи, но не чувствовалось радостного биения сердца народа, не видно было радостно-лучистых глаз, говорящих, что радость переполняет сердце, бьет ключом… Опасение и тревога за молодую и еще неокрепшую свободу чувствовались в этой могучей толпе, опасение за целость революционной демократии, вставшей на защиту свободной России. Призрак Ленина витал над толпой».

Впрочем, почему призрак? Ленин в тот день был вполне материален. Утром, отметили журналисты, «состоялся грандиозный митинг на Пороховых. Там были устроены три трибуны, на которых поочередно выступали большевики, меньшевики и социалисты-революционеры. Большую программную речь произнес т. Ленин, который призывал рабочих к захвату фабрик в свои руки и к принятию на себя контроля по производству и прибыли… У дома Кшесинской все время находится тысячная толпа; солдаты и рабочие разбиваются на небольшие группы и ведут оживленные споры по поводу ленинской пропаганды… До вечера Ленин ни разу не выходил к собиравшимся манифестантам. В то же время Ленин днем выступал на Дворцовой площади, окруженный своими телохранителями-матросами»[1265].

Бенуа вышел прогуляться после четырех. «На Марсовом поле ряд митингов (с кучками публики в 200–300 человек вокруг каждого оркестра) и десятки малюсеньких спорящих кружков. Основная тема — Ленин. В большинстве случаев происходит его защита от обвинений в подкупе Вильгельмом, но с оттенками, что с ним-де мы все же согласны не до конца… Быть может, во всем этом много слишком большой доверчивости и простоты. Зато омерзительны все выпады буржуа разных толков. Омерзителен сам тон этих выпадов, напоминающий ярость балованных собачонок, хватающих за икры гостей. Гнуснейший огонек паники в глазах, пена бешенства у рта и при этом, разумеется, всякие громкие фразы и непременно призывы к расправе…»[1266]

Ближе к вечеру на квартире болевшего Гучкова прошло двухчасовое заседание правительства, на котором обсуждался проект ноты российского МИДа. «Формально эта нота была шагом правительства навстречу Совету: это была сопроводительная нота, при которой заграничным представителям России сообщался текст правительственной декларации от 28 марта; таким образом, документу, получившему, как мы видели, одобрение Всероссийского совещания Советов, придавалось значение международного акта»[1267], — разъяснял Войтинский. Набоков свидетельствовал: «Я очень отчетливо помню, что доложенный Милюковым проект при первом же прочтении произвел на всех, и даже на Керенского, впечатление безусловно приемлемого, — мало того, впечатление, что Милюков здесь проявил максимум уступчивости и готовности идти навстречу своим противникам»[1268].

В ноте говорилось: «Временное правительство будет вполне соблюдать обязательства, принятые в отношении наших союзников». Против этого мало кто возражал. Протест вызовут вроде бы безобидные заключительные слова: «Продолжая питать полную уверенность в победоносном окончании настоящей войны в полном согласии с союзниками, оно совершенно уверено в том, что поднятые вопросы будут разрешены в духе создания прочной основы для длительного мира и что проникнутые одинаковым стремлением передовые демократии найдут способ добиться тех гарантий и санкций, которые необходимы для предупреждения новых кровавых столкновений и будущем»[1269].

В принципе, в ноте не было ничего такого, что предполагало массового возмущения. Протест вызовут слова «гарантии и санкции», в которых услышат: «аннексии и контрибуции». Откуда появились эти слова? Милюков утверждал: «Слова «гарантии и санкции» были вставлены мною по настоятельной просьбе Альбера Тома… Они обеспечивали мне согласие союзного социалиста на мою ноту»[1270]. Но противной стороне нужен был скандал.

В Совете содержание ноты Милюкова стало известно 19 апреля. Церетели получил от Львова пакет «в присутствии Чхеидзе, Скобелева, Дана и некоторых других членов Исполнительного комитета и прочитал вслух текст, который нас ошеломил своим содержанием… Если бы Милюков задался целью вызвать разрыв между Советами и правительством, лучшего средства для этого, чем его нота, он найти не мог… Чхеидзе долго молчал, слушая негодующие возгласы окружающих, и потом, повернувшись ко мне, сказал тихим голосом, в котором слышалось давно назревшее глубокое убеждение:

— Милюков — это злой дух революции.

Все члены Исполкома — от большевиков до правых эсеров — были едины в осуждении ноты. Церетели суммировал:

— Этот акт является нарушением соглашения, которое делало возможным наше сотрудничество с правительством[1271]. Церетели стал добиваться, с одной стороны, разъяснений от Временного правительства, с другой — призывал Исполком к осторожной реакции.

Вечером в Михайловском театре конфликт почти выплеснулся в публичную плоскость. Проходил «концерт-митинг», сбор за билеты — в пользу политических заключенных. В императорской ложе многие министры и Тома. «После симфонической прелюдии Чайковского Милюков произносит речь, весь объятый трепетом патриотизма и энергии, — записывает Палеолог. — С верху до партера сочувственно аплодируют… Но вот на сцене Керенский:

— Если мне не хотят верить и следовать за мной, я откажусь от власти… Когда какая-нибудь страна хочет броситься в пропасть, никакая сила человеческая не может помешать ей, и тем, кто находится у власти, остается одно: уйти…

Еще номер оркестра, и Альбер Тома берет слово. В короткой и сильной речи он приветствует русский пролетариат и превозносит патриотизм французских социалистов; он заявляет о необходимости победы именно в интересах будущего общества и пр. По крайней мере девять десятых публики не понимают его. Но голос его звонок, его глаза так горят, его жесты так красивы, что ему аплодируют в кредит и с увлечением.

Мы выходим под звуки Марсельезы».

Двадцатого апреля публикуется нота Милюкова. У Палеолога плохие предчувствия, в тот день он пишет в дневнике: «Под давлением Совета, Керенского и, к несчастью, также Альбера Тома Милюков решился сообщить союзным правительствам манифест… Я думал об ужасной ошибке, которую делает Альбер Тома, поддерживая Керенского против Милюкова»[1272].

Зато Ленин в восторге: «Карты раскрыты. Мы имеем все основания благодарить господ Гучкова и Милюкова за их ноту, напечатанную сегодня во всех газетах… Коротко и ясно. Союз с английскими и французскими банкирами священен… Кто заключал этот союз с «нашими» союзниками, т. е. с англо-французскими миллиардерами? Царь, Распутин, царская шайка, конечно. Но для Милюкова и Ко договор этот — святыня»[1273].

Реакция на ноту превзошла все ожидания. В столице начались массовые выступления протеста. Утром в Таврическом дворце собралось бюро Исполкома Петросовета. «В это время стали поступать во дворец сообщения о том, что в городе неспокойно: нота Милюкова вызвала волнение в рабочих районах и в гарнизоне; заводы один за другим останавливаются, рабочие собираются на митинги, где раздаются призывы идти к Мариинскому дворцу требовать отставки Милюкова; еще сильнее возбужденье в казармах — солдаты разбирают ружья, требуют от Исполнительного комитета указаний, что делать. Чхеидзе сидел за столом президиума мрачный, раздраженный…»[1274] — писал Войтинский.

Затем собралось пленарное заседание Совета. «Нападки на ноту Милюкова встречались бурными аплодисментами, но когда оратор большевиков, Федоров, попытался убедить собрание, что советская демократия одна должна взять в свои руки власть, он был встречен такими враждебными возгласами, что никто из большевистских лидеров не пробовал больше выступать перед собранием…

Особенно сильное впечатление произвела прямолинейная речь Станкевича:

— Вот видите эти большие часы на стене? Они показывают без 15 минут семь часов. Постановите в эту минуту, чтобы Временное правительство подало в отставку. Достаточно будет сообщить об этом правительству по телефону, чтобы оно ушло, чтобы оно в четверть часа сложило свои полномочия… Весь вопрос в том, так же ли легко вам будет дать стране новое, лучшее, всем народом признанное правительство».

Князь Львов и Некрасов пригласили Церетели. «Оба они, очень взволнованные, выражали изумление, что Исполнительный комитет истолковал сопроводительную ноту как враждебный акт… Я отвечал, что выбирать для пояснения демократических целей войны слова и формулы, вошедшие в общий обиход как лозунги воинствующего империализма, по меньшей мере, странно… При этом я добавил, что, конечно, лучшим способом удовлетворения демократии была бы отставка Милюкова… Львов предложил устроить официальные переговоры между Временным правительством и двумя органами, от которых оно приняло власть: полным составом Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов и Комитетом Государственной думы». Церетели дал добро[1275].

Версия многих тогдашних противников большевиков: 20–21 апреля Ленин попытался осуществить вооруженный захват власти. Каноническая советская версия: мирные манифестации большевиков против ноты Милюкова власти пытались потопить в крови и установить на этой волне диктатуру, используя в качестве предлога выдвинутые некоторыми несознательными и осужденными партией товарищами лозунги свержения Временного правительства.

Ленин засвидетельствует уже 24 апреля: «Это была попытка прибегнуть к насильственным мерам. Мы не знали, сильно ли масса в этот тревожный момент колебнулась в нашу сторону, и вопрос был бы другой, если бы она колебнулась сильно. Мы дали лозунг мирных демонстраций, а некоторые товарищи из Петербургского комитета дали лозунг иной, который мы аннулировали, но задержать не успели, масса пошла за лозунгом ПК. Мы говорим, что лозунг «долой Временное правительство» — авантюристический, что свергать сейчас правительство нельзя, поэтому мы дали лозунг мирных демонстраций. Мы желали произвести только мирную разведку сил неприятеля, но не давать сражения, а ПК взял чуточку левее, что в данном случае есть, конечно, чрезвычайное преступление. Организационный аппарат оказался некрепок: не все проводят наши постановления»[1276].

Внешне события выглядели так. 20 апреля в 2 часа дня к Мариинскому дворцу, где обычно проходили заседания правительства, подошли Финляндский, Московский, Павловский, Кексгольмский полки, флотский экипаж с плакатами, требовавшими отставки Милюкова. Большевики тут действительно были не главными организаторами. Войска вывел популярный в солдатских кругах член Исполкома Совета Федор Федорович Линде, ученый-математик, меньшевик, избранный в Петросовет от Финляндского полка[1277]. «Апрельское движение вспыхнуло стихийно, неожиданно для всех, — уверен Войтинский. — У него не было руководящего центра, а в отдельных пунктах во главе его оказались случайные люди, не знавшие ничего друг о друге и действовавшие по различным, прямо противоположным мотивам»[1278].

На улицах появились вооруженные рабочие. Сила серьезная. «Армия в 25–30 тысяч солдат, вышедшая на улицы для борьбы с затягивателями войны, была вполне достаточна, чтобы сбросить и более солидное правительство, чем то, во главе которого стоял князь Львов»[1279], — замечал Троцкий. Войтинский свидетельствовал: «Идут с оружием… Чхеидзе, Станкевич и я сели в автомобиль и поехали наперерез манифестантам. Встретили их на Марсовом поле. Это была толпа: стройными рядами, тесной колонной шли рабочие через огромную площадь…

— Куда идете, товарищи?

— Спасать революцию!

— А оружие зачем?

— На врагов революции.

Тогда Чхеидзе обратился к толпе с речью. После него говорил я. Слушали нас плохо, и впервые я почувствовал сдержанную враждебность в настроении толпы. Раздавались крики:

— Кончайте скорее, идти надо…»

Однако то ли сработали призывы руководителей Петросовета, то ли большевики сыграли отбой. Войтинский считал, что «агитация Исполнительного комитета не осталась безрезультатна: рабочие Нарвского, Невского и Московского районов, а также Петроградской стороны, Охты и части Васильевского острова подчинились нашим призывам и хоть неохотно, но отказались от демонстрации перед Мариинским дворцом в центре города. Равным образом удалось удержать в казармах 9/10 воинских частей Петрограда — выступило всего 5 или 6 полков, да и то их настроение было разбито тем, что на пути из казармы к Мариинскому дворцу они узнали, что Исполнительный комитет — против выступления».

Но город, впервые увидевший нечто подобное после Февраля, уже кипел. На Невском по призыву кадетов стала формироваться проправительственная демонстрация из «публики», студентов, гимназистов, военных, которая направилась к Мариинскому.

Одновременно на окраинах города начались — во многом организованные большевиками — демонстрации, которые вечером тоже потянулись к резиденции правительства. Начались стычки между двумя колоннами манифестантов — на кулачном уровне, но не более. «Под вечер в здании Морского корпуса на Васильевском острове собрался Петроградский Совет. Многотысячная толпа, окружавшая здание, встречала прибывавших депутатов громкими требованиями решительных действий и криками:

— Долой Милюкова! Долой правительство! Да здравствует Совет!

В 10 часов вечера в Мариинском дворце открылось первое с начала революции совместное заседание правительства с Исполкомом Совета и Комитетом Государственной думы — всего около 70 человек. «На этот раз здание, в котором происходило совещание, оказалось окружено буржуазно-интеллигентской толпой («публикой Невского проспекта») — это были организованные кадетской партией манифестации сочувствия в поддержку Милюкова. Сравнивая эту толпу с теми толпами, которые мы сегодня не допустили ко дворцу, мы могли лишь улыбаться жалкой попытке друзей министра иностранных дел подкрепить его «поддержкой народа»[1280], — заметил Войтинский. Милюков вышел на балкон и произнес:

— Видя эти плакаты с надписями «Долой Милюкова», я не боялся за Милюкова. Я боялся за Россию[1281].

Князь Львов, открывая собрание, заявил:

— Острота положения, создавшегося в Петрограде в результате ноты, была лишь частичным проявлением общих ненормальных взаимоотношений, создавшихся между правительством и Советом. За последнее время активная связь между нами порвалась, и мы чувствуем со стороны Совета недоверие. Между тем правительство не давало никакого повода к этому[1282].

«Министры решили воспользоваться этой первой встречей, чтобы дать понять руководителям Совета всю трудность и сложность положения в государстве, — рассказывал Милюков. — Один за другим выступали с докладами министры военный, земледелия, финансов, путей сообщения, наконец, иностранных дел и осветили перед очень разнородным собранием положение всех сторон государственной жизни. Доклады произвели сильное впечатление и готовность пойти на соглашение еще усилилась в результате заседания»[1283]. Затем выступали представители Исполкома. «Церетели требовал правительственного разъяснения по поводу ноты Милюкова. Чернов рекомендовал Милюкову отказаться от портфеля министра иностранных дел и заняться народным просвещением. Каменев говорил о том, что власть должна из рук буржуазии перейти в руки пролетариата. Кое-кто из министров крикнул ему:

— Так берите власть!

Каменев сконфуженно и скромно ответил, что его партия о захвате власти не помышляет»[1284].

Переговоры продолжались всю ночь. Исполком Совета пытался заставить правительство смягчить его позицию по войне, но безуспешно. С утра 21 апреля город опять пребывал в состоянии крайнего возбуждения. На Невском, остававшемся артерией проправительственной демонстрации, в воздухе пахло охотой на «ленинцев», некоторых из которых пытались линчевать на месте. Бенуа шел из редакции «Новой жизни» по Невскому: «Почти каждый раз «представитель буржуазии» наседал на «представителя демократии», хорохорился и, пунцовый от гнева, злой, с пеной у рта, выкрикивал приблизительно одну и ту же фразу:

— Что вы хотите, чтобы немец пришел сюда?

А затем, разумеется, доставалось Ленину на все лады. Рабочие и солдаты (очевидно, из рабочих же) отвечали толково, спокойно, умно, но, видимо, смущенные тем прямо-таки организованным характером, который приняла на Невском эта безрассудная, опасная, партизанская война на войну. Боже, какие омерзительные типы! Какие студенты, гимназисты, присяжные поверенные (еврейского закона), дамы, в особенности дамы. Призывы «Надо арестовать», «Надо расстреливать таких людей, как Ленин», — слышались именно только от дам»[1285].

По улицам, как в дни Февраля, поехали грузовики с вооруженными офицерами, юнкерами и студентами, оглашавшими воздух здравицами Временному правительству. Около 4 часов дня с Выборгской стороны по направлению к Адмиралтейству стали подтягиваться рабочие колонны с лозунгами: «Долой Временное правительство!» Впереди каждой колонны шли вооруженные взводы, представлявшие Военную организацию большевиков. В городе началась стрельба, хотя вопрос о том, кто и в кого стрелял, покрыт мраком — стороны потом обвиняли друг друга. Появились убитые и раненые.

Врангель вышел из гостиницы «Европейская», услышав первые выстрелы: «Толпа в панике бежала к Михайловской площади; нахлестывая лошадей, скакали на лошадях извозчики. Кучки грязных, оборванных фабричных в картузах и мягких шляпах, в большинстве с преступными, озверелыми лицами, вооруженные винтовками, с пением Интернационала двигались посреди Невского. В публике кругом слышались негодующие разговоры — ясно было, что в большинстве решительные меры правительства встретили бы только сочувствие»[1286].

Правительство в тот момент находилось не в Мариинском дворце, окруженном толпой, а на Мойке в ведомстве Гучкова. «Именно туда к нам явился командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов, прося у правительства разрешения направить войска для его защиты»[1287], — вспоминал Керенский. Корнилов был готов восстановить порядок силой и отдал приказ вывести из казарм войска и выставить артиллерию. Его поддержал Гучков: «Я доложил совершенно спокойным тоном вывод, к которому мы пришли с Корниловым, и заявил, что с нашими 3,5 тысячи войск мы не беремся усмирить происходящее в Петербурге (Петрограде. — В.Н.) волнения, но в случае вооруженного нападения на правительство дадим вооруженный отпор… Министры некоторое время молчали. Наконец Терещенко заметил, что в случае пролития крови он вынужден будет уйти. Я смотрел на остальных, и у меня создалось впечатление, что один Милюков готов был защищаться, а остальные подали бы в отставку… И я понял, что, если бы дело дошло до вооруженного столкновения, они, чтобы покрыть себя, отреклись бы и от Корнилова, и от меня, и от Милюкова…»[1288] Наибольшие возражения последовали от Львова и Керенского. Присутствовавший при этом Колчак особо запомнил возражения Керенского:

— Наша сила заключается в моральном воздействии, в моральном влиянии, и применить вооруженную силу значило бы вступить на прежний путь насильственной политики, что я считаю невозможным[1289].

Разрешение на использование военной силы Гучков и Корнилов не получили. Но в Совете, по предложению Скобелева вскоре было единогласно принято постановление: «1.В течение двух дней воспрещаются всякие уличные митинги и манифестации. 2. Предателем и изменником делу революции объявляется каждый, кто будет звать в эти дни к вооруженным демонстрациям или производить выстрелы хотя бы и в воздух». Одновременно было выпущено и воззвание к «товарищам солдатам» весьма самоуверенного содержания: «Только Исполнительному Комитету принадлежит право располагать Вами. Каждое распоряжение о выходе воинской части на улицу (кроме обычных нарядов) должно быть отдано на бланке Исполнительного Комитета, скреплено его печатью и подписью не меньше чем двумя из следующих 7 лиц: Чхеидзе, Скобелев, Бинасик, Филипповский, Скалов, Гольдман, Богданов»[1290]. Это был уже прямой вызов и военному министру Гучкову, и Корнилову, которые полагали — наивно, — что именно они командуют войсками. Воззвание вызвало просьбу об отставке Корнилова, не считавшего «возможным для себя быть невольным свидетелем и участником разрушения армии Советом рабочих и солдатских депутатов»[1291]. Ответом было только новое «разъяснение» Временного правительства: «власть главнокомандующего войсками Петроградского военного округа остается в полной силе, и право распоряжения войсками может быть осуществляемо только им»[1292].

А что же большевики? Благоразумно отсидевшись вместе с другими большевистскими лидерами по домам, Ленин 22 апреля увел свои силы с улиц. Полагаю, в те дни он не собирался брать власть. Ленин впервые испытывал ее на прочность. «Правда» 23 апреля помещает его статью с оценкой событий: «Организация нашей партии, сплочение пролетарских сил оказались явно недостаточны в дни кризиса. Лозунги момента: 1) разъяснение пролетарской линии и пролетарского пути к окончанию войны; 2) критика мелкобуржуазной политики доверия и соглашательства с правительством капиталистов; 3) пропаганда и агитация от группы к группе среди каждого полка, на каждом заводе, особенно среди самой отсталой массы, прислуги, чернорабочих и т. п., ибо особенно на них пыталась в дни кризиса опереться буржуазия; 4) организация, организация и еще раз организация пролетариата; на каждом заводе, в каждом районе, в каждом квартале»[1293].

А годом позже на VII съезде партии Ленин позволит себе большую откровенность: «Массы учились задачам революции из собственного опыта борьбы. События 20–21 апреля — своеобразное сочетание демонстрации с чем-то вроде вооруженного восстания. Этого было достаточно для падения буржуазного правительства»[1294]. Действительно, правительство как «буржуазное» (кадетско-октябристское) вскоре перестало существовать.

Апрельский кризис, дохнувший угрозой гражданской войны, стал важнейшим водоразделом в истории революции. Суть перемены удачно сформулировали меньшевики Дмитрий Иосифович Заславский и Владимир Абрамович Канторович: «Появляется два языка, два жаргона, два миропонимания. Революция на распутье: открывается дорога направо — к военной диктатуре, налево — к диктатуре класса»[1295]. Выбор пути в решающей степени зависел от Совета, который проявил себя как единственная реальная власть. Его не устраивали оба сценария, хотя угроза справа представлялась тогда более актуальной, чем угроза слева. Чтобы избежать этой развилки, Исполком Совета вступает в полосу компромиссов, одним из которых стала идея коалиционного правительства. Лозунг вхождения социалистов в состав правительства начинает овладевать умами.

Но в таком правительстве уже не могло быть Милюкова. Сам он писал, что 21 апреля к 5 часам дня текст его разъяснений по ноте союзникам «был обсужден в правительстве, предварительно показан Церетели и им одобрен. 22 апреля Временное правительство разъяснило, что «нота министра иностранных дел была предметом тщательного обсуждения Временного правительства, причем текст ее принят единогласно…» Выражение о «решительной победе над врагами имеет в виду достижение тех задач, которые поставлены декларацией 27 марта», а «под упоминавшимися в ноте «санкциями и гарантиями» прочного мира Временное правительство подразумевало ограничение вооружений, международные трибуналы и проч.»[1296]

Но статус-кво многих не устраивает. Тома записал в дневнике высказанную при встрече с ним мысль Керенского о необходимости создания в правительстве «внутреннего кабинета», который занимался бы военными и внешнеполитическими вопросами[1297]. Открывая вечером 21 апреля новое совещание правительства с Исполком Петросовета премьер Львов ставит вопрос ребром:

— За последнее время правительство вообще взято под подозрение. Мы должны знать, годимся ли мы для нашего ответственного поста в данное время. Если нет, то мы для блага родины готовы сложить свои полномочия, уступив место другим.

Для Милюкова сама постановка вопроса совершенно неприемлема: «Здесь ставился кабинетный вопрос. Поставить его — значило уже стать на точку зрения Совета и признать министерство ответственным перед органом «революционной демократии…»[1298]

Для лидеров же Совета неприемлем сам Милюков, который вспоминал: «В заседании 21 апреля я узнал, что моя личная судьба уже окончательно решена. В. Чернов, опасный соперник Керенского по партии и роковой кандидат на пост министра земледелия, заявил, «со свойственными ему пошлыми ужимками, сладенькой улыбкой и кривляньями» (выражение Набокова), что «и он, и его друзья безгранично уважают П. Н. Милюкова, считают его участие во Временном правительстве необходимым, но что, по их мнению, он бы лучше мог развернуть свои таланты на любом другом посту, хотя бы в качестве министра народного просвещения»[1299]. Керенский играет на обострение и тут же пишет заявление об отставке, сознавая, что принять ее кабинет не сможет.

23 апреля в Таврическом дворце собрались представители полковых и батальонных комитетов столичного гарнизона. Богданов настаивал на восстановлении отношений с правительством, удовлетворившись его разъяснениями по ноте Милюкова. «Но, несмотря на весь авторитет, каким пользовался в глазах этого собрания Исполнительный комитет, большинство ораторов высказалось за желательность замены прежней политики политикой прямого участия в правительстве, — писал Церетели. — …Со всех концов страны и с фронта, от армейских организаций и от крестьянских Советов и комитетов стали стекаться в Исполнительный комитет телеграммы и письма, выражавшие пожелание об образовании коалиционного правительства»[1300].

Нажим на Милюкова усилился. Гучков свидетельствовал: «Керенский и Терещенко взяли на себя инициативу и самым резким образом напали на… всю роль Милюкова в составе Временного правительства. Я его поддерживал… Остальные молчали либо критиковали Милюкова, его политику. Особенно резко нападал Терещенко»[1301]. 24 апреля Керенский поведал Исполкому Совета о своей возможной отставке, планах создания «внутреннего кабинета» и желательности вхождения социалистов в состав Временного правительства.

Официально правительственный кризис вышел в публичную плоскость 26 апреля. Керенский, продолжая играть на обострение, опубликовал в газетах свое письмо в ЦК партии эсеров, в Совет рабочих и солдатских депутатов и во Временный комитет Государственной думы, в котором заявлял, что отныне «представители трудовой демократии могут брать на себя бремя власти лишь по непосредственному избранию и формальному уполномочию тех организаций, к которым они принадлежат», и что в ожидании решения органов демократии, к которым он обращался, он хоть и подал в отставку, но «будет нести до конца тяжесть физического исполнения обязанностей». Этим письмом, писал Милюков, «вопрос о способе создания нового правительства ставился на новую почву»[1302].

Тогда же было опубликовано написанное Кокошкиным «Обращение Временного правительства к стране», где кабинет призывал «с особой настойчивостью возобновить усилия, направленные на расширение состава путем привлечения к ответственной государственной работе представителей тех активных творческих сил, которые доселе не принимали прямого и непосредственного участия в управлении государством». Это было предложение эсерам и меньшевикам делегировать в правительство своих представителей. В тот же день князь Львов в письме Чхеидзе официально поставил перед Исполнительным комитетом вопрос о коалиции[1303].

27 апреля — день открытия Первой Думы в 1906 году. По этому случаю в Таврическом дворце было созвано собрание членов всех четырех Дум. Присутствовал весь официальный Петроград. Временное правительство в полном составе, послы союзных и нейтральных государств, Исполком Петроградского Совета, который занял прежнюю ложу Госсовета, члены Совета, разместившиеся на хорах для публики. Советские деятели были наиболее внимательными слушателями, подозревая думцев в стремлении покуситься на их власть.

Родзянко, занявший председательское кресло, выступил с программной речью, подчеркнув роль Думы в свержении старого режима и утверждении демократического строя. Князь Львов примирял стороны и примерял на Россию роль глобального лидера:

— Великая русская революция поистине чудесна в своем величавом, спокойном шествии. Чудесна в ней не фееричность переворота, не колоссальность сдвига, не сила и быстрота натиска, штурма власти, а самая сущность ее руководящей идеи… Душа русского народа оказалась мировой демократической душой по самой своей природе. Она готова не только слиться с демократией всего мира, но встать впереди ее и вести ее по пути развития человечества на великих началах свободы, равенства и братства[1304].

Советских лидеров сильно насторожили две вещи в выступлениях правых политиков — Родичева, Шульгина, Гучкова: признание за Временным правительством всей полноты власти и призывы к войне до победы. Шульгин, помимо этого, обвинил Советы в установлении де-факто той диктатуры, к которой Ленин еще только призывает. А Гучков утверждал:

— Где есть ответственность, там должна быть власть[1305].

Церетели взял слово, чтобы поставить всех на место:

— Когда мы окидываем общим взглядом деятельность четырех Государственных дум, мы видим одну общую черту в их деятельности — их бессилие, их полную беспомощность в деле государственного строительства… Совет стоит за контроль действий правительства, потому что, являясь могучей демократической организацией, он выражает чаяния широких слоев населения, пролетариата, революционной армии и крестьянства…

Скобелев был еще менее склонен проявлять великодушие к Думе:

— Мавр совершил свою работу, мавр может уйти.

«Временное правительство по существу этого вопроса не расходилось с нами, но не пожелало сказать это Родзянко в такой брутальной форме», — заметил Церетели.

В тот день начались конкретные консультации о создании коалиционного правительства. «Звездная палата» Совета — в квартире Скобелева. «На этом совещании присутствовали социал-демократы Чхеидзе, Скобелев, Дан, Войтинский, Либер, Богданов, Гвоздев и я, — вспоминал Церетели. — Со стороны социалистов-революционеров были Гоц и Авксентьев… Значительное большинство фракции социалистов-революционеров было за участие в правительстве и предлагало социал-демократам голосовать в исполнительном комитете вместе с ними за коалицию. Председательствовавший на этом частном заседании Чхеидзе одним из первых взял слово, чтобы высказаться против участия в правительстве»[1306]. Но решительнее всех против коалиции, по свидетельству Войтинского, восставал Церетели, считавший, что «этот шаг свяжет нас как во внешней, так и во внутренней политике и оттолкнет от нас народные массы[1307].

Керенский — однозначно за коалицию, выступает с ультиматумом, на сей раз в отношении собственной партии: он уйдет из правительства, если эсеры не захотят поддержать политику коалиции[1308]. В социалистических массах в целом идея вхождения социалистов в правительство встретила поддержку. «Если хорошо, что Керенский — министр, то шесть Керенских — еще лучше»[1309]. Но следует заметить, что против вхождения социалистов в правительство высказались Московский, Тифлисский, Одесский, Екатеринбургский, Нижегородский, Тверской Советы. В партии кадетов ее фракция в Московской гордуме во главе с Николаем Ивановичем Астровым выступала за коалицию. Однако «Речь», издаваемая Милюковым, предостерегала от «коалиционных иллюзий».

Не было разногласий по вопросу о коалиции только в партии большевиков. Ленин быстро разглядел замысел: «Капиталисты, наилучше организованные, наиболее опытные в делах классовой борьбы и политики, научились быстрее других. Видя, что положение правительства неудержимо, они прибегли к приему, который в течение целого ряда десятилетий после 1848 года практиковался капиталистами других стран для одурачения, разделения и обессиления рабочих. Этот прием — так называемое «коалиционное», т. е. соединенное из буржуазии и перебежчиков социализма, общее министерство»[1310].

Обращение Львова об образовании коалиции Исполком Совета обсуждал 29 апреля. Войтинский вспоминал: «Прения были беспорядочные. Привычные группировки внутри Комитета перепутались. Против коалиции возражали, с одной стороны, Церетели, с другой стороны — большевики и интернационалисты. Церетели оспаривал целесообразность коалиции с точки зрения обороны и политики мира. Большевики громили коалицию как перенесение на русскую почву «шейдемановщины»[1311]. При голосовании голоса разбились почти поровну: 23 или 24 против коалиции, 22 — «за» при 8 воздержавшихся.

После собрания Каменев и Сталин подошли к Церетели:

— Я рад принятому решению, — сказал Каменев, — но признайтесь, что это не было демократическое, свободное от морального давления верхушки волеизъявление большинства.

— Возможно, это и так, — ответил Церетели. — А все же мне кажется, что больше всего принятое решение огорчает не наших сторонников, а сторонников «Правды», которая с нетерпением ждет нашего вхождения в правительство.

— А по-моему, и разногласий-то настоящих среди большинства нет, — заметил Сталин. — Не все ли равно, войти в правительство самим или нести правительство на своих плечах.

Но заголовки газет в тот день сделало выступление Керенского в защиту коалиции на совещании фронтовых делегатов в том же Таврическом дворце:

— Неужели русское свободное государство есть государство взбунтовавшихся рабов? Я жалею, что не умер два месяца тому назад: я бы умер с великой мечтой, что раз и навсегда для России загорелась новая жизнь, что мы умеем без хлыста и палки уважать друг друга и управлять своим государством не так, как старые деспоты[1312].

А Львов отправился устранять препятствие на пути к коалиции в лице Милюкова, явившись лично в Министерство иностранных дел. «Я уже знал, что речь пойдет о моем уходе, — Милюков догадлив. — Но он начал беседу с фразы:

— Запутались; помогите!

Это показалось мне таким проявлением лицемерия, что я вышел из себя, — что со мной редко бывает». В гневе Милюков ответил:

— Вы знаете, на что идете, и бесполезно искать помощи, когда дело идет о вопросе решенном. Перед Вами — выбор, который уже сделан. С одной стороны, это — возможность проводить твердую власть правительства. Но в таком случае надо расстаться с Керенским, пользуясь его отставкой, и быть готовым на сопротивление активным шагам Совета на захват власти. С другой стороны, это — согласие на коалицию, подчинение ее программе и в результате дальнейшее ослабление власти и распад государства. На перемену портфеля я не пойду и предоставлю решить мой личный вопрос в мое отсутствие[1313].

Милюков с Шингаревым отправились после этого в ранее запланированную поездку в Ставку. Уезжая, Милюков попросил и Гучкова, также готовившегося подать в отставку, «отложить свой личный вопрос до решения принципиального вопроса о коалиции и о ее программе»[1314]. Однако уже вечером 29 апреля Гучков написал письмо на имя министра-председателя: «Ввиду тех условий, в которые поставлена правительственная власть в стране, а в частности, власть военного и морского министра в отношении армии и флота, условий, которые я не в силах изменить и которые грозят роковыми последствиями и армии, и флоту, и свободе, и самому бытию России, — я, по совести, не могу долее нести обязанности военного и морского министра и разделить ответственность за тот тяжкий грех, который творится в отношении родины, и потому прошу Временное правительство освободить меня от этих обязанностей»[1315].

Газетчикам Гучков скажет:

— Невозможно управлять армией и флотом, когда через вашу голову делаются распоряжения, совершенно противоположные тем, которые делаете вы. Нельзя управлять армией и флотом, когда вы издаете приказ, скажем, занять тот или иной стратегический пункт, а войсковая часть начинает торговаться с командным составом и требовать ответа на вопросы: почему именно эта часть идет, а не другая, почему она идет именно сегодня, а не завтра, почему в то место, а не в другое[1316].

Он объяснит и более коротко: «Я ушел от власти потому, что ее просто не было»[1317].

Две наиболее сильные политические фигуры Временного правительства его покидали, если в правительстве вообще были сильные фигуры. Палеолог 1 мая запишет в своем дневнике очередные пророческие слова: «Отставка Гучкова знаменует ни больше ни меньше как банкротство Временного правительства и русского либерализма. В скором времени Керенский будет неограниченным властелином России… в ожидании Ленина»[1318]. Революция катилась влево, пожирая одного за другим своих творцов.

Министр-председатель заявил советским руководителям, что «уход Гучкова произвел на весь состав правительства впечатление удара изнутри, ослабляющего престиж и без того расшатанной власти… Некрасов и Мануйлов предлагали немедленно вручить коллективную отставку министерства Комитету Думы и Исполнительному комитету. Но князь Львов настоял на том, чтобы обратиться к Исполнительному комитету с повторным предложением коалиции».

В Исполком Совета пришла делегация офицеров Петроградского штаба во главе с полковником Якубовичем и назвала единственным условием предотвращения волнений в армии и ее разложения вступление руководителей Совета в правительство[1319]. Биограф Керенского замечает: «Почти наверняка можно сказать, что Керенский тоже приложил к этому руку через своего шурина полковника В. Л. Барановского»[1320].

Исполнительный комитет заседает. Чхеидзе предложил пересмотреть ранее принятое решение о коалиции. В итоге Исполком, «пройдя все существующие в природе стадии колебания» (Троцкий), вопреки возражениям большевиков и меньшевиков-оборонцев проголосовал 41 голосом против 19 за предоставление его членам права занимать правительственные должности, чтобы «спасти революцию от надвигающейся катастрофы». Но на определенных условиях, которые вырабатывались уже поздно ночью. Большевики в этих прениях участия не принимали. Но, когда встал вопрос о форме контроля деятельности правительства со стороны Совета, «Каменев, посоветовавшись со Сталиным, взял слово, чтобы поддержать предложения руководящей группы большинства:

— Обязательство министров-социалистов давать Совету публичные отчеты о своей деятельности в правительстве является в наших глазах более действенным и нормальным способом осуществления контроля над правительством, чем прежняя система переговоров при посредстве контактной комиссии.

Утром 2 мая начались переговоры на квартире министра-председателя, в которых Временное правительство было представлено князем Львовым, Некрасовым и Терещенко. Церетели подметил, что «они далеко не имели торжествующего вида. По их озабоченным лицам чувствовалось, что предстоящий опыт был для них прыжком в неизвестность»[1321]. Что только не звучало в качестве новых кондиций. «Тут были введены и «аннексии и контрибуции», и спорные пункты по социальной и аграрной политике; но параграф об армии гласил об «укреплении боевой силы фронта», — очевидно, ввиду обязательства Керенского перед союзниками одухотворить армию революционным энтузиазмом»[1322].

Большевики в лице Каменева в этих переговорах тоже участвовали, хотя в тот день «Правда» опубликовала статью Ленина «Кризис власти», которая не вполне вписывалась в логику обсуждавшейся трансформации власти: «Временное правительство есть правительство капиталистов. Оно не может отказаться от стремления к завоеваниям (аннексиям), оно не может кончить грабительскую войну демократическим миром, оно не может не охранять барышей своего класса (т. е. класса капиталистов), оно не может не охранять земли помещиков… Бумажку с надписью «инцидент исчерпан» — написать можно. Но в живой жизни эти инциденты не исчезнут». Обрисовав возможные пути развития событий — сохранение буржуазного правительства, коалиция — Ленин предлагал третий: «перемена всей политики Советов, отказ от доверия к капиталистам и переход всей власти к Советам рабочих и солдатских депутатов. Перемена лиц ни к чему не приведет, надо переменить политику. Надо, чтобы у власти стал другой класс»[1323].

Параллельно проходил экстренный пленум Петроградского Совета, который «с горячим энтузиазмом встретил сообщение о предстоящем преобразовании Временного правительства». От большевиков выступил Зиновьев. Церетели критичен: «Зиновьеву трудно было заставить себя слушать. Аудитория проявляла к нему явную враждебность. Ироничные возгласы то и дело прерывали его речь. Когда же Зиновьев закончил словами «вся власть должна перейти к Совету. Мы одним ударом должны покончить все. Мы должны сказать — мы правительство», зал Морского корпуса огласился общим смехом». Вхождение в коалицию было одобрено двумя тысячами голосов против ста.

С пленума Петросовета руководители его Исполкома в 23.00 вновь отправились в Мариинский дворец для продолжения переговоров. Налицо было все правительство, включая и Милюкова. По словам Церетели, «Милюков развил свою решительную оппозицию против программы Исполнительного комитета с теми дополнениями, которые были приняты после нашего утреннего совещания с князем Львовым… Он заявил, что ответственность советских представителей в правительстве перед Советом с правом этого последнего отзывать своих представителей из правительства отдает судьбу всего правительства в руки Совета»[1324].

Это был последний раз, когда Милюков участвовал в заседании правительства. Как он напишет, «раньше, чем обсуждение декларации окончилось, в вечернем заседании А. Ф. Керенский сообщил П. Н. Милюкову о состоявшемся в отсутствии последнего решении семи членов Временного правительства — оставить за П. Н. Милюковым, при распределении портфелей, министерство народного просвещения, вместо министерства иностранных дел. Сам А. Ф. Керенский должен был получить портфель военного и морского министра. Не считая возможным при таком распределении и при намечавшейся победе циммервальдских тенденций в области ведения войны и внешней политики, нести свою долю коллективной ответственности за дальнейшие действия солидарного комитета, П. Н. Милюков категорически отказался принять предложение товарищей и покинул заседание»[1325].

Он обошел стол, пожимая руки министрам. «Кн. Львов, когда я дошел до него, схватил мою руку и удерживал ее в своей, как-то бессвязно лепетал:

— Да как же, да что же? Нет, не уходите, да нет, Вы к нам вернетесь.

Я холодно бросил ему:

— Вы были предупреждены, — и вышел из комнаты»[1326].

Троцкий иронизировал: «Милюков не заслужил, в сущности, такой жестокой казни, по крайней мере, не из этих рук. Но коалиция требовала очистительной жертвы. Милюкова изобразили перед массами в качестве злого духа, омрачавшего всеобщее торжественное шествие к демократическому миру»[1327].

Около полуночи Милюков, Шингарев и Мануйлов покинули зал и отправились на заседание кадетского Центрального комитета, где решался вопрос об участии представителей партии в коалиционном правительстве. ЦК кадетов уведомил правительство, что настаивает на оставлении за Милюковым портфеля министра иностранных дел. В противном случае он отзовет из кабинета всех своих представителей. Но затем ЦК передумает настаивать на этом требовании. Партия кадетов откровенно предала своего собственного лидера. И нанесла себе тем самым непоправимый удар.

Как легитимизировать новое правительство? Церетели утверждал, что «коалиционное правительство преемственно исходило из признанного страной первого Временного правительства, которое как государственный орган не прекращало своего существования, а расширяло свой состав и пополняло свою программу. Заняв эту правовую позицию, Временное правительство произвело назначение новых министров от своего имени указом Сенату. Но право участия Комитета Думы как органа цензовой буржуазии в образовании коалиции никем не оспаривалось, и потому Временное правительство представило ему список министров, который был им утвержден»[1328]. Мельгунов замечал: «Политическая роль Временного Комитета в эти дни была и его лебединой песней»[1329].

Начавшись в 00.30 4 мая, переговоры о поименном составе правительства шли всю ночь и весь следующий день. «Формально переговоры происходили в кабинете кн. Львова, на Театральной улице, — рассказывал Станкевич. — Но там только окончательно скрещивались решения, принятые в других местах. Поэтому каждый этап переговоров, каждое предложение, каждая поправка должны были влечь за собой перерыв переговоров для того, чтобы члены правительства и представители комитета могли столковаться сами». К ночи, вспоминал Станкевич, «положение настолько запуталось, что была потеряна надежда достигнуть соглашения… Нервное напряжение достигло высшего предела и выражалось в чрезвычайном возбуждении и раздражении друг против друга. Уже даже не происходило обсуждение вопроса, просто все говорили в своих углах или, точнее, кричали… Как вдруг вбежал Керенский и заявил, что решение найдено. В сущности, та комбинация, которую сообщил Керенский, была далеко не новой и имела много возражений против себя. Но все были рады поддаться его настроению»[1330]. Переговоры завершились уже 5 мая в 2 часа утра.

В сформированном коалиционном правительстве социалисты получили шесть портфелей (Керенский, Переверзев, Чернов, Церетели, Скобелев, Пешехонов), у либералов осталось десять. Хотя во главе кабинета по-прежнему был князь Львов, реальное руководство сосредоточивалось в руках «молодых реформаторов» — военного министра Керенского и нового министра иностранных дел Терещенко. Первый никогда не держал в руках оружия, второй — никогда не занимался международными вопросами.

Милюков описывал конфигурацию власти в первом коалиционном правительстве: «Центральное ядро, получившее название «триумвирата», действительно держало в руках все руководство деятельностью «коалиции». Оба министра, военный и иностранный, входили по соглашению с союзниками; в качестве третьего к ним присоединился — наш к.-д. Некрасов, человек ловкий и гибкий, сумевший вовремя сблизиться и занять все возможные места при «любимце времени» — личного советчика, секретаря, информатора, посредника в сношениях с печатью, сочинителя проектов, заместителя, — словом быть всем и ничем, стать человеком необходимым. Ни слабый премьер, ни даже А. И. Коновалов, личный друг Керенского, в этот теснейший круг не входили»[1331]. Все эти фигуры нам уже известны, так же как и новые министры: земледелия — Чернов, почт и телеграфов — Церетели, труда — Скобелев, министр продовольствия — Пешехонов.

Какие же новые политические фигуры всплыли в составе первого коалиционного правительства? По сути, только две. Первая — Павел Николаевич Переверзев, сменивший Керенского на посту министра юстиции. Он был уроженцем Курской губернии, окончил юрфак Петербургского университета, работал в министерстве юстиции, но затем стал известен как адвокат на громких политических процессах, включая и дело арестованных членов большевистской фракции IV Государственной думы. Авторитетный масон, Переверзев в феврале был назначен Керенским на пост прокурора Петроградской судебной палаты. «Среднего возраста и среднего роста, крепкого сложения, спокойно-уравновешенный, скупой на слова, с неизменной трубкой-носогрейкой, он производил впечатление надежного человека. Подчиненные по прокурорскому надзору относились к нему, в общем, с симпатией»[1332], — характеризовал его Завадский. Для социалистов Переверзев был не совсем своим. Церетели писал, что «он никогда раньше не участвовал в политической работе и имел очень смутное представление о действительных настроениях советского большинства. К тому же он был человек очень импульсивный, и потому в целом ряде его шагов в качестве министра у него получались перебои и он отклонялся от линии поведения советской демократии то вправо, то влево»[1333].

Вторая новая фигура — князь Дмитрий Иванович Шаховской. Он возглавил министерство государственного призрения. Рюрикович, внук декабриста, выпускник того же юридического факультета Петербургского университета, уездный предводитель дворянства в Ярославской губернии, секретарь фракции кадетов в I Государственной думе, масон.

А свежеиспеченные министры-социалисты 5 мая выступили перед торжественным собранием Петроградского Совета, где их ждала восторженная встреча.

— Не как пленники буржуазии идут они в правительство, а как представители мощного народного органа, посылающего их занять новую позицию на выдвинутых вперед окопах революции, — вещал Гоц.

Совет подавляющим большинством голосов принял резолюцию с выражением «полного доверия» новому правительству. «Демократия» призывалась оказать деятельную поддержку, «обеспечивающую ему всю полноту власти», устанавливался «принцип ответственности министров-социалистов перед Петроградским Советом впредь до создания всероссийского органа Советов»[1334]. Таким образом, от формулы «поддержки постольку-поскольку» Совет перешел к новой формуле: «полного доверия и деятельной поддержки».

Новая правительственная декларация от 5 мая по соглашению с Исполкомом Совета включала в себя, наконец, хоть какие-то слова об экономике. «Решительно бороться с хозяйственной разрухой страны» предлагалось путем с помощью планомерного проведения «государственного и общественного контроля над производством, транспортом, обменом и распределением продуктов». Земельный вопрос должно было решить Учредительное собрание в русле «перехода земли в руки трудящихся». В стремлении к «пересмотру финансовой системы на демократических началах» правительство выступало за «усиление прямого обложения имущих классов (наследственный налог, обложение военной сверхприбыли, поимущественный налог и т. п.)»[1335]. Дело даже в том, что не было понятно, как такая программа в принципе могла помочь экономике. В стране не существовало никого, кто мог бы ее претворить в жизнь в части установления контроля хоть над чем-то или сбора налогов.

А Петросовет предлагал идти еще дальше. Его Исполком принял резолюцию, которая уже ставила вопрос о носящем «всемерный, планомерный характер сознательном вмешательстве в народнохозяйственные и социальные отношения» с целью «планомерной организации народного хозяйства и труда», которая будет обеспечена «целостной системой мероприятий, проводимых под руководством объединенного государственного органа»[1336]. Идея Госплана была сформулирована. Стоит ли удивляться, что Ленин был почти доволен: «Программа прекрасна». Только для ее осуществления, считал он, нет иного пути, кроме «революционной дисциплины, революционных мер революционного класса, пролетариев и полупролетариев, перехода власти в руки этого класса»[1337].

Улучшилось ли качество работы Временного правительства в его коалиционном варианте? Определенно, нет. Половцову по долгу службы неоднократно приходилось бывать на встречах кабинета: «Что касается заседающей ныне во дворце коллегии, то, конечно, эти стены никогда не видели такого сборища. Некий весьма разумный человек, коему по должности приходится бывать в последние годы на заседаниях различных кабинетов, с ужасом говорит, что даже правительство Голицына, считавшееся всегда весьма слабым, не могло бы по бестолковости сравнится с нынешним кабинетом. Они, может быть, все прекрасные люди (за исключением, конечно, Чернова), но полное незнакомство с государственным механизмом соединяется в них с какой-то растерянностью»[1338].

Смена правительства сопровождалась продолжением хозяйственной деградации. Известный обозреватель «Нового Времени» Ипполит Андреевич Гофштеттер в статье под названием «Социал-демократическая разруха» писал об отчете министров-социалистов перед Советом о первой неделе работы: «Министр почты и телеграфов Церетели в своей речи больше распространялся по вопросам общей политики и ни одним словом не обмолвился о состоянии своего непосредственного ведомства, пришедшего, как известно, в большой упадок. Не в меньшем распаде, чем почта, находится и наша промышленность… Промышленная разруха растет не по дням, а по часам, и в ближайшие дни ожидается прекращение около 20 проц. всех заводов и фабрик Петроградского района… Обыкновенно промышленные кризисы разрастаются при общем перепроизводстве, у нас же, напротив, заводы и фабрики вынуждены закрываться при наличности огромного недопроизводства почти всех продуктов общественного потребления»[1339].

В середине мая в отставку подал Коновалов, заявив, что «насаждение демократических органов в условиях русской действительности сводится… к тому, что в большинстве предприятий окажутся люди, неопытные в области промышленности, вместо улучшения получится окончательная дезорганизация». Надежду Коновалов видел в том, чтобы «Временное правительство проявило наконец полноту власти, стало на путь восстановления нарушаемого изо дня в день государственного и общественного порядка»[1340].

Гиппиус взывала к милосердию к россиянам: «Оказать им милосердие — это сейчас значит: создать власть. Человеческую, — но настоящую власть, суровую, быть может, жестокую, — да, да, — жестокую по своей прямоте, если это нужно… Какие люди сделают? Наше Вр. пр-во — Церетели, Пешехонов, Скобелев? Не смешно, а невольно улыбаюсь. Они только умели «страдать» от «власти» и всю жизнь ее ненавидели. (Не говорю уже о личных способностях.) Керенский?… Не сможет потому уже, что хотя и понимает, — но и в нем сидит то же впитанное отвращение к власти, к ее непременно внешним, обязательно насильническим приемам. Не сможет. Остановится. Испугается.

Носители власти должны не бояться своей власти»[1341].

Большевики не боялись. И их создание такого правительства устроило больше, чем кого-либо. Они оказались в роли единственной партии оппозиции, «стражей революции», и поэтому любые провалы кабинета, а они были налицо и неизбежны в будущем, вели большевиков к власти.

С 24 по 29 апреля они провели свою VII конференцию РСДРП(б). Организовать ее, найти помещение оказалось непросто. «Как только администрация того или иного здания, куда мы обращались, узнавала, что речь идет о большевистской конференции, следовал отказ, — писала участница конференции В. Ф. Алексеева. Курсистки Женского медицинского института пошли на хитрость. Они обратились к своей администрации с просьбой предоставить им зал для студенческого собрания»[1342]. Так делегаты конференции оказались в доме № 6 по Архиерейской улице, где и располагался Женский медицинский институт.

Около полутораста делегатов представляли уже почти 80 тысяч членов партии, что было совсем немало для недавно вышедшей из подполья организации[1343]. Кроме того, в заседаниях приняли участие многие участники Петроградской общегородской партийной конференции, не имея делегатских мандатов. Много гостей было из Москвы.

Раскольников передавал настроение: «После долгих лет подпольной работы, после заграничных съездов и конференций в Лондоне, Праге и Париже наша легализовавшаяся партия, выйдя на простор открытой политической борьбы, впервые устраивала легальное Всероссийское совещание. Здесь ковались партийные лозунги, коллективно вырабатывались тактические приемы, которые через несколько месяцев привели к Октябрьской революции и дали ей торжество. Здесь встречались разлученные многолетней эмиграцией, каторгой, ссылкой и тюрьмой старые, спаянные работой партийные друзья»[1344].

Рассказывал Андреев: «Участники конференции пришли задолго до начала заседания… Знакомились, делились новостями. Ожидали прибытия Ленина… Многие, чтобы поближе увидеть Ленина, бросились к дверям и в коридор. Ленин, окруженный делегатами, на ходу разговаривал с ними; видимо, очень довольный, улыбающийся, под приветствия и аплодисменты он вошел в зал. Послышались голоса:

— Ленину открыть конференцию, — и В. И. Ленин прошел к столу президиума…

Помню, никакой трибуны для оратора не было, а говорил Ленин, просто выйдя из-за стола президиума»[1345].

Ленин — докладчик по всем важным вопросам повестки дня, активный участник прений, автор проектов большинства резолюций конференции. Делегат съезда писал: «Ленин выступил на конференции больше 20 раз. Между 20 и 24 апреля он ежедневно помещал в «Правде» от 3 до 7 статей (или проектов резолюций) на разные темы. Все время в перерывах за ним ходили группами делегаты, жаждавшие беседы с ним»[1346]. Но практически по каждому вопросу Ленину приходилось сталкиваться с противодействием, которое не всегда удавалось преодолевать.

В заглавном докладе Ленин, по сути, в очередной раз повторил «Апрельские тезисы». В качестве ближайшей задачи партии выдвинул лозунг: «Вся власть Советам!» Каменев выступал с содокладом от имени правой оппозиции, которую кроме него представляли Виктор Павлович Ногин, Алексей Иванович Рыков, Петр Гермогенович Смидович и другие. Ленина обвинили в авантюризме в связи с событиями 20 апреля. Суть их предложений заключалась в том, чтобы ужесточить контроль за Временным правительством, но не посягать на его власть.

Ленин настроен хоть и решительно, но звучит весьма примирительно:

— Меньшевики и Ко треплют слово «авантюризм», но вот у них-то действительно не было ни организации и не было никакой линии. У нас есть организация и есть линия. В тот момент буржуазия мобилизовала все силы, центр прятался. А мы организовали мирную демонстрацию… Теперь насчет контроля. Мы с тов. Каменевым идем вместе, кроме вопроса о контроле… Мы на контроль не пойдем»[1347]. Довод: «контроль без власти есть пустейшая фраза!.. Если я напишу бумажку или резолюцию, то они напишут контррезолюцию»[1348].

Андрей Сергеевич Бубнов из Ивано-Вознесенска говорит о необходимости «стального» контроля со стороны масс, Каменев отзывается согласием даже на «каменный». На что Зиновьев замечал, что не только «стальной» или «каменный», но и «бронзовый и чугунный» не смогут превратить Советы в что-то большее, чем «хор при Милюкове»[1349].

При этом выявилась и оппозиция Ленину слева — Бубнов, Георгий Ипполитович Оппоков (Ломов) и Сокольников, которые настаивали на немедленном решении задач социалистической революции, не дожидаясь «вовлечения широких масс». Но и правые, и левые оппозиционеры на конференции быстро увяли, не выдержав ленинского напора и воздержавшись при голосовании основной резолюции — о войне, — написанной Лениным. «И вот итог первого голосования показал, что за оппозицией на конференции идут лишь единицы, что ее удельный вес ничтожен. С этой минуты Ленин явно изменил свое поведение в обращении с представителями этой оппозиции. Он перестал тратить время на споры в перерыве с отдельными оппозиционерами и продолжал полемику только на заседаниях конференции»[1350].

Резолюция о войне была радикальной. «Нельзя окончить эту войну отказом солдат только одной стороны от продолжения войны, простым прекращением военных действий одною из воюющих сторон… Эту войну можно окончить демократическим миром только посредством перехода всей государственной власти, по крайней мере, нескольких воюющих стран в руки класса пролетариев и полупролетариев, который действительно способен положить конец гнету капитала»[1351].

Зиновьев выступил на конференции против Ленина по вопросу о том, оставаться ли большевистской партии в Циммервальдском объединении или порвать с ним и создать новый Интернационал. Зиновьев предлагал остаться, Ленин назвал эту тактику «архиоппортунистической и вредной»[1352]. Но победа осталась за Зиновьевым. Более того, за предложение Ленина проголосовал всего один делегат — он сам.

Однако по аграрному вопросу была принята ленинская резолюция. Партия выступала за немедленную и полную конфискацию всех помещичьих земель в России (а также удельных, церковных, кабинетных); немедленный переход всех земель в руки крестьянства, организованного в Советы крестьянских депутатов; национализацию всех земель в государстве с последующей передачей права распоряжения землей в руки местных демократических учреждений. Большевики советовали крестьянам «брать землю организованно, отнюдь не допуская ни малейшей порчи имущества и заботясь об увеличении производства»[1353].

Между тем хитрость большевиков раскрылась: «администрация Медицинского института, обнаружив, что за «студенты» в нем заседали, отказала в помещении. Что ж, хитрость сработала в другом месте: «На Естественно-научных курсах товарищества профессоров (бывшие Лохвицкой-Скалон) действовала сильная большевистская организация курсисток. В ход пошла испытанная хитрость. Ничего не подозревавшая администрация курсов разрешила провести «студенческое собрание». Пятое заседание конференции, происходившее 26 апреля, состоялось в помещении этих курсов, в доме на углу Кузнечного переулка и Николаевской улицы. В этот день продолжались доклады представителей с мест… Заседание проходило в зале на третьем этаже. Курсистки завладели и зоологическим кабинетом, находившимся в том же коридоре, где и зал заседаний конференции. Ключ от него был передан Владимиру Ильичу, который, таким образом, мог время от времени уединяться, чтобы поработать над резолюцией». Недолго продержались и в этом здании. «Мы кочевали, работали в тесной и полутемной аудитории курсов Лесгафта, еще раз возвращались в помещение Женского медицинского института. Но, несмотря на все трудности, конференция продолжала работать успешно».

Последнее заседание 29 апреля происходило во дворце Кшесинской. «Зал был полон до отказа, во всех простенках и углах сидели и стояли делегаты. Пробраться к президиуму, где выступали ораторы, было трудно. Конференция обсуждала национальный вопрос. Докладчик Центрального Комитета И. В. Сталин говорил неторопливо, как бы взвешивая каждое предложение»[1354].

— Наша точка зрения на национальный вопрос сводится к следующим положениям: а) признание за народами права на отделение; б) для народов, остающихся в пределах данного государства, — областная автономия; в) для национальных меньшинств — особые законы, гарантирующие им свободное развитие, г) для пролетариев всех национальностей данного государства — единый, нераздельный пролетарский коллектив, единая партия.

Многие представители национальных регионов, уже столкнувшиеся с местным национализмом и сепаратизмом, были против. От их имени с содокладом выступал Георгий Леонидович Пятаков:

— Требование независимости взято из другой исторической эпохи, оно реакционно, ибо хочет повернуть историю вспять. Иной борьбы за социализм, как борьбы под лозунгом «Прочь границы», борьбы за уничтожение всяких границ, мы и представить себе в данный момент не можем[1355].

«Против самоопределения и интернационалист Феликс Эдмундович Дзержинский. Опасались цепной реакции отделений и распада страны. Ленин же уверял:

— Если украинцы увидят, что у нас республика Советов, они не отделятся, а если у нас будет республика Милюкова, то отделятся[1356].

Здесь ленинско-сталинская линия побеждает: за — 56, против — 16, воздержались — 18. Всего делегатов с правом решающего голоса — 133.

После шести дней работы конференция закрылась поздно ночью 29 апреля. Ленин выиграл битву за партию. В состав ЦК избраны были Ленин, Зиновьев, Сталин, Каменев, Милютин, Ногин, Свердлов, Смилга и Федоров. Сплотив партию, Ленин больше не нуждался в услугах молодых радикалов для борьбы со «старыми большевиками», которые и так на девять десятых шли за ним. Его команда была уже почти в сборе.

Вскоре к ним добавятся не менее впечатляющий Троцкий и его соратники.

Совет крестьянских депутатов

Новым политическим игроком на революционной сцене в мае 1917 года выступил Совет крестьянских депутатов. О необходимости его создания сразу после Февраля вопрос поставила партия эсеров, позиционировавшая себя как крестьянская. Но первые крестьянские Советы — сельские, волостные, уездные — стали возникать по всей стране сначала стихийно. Дело же организации представительства крестьянства во всероссийском масштабе изначально запуталось. Заявку на первенство сделала крестьянская кооперация: в начале марта в Москве на совещании кооператоров, льноводов и кредитников Владимир Агафонович Кильчевский, поддержанный залом, выступил с докладом о необходимости создания Советов крестьянских депутатов.

Одновременно в Петрограде возник организационный комитет Всероссийского крестьянского союза во главе с Семеном Петровичем Мазуренко, который возглавлял аналогичную организацию в 1905–1907 годах. 13 марта в газетах появилось сообщение о том, что Мазуренко обратился к правительству и в Петросовет за мандатом на создание Всероссийского Совета Крестьянских депутатов[1357]. Мазуренко утверждал: «Ныне является настоятельной необходимостью, чтобы немедленно организовался также самый многочисленный класс России — многомиллионное крестьянство, которому будет принадлежать до 70 процентов представительства в Учредительном собрании»[1358]. Он получил от исполкома Петросовета искомый мандат «для возобновления Комитета Всероссийского крестьянского союза и для установления его связи с Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов». Предложение о воссоздании Крестьянского союза поддержало и Временное правительство[1359].

Но затем началось перетягивание канатов и конкуренция разных проектов, в чем приняли участие все наличные политические и партийные силы. Возможность контролировать поведение подавляющего большинства населения страны была весьма заманчивым призом.

Мазуренко с его Союзом вырывался вперед, поддержанный кадетами и видными эсерами — Николаем Васильевичем Чайковским, Мякотиным, Пешехоновым. Но и идея крестьянского Совета имела немало сторонников в рядах «революционной демократии», ее разделяли и большевики. На Всероссийском кооперативном съезде в конце марта Кильчевский доказывал необходимость организационного объединения именно в Советы, которые должны были связать крестьянство «снизу доверху» сетью волостных, уездных и губернских Советов, венчаемых Съездом крестьянских депутатов. Эта концепция одержит верх[1360].

В середине апреля в Таврическом дворце начало работать организационное бюро по созыву Первого съезда крестьянских Советов, где бразды правления оказались в руках вологодского кооператора Сергея Семеновича Маслова. Однако и руководство Крестьянского Союза не сдавалось, выпустив обращение с призывом к крестьянам устраивать сходы и выбирать сельские и волостные комитеты, а из их представителей — уездные и губернские комитеты. Начались согласительные совещания сторонников крестьянских Советов и Союза. Первые победили.

Ленину идея тоже понравилась. 16 апреля в «Правде» вышла его статья, где говорилось: «В Таврическом дворце происходит съезд представителей крестьянских организаций и Советов крестьянских депутатов, съехавшихся для выработки положения о созыве Всероссийского Совета крестьянских депутатов и создания таких же Советов на местах… Это — гигантской важности дело, которое надо поддержать всеми силами. Если оно будет без замедления проведено в жизнь, если крестьянство, вопреки голосу Шингарева, будет по решению большинства, а не по его «добровольному соглашению» с помещиками, брать в свои руки всю землю тотчас, то не только выиграют солдаты, получая больше хлеба и мяса, — выиграет и дело свободы». Ленин уже тогда утверждал, что «мелкое хозяйство, при сохранении товарного хозяйства и нищеты масс, не в состоянии избавить человечество от нищеты масс, что надо думать о переходе к крупному хозяйству на общественный счет и браться за него тотчас, уча массы и учась у масс практически целесообразным мерам такого перехода»[1361]. Как видим, идейные основы политики массовой коллективизации закладывались задолго до сталинского «великого перелома».

Для подготовки съезда создавалось новое оргбюро из 30 человек. Было решено обеспечить на съезде максимальную представительность. Правом избрания делегатов пользовались все крестьяне старше 18 лет. Председателем съезда, а затем и Исполнительного комитета намечен был Авксентьев. «Старый партийный работник с достаточным стажем тюрьмы и ссылки, деятель первого Совета рабочих депутатов 1905 г., хороший оратор, человек, даже по внешности своей чисто русским типом своим вполне импонировавший крестьянскому съезду, Авксентьев, казалось, был самым подходящим кандидатом для этого»[1362].

Съезд планировалось открыть 1 мая, но к этому дню кворум еще не собрался. К тому же в разгаре был правительственный кризис, и всему руководству страны было не до крестьянства. Пока же оргкомитет съезда разбирался с крестьянскими наказами. Всего их было представлено 242. На их основе был составлен «Примерный наказ», который будет иметь большое историческое значение, поскольку именно он ляжет в основу ленинского Декрета о земле.

Всероссийский съезд крестьянских депутатов открылся 4 мая в Народном доме в Петрограде. «Торжественно, пышно и даже величаво, — как отмечало «Русское слово». -…Были министры свои и иностранные, в лице французского гостя Альбера Тома. Были герои революции… На открытии через все речи катилась волна признания нарождающегося Совета крестьянских депутатов мощной, авторитетной и чуть ли не главнейшей организацией выборного представительства России для настоящего времени»[1363]. Это был эсеровский день, эсеровский форум. Почетными председателями съезда избрали Веру Николаевну Фигнер, Брешко-Брешковскую и Чернова. Открывала «бабушка русской революции»:

— Пятьдесят лет сознательной жизни я только и думала об этом дне, когда наконец российское крестьянство станет во главе судеб русского народа. Я не знаю счастливее себя человека, тем более что столько прекрасных товарищей, мужественных, светлых погибло раньше меня и не дождались этого.

На трибуне военный министр Керенский. Говорил о необходимости восстановления обороноспособности армии. При решении земельного вопроса он рекомендовал дисциплину, осторожность и выдержку, коль скоро «каждый неосторожный шаг может привести к печальным последствиям»[1364].

Исполком Петросовета призвал совместно с ним составить «единый представительный орган, выявляющий волю всей трудовой демократии». Фигнер приветствует от старых народовольцев. Альбер Тома — от французских социалистов. Появились представители петроградского гарнизона с морем красных знамен и военными оркестрами, игравшими Марсельезу. Питирим Сорокин записал: «Настроения крестьян более здоровые и взвешенные, чем у рабочих и солдатских масс»[1365].

Мандатная комиссия подвела итоги регистрации: 1353 делегата, из них 672 от деревни, 681 — от армии. Те из них, кто обозначил партийную принадлежность, распределились следующим образом. Фракция эсеров насчитывала 600 человек, меньшевиков — свыше ста, энесов и трудовиков — около десятка. А где же большевики? 14 делегатов, в основном из Белоруссии, во главе с Михаилом Васильевичем Фрунзе обозначили себя — на всякий случай — как «группа беспартийных». Это была беспокойная группа. Быховский писал десятилетие спустя: «Теперь, бросая ретроспективный взгляд на те дни, приходится признать, что успех агитации этой группы объяснялся именно тем, что лозунги ее — захват земли и «Долой войну» — соответствовали настроениям крестьянства. Крестьянство желало немедленного «порешения» земельного вопроса и устало от войны».

Быховский же подтверждал, что настроения делегатов были куда более радикальными, чем у руководства съезда: «В отдельных группах делегатов можно было слышать голоса, что надо все скорей решать и делать, а то как бы опять не остаться при разбитом корыте, как в 1905 году. Правда, обаяние партии эсеров было очень велико: делегаты глубоко доверяли руководителям съезда — эсерам… и готовы были соглашаться с их призывами к хладнокровию, спокойствию и терпению, но все же многие не понимали, почему именно так нужно. Делегаты, приехавшие прямо из деревень и не разбиравшиеся в тонкостях конституционно-правовых вопросов, нередко недоумевающе спрашивали, почему Всероссийский съезд крестьянских депутатов не может заменить Учредительного собрания или быть Учредительным собранием, если крестьянство составляет более четырех пятых населения страны, да и к тому же, раз рабочие и солдаты тоже с ним»[1366].

На утверждение съезда его президиум вынес вопрос об учреждении коалиционного правительства. Для чего на съезд пришли все без исключения министры-социалисты. «При этом в самом начале обсуждения вопроса выяснилось одно не совсем приятное обстоятельство, — замечал Быховский. — Многие из членов съезда были уверены, что вопрос о коалиции, распределении портфелей и персональном составе ее должен быть еще в окончательной форме решен съездом. Но Чернов, выступавший первым по этому вопросу, заявил, что вопрос уже кончен, а потому «после драки нечего лезть с кулаками». Министр земледелия произвел на собравшихся странноватое впечатление. Писатель Пришвин замечал: «Чернов — маленький человек, это видно и по его ужимкам, и улыбочкам, и пространным, хитросплетенным речам без всякого содержания. «Деревня» — слово он произносит с французским акцентом и называет себя «селянским министром». Видно, что у него ничего за душой, как впрочем, и у большинства «селянских министров», которых теперь деревня посылает в волость, волость в уезд, уезд в столицу»[1367].

В поддержку коалиции как решенного вопроса высказались также Пешехонов, Керенский и Скобелев. Разочарованию депутатов, полагавших, что они приехали в столицу решать важные государственные вопросы, не было предела. Против коалиции высказывались лишь «беспартийная» группа Фрунзе и левое крыло эсеров[1368].

Но ленинская «Правда» не унывала: «В кулуарах те самые крестьяне, которые голосовали за коалиционное правительство, говорили:

— Ничего! Запахивать-то землю все же будем и аренды платить тоже не станем…

Крестьянин хочет устраивать все мирно, по-хорошему, классовая борьба в городе и в деревне его пугает, и потому он за соглашение на верхах, в центре, потому что убежден, что у себя на месте он остается полноправным хозяином своей судьбы»[1369].

Следующим обсуждался продовольственный вопрос, основным докладчиком выступал видный экономист Николай Дмитриевич Кондратьев. Он доказывал:

— При создавшемся положении государство должно взять в свои руки регулирование хозяйственной жизни, а это требует прежде всего введения хлебной монополии.

Выступали также Шингарев и Пешехонов, которые дали печальную картину продовольственного положения в тылу и на фронте и призывали съезд воздействовать на крестьянство, чтобы оно пошло на жертвы во имя спасения страны и армии. Не тут-то было: «крестьянские депутаты предъявили в этом вопросе встречный иск, требуя распространения государственного регулирования на промышленность и торговлю и обуздания алчной спекуляции торгово-промышленного класса, — словом, требуя жертв также от имущих классов». Резолюция по этому вопросу ставила цели: «государственная монополия и твердые цены на все продукты массового потребления, «государственное регулирование» производства основных продуктов потребления, введение карточной системы для распределения этих продуктов, упорядочение транспорта, запрещение производства и ввоза предметов роскоши, ограничение прибыли капиталистов, создание массовых демократических продовольственных органов, увеличение пайка семьям всех призванных»[1370].

Следующими на съезде были вопрос о мире и дискуссия по общеполитическим вопросам. Ленин подогрел страсти, направив делегатам открытое письмо, в котором раскрывал свои разногласия с эсерами и меньшевиками: «Эти глубокие разногласия касаются трех самых важных вопросов: о земле, о войне и об устройстве государства.

Вся земля должна принадлежать народу. Все помещичьи земли должны без выкупа отойти к крестьянам. Это ясно. Спор идет о том, следует ли крестьянам на местах немедленно брать всю землю, не платя помещикам никакой арендной платы и не дожидаясь Учредительного собрания, или не следует? Наша партия думает, что следует, и советует крестьянам на местах тотчас брать всю землю, делая это как можно более организованно, никоим образом не допуская порчи имущества и прилагая все усилия, чтобы производство хлеба и мяса увеличилось, ибо солдаты на фронте бедствуют ужасно… Поэтому ждать Учредительного собрания недопустимо…

Второй вопрос — о войне. Война эта — захватная… Поэтому наша партия, партия сознательных рабочих, партия беднейших крестьян, решительно и безусловно осуждает эту войну, отказывается оправдывать капиталистов одной страны перед капиталистами другой страны, отказывается поддерживать капиталистов какой бы то ни было страны, добивается скорейшего окончания войны посредством свержения капиталистов во всех странах, посредством рабочей революции во всех странах.

По нашему убеждению, народники и меньшевики делают глубокую и роковую ошибку, входя в правительство капиталистов и соглашаясь вообще поддерживать его. Такие люди, как Церетели и Чернов, надеются побудить капиталистов скорее и честнее окончить эту захватную войну. Но эти вожди партии народников и меньшевиков ошибаются: на деле они помогают капиталистам готовить наступление русских войск против Германии, то есть затягивать войну, увеличивать неслыханно-тяжелые жертвы, принесенные русским народом войне.

И здесь я подошел к третьему и последнему из намеченных мною вопросов: к вопросу об устройстве государства. Россия должна быть демократической республикой… Мы хотим такой республики, чтобы вся власть в государстве, снизу доверху, принадлежала всецело и исключительно Советам рабочих, солдатских, крестьянских и прочих депутатов. Рабочие и крестьяне — большинство населения. Власть должна быть у них, а не у помещиков, не у капиталистов. Рабочие и крестьяне — большинство населения. Власть и управление должны быть у их Советов, а не у чиновников»[1371].

Президиум назначил докладчиком по вопросу о войне максимально эффектного оратора — Илью Исидоровича Бунакова-Фондаминского:

— Трудящийся народ не мог и не может желать войны, которая является бичом для него, а наоборот, должен употребить все силы для прекращения этой войны и достижения справедливого и прочного мира без аннексий и контрибуций и на основе свободного самоопределения народов.

Бунакову оппонировал Зиновьев:

— Войну необходимо кончить, но не сепаратным миром и втыканием штыков в землю, а уяснением широкими массами рабочих и крестьян, что война эта именно грабительская и что «оборончество» помогает только капиталистам. Справедливого мира могут добиться только Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, но для этого необходимо, чтобы к ним перешла вся власть[1372].

Большевики требуют предоставить время Ленину для отдельного доклада. Долгие переговоры с Авксентьевым, и вот 22 мая вождь большевиков появляется на Съезде. Сорокин не впечатлен: «Забравшись на трибуну, он драматическим жестом скинул плащ и начал говорить. В лице этого человека было нечто, напоминавшее религиозных фанатиков-староверов. Он плохой и скучный оратор»[1373].

— Мы хотим, чтобы сейчас, не теряя ни одного месяца, ни одной недели, ни одного дня, крестьяне получили помещичьи земли!.. Помещичья собственность была и остается величайшей несправедливостью. Бесплатное владение крестьянами этой землей, если владение это будет по большинству, не есть самоуправство, а есть восстановление права… Собственность на землю должна быть общенародной, и установить ее должна общегосударственная власть[1374].

Сорокин уверял: «Его речь была принята холодно, сам он, его личность вызывали враждебность аудитории, и после выступления он ушел в явном замешательстве»[1375]. Тем не менее Ленин внес большую сумятицу в работу съезда. Согласовать окончательную резолюцию долго не получалось. Быховский писал: «Снова и снова созывались областные и армейские совещания, все больше обнаруживавшие недовольство умеренностью президиума и вождей. Аргументы авторитетных социалистов-аграрников, многократно выступавших на всех собраниях, оказывались неубедительными и не действовали… К этому моменту появилась уже явная опасность раскола в самой фракции эсеров, где крайние встречали огромное сочувствие и начали даже организационно обособляться».

Спасать положение пригласили Чернова, который уверял, что в создаваемых земельных комитетах крестьяне составят подавляющее большинство, и именно они будут разрабатывать параметры реформы в Главном земельном комитете:

— Предложение Ленина о немедленном захвате земли объясняется безразличным отношением социал-демократов к тому, какой земельный порядок будет установлен в деревне. Для крестьянства важен не только сегодняшний день — захват земли сейчас же, но в гораздо большей степени завтрашний день, который установит справедливый земельный порядок на целые века.

Речь Чернова не удовлетворила многих, создавалась угроза провала резолюции президиума, что, по мнению его организаторов, означало бы и провал всего съезда. Ночью 24 мая президиум экстренно созвал совещание из представителей областей, армейских организаций и видных эсеров. «Только после многочасовых прений в продолжение всей ночи, когда наступило уже утро и солнце довольно высоко уже стояло на горизонте, удалось наконец достигнуть компромисса. Крайние отказались от требования немедленного декретирования отмены частной собственности и перехода земли к крестьянству. Умеренные согласились внести в резолюцию, во-первых, требование, чтобы Временное правительство особой декларацией заявило, что оно вполне солидарно с требованиями крестьянства, и во-вторых, чтобы вся земля перешла в полное распоряжение земельных комитетов, которые должны установить порядок пользования ею…»[1376].

Съезд выбрал Исполнительный комитет в составе, словами Троцкого, «двух сотен кряжистых сельских мелких буржуа и народников профессорского или торгашеского типа, прикрыв эту компанию сверху декоративными фигурами Брешковской, Чайковского, Веры Фигнер и Керенского. Председателем был выбран эсер Авксентьев, созданный для губернских банкетов, но не для крестьянской войны»[1377].

Результаты Крестьянского съезда были для его организаторов скорее разочаровывающими, а для большевиков — скорее обнадеживающими. Ленин впервые заручался поддержкой влиятельной части крестьянской общественности. Он почувствовал и нетерпение крестьянства, и погрузился в сельскую проблематику, что позволит ему позднее весьма четко сформулировать Декрет о земле — один из главных инструментов большевистского переворота. В партию эсеров вбивался большой клин, который приведет к ее расколу, для их партии фатальному, а для большевиков — крайне выигрышному. Тем более что решения Всероссийского съезда откровенно игнорировались на местах, где крестьяне вовсе не собирались ждать до Учредительного собрания.

Большевики и межрайонцы

В Петербурге 3 мая 1917 года появился еще один из главных героев революционной драмы — Лев Давидович Троцкий (Бронштейн), лидер межрайонцев. Он родился за 38 лет до революции в Херсонской губернии в семье зажиточного землевладельца. Закончил реальное училище в Николаеве, поступил вольнослушателем на физико-математический факультет Новороссийского университета в Одессе, но так и не закончил его. Один из организаторов «Южно-русского рабочего союза», в 1898 году он был арестован, два года провел в тюрьмах, а затем был сослан в Восточную Сибирь. В 1902 году бежал из ссылки, нелегально уехал за границу, в Лондоне познакомился с Лениным и Плехановым. На II съезде РСДРП поддержал меньшевиков. В разгар революционных событий 1905 года Троцкий вернулся в Россию, где встал на самые радикальные позиции. Он был величайшим агитатором, способным зачаровывать аудитории. «Я считаю Троцкого едва ли не самым крупным оратором нашего времени, — утверждал другой межрайонец Луначарский. — Я слышал на своем веку всяких крупнейших парламентских и народных трибунов социализма и очень много знаменитых ораторов буржуазного мира и затруднился бы назвать кого-либо из них, кроме Жореса (Бебеля я слышал только стариком), которого я мог бы поставить рядом с Троцким. Эффектная наружность, красивая широкая жестикуляция, могучий ритм речи, громкий, совершенно не устающий голос, замечательная складность, литературность фразы, богатство образов, жгучая ирония, нарядный пафос, совершенно исключительная, поистине железная по своей ясности логика…»[1378]

Авторитет и красноречие оказались достаточными для избрания его председателем Петербургского Совета рабочих депутатов. Когда Совет разогнали, Троцкий оказался в тюрьме. Но бежал с этапа в Сибири, жил в Вене и в Париже, где вел кампанию за замирение враждовавших социал-демократических течений. С небольшой группой своих сторонников с 1908 по 1912 год издавал в Вене внефракционную газету «Правда». Именно за свое «примиренчество» он заслужил тогда от Ленина ярлык «Иудушки». В 1916 году как интернационалист и противник войны Троцкий с семьей был выслан из Франции — в Испанию, а оттуда — в Соединенные Штаты, куда прибыл на Новый, 1917 год. В США было много групп троцкистов, одна из них даже написала для правительства Венустиано Каррансы в Мексике первую в мире конституцию с советской формой государственного устройства. В Нью-Йорке Троцкий печатал статьи в социалистическом журнале «Новый мир». Не бедствовал: «в нью-йоркской квартире Троцкого были холодильник и телефон… Иногда они ездили в автомобиле с шофером»[1379].

«Чуть ниже среднего роста, с очень нежной кожей, желтоватым цветом лица и голубыми, но не крупными глазами, которые порой смотрят очень дружелюбно, а в иные моменты метают молнии и становятся чрезвычайно повелительными; на большом оживленном лице отражаются сила и величие мысли; непропорционально маленький рот; изящная, мягкая, женственная рука»[1380], — описывал его внешность немецкий журналист. «Я представлял себе Троцкого брюнетом, — добавлял Федор Иванович Шаляпин. — В действительности это скорее шатен-блондин со светловатой бородой, с очень энергичными и острыми глазами, глядящими через блестящее пенсне»[1381].

После Февраля Троцкий, как мы знаем, устремился в Россию, в чем встретил понимание правительства Соединенных Штатов, но не Великобритании. Он был задержан британскими властями в Канаде. Но российский МИД за него заступился. Константин Набоков подтверждал: «По телеграфу из министерства иностранных дел посольству дана была инструкция просить об освобождении от ареста (в Галифаксе) и пропуске в Россию Троцкого. Зная Троцкого по его деятельности в Америке, английское правительство недоумевало: «Что это — злая воля или слепота?»[1382] Милюкову пришлось позднее оправдываться за то, что он «пропустил» Троцкого. «Я действительно настоял у англичан, у которых он был в «черном списке», чтобы они его не задерживали. Но обвинявшие меня забывали, что правительство дало общую амнистию. К тому же Троцкий считался меньшевиком — и готовил себя для будущего. За прошлые преступления нельзя было взыскивать»[1383].

Его приезд наэлектризовал Петроград не меньше, чем возвращение Ленина, а может, и затмил его. Лидер большевиков уже был поглощен оргработой, а импозантный Троцкий гремел на митингах по всему Петрограду.

Церетели описывал первое появление Троцкого на трибуне Петросовета. «В этом первом выступлении сказалась разница между его характером и характером Ленина. Ленин нечасто выступал перед демократической аудиторией, враждебной его взглядам. Но когда ему приходилось это делать, он делал это в резкой и непримиримой форме, идя вразрез с общим течением и не стесняясь вызывать самую враждебную реакцию со стороны слушателей… Троцкий, тоже впервые после приезда излагавший свои взгляды, построил свою речь так, чтобы по возможности избегнуть резкого столкновения с собранием. Ударным пунктом своей речи он сделал не критику коалиции, а приветствие русской революции, указание на ее мировое значение… Только после этого начала, встреченного общими аплодисментами, Троцкий отметил, что считает коалиционную политику ошибкой, буржуазным пленением Совета… Несмотря на эти предосторожности, критика Троцкого была встречена аудиторией очень холодно и перерывалась возгласами: «Это мы слышали от большевиков», «нам нужна демократия, а не диктатура»[1384].

Возвращались и коллеги Троцкого по межрайонной группе, среди которых и такие популярные революционеры, как Адольф Абрамович Йоффе, Моисей Соломонович Урицкий, Давид Борисович Рязанов (Гольденбах), Дмитрий Захарович Мануильский, Константин Константинович Юренев, Лев Михайлович Карахан и другие.

Среди них заблистал вернувшийся вторым — после ленинского — пломбированным вагоном Луначарский. Внебрачный сын статского советника, он получил отчество, фамилию и дворянское звание от усыновившего его отчима. Учился в Киевской гимназии с Бердяевым, после чего отправился учиться в Цюрихский университет, где изучал философию и естествознание, сблизился с плехановской группой «Освобождение труда». Вернулся для революционной работы на Родину, где арестовывался, ссылался. Уехав вновь в Швейцарию, вошел в круг Ленина, но затем разошелся с ним по приоритетным вопросам из-за приверженности идеям эмпириокритицизма и богостроительства. Но с начала войны Луначарский стал последовательным интернационалистом, что вновь сблизило его с Лениным.

Луначарский показался Бенуа «настоящим «шармером». Разносторонняя образованность, прекрасное владение речью, «почти еврейская» прыткость!.. Рыжий, с характерными подслеповатыми, чуть звериными глазками, часто встречающимися у рыжих. Остроконечный, далеко выдающийся к затылку череп. Говорит резко, скоро, очень убежденно»[1385].

Каменев 23 мая впервые привел Луначарского на заседание Совета:

«Описывать тебе блестящей залы Мариинского театра, заполненной солдатами и рабочими, сцены, затянутой занавесом в огромных цветах, президиум и министров-социалистов за красным столом не буду, — сообщал Луначарский жене, оставшейся в Швейцарии. — Является Керенский, молодой и стройный, в хаки и высоких сапогах. Овация. Говорит короткими, хриплыми фазами, искренне, часто — ловко, большей частью с благородной пустотой. О нас, критиках, «выражается». — Мы-де, ведем с ним борьбу за глаза, путем сплетен, «как трусы»! А Троцкого нет. Есть один мягкотелый Каменев. Тогда решаюсь… Мои 10 минут я употребил хорошо, не теряя попусту ни одного слова, я разрушил все аргументы Керенского. Хотя слово мне не продлили, хотя аплодировали мне главным образом большевики, но все собрание, равно как и Исполком и министры (особенно Церетели) слушали меня с напряженным вниманием. Пусть затем перед Керенским вывалили мешки медалей и крестов, присланных с фронта, пусть устроили ему театральную овацию — след остался… Бедняга! Театрал и истерик, но искренний демократ, он, вероятно, сломит себе шею на половинчатой позиции. Для буржуазии он и его все еще огромная популярность — ширма и последняя позиция ее обороны, он — последнее орудие империалистов»[1386].

Появление столь ярких актеров на революционных подмостках заставило Ленина, много лет публично оскорблявшего межрайонцев и Троцкого, протянуть им руку примирения. Двух вождей уже мало что разделяло. И сама логика политического противостояния прибивала Троцкого к большевикам, против чего они не возражали. «Остроумный, красноречивый, смелый, способный быть и казаться то хладнокровным, то экзальтированным, Троцкий был находкой для Ленина»[1387].

Лидер большевиков в компании Зиновьева и Каменева явился 10 мая на городскую конференцию межрайонцев, предлагая им вступить в РСДРП(б) немедленно. При этом большевики соглашались включить их представителей в состав своих центральных печатных органов, оргкомитета по подготовке нового партийного съезда и разрешить им свободу дискуссий[1388]. Троцкий не соглашался ни на что иное, кроме слияния двух организаций в рамках новой партии. Ленин конспектировал в блокноте его выступление: «большевики разбольшевичились», «я называться большевиком не могу», «признания большевизма требовать от нас нельзя»[1389]. Немедленного объединения не состоялось. Тем не менее Ленин писал: «Политические резолюции межрайонцев в основном взяли правильную линию разрыва с оборонцами. При таких условиях какое бы то ни было дробление сил, с нашей точки зрения, ничем оправдать нельзя»[1390]. По большому счету альянс с межрайонцами был предрешен: у них была слишком слабая организация, чтобы удовлетворить амбиции их лидера. В июле они вольются в большевистскую партию.

Были у большевиков надежды на объединение и с левым крылом меньшевиков, которое возглавлял Мартов, также вернувшийся в Россию и быстро рассорившийся с руководством своей партии. На майской Всероссийской конференции меньшевиков победило правое течение, оно же утвердилось и в руководящем центре партии Организационном комитете.

Мартов рассказывал супруге о конференции: «Наши, с самого начала революции сбившиеся с циммервальдской линии на подозрительную помесь интернационализма с признанием долга «защищать революцию» и «быть верными союзникам», сделали окончательную глупость, войдя в министерство на основе простого обещания поднять вопрос у союзников о «пересмотре целей войны», а не на почве ясного соглашения о требовании немедленного мира…»[1391].

Но в Петроградской организации уже в середине мая господствующее положение заняли интернационалисты, и группа меньшевиков-оборонцев, руководившая Петроградским Советом, оказалась лишена опоры даже в собственной партии в рабочих районах столицы. «Это отсутствие поддержки со стороны местной партийной организации лишь в малой степени компенсировалось голосованиями Организационного комитета, который сам висел в воздухе, и усилиями «Рабочей газеты», которая, увы, не имела ни влияния, ни читателей. Слабость этой газеты особенно подчеркивалась сравнением с «Новой жизнью», бывшей неофициальным органом «интернационалистов»[1392].

Но и с большевиками меньшевикам-интернационалистам было не пути. «А Ленин с Троцким решили остаться на далеком расстоянии. Оба, а с ним все наши Луначарские, Безработные и Рязановы, заняли совсем сумасшедшую позицию, разнуздывают все стихийные движения, обещают массам чудо от захвата власти, проповедуют свержение нового Временного правительства и т. д. Сговориться с ними явно невозможно»[1393].

В начале мая избрали новый состав Петербургского комитета большевиков. ПК сильно разросся, и на заседании 10 мая по предложению Сталина было решено создать Исполнительную комиссию из девяти человек, ответственную за каждодневную работу. К старожилам — Калинин, Молотов, Залуцкий, Лацис, Подвойский — добавились двое, вернувшихся из сибирской ссылки. Станислав Викентьевич Косиор, поляк, рабочий-металлург, возглавлявший ранее организацию РСДРП в Киеве. И Михаил Павлович Томский (Ефремов) — питерский печатник, тонкий конспиратор и профсоюзный организатор, делегат еще Лондонского съезда партии в 1907 году, получивший свой псевдоним после побега из ссылки — от Нарымского края до Томска. Низкого роста, сухощавый с маленькой головой и рыжеватыми подстриженными усами, он отличался оживленной веселостью. К концу месяца к ним присоединится еще одна примечательная личность — межрайонец Моисей Маркович Володарский, приобретший большой опыт пропагандистской деятельности в рабочих организациях США. Бледный, болезненного вида юноша в очках и с выразительным орлиным профилем, он быстро выдвинулся в партии благодаря выдающему «американскому» красноречию и прямолинейной бескомпромиссности.

Альянс большевиков и межрайонцев — пусть и не оформленный — укрепил позиции и тех, и других. Именно май стал временем стремительного роста их влияния в столице. Войтинский писал: «Правительство приступило к работе при наилучших предзнаменованиях. Но меньше, чем через неделю, все изменилось: в рабочих кварталах Петрограда и в казармах поднялась волна недоверия, раздражения против коалиции, и день ото дня эта волна поднималась все выше, все грознее. Не апрельские дни и не июньское наступление, а именно середина и вторая половина мая принесла нам в Петрограде наиболее тяжелые поражения… Стремительный поворот настроения в народных низах объяснялся, думается мне, тем, что массы ждали от коалиции чуда… Но прошло пять дней, прошла неделя, и все осталось по-старому… Где мир? Где хлеб? Где чудо? Вместо ожидаемого мира — слух о готовящемся наступлении на фронте. Вместо хлеба — дальнейший рост разрухи, дороговизны. Безработицы. Вместо земли — какая-то статистика. Чудо не пришло!»[1394]

Ленину оставалось только напоминать: «Приступать к делу для спасения страны от неминуемой ужаснейшей катастрофы можно и должно немедленно, не теряя ни одного дня. Вся суть в том, что «новое» Временное правительство не хочет приступить к делу, а если бы захотело, то не сможет, будучи опутано тысячами цепей охраны интересов капитала»[1395].

Войтинский признавал: «Заводские митинги один за другим выносили резолюции с выражением недоверия коалиционному правительству. На многих заводах большевики предлагали потребовать, чтобы такой-то «товарищ министр» явился на митинг для доклада и объяснений… Когда меньшевики и эсеры, сторонники коалиции, доказывали, что министрам некогда ездить по заводам, в ответ раздавалось:

— С рабочими им говорить некогда, а с буржуями небось целый день разговаривают!»[1396]

Большевики создали постоянно действующие центры агитации в столице и в других крупных городах. В Петрограде главным таким центром оставался дворец Кшесинской, и все попытки выкурить из него большевиков не увенчались успехом. При том, что «бульварные газеты на все лады смаковали эту метаморфозу «проклятого особняка» — а затем пикантную «тяжбу Кшесинской и Ленина». Особняк оказался не только удачной находкой, но и — с мая — зубной болью большевиков: хозяйка выиграла у них суд. Впрочем, в дом она так и не вернулась; большевики затягивали исполнение судебного решения, и только в июле их силой вышибли оттуда»[1397].

Начальник контрразведки Никитин продолжал отслеживать работу этого главного «гнезда немецкого шпионажа»: «Обыкновенно, возвращаясь домой около 3 часов ночи, я проезжал мимо штаба большевиков, занимавшего дом Кшесинской, и всегда видел на площади немного поредевшую за день, но все еще большую толпу солдат. Иногда, сойдя с автомобиля, я пробивался к балкону, с которого говорил очередной оратор. Мои разведчики шли своими путями. Меня просто интересовал вопрос: о чем можно говорить каждые сутки, с утра до такого позднего часа, чтобы иметь столь многочисленную аудиторию… Речь каждого оратора продолжалась в среднем полчаса. Его без задержки сменял другой. Организованные станции T.S.F.[1398] могли бы позавидовать такой пунктуальности, особенно при работе, рассчитанной без малого на круглые сутки. Содержание речей было одинаково и давно нам знакомо из любого митингового выступления. Оно только дополнялось измененными рассказами, цинизм которых не уступал фантазии; но зато неизменно заканчивалось непосредственным призывом, обращенным к солдатам, стоящим под балконом, идти, идти именно им и взять то, что принадлежит другим».

Никитин рассказывал и еще одну удивительную историю. Контрразведка переехала в здание Императорского конвоя на Воскресенской набережной, где заняла два нижних этажа. «В первых числах июня, в одно прекрасное утро приезжаю и глазам не верю: верхний этаж занят «Боевым отделом Литейной части партии большевиков». Сюда же перевезены все доспехи, как флаги, плакаты, брошюры и арсенал; тут блестят и поднятые штыки. Все, что угодно, но не мириться же с присутствием в вашем доме той самой партии, о которой вы уже полным ходом ведете расследование… Ездил к Главнокомандующему и просил их убрать… Ни ген. Половцову, ни его помощнику кап. Козьмину, ни ген. Дутову, при всем их старании, не удалось найти желающих освободить нас от этого соседства»[1399].

Весьма успешно большевики повели агитационную работу среди женщин. Равные права, в том числе избирательные, были им предоставлены еще Временным правительством. Большевики же акцентировали внимание на правах детей и социальных льготах для матерей. У них яркие агитаторши — Крупская, Арманд, Коллонтай.

Большевики одержали решительную победу на петроградской конференции фабрично-заводских комитетов. 30 мая — 3 июня, где за большевиками шло уже три четверти делегатов[1400], Войтинский утверждал, что «в Петроградском пролетариате максималистские настроения охватывали в то время бесспорно наиболее активные элементы рабочих кварталов»[1401].

В мае политическая жизнь бурлила вокруг местных и муниципальных выборов. Плюрализм на первых в истории свободных выборах зашкаливал. В Петрограде только по десяти районам соревновался 71 партийный список, среди которых были и сугубо местечковые: «домовая администрация», «группа служащих в воспитательных заведениях», «группа честность, отчетность, справедливость». Большевики, как и другие крупные игроки, вставили свои списки по всем районам. На победу они не рассчитывали, конкуренты — либеральная коалиция во главе с кадетами, а также социалистический, или левый блок эсеров и меньшевиков — выглядели сильнее.

Общую платформу предложил Ленин: никакой поддержки войне, никакой поддержки правительству капиталистов, «опубликование тайных грабительских договоров» и их немедленная отмена, право всех народностей на самоопределение[1402]. К этому Исполнительная комиссия ПК добавила: отчуждение частных строений в пользу беднейших слоев, установление пониженной квартплаты, муниципализацию предприятий общего пользования (трамвай, телефон, водопровод, освещение), подчинение думам вопросов продовольственного снабжения, введение всеобщего бесплатного образования и медицинского обслуживания.

РСДРП(б) блокировалась с межрайонцами и меньшевиками-интернационалистами, а в Невском районе — еще и с левыми эсерами. Упор был сделан на продвинутые предвыборные технологии — встречи с избирателями в трудовых коллективах, распространение предвыборной платформы в виде брошюр, развешивание наглядной агитации. В качестве основных «целевых групп» электората были женщины и солдаты, для привлечения которых печатались специальные листовки и плакаты.

Выборы прошли в несколько дней — с 27 мая по 5 июня. «Русское слово» на своих страницах вело репортаж: «28 мая был днем наиболее напряженной избирательной борьбы. Ввиду праздника, к урнам пошел трудящийся элемент. В рабочих районах почти не видно было буржуазных избирателей… Борьба по-прежнему ведется между двумя списками — партией народной свободы (к.-д.) и социалистами. Выборная борьба вынесена исключительно на улицу. Большевики прибегают к самым недостойным методам агитации. «Ленинцы» собирают вокруг себя толпы народа и, читая статьи «Правды», уверяют простодушных избирателей, что Милюков «проворовался». Вчерашний день не обошелся без эксцессов. Большевики разгромили один из пунктов партии к.-д.»[1403].

Результаты выборов в Петербурге большевиков скорее вдохновили, продемонстрировав степень радикализации столицы. Просели кадеты — еще совсем недавно самая популярная и все еще правившая партия, — получившие 25 % голосов. Большевики уступили безусловному лидеру — левому блоку (55 %), но и их собственные 20 % были совсем не маленьким показателем. Одержали верх большевики только в Выборгском районе. Там они набрали 58 % голосов, сильно опередив и эсеро-меньшевистский блок (33 %), и кадетов (7 %). В состав гласных районной думы вошли 37 большевиков, 22 меньшевика, 1 эсер, 4 кадета и один от группы Плеханова. «Президиум думы Выборгского района был избран из одних большевиков во главе с В. М. Молотовым, а комиссию по народному образованию возглавила Крупская[1404].

Во время муниципальных выборов Исполнительная комиссия ПК, испытывая острую нехватку пропагандистских инструментов, и недовольная чрезмерным вниманием «Правды» к проблемам общенациональным в ущерб городским, решила создать собственный печатный орган. Ленин, увидевший в этом угрозу внутрипартийного сепаратизма, тут же потребовал созыва экстренного заседания Петербургского комитета, которое и состоялось 30 мая.

Ленин обвинил ПК в местничестве, стремлении распылить и без того скудные материальные и литературные ресурсы и, ссылаясь на опыт западной социал-демократии, настаивал на издании общего органа центральной и столичной организаций. Он предложил начать издание «популярного органа» для широких масс с привлечением Троцкого и создать совместно с ПК «комиссию прессы», которая занималась бы в целом вопросами большевистской печати. Ленину резко возражали Томский, Калинин, Володарский, недовольные перспективой иметь лишь пару столбцов в издании ЦК. Молотов доказывал:

— При таком взбудораженном состоянии масс целые десятки газет будут иметь свое распространение. Пусть «Солдатская правда» будет популярным центральным органом. В Питере результатом работы дореволюционной «Правды» есть десятки тысяч читателей, тянущихся к большевикам. До руководящего органа партии они не доросли, а популярный орган их уже не удовлетворит. Наш ЦО и должен будет обслуживать главным образом этот промежуточный этаж петербургского населения[1405].

Ленина прокатили 16 голосами против 12 при двух воздержавшихся. ПК направил свою резолюцию о создании городской газеты для обсуждения в районные комитеты. Ленин — свою. Перетягивание каната шло около месяца, и только в июле этот конфликт между ЦК и ПК разрешился сам по себе, когда власти закрыли основные большевистские издания. По иронии судьбы предложенную Лениным «комиссию прессы», которая трансформировалась в Бюро печати при ЦК РСДРП(б), он поручил возглавить Молотову.

Бюро печати просуществовало не больше месяца. Первый номер бюллетеня с дайджестом новейших статей партийных лидеров был разослан 15 июня и до начала июля продолжал выходить с 3-4-дневным интервалом. На места направлялись кадры для укрепления местных газет. Ряд изданий — «Окопная правда», «Бакинский рабочий» — получили денежные вливания. Была налажена доставка в Петроград периферийной партийной прессы. К середине года большевики издавали по всей стране более 40 газет и журналов с общим недельным тиражом более 1,4 млн экземпляров (что было сопоставимо с дневным тиражом, скажем, «Русского слова»).

У большевиков были не только достижения. Весьма унизительной для Ленина оказалась необходимость дать показания Чрезвычайной следственной комиссии по делу Романа Вацловича Малиновского, лидера фракции большевиков в Четвертой думе, который оказался агентом полиции. «26 мая 1917 года командированный в Чрезвычайную следственную комиссию Н. А. Колоколов, с соблюдением 443 ст. Уст. Угол. Суд., допрашивал нижепоименованного, и он показал: Владимир Ильич Ульянов, 47 лет, проживаю — редакция газеты «Правда», Мойка, 32»[1406]. «Неспособность разоблачить провокатора — не преступление, однако и не доблесть. Никаких внятных объяснений Ленину и Зиновьеву, которого тоже допрашивали, представить не удалось: они ссылались на решения партийного суда — ими же и проведенного, да еще, как назло, вместе с Ганецким — чья фамилия через месяц будет фигурировать в «шпионском скандале»[1407].

«Лето сухое и жаркое, с сильными грозами; в полночь отключают электричество — приходится искать свечи, — вспоминала писательница Нина Берберова. — В газетах слышны истерические нотки, тем более — в людях. Кругом удушье. Глухой гнев, тревожный, гнетущий, висит над городом. Недостает лишь повода, чтобы он разразился»[1408]. Эйфория первых дней революции прошла. Все с тревогой вглядываются в будущее, политики оценивают силы. В центр политической жизни встала проблема армии — с кем она?

Главноуговаривающий и выдохшееся наступление

Из мемуаров Керенского следует, что на его назначении на пост военного министра чуть ли не настояли военные, которые не видели подходящего кандидата в своей среде. «Я был вынужден принять портфель военного министра, а вместе с ним и запутанное наследство, оставленное Поливановым и Гучковым… Ставка Верховного главнокомандующего во главе с генералом Алексеевым вместе со всем армейским командованием требовала назначить военным министром штатского… На вопрос князя Львова, кого из штатских лиц Верховное командование могло бы рекомендовать на пост военного министра, генерал Алексеев ответил: «Первый кандидат, по мнению командующих, — Керенский»[1409]. Версия сомнительная, тем более что, когда она была выдвинута, Алексеев уже не мог ее опровергнуть или подтвердить.

Назначение Керенского военным министром вызвало множество вопросов и большое недоумение. У Гучкова была хотя бы репутация «военной косточки», он хоть порох нюхал. Но Керенский?! Степун утверждал, что «Керенский как изначально был, так до конца остался глубоко чуждым армии человеком… На нее он всегда смотрел глазами тех гимназистов, которых он как свободолюбивых интеллигентов противопоставляет кадетам, этим «обскурантам затворничества», а также и глазами тех присяжных поверенных, которые встречались с солдатами и офицерами главным образом на политических процессах»[1410].

Среди большинства кадровых военных, высших командующих назначение Керенского военным министром энтузиазма, мягко говоря, не вызвало. Казачий генерал Краснов, которому принадлежала большая роль в ключевых событиях 1917 года, напишет: «Как, думал я, во время войны управлять военным делом берется человек, ничего в нем не понимающий! Военное искусство — одно из самых трудных искусств, потому что оно помимо знаний требует особого воспитания ума и воли. Если во всяком искусстве дилетантизм нежелателен, то в военном искусстве он недопустим. Керенский — полководец!.. Петр, Румянцев, Суворов, Кутузов, Ермолов, Скобелев… и Керенский… Растерянный, истеричный, ничего не понимающий в военном деле, не знающий личного состава войск, не имеющий никаких связей и в то же время не любящий с кем бы то ни было советоваться, Керенский кидался к тем, кто к нему приходил»[1411].

Генерал Лукомский скажет: «Мелочный, злобный, интересы дела ставивший ниже своего мелкого самолюбия и тщеславия»[1412]. Коллеги по работе утверждали, что Керенскому к тому же особенно некогда было руководить военным министерством. «Иногда мы с моими сотрудниками вынуждены были дожидаться Керенского до 3 часов ночи, т. е. до окончания заседания Совета министров, для того, чтобы ночью разрешать существеннейшие вопросы управления армией: днем же нас вечно отвлекали и прерывали, — свидетельствовал Станкевич. — Кроме того, Керенского постоянно вызывали Ставка и фронты, так что за время с 2 мая по 9 июля он был в Петрограде менее трех недель»[1413].

Естественно, крайне низкого мнения о талантах Керенского как военачальника был Троцкий, будущий творец Красной армии: «Керенский был воплощенным метанием. Поставленный во главе армии, которая вообще немыслима без ясного и отчетливого режима, Керенский стал непосредственным орудием ее разложения»[1414].

Но нельзя сказать, что вручение военного министерства Керенскому вызывало только негативную реакцию в армейской среде. Многим солдатам это даже понравилось. «Он был подлинным кумиром солдатской толпы», — уверял Войтинский[1415]. Деникин подтверждал, что к назначению в Ставке отнеслись «без предубеждения»: «Керенский совершенно чужд военному делу и военной жизни, но может иметь хорошее окружение; то, что сейчас творится в армии — просто безумие, понять это нетрудно и невоенному человеку; Гучков — представитель буржуазии, правый, ему не верили; быть может, теперь министру-социалисту, баловню демократии удастся рассеять тот густой туман, которым заволокло сознание солдат»[1416].

Первый содержательный вопрос, который встал перед Керенским — так называемая Декларация прав солдата. Она была плодом творчества комиссии Поливанова и содержала в себе ряд удивительных положений, не только продолжавших прямо подрывать воинскую дисциплину. В армию широким потоком запускалась политика: «2. Каждый военнослужащий имеет право быть членом любой политической национальной, религиозной, экономической или профессиональной организации, общества или союза; 3. Каждый военнослужащий во внеслужебное время имеет право свободно и открыто высказывать устно, письменно и печатно свои политические, религиозные, социальные и прочие взгляды;… 6. Все без исключения печатные издания (периодические и непериодические) должны беспрепятственно передаваться адресатам;… 12. Обязательное отдатие чести как отдельными лицами, так и командами отменяется». Сохранять хоть какой-то порядок в армии предполагалось с помощью 14-го пункта, который гласил: «Никто из военнослужащих не может быть подвергнут наказанию и взысканию без суда. Но в боевой обстановке начальник имеет право, под свою личную ответственность, принимать все меры, до применения вооруженной силы включительно, против неисполняющих его приказания подчиненных»[1417].

Когда Гучков пригласил для обсуждения этого документа к себе на квартиру несколько высших военных, «Алексеев, едва началось чтение Декларации, встал и сказал:

— Я как Главнокомандующий не могу обсуждать вопроса о том, как окончательно развалить ту армию, которой я командую, поэтому обсуждать вопрос я не буду и от дальнейшего участия отказываюсь.

После этого все присутствующие заявили, что присоединяются к мнению командующего и считают бесполезным обсуждать этот документ; раз решено его ввести, путь вводят, но рассматривать его они не будут»[1418].

Перспектива подписания этого документа была одной из важных причин ухода Гучкова в отставку. Ставка разослала проект Декларации главнокомандующим фронтами, после чего генерал Алексеев вызвал их в Могилев. «Историческое заседание это состоялось 2 мая, — замечал Деникин. — Безысходной грустью и жутью повеяло от всех спокойных по форме и волнующих по содержанию речей, рисующих крушение русской армии. Генерал Брусилов тихим голосом, в котором звучала искренняя, непритворная боль, закончил свою речь словами:

— Но все это можно перенести, есть еще надежда спасти армию и даже двинуть ее в наступление, если только не будет издана Декларация… Но если ее объявят — нет спасения[1419].

Главкомы сели на поезд и отправились в столицу.

«Прибыли утром, — вспоминал Брусилов. — На вокзале был выстроен почетный караул, а встретил нас военный министр Керенский… Меня удивило то, что я увидел. Невзирая на команду «Смирно», солдаты почетного караула продолжали стоять вольно и высовывались, чтобы на нас поглазеть. На приветствие Алексеева отвечали вяло и с усмешкой, которая оставалась на их лицах до конца церемонии. Наконец, пропущенные церемониальным маршем, они прошли небрежно, как бы из снисхождения к Верховному главнокомандующему… Львов принял нас очень любезно, но как-то чувствовалось, что он не в своей тарелке и совсем не уверен в своей власти и значении. Как раз в этот день велись усиленные переговоры между ним и Советом… о формировании смешанного министерства… Обедали мы у Львова. На другой день в Мариинском дворце собрались, чтобы нас выслушать, все министры, часть членов Государственной думы и часть членов Совета рабочих и солдатских депутатов»[1420].

Тон выступлениям задал Алексеев:

— Если начальству не подчиняются, если его приказания не выполняются, то это не армия, а толпа. Сидеть в окопах — не значит идти к концу войны… Между тем обстановка наиболее благоприятна для нашей победы. Но для этого надо наступать… Лозунг — «без аннексий и контрибуций» приводит толпу к выводу — «для чего жертвовать теперь своей жизнью».

Более осторожен Брусилов, но и он не жалел красок:

— Кавалерия, артиллерия и инженерные войска сохранили до 50 % кадровых. Но совершенно иное в пехоте, которая составляет главную массу армий. Большие потери — убитыми, ранеными и пленными, значительное число дезертиров — все это привело к тому, что попадаются полки, где состав обернулся 9-10 раз, причем в ротах уцелело только от 3 до 10 кадровых солдат. Что касается прибывающих пополнений, то обучены они плохо, дисциплина у них еще хуже. Из кадровых офицеров в полках уцелело по 2–4. Да и то зачастую раненых. Остальные офицеры — молодежь, произведенная после краткого обучения и не пользующаяся авторитетом, ввиду неопытности… А между тем оказалось, что свобода дана только солдатам, а офицерам пришлось довольствоваться ролью каких-то париев свободы… Необходима дисциплина; нежелательно старая, но нужно подтвердить авторитет офицеров правительству и Совету. Если этого не будет, то исчезнет, что есть.

— Так дальше продолжаться не может, — Драгомиров предельно резок. — Нам нужна власть. Мы воевали за Родину. Вы вырвали у нас почву из-под ног, потрудитесь ее теперь восстановить. Раз на нас возложены громадные обязательства, то нужно дать власть, чтобы мы могли вести к свободе миллионы порученных нам солдат.

Щербачев полон энергии:

— Если мы не хотим развала России, то мы должны продолжать борьбу и должны наступать. Иначе получается дикая картина. Представители угнетенной России доблестно дрались; свергнув же правительство, стремившееся к позорному миру, граждане свободной России не желают драться и оградить свою свободу. Дико, странно, непонятно!

Гурко в наименьшей степени склонен соблюдать политес, за что первым и поплатится.

— Если вы хотите воевать до желательного нам конца, то необходимо вернуть армии власть. А между тем мы получили проект декларации. Гучков не счел возможным подписать ее и ушел. Я должен сказать, что если штатский человек ушел, отказавшись ее подписать, то для нас, начальников, она неприемлема… Про прежнее правительство говорили, что оно «играет в руку Вильгельма». Неужели то же можно сказать про вас? Что же это за счастье Вильгельму? Играют ему в руку и монархи, и демократия. Если вы умели разрушить, то умейте и восстановить.

После командующих фронтами слово вновь взял Верховный главнокомандующий Алексеев:

— Главное сказано, и это правда. Армия на краю гибели. Еще шаг — и она будет ввергнута в бездну и увлечет за собою Россию и ее свободы, и возврата не будет. Армия — организм хрупкий; вчера она работала; завтра она может обратиться против России. В этих стенах можно говорить о чем угодно, но нужна сильная твердая власть. До армии должен доходить только приказ министра и главнокомандующего, и мешать этим лицам никто не должен. Скажите здоровое слово, что без дисциплины армия не может существовать. Выбейте идею, что мир придет сам по себе. Кто говорит — не надо войны, тот изменник, кто говорит — не надо наступления, тот трус[1421].

После короткой паузы князь Львов, явно растерявшийся, выдавил из себя несколько слов:

— Мы выслушали слово главнокомандующих, понимаем все сказанное и исполним свой долг, во имя родины, до конца.

После этого в контрнаступление перешли министры-социалисты. Церетели описал свое восприятие происходившего: «Острие докладов трех генералов — Алексеева, Гурко и Драгомирова — было направлено против политики революционной демократии в армии, то есть против демократических реформ, осуществленных армейскими организациями, и против лозунгов революционного оборончества…»[1422].

— Тут нет никого, кто способствовал бы разложению армии, кто играл бы в руку Вильгельма, — возмущался Церетели. — Я слышал упрек, что Совет способствовал разложению армии. Между тем все признают, что если у кого в настоящее время и есть авторитет, то только у Совета… Идеалы Совета не есть идеалы отдельных кучек, это идеалы всей страны; отказаться от них — значит отказаться от всей страны… Есть только один путь спасения — путь доверия и демократизации страны и армии.

— Мы пришли сюда не для того, чтобы слушать упреки, — предельно резок Скобелев. — Что происходит в армии, мы знаем. Необходимо сказать правду: мероприятия командного состава привели к тому, что за 2 ½ месяца армия не уразумела происшедшего переворота. Мы согласны с вами, что у нас есть власть, что мы сумели ее заполучить, но когда вы поймете задачи революции и дадите уразуметь народу объявленные лозунги, то получите ее и вы.

Керенскому в этих условиях было несложно взять на себя роль примирителя:

— Все поняли момент. Теперь, когда мои товарищи входят в правительство, легче выполнить то, к чему мы совместно идем. Теперь одно дело — спасти нашу свободу. Прошу ехать на ваши посты и помнить, что за вами и за армией вся Россия.

— Цели у нас одни и те же, и каждый выполнит свой долг до конца, — произнес князь Львов, прежде чем поблагодарить главкомов за встречу.

Деникин писал: «Главнокомандующие разъезжались по фронтам, унося с собою ясное сознание о том, что последняя ставка проиграна. Вместе с тем с того же дня началась травля советскими ораторами и печатью генералов Алексеева, Гурко и Драгомирова. Предрешая оставление ими армии»[1423].

Керенский утверждал, что его «деятельность в качестве военного министра сводилась к постепенной ликвидации «революционных» мер генерала Поливанова. К середине мая в армии начал мало-помалу восстанавливаться нормальный порядок»[1424].

Первое появление Керенского на публике после вступления на пост военного министра состоялось на следующий день после формирования коалиционного правительства — на Крестьянском съезде. И там он действительно говорил о восстановлении порядка в армии:

— Товарищи, я никогда не был в военной среде. Я никогда не испытывал, что такое дисциплина, но тем не менее я намерен установить железную дисциплину в армии и я уверен, что мне это удастся, ибо это будет дисциплиной долга перед родиной, долга чести[1425].

Однако реальность была иной. Половцов не без оснований утверждал: поливановские младотурки резко пошли в гору (о порядке в армии — ниже): «В Довмине атмосфера изменилась. Младотурки воцарились всюду. Якубович и Туманов — помощниками военного министра. Туган-Барановский — начальником Канцелярии Военного министерства… Архангельский, — конечно, начальником Главного штаба». Сам Половцов получил назначение на ключевую должность Главнокомандующего столичным военным округом, заменив Корнилова, который 7 мая отбыл командовать 8-й армией. «Очень забавны физиономии гвардейских генералов, готовых скорей примириться с отречением Царя, чем с назначением генерал-майора на место петроградского главнокомандующего»[1426].

Все это сильно разочаровало кадровых служак. «Первые же шаги нового министра, — писал Деникин, — рассеяли наши надежды: привлечение в сотрудники еще больших оппортунистов, чем были раньше, но лишенных военно-административного и боевого опыта, окружение людьми из «подполья» — быть может, имевшими большие заслуги перед революцией, но совершенно не понимавшими жизни армии, все это вносило в действия военного министерства новый, чуждый военному делу элемент партийности»[1427].

Первый пункт первого приказа военного министра Керенского был навеян недавней встречей с армейским командованием и гласил: «Отечество в опасности, и каждый должен отвратить ее по крайнему разумению и силе, невзирая на все тяготы. Никаких просьб об отставке лиц высшего командного состава, возбуждаемых из желания уклониться от ответственности в эту минуту, я поэтому не допущу»[1428]. После чего Керенский 9 мая утвердил и обнародовал Декларацию прав солдата.

Кадетская «Речь» от 11 мая умилялась тем, что «декларацией этой даются русскому солдату такие права, каких не имеет ни один солдат ни одной армии мира. Декларация объявляет солдат полноправными гражданами, имеющими неоспоримое право на политическое самоопределение, она дает каждому солдату возможность участвовать в политической жизни страны… она раскрепощает его как гражданина от внеслужебной подчиненности начальнику. Армии всех стран мира стоят вдали от политической жизни, не только солдаты, но и офицеры не имеют права участвовать в политической жизни, принимать участие в выборах и т. д. Русская же армия получила эти права. Она первая становится армией, живущей всей полнотою политических прав»[1429].

Прямо противоположного мнения придерживался Деникин: «Эта «декларация прав», давшая законное признание тем больным явлениям, которые распространились в армии — где частично, где в широких размерах, путем бунта и насилия или, как принято было выражаться, «в порядке революционном», — окончательно подорвала все устои старой армии»[1430].

Для социалистической, в том числе и большевистской пропаганды в войсках распахнулся широкий простор. «Среди офицерского состава в каждом полку имеются лица большевистского направления в лице прапорщиков, с которыми борьба при нынешних условиях невозможна, т. к. всякая пропаганда считается законной»[1431], — писал вскоре в рапорте генерал Джунковский.

Впрочем, и большинство «революционной демократии» испытало глубокое разочарование от декларации. Ее называли «новым закрепощением солдата»[1432]. Требовали права отвода командного состава войсковыми комитетами, свободы слова и в служебное время тоже, а главное — отмены 14-го пункта Декларации.

Вступая в конфликт с генералитетом в вопросах армейской дисциплины, Керенский в то же время солидаризировался с ним в признании необходимости начала наступления на фронте. Его логику объяснял Станкевич: «Бездеятельная армия явно разлагалась. Солдаты не понимали, зачем их держат на фронте, запасные части в тылу отказывались давать пополнения и превращались в вооруженные банды, в преторианцев новейшей формации. Надо было дать армии дело: надо напомнить солдатам о долге, надо найти действительно убедительные мотивы к наведению порядка и дисциплины — ведь если фронт осужден стоять на месте, к чему повиноваться начальникам?»[1433].

В верхушке армии, писал Головин, «господствовала точка зрения, что… наступление, сопровождаемое удачей, могло бы поднять и оздоровить настроение если не взрывом патриотизма, то пьянящим, увлекающим чувством победы»[1434]. Правительство планировало летнее генеральное наступление на фронте, надеясь, помимо прочего, ослабить внутриполитический кризис подъемом патриотических чувств.

«Более или менее наладив работу министерства и реорганизовав управление Петроградского военного округа (за неделю! — В.Н.), я… отправился в Галицию на фронт под командованием генерала Брусилова»[1435]. Стиль путешествий военного министра стал неповторимым: «несколько вагонов, свита из всяких хулиганов, конвой из преображенцев и моряков, не из юнкеров, — очевидная поза на демократичность»[1436].

Керенский, проезжая 12 мая через Могилев, в Ставку даже не заглянул, столь велико было недовольство высшим генералитетом. «Нас удивило то обстоятельство, что поезд назначен в 5 часов утра и в поезд был приглашен только начальник штаба, — писал занимавший эту должность Деникин. — Военный министр как будто избегал встречи с Верховным главнокомандующим… Между прочим, вскользь Керенский бросил несколько фраз о несоответствии своему назначению главнокомандующих фронтами, генералов Гурко и Драгомирова, что вызвало протест с моей стороны. Все это было весьма симптоматично и создало в ставке нервное, напряженное ожидание. Керенский ехал на Юго-Западный фронт, открывая знаменитую словесную кампанию, которая должна была двинуть армию на подвиг. Слово создавало гипноз и самогипноз»[1437].

Миссия Керенского — уговорить солдат идти в атаку — в принципе была непроста, а в условиях, когда люди пропитались духом вольницы — мало реальной. «Все, что развалило армию — преследование офицеров, бунты, большевизация многих подразделений, бесконечные разглагольствования, — было просто болезненным проявлением смертельной борьбы за жизнь, которая обуяла солдатские души… Для восстановления боеспособности армии предстояло заново преодолеть животный инстинкт самосохранения, услышать новый неумолимый военный призыв, наделяющий способностью без содрогания смотреть смерти в лицо»[1438].

В ставке Брусилова в Каменец-Подольске во время посещения ее военным министром проходил съезд делегатов Юго-Западного фронта, который наблюдал Федор Степун. От большевиков выступал популярный на фронте прапорщик Крыленко, которому предстояло стать Главковерхом Красной армии и главным прокурором СССР. Его речь, «призывавшая к немедленному осуществлению всех народных требований в тылу и к смелому разрыву с грабительскими началами старой международной политики ради немедленного мира, имела громадный успех. Не только большевики, но и солдаты-оборонцы слушали сумрачного, низкорослого, уже седеющего прапорщика в солдатской гимнастерке, с нескладно прицепленной к низко спущенному ремню непомерно длинной шашкой с напряженным вниманием и безусловным сочувствием». С официальным ответом от имени Всероссийского съезда Советов выступал Станкевич, которому была устроена настоящая овация, в которой участвовало все офицерство с Брусиловым во главе. Предложенная Станкевичем оборонческая резолюция собрала, несмотря на «непобедимого» Крыленко, девять десятых голосов»[1439].

Во второй день съезда — 14 мая — выступал Керенский. «Большой зал, где собрались депутаты, был забит до отказа. Со всех сторон на меня смотрели люди с изможденными лицами и лихорадочно горящими глазами. Атмосфера была накалена до предела»[1440]. Приняла аудитория военного министра совсем неплохо. «Движения его были как будто еще стремительнее, жесты еще повелительнее и страстный, резкий на верхах голос еще необъятнее… В его речи чувствовалась живая, всепримиряющая вера в Россию, в революцию, в справедливый мир и даже в возможность наступления. Главным же образом в нем чувствовалась святая, но и наивная русско-либеральная вера в слово, в возможность все разъяснить, всех убедить и всех примирить»[1441], — замечал Степун.

В тот же день был обнародован приказ — воззвание Керенского к войскам — о подготовке в наступлению: «Не для захватов и насилий, а во имя спасения свободной России вы пойдете вперед, туда, куда поведут вас вожди и правительство. Стоя на месте, прогнать врага невозможно. Вы понесете на концах штыков ваших мир, право, свободу и справедливость»[1442]. Приказ вызвал много разговоров. «Правая печать торжествовала возвращение России к традиционной политике верности союзникам. Большевики метали громы и молнии против военного министра, вновь собирающегося бросить миллионы солдат в бойню»[1443].

Речь в Каменец-Подольске была началом знаменитого словесного турне Керенского, который вскоре получил прозвище «Главноуговаривающий», для подъема боевого духа фронтовых частей перед наступлением. Как правило, военного министра как оратора ждал большой успех, почти отовсюду он уезжал под громкие крики «Ура!». Станкевич был с Керенским в Одессе: «Опять затаившая дыхание многотысячная аудитория, не поддающееся описанию воодушевление, море красных знамен, пение революционных песен. Помню ярко момент: громадный зал переполненного Большого театра неистовствует в овациях. Керенский стоит на эстраде, красные, расшитые знамена всех депутаций осеняют его. А невдалеке за ним стоит адмирал в белой форме с сухим, энергичным, бледным английским лицом — адмирал Колчак»[1444].

Однако за этим мало что следовало, да и аудитории чувствовали неискренность. Как констатировал Половцов «отсутствие интереса к солдатской личности было слишком в Керенском ясно, а наряду с этим, когда какое-нибудь начальство предлагало «ура нашему Александру Федоровичу, он, очевидно, солдатское «ура» принимал за чистую монету в большей степени, чем какой-либо из российских самодержцев».

Особенно Керенскому не удавалось приветствие конного строя, как на плацу в Павловске: «Он взгромоздился на седло и, взяв в руки мундштучный повод с одной стороны и трензельный с другой, поехал по фронту, в то время как конюх следовал пешком у головы лошади, по времени давая ей направление, а другой бежал сзади, вероятно, с целью подобрать Керенского, если он свалится. Рожи казаков запасной Сводногвардейской сотни не оставили во мне никаких сомнений относительно впечатления, произведенного объездом»[1445].

Бывали откровенные провалы, факты которых любовно собрал генерал Гурко: «В Риге патриотические выступления Керенского были встречены насмешками, и тогда он перестал произносить речи. В одной из южных армий он приказал двум полкам собраться для встречи со своей особой… но в одном из полков отказались выходить на митинг. Посланный Керенским адъютант был встречен бранью… Керенский предпочел не появляться перед этим полком»[1446].

Керенский говорил о долге, чести, дисциплине, повиновении, доверии к начальникам, необходимости наступления и победы. Но при этом Деникин подметил: «Страстная проповедь «новой сознательной железной революционной дисциплины», т. е. дисциплины, основанной на «декларации прав солдата» — дисциплины митингов, пропаганды, политической агитации, безвластия начальников и т. д. — эта проповедь находилась в непримиримом противоречии с призывом к победе»[1447].

После появления Декларации прав солдата свои права решили защитить и офицеры. Не случайно офицерство начало организовываться для защиты своих интересов. Офицерские общества возникли во многих армиях и в крупных городах с первых дней революции. В середине апреля офицеры Ставки предложили создать общеармейский офицерский союз. Алексеев и Деникин поначалу идею отвергли, опасаясь внести еще больший раскол между офицерством и солдатами. Однако, получив информацию о планах Петросовета и Временного правительства созвать Всероссийский съезд офицеров, от которого можно было ожидать решений в социалистическом ключе, руководство Ставки постаралось их опередить. Седьмого мая в Могилеве был созван съезд, куда приехало около 300 делегатов, из них 230 — с фронта, которые должны были создать Союз офицеров армии и флота. «В этот день, — писал Деникин, — впервые, не в секретных заседаниях, не в доверительном письме, а открыто, на всю страну верховное командование сказало:

— Россия погибает»[1448].

Повестку задало выступление Алексеева на открытии съезда в городском театре:

— В этом громадная и заманчивая программа нашей деятельности: восстановить дисциплину; слить в единое целое то, что составляет русскую армию, то есть офицеров и солдат; перебросить сначала крепкие мостки, а потом засыпать совсем ту пропасть, которая разъединила офицера и солдата, и снова обратить их в прежнюю силу русского воинства[1449].

Далее последовали 13 пленарных заседаний съезда. «Кто присутствовал на них, тот унес, вероятно, на всю жизнь неизгладимое впечатление от живой повести офицерской скорби… Уже все переболело: в сердце не было ни слез, ни жалоб… Офицерство, гонимое и бесправное, добросовестно разбиралось в своих грехах и перед лицом смертельной опасности, угрожавшей стране, забыв и простив все, искало нравственного очищения своей среды от «элементов вредных и не понимающих положения переживаемого момента»[1450].

Съезд раскололся, значительная часть делегатов была против создания чисто офицерской организации, поддерживая идею общевойскового союза, в который вошли бы также и солдаты. А Алексеев стал объектом для еще более жестких атак социалистической прессы.

Керенский появился в Могилеве на несколько часов 20 мая — по пути с Юго-Западного фронта. Выступил он и на офицерском съезде «Но на этот раз привычного взрыва экзальтации речь Керенского не вызвала. Участники съезда своим холодным приемом ясно продемонстрировали «вождю российской демократии», что их настроения мало совпадают с его политической линией»[1451].

Керенский, как засвидетельствовал Деникин, «был полон впечатлений, отзывался с большой похвалой о Брусилове… Хотя в долгой беседе с генералом Алексеевым Керенский ни одним словом не обмолвился о предстоящих переменах, но по некоторой неловкости, которую проявлял его антураж, в Ставке поняли, что решения приняты… Действительно, в ночь на 22-е получена была телеграмма об увольнении генерала Алексеева от должности, с назначением в распоряжение Временного правительства и о замене его генералом Брусиловым… Старый вождь был потрясен до глубины души, и из глаз его потекли слезы… Генерал Алексеев потом в разговоре со мной обронил такую фразу:

— Пошляки! Рассчитали, как прислугу»[1452].

Действительно, человек, добившийся отречения Николая II, рассчитывал на большую благосклонность новой власти. Князь Львов, отвечая на вопрос о причинах отставки, банально соврал:

— Генерал Алексеев на днях подал прошение об отставке. Свою просьбу генерал Алексеев мотивировал болезнью[1453].

Президиум офицерского съезда явился к Алексееву сказать последнее «прости». «Уход генерала Алексеева поразил всех своей неожиданностью, съезд встретил эту весть гробовым молчанием… В тот момент, когда генерал сказал: «может быть, скоро я буду частным лицом, я уже подал прошение об отставке, он заплакал. Слезы текли по лицам израненных офицеров», — отметил корреспондент «Нового времени». Ему же Алексеев сказал:

— Воодушевить речью массы легко, особенно такому популярному оратору, каким является военный министр. Но нужны тысячи ораторов, чтобы внедрить солдатской массе соотношения между ее правами и обязанностями. Горькая правда — это запачканность многих рук в офицерской крови. Поражает полное отсутствие долга перед Россией. Перед такими судорогами краснеет каждый русский, и кровь русских офицеров вопиет к небу[1454].

Съезд закрылся 22 мая. Передав от Алексеева «искренний привет», заключительное слово произнес Деникин:

— Забитый, загнанный, обездоленный условиями старого режима, влача полунищенское существование, наш армейский офицер бедную трудовую жизнь свою донес, однако, до отечественной войны — как яркий светильник — жажду подвига. Подвига — для счастья Родины. Пусть же сквозь эти стены услышат мой призыв и строители новой государственной жизни: Берегите офицера! Ибо от века и доныне он стоит верно и бессменно на страже русской государственности. Сменить его может только смерть[1455].

Результатом съезда стало образование Союза офицеров армии и флота со штаб-квартирой в Могилеве (не в столице), председателем его Главного комитета был избран командир 10-й Отдельной тяжелой батареи полковник Л. Н. Новосильцев.

Союз офицеров, созданный в Могилеве, изначально оказался под серьезным подозрением у Временного правительства. Керенский напишет: «К сожалению, в Центральном комитете Союза офицеров с самого начала была создана тайная военно-политическая группа. Действуя без сомнения под руководством генерала Алексеева, она поставила перед собой задачу координировать действия антиправительственных офицерских организаций на фронте, в Петрограде и Москве, а также установила тесные контакты с движением гражданских лиц, стремившихся к установлению диктатуры»[1456].

Временное правительство и Петросовет противопоставили съезду в Могилеве «свой» офицерский съезд, еще более представительный. В Петроград 18–26 мая съехались около 700 делегатов. «Съезду придали в Петрограде преувеличенное значение, и открытие его сопровождалось торжественными речами многих членов правительства и иностранных представителей; даже от имени Совета приветствовал собравшихся Нахамкес… В нем ярко раскололись два лагеря: политиканствовавших офицеров, чиновников тыла и меньшей части — настоящего армейского офицерства, попавшего на съезд по недоразумению… Если верить весьма странному… заявлению председателя, подполковника Гущина — целью созыва съезда было желание Исполнительного комитета «пройти под нашим флагом в Совет рабочих и солдатских депутатов». Заявление вызвало ряд крупных инцидентов, три четверти состава ушло, и съезд распался»[1457].

Керенский был уверен, исполком Союза офицеров «позже стал ядром контрреволюционного корниловского мятежа»[1458]. Деникин почти соглашался: «Комитет, довольно пассивный во время командования генерала Брусилова, действительно принял впоследствии участие в выступлении генерала Корнилова. Но не это обстоятельство повлияло на перемену его направления. Комитет несомненно отражал общее настроение, охватившее командный состав и русское офицерство, настроение, ставшее враждебным Временному правительству… Офицерство отшатнулось от Временного правительства, которое, таким образом, потеряло последнюю верную опору»[1459].

У Керенского действительно были основания для подозрений. В начале июня Новосельцев тайно прибыл в Москву, где на квартире члена ЦК кадетской партии князя Павла Дмитриевича Долгорукова встречался с ее лидерами. Собеседники готовы были поддерживать переворот, но не собирались участвовать в его подготовке. Затем Новосильцев двинулся в Петроград, где встречался с Милюковым, которого визитер из Могилева не заинтересовал, и с Родзянко, который назвал имя Брусилова как возможного кандидата на роль военного диктатора. Набольшее впечатление на Новосильцева при личной встрече произвел адмирал Колчак[1460].

Параллельно план военного переворота прорабатывал Врангель, живший в мае в Петрограде, ожидая нового назначения: «В помощь нам мы привлекли нескольких молодых офицеров. Нам удалось раздобыть кое-какие средства. Мы организовали небольшой штаб, прочно наладили связь со всеми военными училищами и некоторыми воинскими частями, расположенными в столице и в пригородах, организовали ряд боевых офицерских дружин. Работу удалось поставить отлично. Был разработан подробный план занятия важнейших центров города и захвата всех тех лиц, которые могли бы оказаться опасными». Кандидатом на роль диктатора Врангель видел командующего 9-й армией генерала Платона Алексеевича Лечицкого, потерявшего свой пост по приказу военного министра. Но тот от этой роли отказался. Тогда Врангель встретился с ординарцем Корнилова Завойко[1461]. Кандидатов в диктаторы рассматривалось около десятка, среди которых Корнилов был еще далеко не первый.

Организовывалось и казачество. В начале июня в Петрограде собрался Всероссийский казачий съезд. Его лейтмотив: Россия должна быть неделимой демократической республикой, с широким местным самоуправлением. Поддержка Временному правительству, которое должно активно бороться против анархистов, большевиков и интернационалистов[1462]. После закрытия Казачьего съезда в Петрограде остался постоянно действовавший Совет союза казачьих войск.

Верховный главнокомандующий генерал Брусилов в первом же своем интервью в новом качестве заявил, что «армия с каждым днем воскресает и крепнет», и он «выполнит свой долг перед родиной, заставив врага заключить мир на тех условиях, которые требует свободная Россия»[1463].

В Ставке его назначения восторга точно не вызвало. «Назначение генерала Брусилова знаменовало собою окончательное обезличение Ставки и перемену ее направления: безудержный и ничем не объяснимый оппортунизм Брусилова, — писал Деникин, — его погоня за революционной репутацией лишали командный состав армии даже той, хотя бы только чисто моральной, опоры, которую он видел в прежней Ставке. Могилев принял нового Верховного главнокомандующего необычайно сухо и холодно. Вместо обычных восторженных оваций, так привычных «революционному генералу», которого толпа носила по Каменец-Подольску в красном кресле, — пустынный вокзал и строгая уставная церемония. Хмурые лица, казенные фразы»[1464].

Лукомский подтверждал: «Настроение в Ставке было тяжелое. Новый Верховный главнокомандующий генерал Брусилов принял сразу более чем недостойный и заискивающий тон по отношению к Могилевскому Совету рабочих и солдатских депутатов. Этот Совет при генерале Алексееве действовал осторожно и не решался открыто предъявлять каких-либо требований к Ставке. Поведение генерала Брусилова сразу придало смелости членам Совета, и к Верховному главнокомандующему от него поступило определенное требование принять меры к уничтожению «контрреволюционного гнезда» в Ставке»[1465].

Во фронтовых частях, утверждал генерал Джунковский, считали, что «слава Брусилова была дутая, никаких достоинств за ним не было, он был лакеем до мозга костей и среди настоящих честных военных он уважением не пользовался»[1466].

Для представителей союзников смена Главнокомандующего тоже не стала хорошим знаком. «Большинство офицеров были откровенны относительно того, что они называли «политической гимнастикой Брусилова», — замечал Нокс. — Метод генерала Брусилова заключался в том, чтобы убедить человека во время беседы. 4 июня мне вместе со множеством русских генералов пришлось четыре часа просидеть в его приемной, пока Брусилов в течение этого времени пытался вразумить прапорщика, арестовавшего своего дивизионного начальника и отказывающегося прибыть по вызову командиров корпус и армии»[1467].

За отставкой Алексеева последовали и другие. Без объяснения причин был уволен командующий Западным фронтом генерал Гурко. Нокс 30 мая встретился с Корниловым: «Он заявил, что то, как обошлись с Гурко, ясно демонстрирует решимость нынешнего правительства смещать любого из тех, кто обладает решительным характером и имеет хоть какой-то авторитет среди солдат. Оставят лишь таких людей, как Брусилов, готовых согласиться с любым безумием, которое они предложат»[1468].

Далее настала очередь адмирала Колчака, еще удерживавшего в относительном порядке Черноморский флот. «Утро России» рассказывало: «В вину адмиралу Колчаку ставится, что черноморцы до сих пор сохранили внешнюю форму. Офицеры носят оружие. В то время как в Кронштадте солдаты и матросы ходят как попало: офицеры без кортиков и даже в штатском»[1469]. 6 июля «состоялось бурное собрание делегатов армии, флота и рабочих, на котором почти единогласно постановлено устранить командующего Черноморским флотом адмирала Колчака и начальника его штаба капитана Смирнова и о сдаче ими должностей очередным заместителям. Постановлено также обезоружить всех офицеров»[1470]. Колчак расскажет следователям, что рассматривал этот инцидент «как оскорбление, которое наносится прежде всего мне как старшему из офицеров, здесь находящихся, что с этого момента я командовать больше не желаю… Затем я взял свою саблю и бросил ее в воду»[1471]. Колчак немедленно отправил телеграмму премьеру и в Ставку: «Считаю, что моя дальнейшая деятельность в Черном море, равно как и деятельность начальника моего штаба, более не может быть полезна для блага отечества»[1472].

Командовать Черноморским флотом был назначен контр-адмирал Александр Васильевич Немитц. Адмирала Ненюкова в середине июня вызвал в Яссы главнокомандующий Румынским фронтом Щербачев для переговоров с Немитцом. «Человек, несомненно, очень талантливый, но его талантливость носила в себе что-то недалекое от сумасшествия. Его отец умер в сумасшедшем доме и, несомненно, в нем самом были эмбрионы этого недуга. Он был очень силен в стратегии и одновременно очень недурной поэт, что как-то не вязалось между собой, был очень религиозен и совершенно бесперспективен в практической жизни… Революция как раз была сферой для выдвижения таких людей, и он из начальника дивизиона миноносцев, после ухода Колчака, был назначен командующим Черноморским флотом, будучи 36 лет отроду»[1473].

Смелые реформы в армии продолжились. Начитанные об истории Французской революции и последовавших войн, члены правительства согласилось ввести институт комиссаров. Его создания еще в апреле требовало Совещание делегатов фронта, направившее соответствующее обращение в Петросовет. Между Советом и правительством шли сложные переговоры, поначалу планировалось, что и комиссаров должно быть два — от каждого из этих органов. Когда Керенский стал военным министром, сошлись на том, что комиссара достаточно одного. «Было решено, что в будущем все комиссары в армии будут назначаться и смещаться лишь военным министром, а комиссары, назначенные Исполкомом ранее, перейдут под его юрисдикцию»[1474].

Князь Львов прислал в мае в Ставку «общие основания» учреждавшегося института комиссаров. На них по замыслу правительства возлагалось гражданское управление на театре войны, а также вопросы снабжения, питания, медицины и эвакуации. Находясь в прямом и исключительном подчинении Временному правительству, комиссары должны были лишь согласовывать свои действия с военными начальниками. Реакция военного руководства была предсказуемо негативной, последовал протест со стороны Ставки, и начинание было оставлено правительством.

Но только на время. Комиссары стали появляться в армии повсеместно. В конце июня Временное правительство ввело должность комиссаров фронтов, которые должны были, «руководствуясь указаниями военного министерства, направлять к единообразному разрешению все политические вопросы, возникающие в пределах армий фронта, содействуя согласованной работе армейских комиссаров». Завершающим аккордом станет введение в июле должности Верховного комиссара при Ставке. Никаких правовых актов, определявших полномочия комиссаров, издано не было. Как и квалификационных требований.

Деникин так определял состав комиссарского корпуса: «офицеры военного времени, врачи, адвокаты, публицисты, ссыльно-поселенцы, эмигранты — потерявшие связь с русской жизнью, члены боевых организаций и т. д… Что касается политических взглядов указанных лиц, то все они принадлежали к социалистическим партиям… Быть может, недостаточная подготовка комиссаров не имела бы отрицательных последствий, если бы не одно обстоятельство: не зная точно круга своих обязанностей, они постепенно начинали вторгаться решительно во все области жизни и службы войск, отчасти по своей инициативе, отчасти побуждаемые к этому солдатской средой и войсковыми комитетами, а иногда даже боявшимися ответственности начальниками». В армии вместо одной появились три разнородные, взаимно исключающие власти: командир, комитет и комиссар. «Три власти призрачные… А над ними тяготела, на них духовно давила своей безумной, мрачной тяжестью — власть толпы»[1475]. Никаким особым авторитетом правительственные комиссары не пользовались. Как замечал Брусилов, «назначенных комиссаров слушались лишь постольку, поскольку они потворствовали солдатам, а когда они шли им наперекор, солдаты отказывались исполнять их распоряжения»[1476].

Стали формироваться особые отборные ударные части. «Они получили разные наименования: революционных полков, батальонов смерти, ударных батальонов, — писал Головин. — В них собирались офицеры из тех разложившихся войсковых частей… в которых жизнь командного состава делалась совершенно невозможной. Вместе с этими офицерами уходило из этих частей и то меньшинство солдат, в которых сознание воинского долга не было еще заглушено вакханалией революционного своеволия»[1477]. Формированием таких частей командование намеревалось возродить патриотический дух, иметь подразделения, готовые идти в наступление или разоружать бунтовавшие войска.

Генерал Брусилов, еще успев приехать в Ставку, утвердил «План формирования революционных батальонов из волонтеров тыла». Одна из первых ударных частей была создана Корниловым после того, как он приехал из столицы в 8-ю армию. Увиденное его сильно впечатлило: «Появление генерала Корнилова было приветствуемо… группой германских офицеров, нагло рассматривавших командующего русской армией… На участке соседнего полка командующий армией был встречен… бравурным маршем германского егерского полка, к оркестру которого потянулись наши «братальщики» — солдаты. Генерал со словами — «Это измена!» повернулся к стоявшему рядом офицеру, приказав передать «братальщикам» обеих сторон, что, если немедленно не прекратится позорнейшее явление, он откроет огонь из орудий». Митрофан Осипович Неженцев, которому принадлежит эта цитата, возглавил в начале июня 1-й добровольческий ударный отряд, в котором числились 91 офицер и 1763 солдата. Черно-красный шеврон на правом рукаве, синий щиток с надписью «Корниловцы», черепом со скрещенными костями и скрещенными мечами рукоятками вверх — на левом. Черно-красные погоны с буквой «К». На черно-красных знаменах лозунги «Свобода или смерть!», «Умрем за Родину!». 10 июня Корнилов торжественно вручил их ударному отряду, произнеся речь:

— Победа близка… Австрийцы и немцы устали, уже сколько времени они не переходят в наступление, мы уже теперь, как никогда, сильны орудиями и снарядами. Один наш сильный нажим, и враг будет сломлен. Не напрасны будут все великие жертвы, которые принес русский народ… Страшна не смерть, страшны позор и бесчестие.

Ударной частью Корнилова стал и Текинский конный полк. «Когда туркмены узнали, что Корнилов в совершенстве владеет их родным языком, уважение к нему стало граничить с преклонением. Среди текинцев Корнилов получил почетное прозвище «уллу бояр» — великий воин. В знак уважения они подарили ему буланую кобылу по кличке Фатима». Адъютантом Корнилова стал корнет-текинец Хаджиев, которого генерал назвал Ханом[1478].

Джунковский получил приказ о создании в каждом полку одной штурмовой роты 25 мая. «Желающих поступить в эти роты было огромное количество, — писал он, — так что пришлось принимать в них с большим разбором. Они были сформированы быстро, но не достигли своего назначения, они не подняли боеспособности части, т. к. способствовали сильному ослаблению частей, из коих выделены были лучшие офицеры и стрелки. Кроме того, штурмовые роты, попавшие в особенное привилегированное положение, вызывали этим самым зависть со стороны обыкновенных строевых рот, а в некоторых частях и озлобление»[1479].

О том, что судьба ударников была нелегка — и физически, и морально, замечал Деникин: «Я видел много раз ударников и всегда — сосредоточенными, угрюмыми. В полках к ним относились сдержанно или даже злобно. А когда пришло время наступления, они пошли на колючую проволоку, под убийственный огонь, такие же угрюмые, одинокие, пошли под градом вражеских пуль зачастую… злых насмешек своих «товарищей», потерявших и стыд, и совесть»[1480].

Совершенно новым явлением стало формирование ударных женских батальонов. «Русское слово» писало в конце мая: «В Петрограде образовался женский союз помощи родине, ставящий своей целью активную защиту родины на фронте. Главная его задача — образование женских батальонов смерти, которые дадут присягу в первых рядах наступать против врага. Во главе организации стоит жена солдата-крестьянина Бочкарева. В течение нынешней войны Бочкарева принимала участие в нескольких боях, шесть раз была ранена и за выдающиеся боевые подвиги награждена солдатским Георгиевским крестом. А. Ф. Керенский уже утвердил устав женского союза помощи родине и разрешил формировать батальон»[1481].

Подразделение Бочкаревой действительно было первым. «Сия энергичная дама, служившая с успехом на фронте вольноопределяющимся, явилась ко мне с проектом формирования женского отряда, — рассказывал Половцов. — Мысль мне понравилась главным образом для того, чтобы срамить мужчин, не желающих воевать. Для начала формируем роту. Отвожу помещение около казарм гвардейского экипажа, куда зачисляю девиц на довольствие, даю им одежду, вооружение, снаряжение (интендантские штаны приходится сильно перекраивать), назначаю им инструкторов, уже недели через две Бочкарева меня приглашает на смотр. Потеха замечательная. Хорошо отчеканенный рапорт дежурной девицы один чего стоит, а в казарме «штатская одежда» и шляпки с перьями, висящие на стене против каждой койки, производит оригинальное впечатление. Зато строевой смотр проходит на 12 баллов… Даже интендантские штаны пригнаны хорошо, за исключением одной полновесной «новобранки», на которую никакие штаны не влезли, и она осталась на левом фланге стоя в юбке»[1482].

Арамилев наблюдал: «На обучение ударниц обыватели специально ходят смотреть точно в цирк. Одни одобряют, другие ругают. Буржуи, показывая солдатам на марширующих женщин, говорят: «Смотрите и стыдитесь. Женщины хотят воевать, а вы, мужчины, трусите. Довели родину! Свободу завоевали! Женщины вынуждены сами браться за оружие! Эх вы, мужчины!

Солдаты петроградского гарнизона возненавидели «бочкаревскую гвардию» непримиримой ненавистью и оскорбляют на каждом шагу:

— Проститутки! Потаскушки!

— Черт вас сует не в свое дело!»[1483]

Всероссийские женские военные союзы были организованы в Петрограде и Москве. Началось формирование батальонов в столицах и некоторых больших городах. При одном из военных училищ было организовано специальное отделение, подготовившее несколько десятков женщин-прапорщиков. Представление Главного управления Генштаба «О сформировании войсковых частей из женщин-добровольцев» вышло 18 июня. В его реализацию были сформированы два женских пехотных батальона по 19 офицеров, 5 чиновников, 1083 строевых и 85 нестроевых солдат, а также 11 женских отдельных команд связи по 2 офицера и 99 солдат[1484].

Батальон Бочкаревой был отправлен на фронт и принял участие в боях. Как свидетельствовал Деникин, батальон был встречен «разнузданной солдатской средой насмешливо, цинично. В Молодечно, где стоял первоначально батальон, по ночам приходилось ему ставить сильный караул для охраны бараков… Женский батальон, приданный одному из корпусов, доблестно пошел в атаку, не поддержанный «русскими богатырями». И когда разразился кромешный ад неприятельского артиллерийского огня, бедные женщины, забыв технику рассыпного строя, сжались в кучку — беспомощные, одинокие на своем участке поля, взрыхленного немецкими бомбами. Понесли потери. А «богатыри», частью вернулись обратно, частью совсем не выходили из окопов»[1485].

Ставка начала делаться и на создание национальных частей. Дореволюционная русская армия была полиэтничной. «Национального вопроса в старой русской армии не существовало…» Однако еще до 1917 года возникли национальные части: несколько латышских стрелковых батальонов, Кавказская туземная дивизия, которой командовал великий князь Михаил Александрович. Она была более известна под названием «Дикой» и состояла из добровольцев с Северного Кавказа. Центробежные тенденции на окраинах отразились и на внесении национального элемента в армию. «Единственные мотивы национализации заключались тогда в стремлении политических верхов возникавших новообразований создать реальную опору для своих домогательств и чувство самосохранения…»

Первоначально правительство отнеслось к разделению армии по национальному признаку резко отрицательно. Но затем возникла мысль, что «создаваемые заново национальные части могут избегнуть ошибок, увлечений демократизации и стать здоровым ядром для укрепления фронта и создания армии. Генерал Алексеев решительно противился всем попыткам национализации, но поощрял польские и чехословацкие формирования. Генерал Брусилов самовольно разрешил первое украинское формирование, прося затем Верховного главнокомандующего «не отменять и не подрывать тем его авторитета»[1486].

Попытки создания украинских — гайдамацких — формирований начались еще в дни Февральской революции. «В течение марта и апреля в тылу Юго-Западного фронта, а также во всех сколько-нибудь значительных гарнизонах Петрограда, Москвы, Казани и других городов самочинно создавались специальные украинские воинские части с желто-голубыми знаменами и кокардами»[1487]. Но гораздо быстрее и масштабнее процесс шел на самой Украине. Как подтверждал военный комендант Киева, а затем и командующий Киевским военным округом Оберучев — явочным порядком: четыре тысячи дезертиров во главе с штабс-капитаном Путником-Гребенюком потребовали признать их первым национальным полком. Оберучев, человек либеральных взглядов, решил согласиться, поставив условием лишь то, что полк будет пополняться волонтерами, а не дезертирами. «Как я и ожидал, генерал Брусилов немедленно согласился на мое предложение и разрешил не только формирование «1-го украинского имени гетмана Богдана Хмельницкого полка», но и формирование запасного полка на тех же основаниях». Керенский также признал возможным «считаться с фактом и утвердить этот полк». Об условии, конечно же, тут же забыли, в полк «вливались вместо добровольцев, не обязанных службой, все те же самовольно отлучившиеся с фронта и тыла, которые были при первых попытках самочинного формирования».

В дальнейшем отправка войск с Украины на фронт стала практически невозможной, и основной причиной была именно «украинизация войск, проводившаяся в то время явочным порядком и большою настойчивостью. Чуть только я посылал в какой-либо запасной полк приказ о высылке маршевых рот на фронт в подкрепление тающих полков, как в жившем до того времени мирною жизнью и не думавшем об украинизации полку созывался митинг. Поднималось украинское желто-голубое знамя и раздавался клич: «Пидем пид украинським прапором» («Пойдем под украинским знаменем»). И затем не с места. Проходят недели, месяц, а роты не двигаются ни под красным, ни под желто-голубым знаменем»[1488].

Созданием в составе русской армии национальных польских воинских частей ведал Главный польский военный комитет во главе с Рачкевичем. Командиром созданного летом 1917 года первого польского корпуса стал генерал Довбор-Мусницкий[1489]. «Сильный, энергичный, решительный, бесстрашно ведший войну с разложением русских войск и с большевизмом в них, он сумел создать в короткое время части если не вполне твердые, то во всяком случае разительно отличавшиеся от русских войск дисциплиной и порядком, — писал Деникин. — Дисциплиной старой, отметенной революцией — без митингов, комиссаров и комитетов»[1490].

К июлю уже были созданы Польская стрелковая дивизия в составе четырех трехбатальонных полков, Уланский полк из четырех эскадронов, Польский запасной пехотный полк, инженерная рота. Все части входили в состав фронтовой 7-й армии, за исключением запасного полка, дислоцировавшегося в Белгороде[1491]. Но польские легионы в бой не рвались[1492].

Еще в конце марта военный совет утвердил положение о формировании чехословацких отрядов из австрийских военнопленных, что должно было сыграть важную роль в ослаблении и расколе Австро-Венгрии. Главным проповедником этой идеи был председатель Чехословацкого национального совета профессор Томаш Массарик, тесно взаимодействовавший с англо-американской разведкой. Совет вел активную вербовочную работу среди военнопленных чехов и словаков, и к концу лета в корпусе, 1-й и 2-й чехословацких дивизиях насчитывалось 25 тысяч бойцов, не считая артиллерийские подразделения. В чехословацких частях был введен французский военный устав, а их командный состав приравнен к офицерам русской армии[1493]. Эти части, находившиеся во многом на содержании западных союзников, сыграют решающую роль в развязывании Гражданской войны в 1918 году.

Повысилась ли в результате реформ Керенского и Корнилова боеспособность российской армии? Военный министр, естественно, был доволен результатами своей деятельности: «В полках прекратились бесконечные политические митинги, и солдаты, уставшие от долгой праздности, вернулись к выполнению своих повседневных обязанностей… Комитеты на армейском, корпусном и более низких уровнях приобрели организационную оформленность; в них в основном входили люди, выступавшие за возобновление военных действий…»[1494].

Признаки нормализации в армии отмечали и другие информированные наблюдатели. Даже Гурко, настроенный к власти крайне критически, признавал, что в мае наши боевые возможности «благодаря влиянию начальствующего состава, постепенно возрастали»[1495]. Столь авторитетный свидетель, как Гинденбург, тоже подтверждал: «Начиная с мая становится понятно, что и на севере российское командование постепенно вновь берет бразды правления в свои руки. Случаи братания враждующих окопов становятся все реже, и солдаты возвращаются к привычной форме общения с оружием в руках. Вскоре становится совершенно ясно, что в тылу российского фронта ведутся активные дисциплинарные работы»[1496].

Однако Деникин полагал, что все усилия всего лишь «несколько умерили темп развала армии. Только»[1497]. Полковник Барановский после трехчасового выступления на Съезде крестьянских депутатов пребывал в мрачном настроении и жаловался Ноксу: «В армии осталось снарядов на полгода боев, однако не хватает продовольствия, а в некоторых местах лошадям выдают по одному фунту овса в день. Вспыхивают массовые эпидемии цинги. Количество явных дезертиров превысило несколько миллионов, а скрытых — примерно миллион солдат и офицеров, которые под разными предлогами скрываются в тылу. На железных дорогах царит анархия. Количество солдат в ротах сократилось до 40–70 штыков. Из тысячи солдат пополнения из запасных частей до фронта добирается всего по 150–250 человек».

Нокс, сам находившийся на передовой весь месяц до начала наступления, записывал в дневник свои наблюдения, которые вовсе не настраивали на оптимистический лад. 1 июня, Кременец: «По дороге из Тарнополя я повсюду видел признаки дезорганизации. В одном из сел остановилась гвардейская артиллерия. Орудия и повозки расположены беспорядочно. У орудий не было часовых… Лошади стояли распряженными, но связанными. Никто не озаботился их покормить. А солдаты спокойно спали рядом под деревьями… На этом участке фронта есть целые части, где предпочитают лишь читать напечатанную и распространяемую на немецкие деньги «Правду».

Никаких признаков того, что армия поняла смысл военных действий, не было. Нокс зафиксировал: «Многие считают, что Аннексия и Контрибуция — это такие два города, и один солдат на вопрос, понимает ли он этот лозунг, заявил, что лично он не знает, где находится Аннексия, зато Контрибуция точно располагается «где-то в Турции!» Наверное, он путает это название с Константинополем!»[1498]

Ну и, конечно, растущую проблему представлял собой столичный гарнизон. В Петрограде и его окрестностях на довольствии состояли около 800 тысяч военнослужащих, из них половина приходилась на разного рода нестроевые и технические части. В столичном военном округе — к моменту назначения Половцова его главнокомандующим — размещалось 16 гвардейских запасных батальонов по 5–7 тысяч бойцов в каждом и 4 запасных пехотных полка (по списку по 15 тысяч человек). К изначальной деморализации серьезное добавление пронесшийся по армии слух, будто всех солдат старше 40 лет отпустят домой. Сорокалетние начали в массовом порядке дезертировать и являться в столицы с требованиями, чтобы их на законном основании уволили. «Поселились они лагерем на Семеновском плацу, разбились на роты, основали собственную республику, начали сначала посылать повсюду депутации, но, потерпев неудачу, стали устраивать огромные шествия, более 50 рот, — рассказывал Половцов. — Чернов их обнадежил. Керенский с яростью прогнал. Я начал их морить голодом, прекратив отпуск у военного начальника всякого для них пропитания. Но оказалось, что их республика может жить самостоятельно на заработки от торговли папиросами, от ношения багажа на вокзалах и пр.».

Совсем грустны были встречи Половцова с комендантом Кронштадта: «Когда я раз выразил желание поехать посмотреть войска республики, он ужаснулся и сказал, что если бы стало известным, что он меня посещает, то его растерзали бы и что он погоны надевает, только входя ко мне в штаб… По сравнению с Кронштадтской республикой значительно более передовым государством оказалась Шлиссельбургская держава. Там было объявлено, что каждая волость, наподобие американского штата, представляет собой самостоятельную единицу, а в Шлиссельбурге будет заседать союзный конгресс»[1499].

Несложно догадаться, что в частях столичного округа готовившееся наступление не встречало позитивного отклика, что открывало новые возможности для военной организации ПК большевиков во главе с Подвойским, Невским и Крыленко. Под ее влиянием уже находились 1-й пулеметный, Московский, 1-й запасной и Павловский полки, все более организованной становилась рабочая гвардия. 1 июня военная организация, полностью поддержанная Петербургским комитетом предложила провести вооруженную демонстрацию к Мариинскому дворцу.

В тот день после трехнедельного отсутствия Керенский вернулся в Петроград, чтобы успеть к открытию главного политического события — Первого съезда рабочих и солдатских депутатов. Именно от съезда военный министр, как и все правительство, ждали санкции на начало наступления на фронте.

Наступления, которого так добивались западные союзники России.

Терещенко и союзни(ч)ки

Замена Милюкова на посту министра иностранных дел, из-за чего было сломано столько копий и обрушено первое Временное правительство, не сопровождалась каким-либо изменением внешнеполитического курса. 3 мая было сделано обширное заявление нового министра Терещенко, где назывались два основных — идеалистических — мотива политики России на международной арене: «страстное желание дать справедливый мир всему миру, не обидев ни один народ, не создав после войны ненависти» и «сознание своих связей с демократиями союзников… долга, который эта связь накладывает на нее».

Но по внутриполитическим соображениям Временному правительству было исключительно важно, чтобы западные союзники, во-первых, позитивно отреагировали на изменения в кабинете; во-вторых, проявили солидарность с внешнеполитическим курсом России; в-третьих, скорректировали свои цели войны, выразив поддержку формуле демократического мира без аннексий и контрибуций.

Отношение союзников к смене правительства было скорее негативным. Константин Набоков писал: «Сэр Джордж Бьюкенен в своих донесениях отзывался очень лестно о М. И. Терещенко, — я не мог не замечать, что авторитет и вес его в глазах англичан — английских сановников, которым я делал «представления» от его имени — значительно ниже тех, которыми пользовался в их глазах Милюков»[1500]. Начальник британского Генштаба в начале мая делал вывод о том, что «политика этой страны в настоящий момент в значительной мере находится в руках социалистов, воодушевленных пацифистскими и революционными идеалами. Видимый результат подобной ситуации — настолько сильное повреждение боеспособности армии и флота, что ценность России как союзника существенно понизилась, если не полностью уничтожена…»[1501]

Мнение о растущей несостоятельности российской власти подкреплялось тем обстоятельством, что в Лондоне никак не появлялся посол. «Сазонов был назначен послом еще царем, но его отправку задерживали несколько месяцев, и только благодаря личной просьбе Милюкова он согласился отправиться без дальнейших проволочек. На железнодорожном вокзале ему была вручена записка от Львова, в которой тот просил отложить отъезд из-за отставки Милюкова… Были сделаны три попытки заменить его, но предложенные кандидатуры, барон Александр Мейендорф и князь Григорий Трубецкой, оба — сановники старого режима, которые еще менее могли получить одобрение Петроградского Совета, и М.Н. де Гир, посол в Риме, так и не прибыли занять пост посла». Набоков оставался в Лондоне до прихода к власти большевиков…»

Во Франции проправительственная и правая пресса чуть ли не ежедневно поносила политику Советов и крайне неодобрительно комментировала включение в кабинет социалистов, а также отставку «верных патриотов» Милюкова, Гучкова и Корнилова[1502]. Перемены поддерживали лишь близкие Альберу Тома социалистические круги.

Американцев первое Временное правительство вполне устраивало. Коалиционное правительство, находившееся под крылом Петросовета, в США показалось непредсказуемым, несамостоятельным и к тому же окрашенным в неприемлемый для заокеанской элиты красный цвет. В Вашингтоне на дух не переносили социалистов. Но был и еще один малозаметный из России момент, который вызывал в американском обществе непонимание российских событий. В США привыкли защищать свою собственность, если надо — с оружием в руках. Там совершенно не могли понять, почему бизнесмены, просто состоятельные россияне не оказывали сопротивления экспроприациям их собственности, почему землевладельцы беспрекословно отдавали землю крестьянам, промышленники подчинялись фабзавкомам. Американские дипломаты и политики наблюдали за этим «со смешанными чувствами сострадания и презрения»[1503].

Но на официальной позиции руководства западных союзников перемены в правительстве России внешне мало отразились. «Правительства Антанты, которых прежде всего интересовало участие России в войне, из осторожности воздерживались даже от намеков на свое неодобрение такого поворота событий»[1504], — писал Уорт. Западные политические элиты мысль о признании за Россией права на выход из войны не посещала.

Нота Милюкова и дополнение Терещенко оставались без официального ответа в течение месяца, отрабатывались тексты, которые могли бы хоть как-то устроить главу российского МИДа. «Увы, он получил неудовлетворительные ответы, — писал Милюков. — Он попробовал было их исправить путем переговоров… Англия и Франция кое-что уступали — словесно… Америка не уступила ни слова из ясной антигерманской позиции Вильсона»[1505]. Естественно, ни о каком пересмотре целей войны на Западе даже не думали, но говорить об этом открыто — тоже не могли. Соединенные Штаты, проигнорировав любые пожелания Терещенко, вообще не дали официального ответа. Вместо этого 28 мая было обнародовано многословное послание Вильсона, просто подтвердившее справедливый характер войны: «Мы сражаемся за свободу, за самоуправление и независимое развитие всех народов».

Через два дня появились британская и французская ноты, где тоже говорилось об освободительной войне, но ничего — о ее целях, отказе от аннексий и контрибуций. Более того, когда английские и французские социалисты поставили вопрос об этом в своих парламентах, их прокатили с огромным перевесом голосов, подтвердив стремление получить территориальные компенсации и репарации за нанесенный Германией и ее союзниками ущерб[1506]. Советские круги и социалистическая пресса были в ярости. Церетели, Чернов и Скобелев в течение нескольких часов читали лекцию о международном положении Бьюкенену, который убеждал их в добрых намерениях своего правительства и в том, что только успешное наступление на фронте способно привести к справедливому миру.

А Ленин последовательно гнул свою линию: «Нам приписывают нелепый взгляд, будто бы мы хотим сепаратного мира… Войну, которую ведут капиталисты всех стран, нельзя кончить без рабочей революции против этих капиталистов… Рабочая революция растет во всем мире. Конечно, в других странах она труднее. Там нет таких полоумных, как Николай с Распутиным. Там лучшие люди своего класса во главе управления»[1507].

В Петрограде были бы еще больше возмущены, если бы узнали, что союзники в это время вели переговоры о мире с Австро-Венгрией, отрицая такое право за Россией. «Планам сепаратного мира не суждено было осуществиться в основном из-за несогласия Италии отказаться от своих притязаний на определенную территорию, которую ей обещали в качестве вознаграждения за вхождение в число воюющих стран; но тем не менее это подтверждает тот факт, что интересы России свободно обсуждались и в конечном итоге сбрасывались со счетов без ведома Временного правительства. Союзники намеревались поставить Россию перед свершившимся фактом»[1508].

А пока они прилагали все усилия, чтобы Петроград как можно более энергично продолжал боевые действия. Делегации союзников продолжали свою кипучую деятельность, и к ним присоединялись все новые. Миссия английских и французских социалистов в мае посетила Западный фронт. Им еще командовал Гурко, поделившийся впечатлениями: «В то время армия переживала острый кризис, вызванный революционными преобразованиями. Представители наших союзников не могли не заметить прискорбных результатов этого процесса. В итоге они уехали в Петроград в крайне подавленном настроении. Трудно вообразить, как мы изумились, узнав со временем из иностранной печати, что эти люди… о русской армии говорили как о полностью боеспособных войсках, преисполненных боевого духа и революционного патриотизма»[1509].

В разгар агитационной кампании за наступление в Россию прибыли американские миссии. Вильямс, который «варился» в американской колонии в Петрограде, утверждал: «Все миссии и комиссии, официальные и полуофициальные, которые сюда приезжают, имеют определенную политическую цель: удержать Россию в войне»[1510]. Состав основной официальной делегации, если учесть, что речь шла о поездке в революционную страну, был весьма странным. Ее возглавил семидесятилетний ультраконсервативный экс-сенатор от Нью-Йорка Элих Рут. Членами делегации были преуспевающие предприниматели Чарльз Р. Крейн и Сайрус Маккормик, нью-йоркский банкир Сайрус Бертон, лидер Христианской ассоциации молодежи Джон Морт, престарелый вице-президент Американской конфедерации труда (АФТ) Джеймс Дункан, левый публицист Чарльз Эдвард Рассел, начальник Генштаба генерал Хью Скотт и специалист по морской артиллерии Джеймс Гленнон. Все они были страстными сторонниками войны.

Эта специальная миссия 5 мая покинула Вашингтон, откуда на поезде — в Сиэтл, оттуда на крейсере — во Владивосток. Там городские власти поскорее посадили их на царский поезд, который еще десять дней шел до Петрограда, с остановками и митингами на крупных станциях. 31 мая делегация прибыла в столицу, где была размещена в Зимнем дворце[1511]. Пошли официальные приемы и конференции, что, собственно, и стало основным занятием американцев. Аудитории были внимательными, но сдержанными, весьма насмешливо реагировавшими, скажем, на заявления из уст крупных бизнесменов об отсутствии в США классовых различий.

Рассел записал в дневник 8 (21) июня, что «если у этой миссии есть какая-либо иная задача, помимо стремления приятно выглядеть и обильно есть, то пока еще она не проявилась». Гленнон посетил флот на Балтике и Черном море, Скотт съездил на фронт, посетил Румынию[1512]. Половцов был почти без ума от Скотта: «милейший и серьезнейший человек». Но отмечал и его ограниченную способность оценить положение в России: «Скотт вообще оптимист и уверяет, на основании опыта американских демократических движений, что скоро все в России придет в порядок. Удивительно, до какой степени иностранцы упускают природную любовь всякого русского человека именно к беспорядку»[1513].

Левая пресса допустила ряд резких выпадов против «американских милитаристов и капиталистов». Проправительственные издания поместили несколько речей Рута, которые особого внимания не привлекли из-за их банальности. Только Дункан и Рассел пытались переговорить с руководством Петросовета, но их воинственный дух не встретил там бурной поддержки. Посольство США в Петрограде отношений с Советом не поддерживало никаких, признавая только Временное правительство. С большевиками никто встречаться не захотел, о них американцам было известно только то, что они немецкие шпионы. Скотт в разговоре с Керенским предлагал «казнить около сотни таких германских агитаторов, как Ленин и Троцкий, или по меньшей мере выслать их». Керенский не согласился, чем только подтвердил убеждение генерала, что «радикализм опасно преобладает в правительстве».

По итогам своего пребывания в Петрограде Рут направил в адрес Государственного департамента США одно предложение: развернуть в России широкую пропагандистскую кампанию, на которую требовал немедленно выделить 100 тысяч долларов, а всего — 5 млн. Он охарактеризовал русских как «школьный класс, состоящий из ста семидесяти миллионов человек, которые только начинают учиться быть свободными… Им нужно поставлять обучающие материалы, которые применяются в детском саду. Они простодушные, добрые, хорошие люди, но с помраченным и ослепленным рассудком». Один из российских собеседников назвал отношение к нам американской делегации «во многом похожим на отношение миссионеров, снисходивших до племени погрязших в невежестве дикарей на каком-нибудь острове в Тихом океане».

Лансинг ответил 14 (27) июня, что Госдеп внимательно изучает предложение. Между тем Маккормик, Бертон и сам Рут потратили 30 тысяч долларов из собственных средств на пропаганду. Речь Рута была опубликована тиражом в миллион экземпляров, выступления президента Вильсона — полумиллионным тиражом[1514]. Они действительно полагали, что это изменит сознание россиян. С тем делегация и покинула Петроград 26 июня (9 июля). Большинство граждан России так и не узнали о ее пребывании в стране.

Дополнительный доклад миссии Рута в Госдеп — «Планы американского сотрудничества в целях сохранения и укрепления морального состояния гражданского населения и армии России» — предлагал создать агентство для продвижения американской информации в российские газеты, оказать финансовую поддержку правильным российским СМИ, печатать пропагандистские брошюры, листовки, плакаты, показывать американское кино, готовить кадры агитаторов. И так далее. Вильсон попросил оценить программу опытного журналиста Крила, который ее в принципе одобрил, предложив заметно сократить бюджет[1515].

Но и безотносительно решений высшего руководства в России разворачивалась западная пропагандистская сеть. «Наш план пропагандистской работы предусматривал передвижное кино, его возглавлял полковник Бромхэд, будущий председатель британской фирмы Гомонт, — свидетельствовал Локкарт. — Ему было поручено сагитировать русских на войну при помощи демонстрации фильмов о ходе войны на Западном фронте. Можно легко себе представить эффект этих военных фильмов на дезорганизованную русскую армию, понятно, что они только увеличили число дезертиров»[1516].

Но было еще одно — секретное — послание от Рута, в котором речь шла о «создании в России широкой агентурной сети во главе с надежным и думающим резидентом, которая поставляла бы союзникам оперативную информацию и могла наладить эффективную «контрпропаганду» в пользу союзников. Разведывательную сеть было решено создать вместе с англичанами, которые располагали гораздо более сильными агентурными позициями в России. «В США в курсе дела были Вильсон, Хауз, Полк; Лансинг, судя по всему, в известность поставлен не был… Англичане и американцы предложили быть резидентом известному писателю Сомерсету Моэму, пытливо изучавшему далекую страну и ее культуру по произведениям писателей и согласившемуся отправиться в страну Толстого, Достоевского и Чехова с секретной миссией. Официальным «прикрытием» стала версия написания книги о русской революции… По замыслу организаторов операции С. Моэм должен был работать в России, опираясь на поддержку группы из нескольких чехов и словаков… Летом чехи и словаки сами предложили услуги американскому правительству для разведывательной и пропагандистской работы в России. В июне 1917 г. был образован «Комитет американских граждан славянской национальности для России»[1517].

Одновременно с делегацией Рута в России находилась и миссия Джона Стивенса, посланная Вильсоном для оказания помощи России в поддержании в работоспособном состоянии железных дорог. Группа Стивенса, состоявшая из инженеров, железнодорожных специалистов, переводчиков, прибыла во Владивосток и сразу приступила к инспектированию Транссиба. Стивенс доехал до Петрограда 30 мая и вступил в общение с чиновниками Минтранса. Он возмущался бюрократами, сидевшими «в прекрасных апартаментах, решавших самые важные вопросы медленно, рутинно, без учета динамичных обстоятельств военного времени». Те, в свою очередь, жаловались на срывы поставок из США подвижного состава. Стивенс подтверждал, что отправка заказанных еще до Февральской революции 375 паровозов должна была начаться еще в апреле 1917-го. Однако к июню было произведено только 150, и ни один из них не был отправлен — из-за нехватки тоннажа. По поводу сроков поставки хоть одного паровоза Стивенс хранил полное молчание. Зато он с удовлетворением воспринял дополнительный заказ российской стороны на 500 локомотивов и 10 тысяч вагонов. Для их приобретения Стивенс предлагал Вашингтону предоставить России заем в 375 млн долл., а также построить во Владивостоке мастерские для сборки поступающих — когда-то — американских паровозов.

Россия пыталась быть не только объектом, но и субъектом международных отношений. В середине июня «во Францию возвратился Тома с посланием к Рибо, в котором выражалась просьба о созыве конференции союзников с целью «представить на пересмотр соглашения, касающиеся окончательных целей войны». Реакции не было. Одновременно Керенский «пытался окольными путями связаться с президентом Вильсоном и просить его вступить в Россию в споре с союзниками относительно целей войны». Реакции не было.

В то время как в Россию заехали американские миссии, в США заехала российская — во главе с товарищем министра промышленности и торговли, профессором-гидравликом Борисом Александровичем Бахметьевым, который одновременно намечался на должность поста в Вашингтоне. «Соединенные Штаты уже предоставили крупный кредит на закупку военной техники, и приблизительно сорок пять человек из составлявших делегацию были торговые посредники, технические и финансовые специалисты, представители армии и флота, которые должны были эффективно распределить полученные средства и те, на которые рассчитывали в будущем». Делегация через Владивосток прибыла в Сиэтл 2 (15) июня и поездом отправилась в Вашингтон, где их радушно встречал Лансинг. Миссию возили по городу, где ее радостно приветствовали. На следующий день Бахметьева принял Вильсон, подчеркнувший в сообщении для прессы общность целей двух стран. 10 (23) июня Бахметьев сорвал бурные аплодисменты в палате представителей, а через три дня — в сенате, с негодованием отвергнув даже саму мысль о сепаратном мире. Обе палаты конгресса приняли резолюцию, в которой выразили «серьезную надежду конгресса, что демократия и самоопределение принесут народу России то огромное процветание, прогресс и свободу, которые они принесли американскому народу». 22 июня (5 июля) Бахметьев вручил Вильсону верительные грамоты.

Затем делегация направилась в Нью-Йорк, где ее осыпали конфетти и серпантином. Речи посла в Центральном парке, в Медисон-сквер-гарден, Карнеги-холл, проникнутые оптимизмом и патриотизмом, вызывали неизменный успех. Гораздо менее публичной была поездка в США адмирала Колчака, куда он прибыл по приглашению адмирала Гленнона, когда у самого Колчака появилось свободное время. «Предложение главным образом было жестом доброй воли с неопределенной мыслью использовать знания и опыт Колчака в американской морской экспедиции за овладение турецкими проливами»[1518]. Колчак подтвердит, что американские представители вели с ним секретные разговоры о том, что «в Америке существует предположение предпринять активные действия американского флота в Средиземном море против турок и Дарданелл»[1519].

После первого займа в 100 млн долл. Вашингтоном был открыт 30 июня второй транш на 75 млн, 10 августа третий — в 100 млн (на сей раз на оплату российского заказа на винтовки), 21 сентября — четвертый на 125 млн. «В конце июня США дали деньги России, чтобы не допустить выступления в размещенных в Финляндии войсках; августовский заем выделили накануне Государственного совещания, которое, как предполагали в Вашингтоне, могло помочь Керенскому сплотить нацию. Наконец, деньги предоставляли Временному правительству с расчетом на усиление финансовой зависимости России на широкое участие американского капитала в «освоении» ее рынка и природных богатств после войны»[1520]. Временное правительство успеет до Октября выбрать половину выделенных кредитов. Возвращением этих денег придется заниматься Сталину, Молотову и Литвинову в 1930-е годы, когда Бахметьев будет преподавать в Колумбийском университете.

В начале мая Нокс направил в Лондон телеграмму, в которой указал на рост влияния пацифистов и агитации против союзников в России, что может сделать заключение сепаратного мира вопросом недель. «Единственным шансом, да и то не слишком надежным, я считал пересмотр наших соглашений с союзниками с тем, чтобы показать им, что наши главные цели в этой войне означают нечто, за что будут сражаться даже русские социалисты»[1521].

Февральская революция сделала возможной — или так казалось в Петрограде — постановку вопроса о международной конференции социалистических партий, входивших в правительства воюющих коалиций. Инициатива такой конференции принадлежала соцпартиям нейтральных государств — Голландии, Швеции, Норвегии и Дании, — а также секретарю Бюро Второго интернационала Камилю Гюисмансу. 8 (22) апреля они обнародовали призыв ко всем партиям Второго интернационала и другим соцпартиям прислать в начале мая делегатов на конференцию, созываемую с целью «изучения международного положения». Но веса голландско-скандинавского комитета оказалось недостаточно, побудить социалистов Англии, Франции и Бельгии встретиться с германскими социал-демократами. Посещавшие Таврический дворец представители западных социалистических партий заявляли о своем нежелании разговаривать с Шейдеманом[1522].

Сторонники созыва конференции были во французской соцпартии. В Италии противников «русских лозунгов» даже начали исключать из Социалистической партии. Сноуден в Англии грозил массовыми протестами, если правительство не отреагирует на мирные инициативы. Германия и Австро-Венгрия были не против участия своих социал-демократов в Стокгольмской конференции — для ослабления недовольства войной внутри своих стран, ослабления единства рядов Антанты и в надежде повлиять на ситуацию в России»[1523].

Большевистская печать предстоявшие переговоры предсказуемо изображала как «совещания прислужников русского империализма с акулами французско-английской и американской биржи». Для переговоров относительно созыва конференции 30 апреля в Стокгольм было решено отправить Скобелева. Но не успел он до него доехать, как его телеграммой вернули назад, поскольку он намечался в состав коалиционного правительства[1524].

Прямого отказа от конференции со стороны Запада не было. Но Ллойд Джордж предложил Парижу и Риму отправить ответ, подобный тому, что дал он сам: «Из-за военных действий подводных лодок сообщение между Западной Европой и Россией строго ограничено, проезд в этом направлении может быть разрешен только лицам, направляющимся только по вопросам государственного значения».

Тот же поезд, что привез 3 мая в Петроград Троцкого, доставил и двух известных бельгийских социалистов — Эмиля Вандервельде и Генри де Мэна, настроенных против конференции. Им оказали теплый прием, число их слушателей в армии измерялось рекордной для приезжих сотней тысяч. Но социализм Вандервельде, которому даже программа российских кадетов казалась «слишком радикальной», не сильно резонировал с настроением российских масс.

Двадцатого мая в Петроград прибыл член военного кабинета Англии и секретарь лейбористской партии Артур Гендерсон. Помимо пропагандистской, у него была и другая миссия: «Ллойд Джордж дал ему полномочие заменить сэра Джорджа Бьюкенена на посту посла, буде он, Гендерсон, по ознакомлению с местной обстановкой признает такую замену желательной»[1525].

В противоположность Вандервельде, «на Гендерсона и Тома произвело впечатление страстное единодушие членов Петросовета, и оба изменили свою точку зрения в пользу созыва конференции. Даже Ллойд Джордж высказался за ее созыв, опасаясь плохого впечатления, которое могло произвести отсутствие в России социалистов Антанты». Французские социалисты, их итальянские коллеги и мелкие британские соцпартии (Независимая лейбористская и социалистическая) высказались в пользу Стокгольмской конференции.

В середине мая в Стокгольм стали прибывать делегаты от нейтральных государств, вскоре к ним начали присоединяться представители стран Четверного союза, чьи правительства поддержали участие своих социалистов в конференции. Первым государством, которое прямо запретило выдавать паспорта собственным социалистам, стали Соединенные Штаты. Лансинг назвал Стокгольмскую конференцию «хитро задуманной акцией германских военных». Когда избранные от Американской социалистической партии Моррис Хиллквит, Виктор Бергер и Алджертон Ли обратились за паспортами, их ждал отказ. Глава АФТ Самюэль Гомперс назвал идею Стокгольма частью «коварной прокайзеровской пропаганды».

Через несколько дней примеру США последовало правительство Франции, опасавшееся морального распада армии в случае поездки социалистов на конференцию. Вслед за этим — такое же решение итальянского правительства. Западная пресса была полна статьями о «стокгольмском заговоре» и «тайной германской игре»[1526].

Гендерсон быстро почувствовал, что не в его силах изменить позицию западных правительств в отношении конференции и хоть что-то внутри России. В Англии он и Бьюкенен принадлежали к противоположным сторонам политического спектра. В Петрограде между ними не видели большой разницы. Локкарт, «заглянув в душу» Гендерсона, пришел к выводу: «Он был слабоват в географии. Он плохо ориентировался, но быстро сообразил, что местность нездоровая. Товарищи из Советов сбивали его с толку. Он не понимал их языка, ему не нравились их манеры».

Гендерсон 1 (14) июня написал британскому премьеру письмо с рекомендацией оставить на посольском месте Бьюкенена, который не вызывал аллергии ни в правительстве, ни в Совете. «Вернувшись в Англию, он получил исторический отказ мистера Ллойд-Джорджа в аудиенции, после чего немедленно подал в отставку. Так он потерял и пост посла, и портфель министра. Это было горькой наградой за его честное, хотя и с излишней скромностью выполненное поручение. Если оно и не имело желательных последствий в отношении России, то все же сумело отбить у мистера Гендерсона охоту к революционной деятельности до конца жизни»[1527].

Английские социалисты отправились было на консультации по поводу созыва конференции в Петроград, но… «Делегаты взошли на борт судна в Абердине и были неприятно удивлены, когда команда отказалась идти в море с грузом «антивоенно настроенных пассажиров»[1528].

Стоит ли удивляться, что авторитет союзников внутри России стремительно падал. Однако «степень негативных эмоций в отношении отдельных держав Антанты была различной. «Франция с ее революционными традициями; только что вступившие в войну США особой аллергии у солдат не вызывали. А вот «империалисты» Англии были им просто ненавистны»[1529]. Нокс возмущался, что в проплаченной немецкими деньгами грязной прессе английского короля называли «коронованный грабитель с большой дороги», а дело, за которое каждый день погибают лучшие люди в нашей стране, здесь понимают как «занятие капиталистических пиратов-грабителей»[1530].

Но престиж союзных держав падал в глазах не только российского общественного мнения. О своем разочаровании в них много напишет и Керенский. Перед самым началом июньского наступления к нему в вагон в Тарнополе явились представители всех союзнических государств. «Представитель Великобритании при российском Генеральном штабе обещал мне от имени короля, что английские войска поддержат наше наступление. По причинам, которые мне до сих пор неизвестны, они этого обещания не сдержали». После начала наступления, утверждал Керенский, «наши артиллеристы пришли в замешательство: большое количество снарядов, присланных союзниками, оказалось негодным. Видно, союзники руководствовались старой русской поговоркой: «На тебе, Боже, что нам негоже»[1531].

То же с орудиями. 20 июня Керенский отправил телеграмму Терещенко: «Укажите соответственно послам, что тяжелая артиллерия, присланная их правительствами, видимо, в значительной части из брака, так как 35 % не выдержали двухдневной умеренной стрельбы… Ускорьте созыв союзной конференции». Большие претензии у Керенского были к Ноксу: «Всюду, куда он приезжал, шумно критиковал русскую армию и открыто выражал неприязнь к новому строю. Постепенно он оказался в центре оппозиционного офицерства».

Керенский был в целом возмущен дипломатией союзников: «От дипломатических норм поведения не осталось и следа. Впервые дипломатический корпус посчитал для себя возможным входить в контакты с кем угодно. Большинство дипломатов союзнических стран критически, а порой и враждебно относились к Временному правительству. Нас обвиняли в слабости, бесхребетности, нерешительности и во многих других грехах. Со временем это приняло форму явного поощрения деятельности тех лиц, которые в глазах иностранцев представали истинными патриотами… Крайне левая оппозиция получила поддержку в Берлине. А правые круги получили ее в посольствах и в высших сферах Петрограда. Самое удивительное во всей этой ситуации было то, что левые болтуны называли членов нашего правительства «наемниками британского капитала», а правые демагоги в посольских гостиных — рабами Советов и полубольшевиками»[1532].

Все так.

Первый съезд Советов: «Есть такая партия»

Первый съезд Советов проходил 3-24 июня в здании Кадетского корпуса на Первой линии Васильевского острова. «Классные комнаты использовались под общежитие для делегатов из Москвы и из провинции. Чтобы попасть в зал, надо было долго идти по длинным, плохо освещенным коридорам»[1533]. Бенуа писал: «Символично то, что собрание съезда происходило в кадетском корпусе, в зале, отделанном в военно-ампирном вкусе (Мунцем лет 8 назад), что члены съезда сидят за партами, насквозь пропитанными «паническим потом» экзаменующихся учеников и атмосферой зубрения… В отделении же прессы, куда меня поместили, слишком много еврейчиков и евреек, «страшно умных» и имеющих вообще такой вид, что для них это киндершпигель, который и слушать не стоит»[1534].

Зал не мог вместить всех желающих. «Огромное здание Кадетского корпуса уже к 1 июня было запружено чуть ли не двухтысячной толпою, провинциальная часть которой тут же и ночевала, — припоминал Степун. — В синих от табачного дыма гулких коридорах стоял неумолкаемый шум. Вокруг бойких ораторов и делегатов с мест жадно теснились возбужденные слушатели… Левых социалистов-интернационалистов окружали потрепанные серо-черные пиджаки; большевиков — те же пиджаки, но с сильной примесью распоясанных и расстегнутых солдатских гимнастерок вокруг правительственных партий… Широко разливался защитный цвет, на фоне которого виднелось много офицерских, главным образом прапорщичьих кителей и вполне приличных интеллигентских пиджаков. Особенно сильная давка замечалась, как всегда, у книжных киосков и в тесной, мрачноватой столовой, где шла постоянная борьба за стакан чаю и тарелку щей».

Присутствовали 1090 делегатов, из них о своей партийности заявили 680: эсеров — 285, меньшевиков — 248, большевиков — 105, меньшевиков-интернационалистов — 32, меньшевиков-объединенцев 10. «Правые эсеры делали последние усилия, чтобы справиться с возникшей в партии левой оппозицией Комкова. Правые меньшевики вели такую же борьбу с… крайне интернационалистическим крылом»[1535].

Линия борьбы была ясна Войтинскому: «Меньшевистско-эсеровский оборонческий блок — с одной стороны, большевики — с другой. Третьей силы не было. Левые эсеры и меньшевики-интернационалисты, колебавшиеся между противоположными лагерями, не шли в счет… Все голосования… давали одни и те же цифры: большинство в 500–600 голосов и меньшинство в 100–150 человек… Каждое из боровшихся в Советах течений противополагало свою политику политике противников, как пролетарскую линию в революции линии мелкобуржуазной… Исполнительный комитет, проводивший политику обороны и коалиции, имел против себя большинство рабочих и солдат в Петрограде и за себя — революционную демократию остальной России»[1536]. 3 июня Луначарский информирует жену: «Шансов у нас на съезде никаких. Мелкобуржуазный блок и социалистов-революционеров пока царствует, опираясь на приехавшую «деревенщину», которая во сто раз консервативнее и патриотичнее своих вождей вроде Либера и Дана. Но мы уже завоевываем постепенно (и довольно-таки быстро) Петроград. Наша сила в союзе с жизнью»[1537].

К началу июня армия разложилась, страна шла вразнос, экономика была разорвана в клочья, крестьянские бунты разрастались, общество поляризовалось. Казалось, именно эти вопросы должны были стать центральными на съезде наиболее влиятельных людей страны, если исключить членов Временного правительства. Но нет, съезд стал местом упражнения в красноречии по теоретическим и общеполитическим проблемам, крутившихся вокруг формулы организации власти и целей войны.

На открытии основным докладчиком выступал Церетели. Давая отпор противникам Временного правительства, он заявил:

— В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место.

На это из зала донесся голос человека, о котором все делегаты слышали, но подавляющее большинство никогда не видело:

— Есть такая партия![1538]

Ленин выступал следующим. «Говорить среди врагов много труднее, чем среди единомышленников, — замечал сидевший в зале Степун. — Впрочем, Ленину было на что опереться во враждебной ему аудитории. Как-никак он был знаменитостью и возбуждал к себе величайший интерес. Первое впечатление от Ленина было впечатление неладно скроенного, но крепко сшитого человека. Небрежно одетый, приземистый, квадратный, он, говоря, то наступал на аудиторию, близко подходя к краю эстрады, то пятился вглубь. При этом он часто, как семафор, вскидывал вверх прямую, не сгибающуюся в локте правую руку». Ленин отталкивался от речи Церетели:

— Он говорил, что нет в России политической партии, которая выразила бы готовность взять власть целиком на себя. Я отвечаю: «Есть!» Ни одна партия от этого отказываться не может, и наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком» (аплодисменты, смех). Вы можете смеяться сколько угодно, но если гражданин министр поставит нас перед этим вопросом рядом с правой партией, то он получит надлежащий ответ.

«Говорил Ленин не музыкально, отрывисто, словно топором обтесывая мысль. Преподносил он свою серьезную марксистскую ученость в лубочно-упрощенном стиле. В этом снижении теоретической идеи надо, думается, искать главную причину его неизменного успеха у масс. Не владея даром образной речи, Ленин говорил все очень пластично, не теряя своеобразной убедительности даже при провозглашении явных нелепостей. Избегая всякой картинности слова, он лишь четко врезал в сознание слушателей схематический чертеж своего понимания событий. Был в его распоряжении и юмор, не тонкий, но злой. Самое же главное, что связывало Ленина с рабочей аудиторией, была непосредственно ощущаемая в нем привязанность — не любовь — к рабочему классу… Содержание ленинской речи произвело на всех присутствующих, не исключая и некоторых большевиков, впечатление какой-то грандиозной нелепицы. Тем не менее его выступление всех напрягло и захватило»[1539].

Ленин ответил на упреки в отсутствии программы и произнес слова, вызвавшие наибольший резонанс и наиболее жесткую критику:

— Наша программа по отношению к экономическому кризису состоит в том, чтобы немедленно — для этого не нужно никаких оттяжек — потребовать публикации всех тех неслыханных прибылей, достигающих 500–800 процентов, которые капиталисты берут… по военным поставкам… Опубликуйте прибыли господ капиталистов, арестуйте 50 или 100 крупнейших миллионеров. Достаточно продержать их несколько недель, хотя бы на таких же льготных условиях, на каких содержится Николай Романов, с простой целью скрыть нити, обманные проделки, грязь, корысть, которые и при новом правительстве тысяч и миллионов ежедневно стоят нашей стране[1540].

Смех зала, но Ленин не шутил. Как не отказывался от мысли, что власть из рук «буржуазии» может быть отобрана только силовым путем.

Керенский снисходителен: «На том съезде я в первый и в единственный раз в своей жизни столкнулся с Лениным… Полностью отдавая себе отчет в оппозиционности съезда, Ленин не удержался от предложения очень простого способа решения социальной проблемы. Этот способ заключался в «аресте сотни крупнейших капиталистов». «Несмотря на энтузиазм, который это блестящее предложение всегда вызывало в народе, собиравшемся каждый день под балконом дворца Кшесинской… на съезде оно было встречено только смехом и свистом»[1541].

Войтинский подтверждал: «Большевистская фракция восторженно аплодировала своему вождю. Но большинство делегатов слушало его с насмешливым любопытством. А на долю Керенского, выступившего с ответом Ленину, выпал шумный успех»[1542]. От своей речи и сам Керенский был в восторге. «Не знаю, о чем думал Ленин, слушая меня. Даже не знаю, слушал ли или прислушивался к реакции присутствующих. Он не дождался конца моей речи, покинул зал с опущенной головой, с портфелем под мышкой, почти незаметно прошмыгнув между рядами. Безусловно, это был лучший выход для него и для его приспешников»[1543]. Керенский измерял успех громкостью аплодисментов единомышленников.

— Я с уважением отношусь к Марксу и его ученикам, но то, что предлагает Ленин — детский лепет, — громил Керенский. — Ленин забыл азбуку своего учения. Он не социалист и его методы классовой борьбы были бы только методами восточной деспотии. Вы предлагаете арестовывать, разрушать, убирать. Кто же вы — социалисты или держиморды старого режима?[1544]

Противникам власти речь военного министра не показалась. «Говорил, как Сара Бернар, позировал, модулировал. Наконец, после часовой мелодраматической речи едва доплелся до дивана в соседней комнате — упал в обморок. Политически его речь была обывательщиной и пустым местом. За Керенским говорил я. Многие считают мою речь за лучшую на заседании»[1545], — не скромничал перед супругой Луначарский.

— Действительно, методы большевиков — разрушать, арестовывать и убирать. Мы арестовали Николая II, мы разрушили старые тюрьмы, мы убрали старый режим… И мы предлагаем вам продолжать революцию.

Луначарский предложил создать из всероссийского съезда, дополнив его крестьянскими депутатами, революционный парламент, из среды которого выделить Исполнительный комитет как орган центральной власти.

Проправительственная пресса был довольна результатом состоявшейся словесной дуэли главных лиц революции. С. Ипполитов писал в газете «Утро России»: «Даже во внешности много есть общего между Лениным наших дней и правым большевиком 3-й Государственной думы В. М. Пуришкевичем. Такая же маленькая, нервно мечущаяся фигурка с фанатичным взглядом исподлобья, загорающаяся вдруг лукавством… Добил Ленина А. Ф. Керенский. Трудно было предположить, чтобы этот оратор был способен к такой «мертвой хватке», к таким систематическим сильным ударам. Каждая полемическая реплика была ударом бича в лицо Ленина и ленинцев… Триумф Церетели, Керенского и других министров-социалистов на съезде на этот раз больше, чем победа их личного влияния. Это — победа их государственной мысли»[1546].

Но не все присутствовавшие восприняли случившееся столь однозначно. Степун продолжал делиться впечатлениями: «Ленину с большим ораторским подъемом и искренним нравственным негодованием возражал сам Керенский. С легкостью разбив детски-примитивные положения Ленина, он все же не уничтожил громадного впечатления от речи своего противника, смысл которого заключался не в программе построения новой жизни, а в пафосе разрушения старой… Быть может, Ленин был на съезде единственным человеком, не боявшимся никаких последствий революции и ничего не требовавшим от нее, кроме дальнейшего углубления. Этою открытостью души навстречу всем вихрям революции Ленин до конца сливался с самыми темными, разрушительными инстинктами народных масс. Не буди Ленин самой ухваткой своих выступлений того разбойничьего присвиста, которым часто обрывается скорбная народная песнь, его марксистская идеология никогда не полонила бы русской души с такою силою, что греха таить, все же случилось»[1547].

Пятого июня, как фиксировал Луначарский, «главными ораторами были: невыносимый водолей Чернов, Мартов, произнесший (правда, слабым голосом, на ползала) прекрасную политическую речь и всемерно поддержавший мою резолюцию о Государственной думе и Совете, и Троцкий. Речь его была в высшей степени блестящей и по содержанию, и по форме. Она увлекла даже многих противников… Буржуазная печать растленная. Она лжет и клевещет напропалую. Быть может, начнем привлекать их к суду»[1548].

На следующий день на голосование был поставлен вопрос о санкции съезда на вхождение социалистов в правительство. Большинством, 543 против 126 при 52 воздержавшихся было одобрено решение Исполкома Петросовета принять участие во власти. Эсеро-меньшевистское большинство показало свое влияние. Но ход съезда вполне устраивал и большевиков. Почему? Послушаем наблюдательного Милюкова: «Церетели подобрал для коалиции умеренных социалистов, а в Петрограде уже говорила улица. В своих отчетах и докладах перед столичной аудиторией «министры-социалисты» заговорили на съезде… «по-кадетски»!.. «Кадетствующий съезд!» Большевики немедленно разнесли слух об этом по рабочим предместьям. На Выборгской стороне, за Нарвской заставой, на Путиловском заводе заговорили, что Церетели подкуплен Терещенкой, что он получил от него десять миллионов. А Керенский? Керенский собрал под Петроградом 40 000 казаков»[1549].

Умеренность съезда была в полной мере использована большевиками для перехвата политической инициативы в столице. «Мысль о том, чтобы свести петроградских рабочих и солдат на очную ставку со съездом, навязывалась всей обстановкой, — свидетельствовал Троцкий. — Массы напирали на большевиков. Особенно бурлил гарнизон, опасавшийся, что в связи с наступлением его раздергают на части и расшвыряют по фронтам… Инициатива демонстрации исходила от Военной организации большевиков»[1550]. 6 июня на совместном заседании ЦК большевиков и военки вопрос о вооруженной манифестации вызвал ожесточенные споры. Невский, Смилга настаивали, что пора брать арсенал, почту и телеграф. Каменев, Ногин и Зиновьев считали это чистой воды авантюрой. Победила точка зрения Ленина и Сталина, выступивших за проведение манифестации 10 июня и решение вопроса о власти уже по ходу дела — в зависимости от реакции противной стороны. Члены Военной организации и вызванные из Кронштадта матросы были направлены для агитации в казармах и на фабриках.

В «Правде» 7 июня появилась статья Ленина: «Только в России возможен переход власти к готовым учреждениям, к Советам сразу, мирно, без восстания, ибо сопротивляться Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов капиталисты не смогут»[1551].

На съезде Советов в тот день «заседания были менее интересные. Говорили мелкие ораторы. Но выступал, конечно, и милейший Рязанов, и, разумеется, со скандалом. Он с криком защищал дезертиров против лишения их прав избирателей…»[1552]

Восьмого июня на совещании руководителей большевиков с представителями районов «после ряда предварительных голосований 131 рука поднялась в конце концов за демонстрацию, против 6 при 22 воздержавшихся. Демонстрация была назначена на воскресенье, 10 июня. Подготовительная работа велась до последнего момента втайне, чтобы не дать эсерам и меньшевикам возможности начать контрагитацию… Под давлением Троцкого против воздержавшегося Луначарского комитет межрайонцев решил присоединиться к демонстрации… Шествие должно было направляться к кадетскому корпусу, где помещался съезд. Этим подчеркивалось, что дело идет не о низвержении правительства, а о давлении на советских вождей»[1553].

Благодаря протекции Луначарского на съезд Советов в тот день попал Бенуа: «Говорили и Переверзев, и Либер, и Каменев, и патетический Церетели, и Луначарский, получивший окрик со стороны восточного человека Чхеидзе за непочтительное выражение о съезде, говорили они очень складно, «убежденно и убедительно», с темпераментом и даже дельно. Либер так прямо блестяще, но, в сущности, от всего этого обилия слов я не вынес ровно никакого определенного впечатления. Ей-богу, права аудитория, которая с одинаковым треском аплодисментов сопровождала каждую речь, хотя бы она находилась в резком противоречии с предшествующей, тоже вызвавшей такие же овации. Настроение, впрочем, в зале определенно «срединное», умеренное. Теперь мне понятно, что эта же аудитория выстояла Ленина. На эксцессы эту толпу благоразумных и благодушных круглоголовых, крепколобых, одетых в хаки и одетых в голенища людей не подвинешь»[1554].

Вырабатывалась оценка деятельности представителей Советов в правительстве. Большевики внесли проект резолюции, где говорилось, что «социалистические министры прикрывают, посредством ни к чему не обязывающих обещаний, ту же самую империалистическую и буржуазную политику». Предлагали Советам брать власть в свои руки. Меньшевики-интернационалисты в своем проекте заявили, что Временное правительство в новом составе не является «действительным органом революции».

В принятой же большинством съезда резолюции предлагалось создать «единый представительный орган всей организованной демократии России» из представителей съездов рабочих и крестьянских депутатов, перед которыми были бы ответственны министры-социалисты Временного правительства. «Переход всей власти к Советам в переживаемый период русской революции значительно ослабил бы ее силу, преждевременно оттолкнув от нее элементы, еще способные ей служить, и грозил бы крушением революции»[1555]. Резолюция была за все хорошее против всего плохого, предлагая совместить несовместимое: «проводить дальнейшую демократизацию армии — и укреплять ее боеспособность», согласовать «требования организованных трудящихся масс» с «жизненными интересами подорванного войной народного хозяйства». Закончились пятидневные прения о власти резолюцией доверия коалиционному правительству.

Со следующего дня, 9 июня, начались дебаты о войне. Степун не в восторге: «Многочасовой доклад скучно читал хриплый Дан-Гуревич. Снова в многодневных прениях выступали все ораторы от Керенского до Ленина. Казалось, что перед тобой вертится какая-то словесная карусель. Было и безнадежно скучно и предельно страшно: как раз в эти дни на Юго-Западном фронте шли последние подготовления к наступлению, а по Петрограду расползались слухи о готовящемся выступлении большевиков в целях свержения Временного правительства…»[1556]. Троцкий констатировал: «Патриотизм отсырел и давал лишь ленивые вспышки»[1557].

Ленин своим выступлением немного оживил обстановку:

— Империализм есть последняя ступень в развитии капитализма, когда он дошел до того, что поделил весь мир и в мертвой схватке схватились две гигантские группы. Либо служи одной, либо другой, либо свергай обе эти группы, никакого иного пути тут нет… Для нас сепаратный мир является соглашением с немецкими разбойниками, потому что они грабят так же, как другие… Мы говорим: выход из войны только в революции… Никакого мира с немецкими капиталистами и никакого союза с английскими и французскими[1558].

Но еще большее оживление внесли новости с улицы. Сначала это была стычка с анархистами на даче Дурново, вокруг которой уже давно разгорались страсти. Дурново в 1905 году был губернатором Москвы, и его имущество было заманчивой целью для революционеров. Дачу превратили в своего рода дом отдыха для профсоюза пекарей и отряда народной милиции — с комнатами для чтения, детской игровой площадкой и т. д. Войтинский впервые «услышал о них как о безобидных чудаках, чуть ли не толстовского склада; никто не видел преступления в том, что эти бездомные люди поселились на пустой даче бывшего министра». Но 5 июня отдыхавшие на этой даче произвели вооруженный налет на типографию газеты «Русская воля». Лишь вмешательство делегатов съезда Советов, поспешивших на место происшествия, предотвратило кровопролитие. Типография была освобождена, анархисты разоружены и отправлены после словесного внушения на все четыре стороны. После этого министр юстиции Переверзев предписал анархистам в 24 часа очистить дачу Дурново.

Это распоряжение, изданное с согласия Исполкома, «оказалось искрой, зароненной в пороховой погреб». 8 июня на Выборгской стороне вспыхнула забастовка; в парке, окружавшем дачу, собрался огромный митинг, постановивший силой оружия защищать народное достояние против посягательств капиталистического правительства; на улицах появились группы вооруженных рабочих. Съезд должен был прервать обсуждение вопроса о войне и заняться положением в Петрограде. Большевики защищали поднимавшуюся из Выборгского района забастовочную волну. Большинство делегатов осуждало беззакония и захват имущества «без согласия его владельцев», вынеся соответствующую резолюцию. Но она только раззадорила протестовавших. К вечеру 9 июня на даче Дурново собрался забастовочный комитет из представителей 90 фабрик и заводов[1559].

Большевики и так готовились 10 июня поднять весь Питер, а тут такой подарок. Был тут же брошен клич морякам Кронштадта. Иван Петрович Флеровский, член Петроградского и Кронштадтского Советов, рассказывал: «9 июня в Кронштадтском комитете РСДРП была получена телефонограмма ЦК партии, предлагавшая призвать кронштадтцев к участию в демонстрации 10 июня… Каждодневно на Якорной площади часов в 5–6 начинался митинг. Как правило, митинг открывал член Кронштадтского комитета большевиков Кирилл Орлов, неутомимый агитатор, способный говорить длиннейшие речи на текущие политические темы… Меньшевикам, эсерам здесь не было места… Митинг достиг нормальных размеров — не один десяток тысяч уже сгрудился на площади. Призывы Кирилла к демонстрации принимались гулом одобрения. Я полагал… на этом закончить митинг, дабы дать возможность матросам выспаться и пораньше утром приготовиться к посадке на суда. Посадка 10–20 тысяч (а поехало бы никак не меньше) должна была занять часа 2–3, значит, с пяти утра надо было начинать. Но товарищи настаивали на моем выступлении… Одно ярко стоит в памяти — это тысячи горящих глаз, мощный ток энергии, излучаемый ими…»[1560].

Однако вечером о планах большевиков стало известно президиуму Исполкома Совета: как рассказал Войтинский, «рабочие типографии, где печаталась «Правда», передали нам корректурный оттиск еще не вышедшего номера газеты». Основными лозунгами, с которыми предлагали выходить большевики, были: Долой царскую Думу! Долой десять министров-капиталистов! Вся власть Всероссийскому совету рабочих и крестьянских депутатов! Да здравствует контроль и организация в промышленности! Пора кончить войну! Ни сепаратного мира с Вильгельмом, ни тайных договоров с французскими и английскими капиталистами! Хлеба, мира, свободы!

Руководители Исполкома поспешно созвали в Таврическом дворце военную секцию Петроградского Совета. Богданов и Войтинский сделали доклад о положении в городе. «Настроение собрания было вялое… Почти без прений приняли предложенную мной резолюцию, объявлявшую дезорганизаторским актом назначение демонстрации без ведома представительного органа революционной демократии»[1561]. Ночью состоялось экстренное заседание съезда Советов. «Чхеидзе, который умел пугаться и склонен был поэтому пугать других, заявил гробовым голосом:

— Если съездом не будут приняты меры, завтрашний день будет роковым.

Делегаты в тревоге подняли головы»[1562]. Войтинский отметил: «Тяжелая атмосфера тревоги, неуверенности, подозрений. Провинциалы и фронтовики смотрели на большевиков с ненавистью:

— Заговорщики! Предатели!

Керенский при бурных овациях съезда докладывал о принятых правительством мерах. Приняли набросанное мною воззвание к солдатам и рабочим: «…Контрреволюционеры… ждут минуты, когда междоусобица в рядах революционной демократии даст им возможность раздавить революцию». И в заключение — запрещение на три дня уличных манифестаций»[1563]. Ленин созвал большевистскую фракцию Съезда и сыграл отбой. Сталин подтверждал, что «демонстрация 9 июня была отложена в полном согласии с Лениным»[1564].

Сам Ленин через день в тоне оскорбленной невинности напишет: «Атмосфера испуга и запуганности царит теперь в Питере, доходя до размеров прямо неслыханных… ЦК нашей партии вместе с целым рядом других организаций, в том числе бюро профессиональных союзов, постановляет назначить мирную демонстрацию, шествие по улицам столицы. Во всякой конституционной стране устройство таких демонстраций — неоспоримейшее право граждан… Люди, запутавшиеся и запуганные, в том числе особенно большинство на съезде Советов, делают из-за этой демонстрации неслыханную «историю». Большинство съезда Советов принимает громовую, полную отчаянно-резких слов против нашей партии резолюцию против демонстрации и запрещение всяких, в том числе и мирных, демонстраций на три дня. Когда такое формальное решение было принято, ЦК нашей партии уже в два часа ночи в пятницу постановляет демонстрацию отменить… Вопрос остается: из-за чего запретили демонстрацию?»[1565].

Остаток ночи на 10 июня делегаты съезда провели в казармах и заводских районах. «Впечатление получилось на этот раз убийственное, — рассказывал Войтинский. — На мою долю выпало «уговаривать» 3-й пехотный полк. Несмотря на ночную пору, все солдаты были на ногах, многие при оружии. На мой вопрос, почему они не легли спать в обычное время, солдаты отвечали:

— Велено быть готовыми выступать.

— Зачем при оружии?

— Идем резать буржуазию.

Собрав полк, обратился к нему от имени съезда Советов. Поднялись крики:

— Не знаем никакого съезда!

— Это съезд земских начальников!

Когда я сказал, что я — член Исполнительного комитета Петроградского Совета, опять крики:

— Комитет жидами захвачен!»[1566]

К утру усилиями военной организации большевиков и делегатов съезда, которые разъехались по казармам, манифестацию удалось остановить.

В Кронштадт весть об отмене выступления привез редактор местных «Известий» Любович. Рассказывал Флеровский: «Любович не был массовым оратором. Но здесь требовалось больше мужества, чем ораторских талантов. И Любович мужественно вступил на шатающуюся трибуну. Только близко стоящие к трибуне хорошо расслышали его и сначала не поняли, не поверили, а затем, когда до сознания их дошло «отмена», они ответили негодующим ревом, и Любович покинул трибуну. Мне предстояло быть второй жертвой. Впервые на этой любимой трибуне я чувствовал себя, как, должно быть, чувствуется на эшафоте». Немедленный бунт Кронштадта удалось предотвратить, выбрав полномочную делегацию человек из двухсот, которая поехала «смотреть Питер». «Делегация была громоотводом. После ее отъезда масса разбрелась, утомленная, недовольная, разочарованная»[1567].

Утром открылось в Таврическом дворце заседание съезда. «Выяснилось, что демонстрации не будет — но вместе с тем выяснилось из докладов членов съезда, насколько враждебна ему клокочущая в рабочих кварталах и казармах стихия. День 10 июня прошел спокойно. Но мы жили, как на вулкане»[1568].

Одиннадцатого июня, писал Троцкий, «собирается грозное судилище: Исполнительный комитет, члены президиума съезда, руководители фракций, всего около 100 человек. Прокурором выступает, как всегда, Церетели. Задыхаясь от бешенства, он требует суровой расправы и презрительно отмахивается от Дана, который всегда готов травить большевиков, но еще не решается громить их.

— То, что делают теперь большевики, это уже не идейная пропаганда, это заговор. Теперь мы перейдем к другим методам борьбы. Большевиков надо обезоружить. Заговоров мы не допустим.

Зал застыл в оцепенении… Не менее бледный, чем Церетели, Каменев поднимается с места и восклицает с достоинством, силу которого чувствует аудитория:

— Господин министр, если вы не бросаете слова на ветер, вы не имеете права ограничиваться речью. Арестуйте меня и судите за заговор против революции.

Большевики с протестом покидают заседание, отказываясь участвовать в издевательстве над собственной партией. Напряжение в зале становится невыносимым. На помощь Церетели спешит Либер. Сдерживаемое бешенство сменяется на трибуне истерическим неистовством. Либер требует беспощадных мер… Но его слушают без сочувствия, даже полувраждебно…

— Мы не боремся с левым течением, — иезуитствует Дан… — мы боремся с контрреволюцией. Не наша вина, если за вашими плечами стоят прихвостни Германии»[1569].

В защиту большевиков выступил Мартов. Провинциальные депутаты «истерически протестовали против того, что петроградцы втягивают их в свои «домашние споры», призывали к единству, рассказывали о том, как хорошо уживаются они с большевиками «у себя» — на Волге, на Урале, в Сибири». Предложение Церетели о разоружении большевиков не прошло как неосуществимое: «дружины добровольно не сдали бы оружия, а солдаты отказались бы силой отбирать у рабочих винтовки, которые сами же в феврале и позже давали рабочим». Наконец приняли краткую резолюцию: уличные демонстрации могут проводиться лишь с ведома и согласия Совета. Съезд также решил назначить на 18 июня манифестацию, которая должна была выявить единство революционной демократии Петрограда. «Затея в основе своей была нелепая: нельзя выявить то, чего нет»[1570].

Ленин в тот день на съезде не появился, он имел бурное объяснение в Петербургском комитете, который открыто обвинял его в нерешительности и малодушии за отказ от вооруженной пробы сил[1571]. Ленин, признавая законным право ПК критиковать ЦК партии, отбивался:

— Недовольство большинства товарищей отменой демонстрации весьма законно, но поступить иначе ЦК не мог по двум основаниям: во-первых, мы получили формальное запрещение демонстрировать со стороны полуоргана власти; во-вторых, это запрещение было мотивировано: «нам известно, что вашим выступлением хотят воспользоваться притаившиеся силы контрреволюции».

Ленин уверил в наличии у него информации о готовившемся военным командованием разгроме партии. При этом он заявил, что инициатива Церетели с разоружением большевиков создает качественно новую ситуацию:

— Сегодня революция вступила в новую фазу… Ответом со стороны пролетариата может быть максимум спокойствия, осторожности, выдержки, организованности и памятования, что мирные манифестации — это дело прошлого[1572].

На следующий день — 12 июня — «Правда» поставила Совет в известность, что большевики ни в настоящем, ни в будущем не собираются подчиняться его приказам, способным «наложить оковы на нашу агитацию». Объявив фактически войну Совету, партия принялась готовить всероссийскую конференцию своих военных организаций фронта и тыла.

А съезд вернулся к обсуждению вопроса о войне: Керенскому нужна была резолюция съезда в поддержку готовившегося им наступления. То, что получилось в итоге, можно было оценить в лучшем случае как «полуподдержку». Керенский был крайне недоволен тем, что «блок эсеров и меньшевиков предложил принять весьма двусмысленную резолюцию, в которой не было прямого одобрения предстоящего наступления. Вместо этого в ней просто констатировалось, что вооруженные силы России должны были быть готовы вести как оборонительные, так и наступательные действия, при этом последние могут быть предприняты лишь в рамках стратегической необходимости… Вечером 13 июня после принятия этой абсолютно бесполезной резолюции, я выехал в Могилев в Ставку Верховного главнокомандующего. Здесь была окончательно установлена дата начала наступления — 18 июня»[1573].

Съезд по инерции катился дальше. Но, писал Войтинский, интерес к нему «в широких слоях населения потух, а вместе с тем и от самого съезда отлетел дух живой, на заседаниях его воцарилась тяжелая, серая скука. И теперь, пытаясь восстановить в памяти картину съезда, я вижу перед собой длинный, казенного вида зал; ряды слушателей, вяло аплодирующие оратору; усталые, поникшие люди за столом президиума; измученный, потерявший голос оратор, надрывающийся у края эстрады»[1574].

А большевики, обидевшись на съезд, сосредоточились на Всероссийской конференции своей Военной организации, которая собралась 16 июня. Съехались 107 делегатов с мест, представлявших уже 26 тысяч членов партии, входивших в большевистскую «военку». Вместе с делегатами от столичного гарнизона и руководством — человек 150. Михаил Сергеевич Кедров (Цедербаум) рассказывал: «Все товарищи солдаты приписывались на полное довольствие к воинским частям Петроградского гарнизона, и такой припиской достигалась двойная выгода: делегатам не надо было думать о жилище и питании, и устанавливалась живая связь между фронтом и тылом… На конференции были представлены все фронты, но далеко не равномерно: большинство делегатов были с Северного фронта, ближайшего к Петрограду, значительно меньше — с Западного; с Юго-Западного и Румынского фронтов явилось всего несколько человек… Кавказский фронт дал только одного делегата. Из Москвы, Харькова, Саратова, Екатеринослава, Казани и других крупных городов также прибыли делегаты[1575]. Открылась конференция приветственным словом Невского. Президиум был избран в составе: Ленин, Подвойский, Невский, Володарский».

Затем в течение нескольких дней звучали доклады. Ленина — о текущем моменте, отношении к Советам и аграрной политике, Крыленко — о войне, мире и демократизации армии, Сталина — о нацвопросе. Ленин на конференции ни к каким решительным действиям не призывал. Но со стороны солдатских делегатов, в основном из Петрограда, звучали требования превратить конференцию в штаб вооруженного восстания. В связи с распространением таких настроений было выпущено специальное воззвание весьма двусмысленного содержания: «К выступлению Военная организация не призывает. Военная организация в случае необходимости призовет к выступлению в согласии с руководящими учреждениями нашей партии, Центральным Комитетом и Петербургским Комитетом»[1576]. Но на санкционированной массовой акции 18 июня военка, как и вся партия большевиков, громко о себе заявили.

Призыв выйти 18 июня на Всероссийскую манифестацию был подписан Президиумом Всероссийского съезда Советов и Президиумом Петросовета, всеми ее фракциями, включая и большевиков: «Вместе позвали мы вас на демонстрацию, чтобы свою силу и мощь, и преданность революции вы противопоставили контрреволюции… Придут, быть может, дни, когда мы позовем вас на улицу с оружием в руках. Но сегодня мы зовем вас оставить оружие дома. Все должны подчиниться общему решению всех партий. Демонстрация должна быть мирной»[1577]. Подобный призыв изрядно напугал жителей столицы. Газета «Раннее утро» сообщала: «На всех пригородных железных дорогах места вчера, с полудня, буквально брались с бою… Такого повального бегства из Петрограда не было, по словам начальников станций, со времен революции»[1578].

Делегаты большевистской военной конференции вышли во главе полковых и заводских колонн. «Хороший день. Красный, солнечный. Все улицы и проспекты заливаются празднично ликующими, живыми потоками, текущими к Марсову полю, центру демонстрации»[1579], — вспоминал Кедров. Демонстранты пронесли перед изумленными руководителями Временного правительства и самого Совета, стоявшими на трибуне на Марсовом поле, море красных флагов и лозунгов типа: «Долой 10 министров-капиталистов!», «Долой войну!» и т. д.

Троцкий наблюдал: «Делегаты съезда, собравшиеся на Марсовом поле, читали и считали плакаты. Первые большевистские лозунги были встречены полушутливо. Ведь Церетели накануне так уверенно бросал свой вызов. Но те же лозунги повторялись снова и снова… Улыбка иронии застывала на лицах и затем медленно сползала с них. Большевистские знамена плыли без конца. Делегаты бросили неблагодарные подсчеты. Победа большевиков была слишком очевидна… Плакаты в честь Временного правительства вынесли лишь три небольшие группы: кружок Плеханова, казачья часть и кучка еврейской интеллигенции, примыкавшей к Бунду… Пришибленные провинциалы искали глазами вождей. Те прятали глаза или просто скрывались. Большевики нажимали на провинциалов. Разве это похоже на кучку заговорщиков? Делегаты соглашались, что не похоже»[1580].

Войтинский подтверждал: «Но действительно провалился наш план при помощи нее укрепить единство в рядах демократии… Вместо этого получился смотр сил большевизма. Дело было не в энергии руководителей, а в настроении масс: оно было против нас, против Исполнительного комитета, против съезда Советов, против коалиции… И будто для того, чтобы дать исчерпывающее доказательство силы бунтарской стихии в Петрограде, анархисты прямо с демонстрации отправились к «Крестам» и силой освободили из тюрьмы несколько человек, которых признали «защитниками народа» (в том числе уголовных и привлеченных по обвинению в шпионаже) и торжественно увели в свою цитадель, на дачу Дурново»[1581]. Среди освобожденных анархистами помимо уголовников был и немецкий разведчик Мюллер, что дало повод Переверзеву отдать приказ о штурме дачи Дурново[1582].

Ленин доволен: «Восемнадцатое июня, так или иначе, войдет в историю русской революции как один из дней перелома… Демонстрация развеяла в несколько часов, как горстку пыли, пустые разговоры о большевиках-заговорщиках и показала с непререкаемой наглядностью, что авангард трудящихся масс России, промышленный пролетариат и ее войска в подавляющем большинстве стоят за лозунги, всегда защищавшиеся нашей партией. Мерная поступь рабочих и солдатских батальонов. Около полумиллиона демонстрантов. Единство дружного наступления»[1583].

Столь же успешно для большевиков прошли в тот день манифестации в Москве, Киеве, Харькове, Екатеринославле, других городах. «Массы увидели, что большевизм стал силой, и колеблющиеся потянулись к нему»[1584], — писал Троцкий.

19 июня на конференции «военки» слушали доклады Зиновьева об отношении к резолюциям Апрельской конференции большевиков, которые дружно одобрили, а также Подвойского, Черепанова и Невского «О целях, задачах и формах военной организации». Лейтмотив: необходимость «установить теснейшую связь с фронтовыми военными организациями». Мирного течения конференции не получилось. Во-первых, стало известно о штурме правительственными войсками дачи Дурново. «Для выяснения положения и доклада конференции была избрана специальная комиссия спешных дел»[1585]. Впрочем, помочь анархистам она не успела.

Военную операцию возглавили Половцов и Никитин под руководством министра Переверзева. Он «не только отдал приказ об аресте анархистов, но и сам лично отправился на дачу Дурново вместе с воинским отрядом, посланным туда для приведения в исполнение приказа об аресте». При этом Переверзев и сам пострелял. Как писал Церетели, в правительстве «большое личное участие министра в свалке вызвало сильное недовольство»[1586].

После перестрелки были арестованы и доставлены в казармы Преображенского полка шесть десятков матросов и рабочих. Среди них был популярный в Кронштадте анархист Анатолий Григорьевич Железняков, он же матрос Железняк. «Наконец, Железняков «сдается силе», и все пленные собираются во дворе, — вспоминал Никитин. — Те, кто видел эту группу, никогда ее не забудут. Числом около ста, то были не люди, а выходцы из нижнего подвала петроградской трущобы, в грязных лохмотьях, с лицами, отмеченными разъедающим клеймом порока. Вероятно, большинство из них долгие годы не видели куска мыла, а ножницы никогда не прикасались к их всклокоченной гриве и щетине. Среди других, десятка полутора, судя по одежде, следовало принять за женщин; но они так растеряли и распили малейшие признаки своего былого облика, что почти не отличались от всех остальных. Эти были особенно ужасны…

Железняков вступает в пререкания, говорит о свободах и правах народа на дом и земли. Складная речь его течет быстро, слов не подыскивает; держит себя непринужденно. По внешности — совсем не татуированная физиономия бульдога; напротив — высоко закинутая голова, с правильными чертами лица при открытом вороте даже импонирует»[1587].

Однако рабочие Выборгской стороны, считавшие дачу своей, подняли тревогу. «Некоторые заводы приостановили работу. Тревога перекинулась на другие районы, также и на казармы»[1588]. Ситуация накалялась. Свидетельствовал Половцов: «Шестой час утра. Охта начинает просыпаться. Скоро получаю сведения, что семеновцам на даче приходится туго; их окружила со всех сторон толпа рабочих, ограничивающихся пока ругательствами, но дело легко может перейти в сражение, а так как моя задача была охватить всех анархистов и очистить дачу, а не охранять ее постоянным караулом, то во избежание совершенно ненужного кровопролития посылаю офицера с приказанием семеновцам идти домой. Операция закончена.

Посылаю Керенскому телеграмму: «Вверенные мне войска сегодня в 5 часов утра заняли дачу Дурново», а затем, к 10 часам, еду с докладом к кн. Львову, на квартиру министра внутренних дел в Чернышевом переулке. Застаю его за утренней трапезой. Он очень любезно угощает меня кофе с хорошими сливками и с большим интересом расспрашивает про подробности ночных военных действий. Скоро собираются на заседание все члены правительства. Они вообще за последнее время, особенно в отсутствие Керенского, предпочитают собираться в этом укромном уголку, по-видимому, чувствуя себя здесь в большей безопасности, чем в Мариинском дворце, где стечение автомобилей всегда привлекает внимание публики. На этот раз мы с Переверзевым — герои дня, и, расточая друг другу прозрачные комплименты, мы излагаем все малейшие подробности происшедшего»[1589].

Несмотря на публичное заступничество моряков флота, Железняков будет осужден на 14 лет каторжных работ. Через несколько недель он сбежит из тюрьмы и еще отметится в истории — разгоном Учредительного собрания. Но это будет потом.

А тогда, 19 июня, в Петрограде узнали — об этом было заявлено с большой помпой — о начале наступления русской армии. Наступление было еще одним серьезным вызовом для большевиков. Настроение города, только что утопавшего в красных флагах, буквально в течение часов поменялось. Хотя и не радикально. «Перед зданием военного министерства на Мойке с утра начала собираться большая и много лучше, чем в те дни было привычно, одетая толпа, — заметил Степун. — На ярком солнце веселого июньского утра живописно пестрели дамские шляпы, светлые зонтики и офицерские погоны. В толпе чувствовались праздничное волнение и патриотический подъем… Часто попадались на глаза еще за несколько дней перед тем немыслимые на улицах столицы плакаты в честь Керенского и Временного правительства. Вечером всюду шли патриотические митинги»[1590].

Войтинский писал, что патриотический «подъем расстроил ряды оппозиции. Выступления ее представителей — как большевиков, так и «интернационалистов — были слабы, бесцветны, неуверенны. В это время на Невском проспекте происходили «патриотические манифестации» с портретами Керенского, которому в этот день даже «милюковцы» готовы были простить все прегрешения. И здесь чувствовался подъем. Но состав манифестантов был отчетливо классовый: буржуазия, интеллигенция, студенты. Рабочие и солдаты Петрограда не принимали участия в ликованиях».

Двадцатого июля прошло заседание Петроградского Совета, в порядке дня — вопрос о наступлении. «Церетели делал доклад, его прерывали то взрывами аплодисментов, то свистками и враждебными криками. Я должен был защищать резолюцию привета войскам… Подсчет голосов дал 472 голоса за резолюцию при 271 против и 39 воздержавшихся… Но в низах в рабочих и солдатских массах Петрограда, большинство было на другой стороне»[1591]. Для Петросовета, справедливо замечал Троцкий, это было «совершенно новое соотношение сил, которого мы раньше не встречали. Большевики вместе с левыми группками меньшевиков и эсеров составляют уже две пятых Совета»[1592].

Большевики приняли весть о наступлении как вызов. Ленин писал в «Правде»: «Наступление есть возобновление империалистической войны». Полную ответственность за это несут эсеры и меньшевики. «Именно эти партии ответственны за возобновление империалистической войны, за новые сотни тысяч жертв, фактически приносимых «одолению» одних капиталистов другими капиталистами, за новое обострение разрухи, неизбежно вытекающее из наступления…»[1593].

ПК большевиков 20 июня принял резолюцию, где говорилось, что приказ о наступлении «на деле лишь укрепляет позицию империалистов во всех странах и усиливает организующуюся контрреволюцию в России». В тот же день большевики начали энергичную кампанию против наступления, для которой наиболее благоприятную почву представляли запасные части. 21 июня запасной батальон Егерского полка вынес резолюцию порицания 7-й и 11-й армиям за их наступление против «братьев-немцев». Впрочем, резолюция вызвала целую бурю, и даже большевики предпочли не солидаризироваться с нею. В Петергофе произошло побоище: когда ученики местного юнкерского училища вышли на манифестацию в поддержку наступления, «солдаты напали на них, стреляли в них, кололи штыками, сбрасывали с моста в реку». 22 июня митинг на Якорной площади Кронштадта вынес постановление отправиться в Петроград с оружием для освобождения арестованных на даче Дурново[1594].

На этом фоне заканчивали свою работу и Всероссийская конференция Военной организации большевиков, и Первый съезд Советов.

В день закрытия конференции «военки», 23 июня, для участников ее был устроен в доме Кшесинской концерт. «Несмотря на бешеную травлю большевиков со стороны всей буржуазной и соглашательской прессы, в концерте приняли участие видные оперные и драматические силы. Из отдельных номеров программы бурное одобрение вызвала ария из оперы «Севильский цирюльник» «Что такое клевета?»… В один из ближайших дней (24–26 июля) состоялась экскурсия конференции почти в полном составе в Красный Кронштадт… Во время поездки Подвойский разучивал с делегатами «Интернационал», слова и мотив которого в то время мало кто знал…»[1595].

А в заключительные дни работы I съезда Советов впервые (за три месяца!) у советских лидеров и Временного правительства дошли руки до обсуждения программы экономической политики. Степун выражал впечатление многих: «бесконечно многословные доклады и бесконечные прения по ним, ни малейшего чувства эпохи и темпа событий, болезненный интерес к тончайшим оттенкам отвлеченных точек зрения и полное отсутствие серьезной озабоченности фактическим состоянием России. Во время многих деловых докладов — полупустующий зал и зевки на всех скамьях. Общее впечатление то, что для «товарищей» Россия — труп, на котором они со страстью изучают анатомию революции»[1596].

На рассмотрение съезда были вынесены проекты четырех резолюций — по вопросам общей экономики, промышленности и транспорта, продовольствия и финансов. Их готовила группа экономистов, куда входили меньшевики Владимир Куставович Громан, Федор Андреевич Череванин, Владимир Александрович Базаров, Анатолий Иосифович Буковецкий. Именно эти резолюции, одобренные 21 июня, и будут «наиболее полным выражением программы экономической политики революционной демократии в 1917 г.»[1597].

Общеэкономическая резолюция начиналась констатацией: «Современная хозяйственная разруха в России порождена не только войной, но и хищническим, анархическим хозяйничаньем капиталистов царского правительства, Временное правительство первого созыва не внесло в эту политику никаких существенных изменений. Коалиционное правительство своей декларацией признало необходимым вступить на путь контроля и в необходимых случаях организации производства, но пока еще не приступило к осуществлению своей программы»[1598]. Выход виделся в мерах совсем не рыночных — в централизованном регулировании промышленности и транспорта.

Череванин с трибуны съезда призывал покончить «с тем кустарническим вмешательством в экономическую жизнь, которое происходит до сих пор… В каждом министерстве есть орган, вмешивающийся в экономическую жизнь… Затем та тяжелая разруха, которую мы переживаем, привела к тому, что на местах вмешиваются все — вмешиваются специальные органы, вмешивается Совет рабочих и солдатских депутатов»[1599]. Предлагалось создать в качестве центральных регулирующих органов Экономический совет и Главный экономический комитет. Их состав должен был стать предельно широким, с преобладанием «представителей демократии (Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, профессиональных союзов), а также с участием кооперативов и организаций торгово-промышленного класса».

Резолюция о регулировании производства и транспорта предлагала «приступить немедленно к принудительному государственному синдицированию, а там, где это по техническим и экономическим условиям возможно, к трестированию отраслей крупной промышленности… При этом Центральный экономический комитет определяет количество и сорта продуктов, вырабатываемых каждым государственным синдикатом, устанавливает продажные цены, размер предпринимательской прибыли и ту долю стоимости продукта, которая может быть предоставлена рабочим в качестве заработной платы»[1600]. Большевики эти резолюции отвергли, противопоставив им свою, которая почти дословно воспроизводила недавние решения конференции фабрично-заводских комитетов, в соответствии с которыми борьба с разрухой возможна исключительно при переходе всей государственной власти в руки Советов.

В тот же день Временное правительство приняло представленное министерством труда постановление «Об учреждении Экономического совета и Главного экономического комитета при Временном правительстве». Совет во главе с премьером и в составе семи министров и 21 представителя общественных организаций создавался «для выработки общего плана организации народного хозяйства и труда, а также для разработки законопроектов и общих мер по регулированию хозяйственной жизни». Главный экономический комитет из представителей министерств — «для согласованного проведения отдельными ведомствами и учреждениями всех мероприятий по регулированию хозяйственной жизни». После восьми заседаний Экономический совет, ничем себя не проявив, окончательно зачахнет уже в начале августа. А вот Главный экономический комитет будет пытаться что-то делать, хотя и без видимого успеха[1601].

Первый Всероссийский съезд Советов завершился 24 июня. Был избран новый главный советский орган — Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов рабочих и солдатских депутатов (ВЦИК) — во главе с Чхеидзе. Половина его состава была избрана прямо на съезде пропорционально численности фракций, еще 100 — из числа провинциальных делегатов и 50 делегировались Исполкомом Петросовета. Из 320 членов ВЦИКа 123 были меньшевиками, 119 — эсерами, 58 — большевиками, 13 — объединенными социал-демократами. К ВЦИКу переходили общероссийские политические функции, до этого выполнявшиеся Исполкомом Петросовета.

Итоги съезда не удовлетворили никого. «Результаты его трехнедельных занятий оказались близки к нулю, — полагал Войтинский. — Именно этой бесплодностью съезда объясняется то, что итоги его деятельности правыми представлялись в виде капитуляции перед «улицей», тогда как левая оппозиция считала, что съезд сдал все позиции буржуазной контрреволюции»[1602].

25 июня прошли выборы в Московскую городскую думу — достаточно успешно для правящей коалиции. Наживин наблюдал, что «большой разницы между деревней, Владимиром и Москвой в политическом отношении нет. Жизнью верховодила везде толпа — в газетах ее называли демократией, — а какая же разница между дядей Ягором в деревне и дядей Ягором, который стал в Москве швейцаром или истопником? Я видел его труды на городских выборах в Москве. Конечно, бешено трепали дорогие шины бесчисленные автомобили, конечно, тратились бешеные деньги на печатание разноцветных партийных афиш, в которых обещался «и рай, и любовь, и блаженство», конечно, все стены домов и заборы были загажены этими дрянными и лживыми листками — все «как в Европе». А между дядями Ягорами шла молва: ежели подашь по первому номеру, то будет тебе какой-то таинственной силой выдано 200 рублей, ежели подашь по первому номеру, то кроме какой-то земли и воли получишь еще корову и лошадь»[1603]. Последнее было наиболее убедительным, что предопределило успех предлагавших землю и волю эсерам.

Пресса сообщала: «Выборы прошли в обстановке удивительно спокойной, и так шло дело до конца. Агитация не тревожила порядка у входных дверей избирательных участков: там все было образцово, тихо и спокойно… Всего на избирательные участки пришли 647 тысяч человек. Крупную победу праздновали эсеры, за которых проголосовало 58 %, что дало им 116 мест гласных в городской Думе. Далее шли кадеты — 18 % (34 гласных), меньшевики — 11,82 % (24), большевики — 11,66 (23 гласных) и список энесов и трудовиков — 1,25 % (3 гласных). Октябристы не получили в Гордуме ни одного места. «Поражение крайних партий, как справа, так и слева, блестящая победа умеренно-социалистического течения специально-русского склада должны быть сочтены за инстинктивное проявление народного такта и народной мудрости»[1604], — умилялась пресса. Выборы прошли, проблемы власти лишь усугублялись, а с фронта приходили все более тревожные новости.

Нарастание протестных настроений к концу июня было налицо. Стачечные комитеты создавались на растущем числе предприятий, забастовки грозили полностью парализовать экономическую жизнь. «В любой отрасли промышленности забастовки грозили стать перманентными, — писал Чернов. — Со своей стороны, предприниматели вопияли о ненасытности рабочих. Грозили локаутами и порой пробовали к ним переходить. Им в ответ росли протестующие вопли рабочих о накоплениях во всех отраслях индустрии, военных прибылях. Взаимная ненависть обоих сторон разгоралась и предвещала пожар гражданской войны, которой никакими заклятиями никто остановить был не в силах»[1605].

Губернские комиссары бомбардировали князя Львова паническими посланиями с просьбой защитить попираемые права землевладельцев. И правительство попыталось административно прижать местные крестьянские советы и земельные комитеты. Премьер представил записку об аграрном движении и мерах по борьбе с ним. Там говорилось, что первоначально стихийное движение приобретало все более организованный характер благодаря действиям партийных агентов, рассылаемых из городов «для организации крестьян-земледельцев и для распространения между ними программы аграрных реформ». Основная цель — «придать видимость законности незаконным действиям крестьянских организаций». Львов с огорчением обнаружил, что крестьяне проявили «в полной мере» инициативу в деле создания волостных земельных комитетов, которые замышлялись как чисто факультативные учреждения. Временное правительство предлагало «воспретить все формы выступлений этих советов и комитетов против землевладельцев и против частной собственности вообще», а также «признать незаконными все постановления всех уездных, волостных и других советов или иных общественных организаций, кроме земельных комитетов, образованные согласно Положению от 21 апреля»[1606]. Но куда там. Да и кто мог воспретить и обеспечить законность?

В столице обострялся продовольственный кризис. Бенуа 19 июня пишет в дневнике: «Масла совсем нет, картофеля тоже, белого хлеба тоже, живем «подачками» мясника и рыбака… Вот где оно, хваленое «благосостояние» деревни, с которым наши ура-патриоты носились еще шесть месяцев назад!»[1607] 1 июля в Петрограде сократили продажу мяса по карточкам до ½ фунта, масла — до ¼ в неделю. Еще полфунта мяса и 1/8 фунта масла могли купить лица, занимавшиеся физическим трудом, но только при наличии этих продуктов, что было редкостью.

Войтинский утверждал: «К концу июня в Петрограде пахло порохом и кровью. На Выборгской стороне бурлили страсти вокруг дачи Дурново. За Нарвской заставой назревала забастовка путиловцев. Клокотала стихия бунта в Кронштадте. Волновались полки. Сильнее всего возбуждение в воинских частях, которым в наибольшей степени угрожала отправка на позиции. А всего острее этот вопрос стоял для пулеметчиков, так как с фронта неслись настойчивые требования о присылке команд с пулеметами… Пожар недовольства и злобы разгорался в Петрограде день ото дня все сильнее, все шире»[1608].

Свердлов рассказывал: «Ежедневно получались сообщения о попытках выйти на улицу то одного завода или полка, то другого… Представители ПК, равно как и ВО, в полном согласии с ЦК вели агитацию по заводам и полкам против каких-либо выступлений в данный момент. Только благодаря такой деятельности партийных организаций не было разрозненных выступлений в период 20 июня — 2 июля»[1609]. Власть тоже готовится к столкновению.

Лидеры большевиков не без оснований опасались и за личную безопасность. Российская контрразведка работала исключительно по большевикам. В 20-х числах июня Ленин съехал с квартиры сестры и поселился у отца Елены Стасовой на Фурштадтской улице. А уже из этой — по сути конспиративной — квартиры он 29 июня перебрался в отдаленную дачную местность — к Бонч-Бруевичам. «Уезжает «конспиративно»: в компании младшей сестры и Демьяна Бедного, который достал где-то автомобиль; сначала они доехали до домика правдинского ариона — а оттуда прошли пешком к своим друзьям Владимиру Дмитриевичу и Вере Михайловне, которые нашли Ленина похудевшим и крайне уставшим. Сейчас станция Мустамяки, в 60 километрах от Петрограда, вокруг которой сто лет назад существовала небольшая дачная колония, называется Горьковское: там были дачи Горького, Леонида Андреева, Демьяна Бедного; как и очень многое на Карельском перешейке, дача не сохранилась. Это была Финляндия»[1610].

Вернется Ленин в Петроград с началом нового политического кризиса, который не замедлил себя ждать. Непосредственными причинами кризиса стали провал наступления на фронте и события на Украине.

Кризис назрел

Керенский 16 июня прибыл в Тарнополь, где отдал официальный приказ по армии и флоту о наступлении. «Он был подготовлен в Ставке после консультаций с Брусиловым и подписан мной. После непродолжительного пребывания в Тарнополе я отправился поездом вместе с генералом Гутором, новым командующим Юго-Западного фронта, в расположение передовых позиций 7-й армии. Этой армии, совместно с 11-й предстояло начать продвижение в направлении Бережаны»[1611].

Общий стратегический замысел операции был незамысловатым. Лукомский писал: «На успех надеялись вследствие сосредоточения на фронте значительной артиллерии и считали, что, может быть, при поддержке могущественного артиллерийского огня части пойдут вперед, а победа даст и все остальное»[1612]. Нокс подтверждал: «Как обычно, русские имели значительное превосходство в штыках, к тому же впервые за все время войны русскому командованию удалось добиться превосходства над противником в артиллерийских орудиях и аэропланах… Русские превосходили противника в живой силе в три-четыре раза»[1613].

Главный удар наносился в направлении Львова и вспомогательного южнее — на Калуш-Болехов. «Против Львова действовали части 11-й и 7-й армий, из которых около 2 корпусов должны были наступать от Поморжаны на Злочов и Глиняны и 4 корпуса от Бережаны на Бобрка и далее на Львов. На Южном направлении ХII корпус в составе 6 дивизий должен был прорвать позицию противника между Галичем и Станиславовом и наступать на Калуш, а XVI корпус — содействовать этому наступлению продвижением от Богородчаны к р. Ломница»[1614]. Вспомогательные удары должны были последовать на Центральном и Северном фронтах.

Керенский хорошо запомнил: «Утром 18 июня над всей линией фронта воцарилась атмосфера напряженного ожидания. Такую атмосферу можно ощущать в российских деревнях в канун пасхальной Всенощной. Мы поднялись на наблюдательный пункт, расположенный на одном из холмов, идущих вдоль нашей передовой линии. Воздух сотрясался от залпов тяжелых орудий, над головами с пронзительным воем проносились снаряды»[1615]. Венгры и австрийцы начали отступать.

Военный министр отправил князю Львову телеграмму: «Сегодня раз и навсегда дан ответ на все лживые происки и нападки на организацию русской армии на демократических принципах. Я настоятельно прошу Вас срочно дать во имя свободы народа санкцию на вручение мною красных революционных знамен полкам, которые принимали участие в битве…» Премьер Львов согласился. Подчеркнув, что этот день «показал всему миру, на что способна революционная армия, организованная на демократических принципах, вдохновленная пламенной верой в идеалы революции»[1616]. Как и рассчитывало правительство, первые успехи вызвали такой патриотический подъем, что даже большевики не осмелились осудить военные усилия правительства. Но торжество длилось недолго.

Для германского командования российское наступление не стало неожиданностью. Людендорф свидетельствовал: «Благодаря большому количеству перебежчиков предстоящее наступление к концу июня не было тайной для главнокомандующего Восточной зоной. Он принял все меры для отражения наступления. Но для контрудара, к которому он стремился, были необходимы подкрепления с Запада… Чтобы свести счеты с Россией и развязать себе здесь руки, шесть дивизий были взяты с Западного фронта и переброшены на восток. Больше выделить в то время было невозможно»[1617]. Но и того, что было, хватило с лихвой, учитывая состояние нашей армии. Гофман объяснял: «К счастью, головные части германских войск, предназначенных для наступления, уже прибыли на место. Они тотчас же были введены в бой, и 2 июля (19 июня. — В.Н.) восстановили положение. Дальнейшие русские атаки, предпринятые с большим порывом, потерпели неудачу»[1618].

Керенский рассказывал: «Первые два дня наступление развивалось крайне успешно. Мы взяли в плен несколько тысяч солдат и захватили десятки полевых орудий. На третий день продвижение застопорилось. Донесение командира 11-й армии генерала Эрдели дает достаточно точное представление о том, что случилось: «…Несмотря на наши успехи, достигнутые 18 и 19 июня, которые могли бы поднять боевой дух солдат и вдохновить их на дальнейшее наступление, в действительности в большинстве полков никакого воодушевления не наблюдалось, а в некоторых возобладало убеждение, что задачу свою они уже выполнили и нет смысла продолжать далее наступление»[1619].

Восьмая армия Корнилова, стоявшая на левом фланге Юго-Западного фронта, вступила в дело 23 июня, нанося удар на Галич, и добилась большего успеха. «Это направление генерал выбрал сам, проигнорировав приказ Верховного главнокомандующего А. А. Брусилова наступать на Рогатин, атаку Галича Корнилов счет более выигрышной, и не просчитался. За шесть дней 8-я армия продвинулась на 18 верст, отбросив 7-ю австро-венгерскую армию и спешившие ей на помощь германские резервы, взяла в плен 834 офицера и 35 809 солдат противника, захватила 121 орудие, 99 минометов и бомбометов, 403 пулемета. Получили боевое крещение ударники, чья блистательная атака австрийских позиций под Ямницей стала одной из самых ярких страниц истории Первой мировой войны». 27 июня, в день взятия его войсками Галича, Корнилов был произведен в чин генерала от инфантерии, выше его в русской армии был только чин генерал-фельдмаршала, но он с 1914 года никому не присваивался. На рассвете 28 июня части 164-й пехотной дивизии заняли Калуш[1620]. Но дальше повторилась та же картина: «сразу наша атака имеет успех; но по мере продвижения вперед отборные части тают от потерь, а сзади идущая пехота все более и более разлагается»[1621].

Керенский 26 июня отправил в правительство телеграмму, в которой уже сквозили бессилие и беспомощность: «Начатая операция развивается значительно менее успешно, чем можно было надеяться по силе артиллерийской подготовки и количеству сосредоточенных войск. Медленное развитие операции объясняю следующими причинами: 1. Наиболее важные пункты атакуемой позиции обороняют германцы, а не австрийцы… 2. Противник перебрасывает на наш фронт силы с Западного фронта… 3. План операций одной из армий оказался плохо разработанным… 4. Наша инженерная подготовка была недостаточна… 6. Войска не были обучены к наступательным операциям… Вместо того чтобы развивать первый успех, части, участвовавшие в боях, стали составлять резолюции с требованием немедленного увода в тыл на отдых. Массовое уклонение может стать грозным явлением, так как часто прикрывается идейными знаменами большевизма»[1622].

Победные реляции перестали поступать, армия встала, терпя поражение за поражением. Как подмечал генерал Головин, «потери, которые понесли войска, всецело пали на долю отборных (ударных) частей и тех немногочисленных пехотных полков, которые устояли еще от разложения. Таким образом, из строя выбыли как раз те элементы долга и порядка, опираясь на которые командный состав еще мог бы кое-как поддерживать в армии остатки воинской дисциплины. С уничтожением этих элементов армии представляли собой неустойчивые толпы, которые должны были побежать от первого же нажима неприятеля»[1623]. Гинденбург не без удовольствия замечал, что «войска Керенского уже не те, что были войска Брусилова… Опоры, на которых держалась Россия, давно прогнили. Последние проявления доблести армии, ставшей теперь республиканской, были всего лишь искусственно поднятой волной, уже не черпавшей мощь из глубин народной души… Итак, русская нива наконец-то созрела для жатвы. И наши жнецы уже готовы приступить к работе»[1624].

Чтобы усилить фронт, правительство приняло решение направить на передовую части Петроградского гарнизона, что тут же вновь превратило его в пороховую бочку. Особенно с учетом того, что большевики возобновили активную антивоенную и антиправительственную пропаганду.

На этом фоне разразился очередной правительственный кризис. Вызванный даже не столько военными неудачами, сколько украинским вопросом.

«Украинский кризис» власти

Отношения между Временным правительством и Украинской Центральной радой с каждой неделей становились все более напряженными. Рада в начале июня выставила Временному правительству набор пожеланий: «издать особый правительственный акт с принципиальным признанием автономии Украины, незамедлительно выделить в особую административную единицу 12 губерний с украинским населением, установить при правительстве должность комиссара по делам Украины, учредить украинское войско. На 4 июня Рада назначила украинский войсковой съезд. Сочтя, что удовлетворение подобных требований может вызвать вал автономистских и сепаратистских требований и от остальных народностей, коалиционное правительство не сочло возможным пойти навстречу»[1625]. Керенский телеграфно запретил проводить войсковой съезд, что только подлило масла в огонь.

В Петрограде у Центральной рады нашлись активные союзники в лице большевиков. Ленин писал, что «своей «великодержавной» националистической политикой гр. Керенский только усиливает, только разжигает именно те «сепаратистские стремления, против которых Керенские и Львовы хотят бороться. Мы спрашиваем: совместимо ли с достоинством даже не социализма, а простого демократизма такое третирование угнетенных национальностей?… Мы спрашиваем партию «социалистов-революционеров»: одобряет ли она запрет украинского съезда ее почетным членом, гражданином Керенским?»[1626]

Рада вынесла постановление с обвинением Временного правительства в походе на интересы трудового народа Украины и призвала «организоваться и приступить к немедленному заложению фундамента автономного строя на Украине. Общевойсковой съезд, собравший тысячу делегатов, благополучно открылся в Киеве 4 июня. Керенский, забрав свой запрет назад, прислал телеграмму, в которой говорилось, что он не видел препятствий «к существованию и к дальнейшей деятельности украинского войскового комитета». Чтение этой телеграммы сопровождалось дружным смехом на съезде, который признал украинский войсковой комитет «высшей инстанцией в сношениях украинских войсковых частей с русской военной властью». Съезд постановил также больше не обращаться с какими-либо просьбами к центральной власти[1627].

Рада 10 июня собрала делегатов съезда на Софийской площади, где перед памятником Богдану Хмельницкому был оглашен «Первый универсал», который объявлял Украину «вольной». Говорилось, что Киев «не разрывает с Российским государством», но при этом «украинский народ на своей земле сам имеет право распоряжаться своей жизнью». Основным законодательным органом провозглашался Сейм — народное собрание, а Рада — фактическим правительством. Зачтение писателем Владимиром Кирилловичем Винниченко этого акта на всеукраинском войсковом съезде было встречено «взрывом энтузиазма». А депутат Симон Васильевич Петлюра не преминул отметить: «Центральное правительство осталось глухим к удовлетворению наших требований и Центральная рада для спасения Украины и всей России берет на себя отныне тяжкое бремя»[1628]. 12 июня Грушевский заявил, что теперь украинцы становятся творцами своей жизни.

Ленин откликается 15 июня: «Ни один демократ, не говоря уже о социалисте, не решится отрицать полнейшей законности украинских требований. Ни один демократ не может отрицать права Украины на свободное отделение от России: именно безоговорочное признание этого права одно лишь и дает возможность агитировать за вольный союз украинцев и великороссов, за добровольное соединение в одно государство двух народов… Да здравствует свободный союз вольных крестьян и рабочих вольной Украины с рабочими и крестьянами революционной России»[1629].

Ответом Временного правительства на «Универсал» стало воззвание князя Львова от 16 июня, в котором содержался призыв к «братьям-украинцам» «не отрываться от общей родины, не идти гибельным путем раздробления освобожденной России, не раскалывать общей армии в минуту грозной опасности». Премьер уверял, что правительство «уже начало проводить в жизнь начала культурного самоопределения» и обязуется «прийти к соглашению с общественными демократическими организациями Украины относительно переходных мер, чтобы обеспечить права украинского народа в местном управлении и самоуправлении, в школе, в суде». Сильного впечатления на Центральную раду это не возымело. 23 июня на ее пленуме Грушевский доложил о создании первого украинского правительства — Генерального секретариата во главе с Винниченко. Секретарем по финансам стал профессор экономики Михаил Иванович Туган-Барановский, иностранных дел — историк Сергей Александрович Ефремов, военным — Петлюра. 27 июня Рада решила преподнести центральной власти еще один ценный подарок, постановив созвать в ближайшее время в Киеве съезд всех жаждущих автономии национальностей России.

Временное правительство решило, что настало время отправить своих наиболее авторитетных членов в Киев. «Однако остававшиеся на месте министры к.-д. настояли на том, чтобы никаких окончательных решений в Киеве предпринято не было», — утверждал Милюков. 28 июня туда приехали Терещенко, Церетели и — «частным образом» — Некрасов. 29-го к ним присоединился приехавший с фронта Керенский.

С утра шли переговоры в помещении Центральной рады в Педагогическом музее, с пяти вечера — с Генеральным секретариатом. Хозяева подкрепили свои аргументы парадом своих самочинных воинских сил, которые пошли перед Педагогическим музеем, несмотря на прямой запрет генерала Оверучева. «Парад состоялся, хотя и жидкий; члены Рады Грушевский, Петлюра и другие встречали украинские войска. Министры, в том числе и военный, остались сидеть в помещении Рады. Когда, по окончании парада, Керенский вышел, солдаты встретили его овацией. Вечером, в объединенном заседании всех киевских исполнительных комитетов, Керенский, Церетели и Терещенко произнесли обширные речи и, между прочим, сообщили о достигнутом соглашении с Радой»[1630]. В результате переговоров министры в принципе признали возможность национальной автономии Украины, согласились с созданием украинских воинских частей, но в составе русской армии и с ведома русских властей. Рада, в свою очередь, не настаивала на отделении от России, а ее Генеральный секретариат объявлялся органом Временного правительства[1631].

У кадетов, традиционно выступавших за единую и неделимую», к выработанному тексту появилось множество небезосновательных претензий, которые формулировали и Милюков, и Нольде: «Не говоря уже о том, что постановление узаконивало не существовавшие до сих пор в праве понятия «Украины» и «Рады», юридическое содержание этих терминов оставалось совершенно неопределенным. «Неопределенному множеству русских граждан, живущих на неопределенной территории, — говорит Нольде, — предписывалось подчиниться государственной организации, которую они не выбирали и во власть которой их отдали без всяких серьезных оговорок. Русское правительство не знает даже, кого оно передало в подданство новому политическому образованию… Над этими миллионами русских граждан поставлена власть, внутреннее устройство и компетенция которой внушают полное недоумение».

Второго июля министры вернулись в Петроград и сделали доклад о переговорах на заседании Временного правительства. «Тут же был прочтен заготовленный в Киеве проект правительственного постановления и указано, что текст этот должен быть принят без всяких изменений. Единственная возможная уступка — замена «постановления» — «декларацией», — возмущался Милюков. — …Конечно, кризис разыгрался не из-за одного украинского вопроса. Но решение украинского вопроса «триумвиратом» в Киеве, с нарушением основных положений коалиции, представляло особенно яркое и типичное доказательство невозможности дальнейшего существования коалиции… Признать, без всяких изменений, бесформенную и юридически неграмотную декларацию Терещенко и Церетели они не могли»[1632].

Принятая декларация Временного правительства к Украинской раде не встретила поддержки и со стороны радикалов в Киеве. 3 июля на пленуме УЦР был зачитан «Второй универсал». Грушевский заявил о фактической автономии, Рада была признана законодательным органом, а секретариат — исполнительным. Кадетам ситуация выглядела предельно ясной. «Фанатики украинского движения во главе с проф. Грушевским избрали путь фактического захвата главных позиций… Мы потребовали пересмотра и поставили вопрос о дальнейшем пребывании наших членов в составе коалиции. В доказательство, что мы не возражаем против принципа самоуправления Украины, министры к.-д. внесли в заседание 2 июля наш проект автономии Украины. Голосами кн. Львова и В. Львова к.-д. были оставлены в меньшинстве — и вышли из правительства. Первая коалиция перестала существовать»[1633].

Драматическое заседание Временного правительства закончилось поздно ночью на 3 июля. Поэтому в вышедших утром газетах никаких сообщений о кризисе не было. Рано утром в квартире Скобелева и Церетели собралась «звездная палата» — теперь уже ВЦИК. «Присутствовали на этом совещании Чхеидзе, Чернов, Пешехонов, Гоц, Дан, Авксентьев, Анисимов, Либер, Гвоздев, Вайнштейн, Ермолаев и еще несколько других представителей руководящих партий Советов, — рассказывал Церетели. — …Сам по себе уход кадетских министров в знак протеста против заключенного с украинцами соглашения нас не тревожил. Необходимость положить конец украинскому кризису путем удовлетворения еще до созыва Учредительного собрания выдвинутых Радой минимальных национальных требований украинского народа признавалась не только советской демократией, но и большинством буржуазных и либеральных кругов… Мы, министры-социалисты, оказались в правительстве в большинстве — шесть против пяти. Если бы мы воспользовались этим положением, чтобы ввести на место ушедших кадетских министров представителей социалистических партий, это привело бы, конечно, к уходу в отставку оставшихся несоциалистических министров и к разрушению в стране общедемократического фронта… Пополнение правительства должно было произойти путем привлечения, по соглашению с оставшимися несоциалистическими министрами».

Вопрос о составе кабинета предполагалось решить на пленарных заседаниях ЦИК обоих Советов — как рабочих и солдатских, так и крестьянских депутатов. «Я сообщаю собранию, что большинство оставшихся несоциалистических министров — Терещенко, Некрасов, В. Львов и, вероятно, также Годнев — поддержат срочное проведение в жизнь этих мероприятий и что единственная оппозиция этому возможна только со стороны председателя правительства князя Львова»[1634]. Что ж, тем хуже для него. Мавр сделал свое дело.

Предложение Церетели было принято без возражений. Но на заседании ВЦИКа возражали многие, наиболее резко — Мартов, который «требовал немедленного разрыва с цензовыми кругами и создания правительства исключительно из советских партий. Большевики шли дальше и отстаивали переход всей власти непосредственно в руки Советов»[1635]. Объединенное заседание бюро обоих Центральных исполнительных комитетов было решено созвать в Таврическом дворце в 2 часа дня.

Пока же министры-социалисты к полудню отправились на частное совещание Временного правительства на квартире Терещенко, куда также подъехали князь Львов, Некрасов, Годнев и Владимир Львов. Некрасов, как утверждал Церетели, «заявил, что выйдет из кадетской партии и вернется в правительство не как деятель партии, а за своей личной ответственностью… Совершенно иной подход к задачам ближайшей политики правительства обнаружил князь Львов… заявил нам, что он считает для себя невозможным оставаться в правительстве, если будет принято решение провести в жизнь запрещение земельных сделок и целый ряд других законопроектов, внесенных Министерством земледелия.

— Вы теперь в большинстве, — сказал он, — вы можете придать правительству партийный социалистический характер и осуществить меры, которые, по моему мнению, приведут к окончательному разрушению сельского хозяйства. В этом случае мне, конечно, в этом правительстве не должно быть места…

Мы сказали Львову, что имели совещание с представителями руководящих партий в ЦИК Советов, среди которых господствует желание сохранить сотрудничество с несоциалистическими демократическими течениями…» От Терещенко министры-социалисты поехали в Таврический дворец. «Вскоре после открытия соединенного заседания бюро Исполнительных комитетов начали приходить представители городского отдела Петроградского Совета и несколько раз прерывали обсуждение вопроса о правительственном кризисе срочными сообщениями, поступавшими по телефону от разных казарм и заводов… Собрание прервало обсуждение вопроса о кризисе, чтобы принять меры против подготовки выступления»[1636].

В столице бушевало восстание.

Глава 6

Мятежное лето

Без серьезных осечек не одерживаются и самые блестящие победы!

Лев Давидович Троцкий

Июльский путч

Первого июля — для обсуждения политического положения в связи с военными провалами и планами отправки запасных войск на фронт — большевики экстренно созвали Вторую (чрезвычайную) петроградскую общегородскую партконференцию. С заглавным докладом выступал Бокий. Из его выступления, речей других ораторов даже самый внимательный слушатель не мог бы догадаться, что в это же самое время большевистские агитаторы подбивали армейские части на восстание.

Застрельщиком выступил 1-й пулеметный полк, который, по словам Подвойского, считался «самым революционным» в Петроградском гарнизоне»[1637]. В воскресенье 2 июля по поводу отбытия на фронт очередной команды в полку состоялся концерт-митинг. Сменявшие друг друга ораторы и артисты до предела накалили страсти. Была принята резолюция: маршевая рота, отправляемая в тот день на фронт, будет последней, а на дальнейшие требования отправки в действующую армию полк ответит вооруженным восстанием. И уже в понедельник такой приказ поступил. Пулеметчики решили выйти на улицу с оружием в руках и направили делегатов на конференцию большевиков с требованием поддержать это их выступление.

«На собрании появился анархист Блейхман, небольшая, но колоритная фигура на фоне 1917 года… Солдаты весело улыбались его речам, подталкивая друг друга локтями и подзадоривая оратора ядреными словечками: они явно благоволили к его эксцентричному виду, его не рассуждающей решительности и его едкому, как уксус, еврейско-американскому акценту. В конце июня Блейхман плавал во всех импровизированных митингах, как рыба в воде. Его решение всегда было при нем: надо выходить с оружием в руках». Троцкий подтверждал, что «Военная организация большевиков, которую немедленно известили о том, что на митинге у пулеметчиков царит температура кипения, посылала к ним своих агитаторов одного за другим. Прибыл вскоре и сам Невский, почитаемый солдатами руководитель Военной организации. Его как будто послушались».

Около двух часов дня посланцы от пулеметчиков появились на Путиловском заводе. «Тысяч десять рабочих собрались у конторы. Под крики одобрения пулеметчики рассказали, что им дан приказ отправиться 4 июля на фронт, но они решили «ехать не на германский фронт, против германского пролетариата, а против своих министров-капиталистов». Настроение поднялось. «Двинем, двинем», — закричали рабочие»… Во дворе казармы 1-го пулеметного полка солдатам выдавали винтовки, на подходившие с заводов грузовики ставили пулеметы с прислугой — полк намеревался выступить на улицу в боевом порядке[1638].

Войтинский, находившийся в Совете, писал: «С утра 3 июля в Петрограде было беспокойно. На заводах и в казармах шли митинги. Настроение было угрожающее. Раздавались большевистские речи… После обеда солдаты принялись разбирать оружие. Как перед несостоявшимся июньским выступлением, из казармы в казарму ходили «депутации», «призывавшие к выступлению и сообщавшие, что «все» уже выступили… Непрерывно звонили в Таврическом дворце телефоны — из полков спрашивали, выступать или нет? Мы отвечали увещеваниями — не поддаваться на провокацию, никуда не выходить из казарм, не брать оружия»[1639].

Пулеметчики, как было принято, отправили своих представителей и в Кронштадт. Раскольников рассказывал, как около двух часов дня «приехала из Питера группа делегатов первого пулеметного полка, по-видимому, находившихся под влиянием анархистов. По прибытии в Кронштадтский Совет их провели ко мне, как к товарищу председателя Совета». Раскольников позвонил в Смольный, Каменев предупредил его, «что со стороны прибывших делегатов-пулеметчиков можно ожидать провокации». Посланцы от пулеметчиков направились на 10-тысячный митинг на Якорную площадь.

— Товарищи, — со слезливым подъемом говорил анархист, — сейчас в Петрограде, может быть, уже льется братская кровь. Неужели же вы откажетесь поддержать своих товарищей, неужели вы не выступите на защиту революции?

На впечатлительную по преимуществу морскую аудиторию такие речи оказывали сильнейшее впечатление». Раскольников, как видим, все валит на анархистов, хотя именно он и Рошаль вели митинг[1640].

Забурлил и Гельсингфорс. «Третьего июля в перехваченной шифрованной телеграмме Лебедева и его помощника Дударова Центробалт прочел приказ коммору Вердеревскому потопить подводами (подводными лодками. — В.Н.) суда, которые будут посланы Центробалтом в Питер, — рассказывал работавший там член Военной организации Владимир Александрович Антонов-Овсеенко. — Этот приказ, широко опубликованный Центробалтом, глубоко возмутил прежде всего команды самих подводок. 3 июля на экстренном совещании судовых комитетов почти единогласно была принята резолюция, кончавшаяся лозунгом — «Вся власть Советам!», и единогласно постановлено — арестовать Лебедева и Дударова, направив для этого в Питер делегацию из 65 человек, по одному с каждого судна. Судовой комитет миноносца «Орфей», желая выразить солидарность всего флота, сам предложил свое судно для поездки делегатов. Ночью «Орфей» вышел в море»[1641]. Но идти ему было дольше, чем кораблям из Кронштадта.

А что же руководители большевиков? На VI съезде партии Сталин расскажет: «Это было 3 июля, в 3 часа пополудни. В особняке Кшесинской на происходившей в то время общегородской конференции обсуждался муниципальный вопрос. Неожиданно влетают двое делегатов от пулеметного полка с внеочередным заявлением:

— Наш полк хотят раскассировать, над нами издеваются, мы дальше ждать не можем и решили выступать, для чего уже разослали своих делегатов по заводам и полкам…

Т. Володарский ответил делегатам, что у партии имеется решение не выступать и члены партии их полка должны подчиниться этому решению»[1642].

Весьма двусмысленное заявление сделал Томский:

— Наш ЦК приглашает членов и сочувствующих удержать массу от дальнейших выступлений… Мы должны подчиниться решению ЦК, но не нужно бросаться по заводам и тушить пожар, так как пожар зажжен не нами, и за всеми тушить мы не можем. Мы должны выразить наше отношение к событиям и ждать развития[1643].

Представители полка с протестом ушли. В 4 часа, утверждал Троцкий, Центральный комитет подтверждает решение конференции. «Соответствующее воззвание послано в «Правду» для напечатания на первой странице на следующее утро. Сталину поручено довести до сведения о решении партии объединенного заседания исполнительных комитетов»[1644].

Похоже, решение об остановке начавшегося выступления действительно было большевиками принято. Церетели приходил к выводу: «В расчеты большевистской партии совершенно не входило организовать вооруженное восстание в Петрограде для поддержки требований пулеметного полка об освобождении его от исполнения воинского долга». На упоминавшееся чуть выше совместное заседание Бюро Исполкомов двух ЦИКов явилась «группа членов большевистского ЦК, от имени которых попросил слово Сталин. Он сообщил собранию, что на заседании большевистской общегородской конференции появились делегаты пулеметного полка с требованием призвать солдат и рабочих столицы к выходу на улицу для протеста против расформирования на фронте целого ряда полков. Сталин заявил, что большевистская конференция в согласии с ЦК большевистской партии ответила этим делегатам, что большевистская партия против выступления, и разослала своих агитаторов в полки и на заводы, с тем, чтобы удержать солдат и рабочих к выходу на улицу. Сделав это заявление в самой категорической форме, Сталин обратился к председателю с просьбой внести в протокол это его заявление и вместе со своими товарищами покинул заседание». Церетели запомнил, как сразу же после ухода большевиков Чхеидзе сказал ему с усмешкой:

— Теперь положение довольно ясно.

— В каком смысле?

— В том смысле, — ответил Чхеидзе, — что мирным людям незачем заносить в протокол заявлений об этих мирных намерениях[1645].

В это время князь Львов официально сообщает прессе о разногласиях во Временном правительстве по украинскому вопросу и выходе из него пяти «министров-капиталистов». При этом премьер заявил, что «буржуазные элементы больше не пойдут в правительство без определенного соглашения по программе… После чего только и будет возможность говорить о составе нового правительства»[1646]. Всем стало очевидно, что правительства как целого нет, и оно еще не скоро возобновит работу.

Проблема украинской суверенизации, может, и интересовала пролетариев и солдат столицы. Но вывод был сделан другой: осталось убрать всего лишь пятерых «министров-капиталистов», и — если нажать на соглашателей — власть перейдет к Советам. Начиная с 5 часов полки, батальоны, отдельные команды стали выходить из казарм на улицу — все при оружии, под красными знаменами, с оркестрами и большевистскими плакатами.

Несмотря на очевидную тревожность обстановки, Керенский не видел причин отменять свои планы поездки в Ставку. А может, наоборот, поспешил это сделать, чтобы потом умыть руки при любом развитии событий. «Когда я покидал столицу, на петроградских улицах замелькали грузовики, полные неизвестных вооруженных людей. Некоторые объезжали казармы, призывая солдат присоединиться к ожидавшемуся с минуты на минуту вооруженному восстанию. Другие рыскали по городу, разыскивая меня. Одна шайка проникла во двор Министерства внутренних дел и ворвалась на первый этаж, где находился кабинет князя Львова, откуда я только что вышел. Только мой поезд отошел от вокзала, как подкатил грузовик под красным знаменем с надписью: «Первая пуля — Керенскому»[1647]. На самом деле, Керенский сел в поезд в районе шести вечера, а люди появились на вокзале около восьми.

Встали трамваи, вооруженные люди в Выборгском и Петроградском районах начали останавливать и реквизировать встречные автомобили. Половцов шлет вдогонку Керенскому телеграмму о том, что около 19.00 на улицы из казарм с оружием вышел 1-й пулеметный полк[1648]. «Промышленная жизнь столицы к семи часам вечера совершенно прекратилась, — наблюдал Троцкий. — Завод за заводом поднимался, выстраивался, снаряжались отряды Красной гвардии… Сампсониевский проспект, главная артерия Выборгской стороны, забит народом. Вправо и влево от него — сплошные колонны рабочих. Посредине проспекта проходит пулеметный полк, позвоночный столб шествия. Во главе каждой роты — грузовые автомобили с «максимами». За пулеметным полком рабочие; в арьергарде, прикрывая манифестацию, части Московского полка»[1649].

Вслед за 1-м пулеметным к особняку Кшесинской ближе к восьми вечера подтянулись часть Московского, Гренадерского и Павловского полков. Требуют указаний. Сталин расскажет Шестому съезду, что с балкона выступали руководители Военной организации с призывом не выступать и вернуться в казармы. «Их встречают гиком «долой!», чего еще никогда не бывало. В это время показывается демонстрация рабочих под лозунгом «Вся власть Советам!», для всех становится ясно, что удержать выступление невозможно. Тогда частное совещание членов ПК высказывается за то, чтобы вмешаться в демонстрацию, предложить солдатам и рабочим действовать организованно, идти мирно к Таврическому дворцу, избрать делегатов и заявить через них о своих требованиях. Это решение встречается солдатами громом аплодисментов и «Марсельезой»[1650].

Колонны двинулись к Таврическому. «Головные отряды демонстрантов вступили на Невский, артерию буржуазии, бюрократии и офицерства, точно в чужую страну. С панелей, из окон, с балконов глядит недоброжелательство тысячами глаз. Полк наваливается на завод, завод на полк… Шествие владеет Невским и непреодолимой рекой льется к Таврическому дворцу»[1651]. Шли мимо окон дома Константина Глобачева: «По общему виду движущихся в полной тишине заметно было их сильное волнение, неуверенность и даже трусость, подбадривающая себя кричащими плакатами и чрезмерным вооружением; казалось, достаточно одного-двух выстрелов, чтобы все это воинство побежало»[1652].

В штаб-квартире большевиков меж тем «была выделена из пулеметного полка отдельная часть, занявшая Петропавловскую крепость, важный стратегический пункт, доминировавший над подступами к Выборгской стороне, где были сосредоточены главные большевистские силы. Занятие Петропавловский крепости произошло без сопротивления, так как караул крепости примыкал к большевикам»[1653].

Часам к 10 вечера во дворце Кшесинской большой сбор членов большевистского ЦК, делегатов общегородской конференции, представителей полков и заводов. «Признается необходимым перерешить вопрос, вмешаться и овладеть уже начавшимся движением, — расскажет Сталин. — Было бы преступлением со стороны партии умыть руки в этот момент. С этим решением ЦК переходит в Таврический дворец, потому что туда направляются солдаты и рабочие»[1654].

Выяснилось, как утверждал Свердлов, что «удержать ни войска, ни рабочих нет возможности… Тогда, и только тогда общегородская конференция приняла в 11 ч. 40 м. вечера резолюцию, призывающую к организованной мирной демонстрации солдат и рабочих Питера. Аналогичное решение было принято и ЦК часом ранее»[1655]. Принимается постановление: «Создавшийся кризис власти не будет разрешен в интересах народа, если революционный пролетариат и гарнизон твердо и определенно немедленно не заявят о том, что они за переход власти к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. С этой целью рекомендуется немедленное выступление рабочих и солдат на улицу для того, чтобы продемонстрировать выявление своей воли»[1656].

Поскольку прежнее воззвание с призывом воздержаться от выступления потеряло актуальность, его изымают из «Правды», которая наутро выходит с пустой полосой. Новое воззвание выходит отдельной листовкой: «После того, как контрреволюционная буржуазия явно выступила против революции, пусть Всероссийский съезд рабочих, солдатских и крестьянских депутатов возьмет всю власть в свои руки»[1657].

Ночью за Лениным в Мустамяки послали гонцом Максимилиана Александровича Савельева из «Правды» и Военной организации.

А что же Временное правительство? Оно (или то, что от него осталось) собралось около 9 вечера в квартире князя Львова в здании МВД. «Ввиду начавшихся волнений правительство предписало Половцову «принять решительные меры для восстановления порядка». Но оно воздержалось от указания, какими средствами это надо осуществить. В этот начальный период восстания ни один из членов правительства не считал возможным вывести навстречу манифестантам верные демократии военные части с приказом разогнать демонстрантов…»[1658]. Публичное обращение Временного правительства гласило: «Ввиду выступлений некоторых воинских частей, происходивших 3 июля и в ночь на 4-е, в результате чего оказались раненые, всякие вооруженные демонстрации безусловно воспрещаются»[1659].

У Половцова не было возможностей для подавления восстания, что подтверждал Никитин: «Около 10 часов вечера попадаю в штаб округа. Сведения, как и следовало ожидать, поступают очень скверные. Приходится радоваться, когда узнаешь, что тот или иной полк согласен в восстании вообще не принимать участия ни на чьей стороне… Таким образом, пехоты у Главнокомандующего совсем нет. Артиллерии за ним только запасная батарея гвардейской конной в Павловске… Единственная опора Главнокомандующего — 1-й Донской казачий полк, а также до известной степени 4-й Донской и два эскадрона запасного кавалерийского полка. Вообще же казаки просили их без пехоты не выводить. Таким образом, выступить Половцову в буквальном смысле не с кем»[1660].

Правоохранительные органы тоже, в лучшем для власти случае, бездействовали. Нокс меланхолично замечал: «Наиболее здравомыслящие представители так называемой «милиции» — маскарадного подобия прежней полиции, — созданной в марте, члены которой в день зарабатывали столько, сколько сотрудники старой полиции, действительно обеспечивавшей защиту жизни и собственности людей, зарабатывали в месяц, разошлись по домам. Остальные присоединились к мятежникам»[1661].

Министры-социалисты, вернувшись от Львова в Таврический дворец, приглашают приехать Половцова, чтобы он мог руководить войсками округа оттуда. «Половцов отвечает отказом, предпочитая остаться как бы на фланге с несколькими сотнями казаков, — рассказал Никитин. — Вместо себя он решает послать в Таврический дворец меня. Узнаю об этом внезапно, приблизительно в 12 часов ночи… В кулуарах Таврического дворца застаю большое оживление. Там всякого рода представители, корреспонденты газет и много отдельных служащих отделов и подотделов Совета»[1662].

Весть о приближении вооруженных толп вызывает во дворце «величайшее возбуждение». На трибуну поднимается Каменев:

— Мы не призывали к выступлению, но народные массы сами вышли на улицу… А раз массы вышли — наше место среди них. Наша задача теперь в том, чтобы придать движению организованный характер.

Каменев предложил избрать комиссию «для руководства движением». Троцкий выступает в поддержку. Чхеидзе настаивает на передаче вопроса в Исполнительный комитет. «Окончательно убедившись, что они вместе составляют не больше трети собрания, меньшевики и эсеры покидают зал, — замечает Троцкий. — Это вообще становится излюбленной тактикой демократов: они начинают бойкотировать Советы с того момента, как теряют в них большинство. Резолюция, призывающая Центральный исполнительный комитет взять в свои руки власть, принята 276 голосами, в отсутствии оппозиции»[1663].

Пулеметчики подтянулись к Таврическому дворцу после десяти вечера. Войтинский видел, как «солдаты шли в ногу, строго сохраняя равнение в рядах, соблюдая четкие промежутки между ротами. Остановившись перед колоннадой дворца, потребовал к себе представителей Исполнительного комитета. Вышли Чхеидзе и я. Чхеидзе был без голоса и не мог говорить, пришлось мне держать речь к полку». Объяснял, что Совет не может взять власть, потому что это противоречит решению Съезда Советов. Встречают молча. Зато на ура принимают Троцкого. О содержании его речи источники расходятся: одни говорят, что он призывал Советы взять власть, другие (включая самого Троцкого), что еще не время брать власть. На площади у Таврического дворца начинается митинг: вся власть Советам, прекращение наступления на фронте.

После полуночи от штаб-квартиры большевиков за пулеметчиками последовали Гренадерский, 180-й запасной полк, рабочая гвардия и т. д. — всего девять полков, которые присоединились к митингу. «Дворец был полон вооруженных людей. В огромном Екатерининском зале здесь и там шли митинги. Большевики чувствовали себя хозяевами положения»[1664].

В третьем часу ночи к Таврическому дворцу подтянулся Путиловский завод, «30-тысячная масса, многие с женами и детьми. Шествие тронулось в 11 часов ночи, в пути к нему примыкали многие запоздавшие заводы»[1665].

В здании дворца в это время шло совместное заседание Исполкомов двух ЦИКов. Ход его в лицах изложил Питирим Сорокин, представлявший крестьянский Совет: «Под взрывы оружейной пальбы и демонические крики, доносившиеся с улицы, Чхеидзе открыл совместное заседание двух Советов — рабоче-солдатского и крестьянского.

— От имени руководства Советов, — сказал Дан, — я вношу предложение о следующем: все члены Совета, здесь присутствующие, должны присягнуть, что сделают все от них зависящее — даже ценой жизни, если понадобится, — чтобы подавить преступный бунт против Советов и революции. Тех, кто не желает давать такую клятву, немедленно вывести из нашего состава.

На какой-то момент после его слов воцарилась полная тишина, затем раздались оглушительные аплодисменты. Вокруг себя я видел бледные лица депутатов, слышал пылкие слова:

— Да, мы готовы умереть.

Какое-то трагическое и героическое ощущение охватило всех нас…

В следующий момент группы большевиков, интернационалистов и левых эсеров, предводительствуемые Троцким, Луначарским, Гиммером и Камковым, вскочили с мест и закричали в унисон:

— Протестуем! Взгляните на море рабочих и солдат, окруживших это здание. От их имени мы требуем, чтобы Совет объявил Временное правительство низложенным. Мы требуем, чтобы война немедленно была окончена. Мы требуем установления диктатуры пролетариата и коммунистического государства. Если не примете требования по доброй воле, мы вобьем их вам в глотки. Подчиняйтесь революционному пролетариату.

Это суть их слов. Большевики, чувствуя себя победителями, более не утруждались обращениями к Совету — они просто приказывали. Совет слушал их в молчании, каждый пытался сдержать свои неприязнь и гнев…

— Итак что же вы все-таки хотите? — спросил председатель. — Диктатуры Совета или вашей собственной диктатуры над Советом? Если первого, тогда прекратите угрожать, садитесь, дождитесь решения Совета и подчиняйтесь ему. Если, напротив, вы добиваетесь диктата над Советом, то что вы здесь делаете?… Ну что же, мы принимаем ваш вызов. Уходите и делайте ваше подлое дело.

Таким был наш ответ большевикам. После нескольких минут колебаний они хлопнули дверью, и резолюция Дана была единогласно принята»[1666].

На трибуне Церетели:

— «Вся власть Советам» — есть ли это поддержка Советов? Эти лозунги хотят навязать Советам с оружием в руках. Эти лозунги направлены против Советов, они гибельны для революции[1667].

Но в зале еще полно представителей от рабочих и полков. «Вождей озабочивает одна мысль: как поскорее отделаться от непрошеных гостей. Их приглашают удалиться на хоры: выгнать их на улицу, к демонстрантам, было бы слишком неосторожно. С галереи пулеметчики изумленно слушали развернувшиеся прения, единственной целью которых было выиграть время: соглашатели ждали надежных полков.

— На улицах революционный народ, — говорит Дан, — но этот народ совершает контрреволюционное дело…

В конце концов собрание еще раз подтверждает всеми голосами против 11, что вооруженное выступление является ударом в спину революционной армии и прочее»[1668]. Выражается поддержка Временному правительству: «Уход кадетов ни в коем случае не может считаться поводом для лишения правительства поддержки революционной демократии… Созвать через 2 недели полное собрание И. К. Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов с представительством с мест для решения вопроса об организации новой власти и озаботиться временным замещением вакантных должностей по управлению министерствами лицам по соглашению с ЦИК»[1669]. В пять утра заседание объявлено закрытым.

А большевики, уйдя с заседания ЦИКов, провели там же, в Таврическом дворце, широкое совещание с участием членов ЦК и ПК и активных работников партии. «Над совещанием большевистских лидеров и организаторов, спорящих о завтрашнем дне, нависает тяжелая тень Путиловского завода, залегшего во дворе. Завтра путиловцы на работу не выйдут: да и какая может быть работа после ночного бдения? Зиновьева вызывают тем временем к телефону; из Кронштадта звонит Раскольников, чтобы сообщить: завтра с раннего утра гарнизон крепости движется в Петроград, никто и ничто не удержит его»[1670]. Спрашивал, брать ли с собой оружие?

Флеровский среди обсуждавших сложившуюся ситуацию: «Спор шел о том, настаивать ли, чтобы полки вышли без оружия. Было такое предложение. Против него я возражал со всей решительностью. По опыту демонстрации 18 июня можно было предвидеть, что матросы без оружия ни в коем случае не выйдут. Агитаторы из районов утверждали то же самое о полках… Предложение выйти без оружия было принято лишь в отношении рабочих. На выступлении солдат и моряков без оружия решено было не настаивать»[1671].

Троцкий подтверждает: «Колебаниям нет больше места. Троцкий спрашивает в последний раз: может быть, все-таки попытаться придать демонстрации безоружный характер? Нет, об этом не может быть речи. Один взвод юнкеров будет гнать десятки тысяч безоружных, как стадо баранов… Все единодушно решают призвать завтра массы на продолжение демонстрации от имени партии. Зиновьев освобождает душу Раскольникова, который томится у телефона»[1672]. Раскольников: «Через несколько минут он вернулся и сообщил, что ЦК решил принять участие в завтрашнем выступлении и превратить его в мирную и организованную вооруженную демонстрацию»[1673].

Меж тем окружившие Таврический дворец понемногу начинают расходиться. Среди них Арамилев: «Летняя белая, унизанная прозрачными туманами петербургская ночь нависла над прямыми линиями гудящих железом, камнем и топотом улиц. Демонстранты расползались, рассеялись по всем направлениям. Растаяли в качающейся тени скверов, садов, бульваров и площадей…

Таврический сад — цыганский табор. Во всех аллеях расположились живописно пестрые группы солдат, рабочих и женщин. Братание полное. Серые солдатские шинели обнимаются с засаленными кожанками выборгских слесарей, с яркими фуфайками текстильщиков. Запах прелых шинелей, овчин, прогорклого человеческого пота струятся в охлажденном воздухе. Горят костры по всему саду и на прилегающих к нему улицах… Встретил знакомого сапера-бородача. Он ругает меньшевиков и эсеров.

— Вот жулики! Не берут ведь власть-то, а?? И что нам с ними делать теперь, с предателями?!

— Нужно разойтись по домам и немедленно организовать перевыборы Совета, — подсказывает бобриковая шапка.

— А как ты их, паршивцев, переизбирать станешь, ежели у них мандатом срок не вышел? — спросил какой-то законник.

На законника набросились сразу несколько человек.

— К черту сроки! Революция теперь али нет?

— Долой их подхалимов![1674]

«Утро 4 июля было незадачливым: свинцовело небо, и серая питерская изморось водяной чуть заметной пылью смачивала мостовую»[1675]. Пулеметчики возвратились в свои бараки только к утру, усталые и, несмотря на июль, вымокшие и продрогшие. «Демонстранты собираются только к 11 часам утра. Воинские части выступают еще позже. Первый пулеметный и сегодня на улице полностью… На первое место выступили заводы. В движение втянулись и те предприятия, которые вчера оставались в стороне»[1676].

Руководство ВЦИКа пыталось наладить диалог с запасными батальонами. Без особого успеха: «Часть полков готова была выступать против Исполнительного комитета. Другие колебались и обещали сохранять нейтралитет… Что же касается до защиты дворца, то, на лучший конец, давали обещание прислать во дворец наряд, если будет наряд от других полков. Положение было скверное. Кучка вооруженных людей, человек в 200, могла без труда овладеть Таврическим дворцом, разогнать Центральный исполнительный комитет, арестовать его членов. Оборонять дворец было нечем». Даже вполне лояльные правительству и Совету части не могли выступить: «против них оказались бы десятки тысяч штыков петроградского гарнизона (пехотных полков, артиллеристов, матросов, технических частей). В этом солдатском море была вся суть»[1677].

Весьма грустной ситуация выглядела и для командования Петроградского военного округа. Половцов напишет: «Если бы я сейчас вывел те пехотные части, на которые я рассчитываю, и встретил бы большевиков вооруженным сопротивлением одновременно в различных частях города, трудно было бы руководить разрозненными действиями. Атмосфера, очевидно, сложится неблагоприятно для меня, затеявшего братоубийственное побоище, да кроме того, я не совсем уверен в надежности даже самых верных частей после усиленной большевистской агитации последних дней… Вызываю казаков да пару эскадронов 9-го запасного кавалерийского полка, поместив их во дворе и в проездах Зимнего дворца. Кроме того, делаю распоряжение о вызове пехотных юнкерских училищ, с тем, чтобы из них организовать охрану штаба, телефонной станции и проч., а также сформировать юнкерский резерв в Зимнем дворце. Не хочу начинать боя юнкерами и казаками, чтобы не создалась контрреволюционная обстановка. Приглашаю к штабу своих друзей — гвардейских конноартиллеристов из Павловска с несколькими орудиями…»[1678] Половцов опубликовал утром 4 июля заявление о предстоящей очистке Петрограда от вооруженных полчищ; жителям приказывалось запирать ворота и не выходить на улицу без крайней необходимости. «Грозный приказ остался холостым выстрелом»[1679].

Временное правительство «не было в этой борьбе стороной. О нем действительно забыли — точнее, считали, что его уже не существует, и спорили лишь о том, какая власть должна прийти ему на смену»[1680], — замечал Войтинский. Вне игры был и Керенский: «Ранним утром 4 июля мы получили первое официальное сообщение о вооруженном восстании… Новость эта не очень меня обеспокоила — я полагал, что в столице достаточно надежных войск, и приступил к объезду дивизий, которым предстояло 9 июля вступить в дело»[1681].

Таврический дворец начинает наполняться своими обычными обитателями — советскими деятелями — в 10 часов утра. «Воинская секция, которая насчитывала по спискам более 700 человек, собирается медленно, видимо, очень неохотно, — рассказывал Никитин. — Добрые две трети ее так за целый день и не показались. Большая часть немедленно приступила к новому заседанию в большом зале. Остальные были готовы принять участие в боевых действиях, а человек 30 проявляли даже особую активность… К 10 часам утра прибывает из Ораниенбаума 2-й пулеметный полк (большевистский. — В.Н.) с несколькими десятками пулеметов, а к 11 часам уже появляется у нас под окнами… Как раз к этому времени мы убедились, что наши часовые, которые стояли у входов, сбежали от одного вида толпы»[1682].

На даче Бонч-Бруевича в Финляндии, где отдыхал Ленин, утром 4 июля явился Савельев с сообщением о кризисе правительства и начавшихся выступлениях.

— Не начало ли это серьезных событий? — поинтересовался Савельев.

— Это было бы совершенно несвоевременно, — ответил Ленин.

Он быстро собрался и тут же выехал в столицу[1683]. «Во вторник Ленин со своим секретарем Савеловым и большевистской свитой экстренно выехал в Петроград с поездом, отходившим от Мустомяк в 6 ч. 45 м. утра»[1684], — зафиксировал Никитин. В вагоне поезда Ленин увидел «Правду» с пустой полосой. Около 11 утра поезд прибыл на Финляндский вокзал. До дома Кшесинской Ленин добирался на извозчике, трамваи по-прежнему стояли. В магазинах, банках двери были закрыты[1685].

К особняку Кшесинской начали подтягиваться кронштадтцы: «Без всяких препятствий мы спокойно проплыли Морским каналом и наконец вошли в устье Невы, — повествовал Раскольников. — На обеих набережных жизнь текла обычным будничным темпом, и ничто не обнаруживало происходящих в городе событий. Наши пароходы, не торопясь и не внося беспорядка, один за другим стали подходить к пристани Васильевского острова. За недостатком места, часть судов ошвартовалась у Английской набережной. Выгрузка, сбор и построение колонны заняли около часу»[1686]. Всего на двух транспортах, шести баржах и буксирах прибыли 6 тысяч моряков и рабочих[1687].

«В организованном порядке, под звуки военного оркестра, тысячи кронштадтцев двинулись по набережной Невы. Мирные обыватели, студенты, профессора, эти постоянные завсегдатаи чинной и академически спокойной Университетской набережной, останавливались на месте и с удивлением оглядывали нашу необычную процессию»[1688]. Дворец Кшесинской — совсем рядом.

На балконе Свердлов. Он был уникальной фигурой, которую, как писал Луначарский, отмечало «совершенно исключительное, необъятное знание всей партии и десятка тысяч людей, которые составляли эту партию и, казалось, были насквозь им изучены. Какой-то биографический словарь коммунистов носил он в своей памяти… ничего никогда не забывал, знал заслуги и достоинства, замечал недостатки. Лед-человек и алмаз-человек. И в этическом его облике была та же кристалличность и холодная колючесть. До прозрачности отсутствовало в нем личное честолюбие и какие-либо личные расчеты…[1689] Свердлов заменял собой весь секретариат ЦК.

«Маленький, худощавый, черный, как смоль, Свердлов, один из коренных организаторов партии… стоял на балконе и деловито, как всегда, отдавал сверху распоряжения своим могучим басом:

— Голову шествия продвинуть вперед, стать плотнее, подтянуть задние ряды»[1690].

Матросы требуют Ленина, но тот вместо себя посылает Луначарского, который, избегая конкретики, «попробовал развернуть перед матросами всю картину хода революции». Матросы недовольны, требуют четких указаний, Луначарский сворачивает выступление.

«Тов. Ленин появился на балконе, встреченный долго не смолкавшим громом аплодисментов. Овация еще не успела стихнуть, как Ильич уже начал говорить»[1691]. Он произнес весьма туманную речь о необходимости продолжать борьбу за установление советской власти, проявлять бдительность и стойкость[1692]. Ленин передал «привет революционным кронштадтцам от имени питерских рабочих», призвал в «выдержке, стойкости и бдительности» и поделился уверенностью, что «лозунг «Вся власть Советам!» должен победить и победит, несмотря на все зигзаги исторического пути»[1693]. Кронштадтцы двинулись к Таврическому дворцу.

К часу дня к нему уже подошли рабочие Выборгского района и солдаты 1-го пулеметного полка, за ними — рабочие Нарвского района и 2-й пулеметный полк. На стороне большевиков гарнизон Петропавловской крепости, взяты под контроль Финляндский и Николаевский вокзалы.

Белый зал дворца заполняли члены бюро обоих Центральных исполнительных комитетов. «Настроение то же, что ночью, может быть, даже хуже, — замечал Войтинский. — Представителей оппозиции не заметно. Говорят лишь наши да «мужички». Речи наших истерически беспомощны, речи представителей Крестьянского центра уклоняются все дальше вправо»[1694]. Бюро двух ЦИКов принимает обращение: «Ни одна воинская часть не имеет права выходить с оружием без призыва Главнокомандующего войсками, действующего в полном согласии с нами. Всех, кто нарушит это постановление в тревожные дни, переживаемые Россией, мы объявим изменниками и врагами революции»[1695].

Временное правительство в эти часы предпочитает тихо отсиживаться в штабе Петроградского военного округа у Половцова. Керенский — в штабе Западного фронта в Молодечно, откуда, узнав об обострении ситуации в столице, немедленно направился в Могилев, где провел совещание с Брусиловым и Лукомским. Из Ставки премьеру Львову ушла телеграмма: «Петроградские беспорядки произвели на фронте губительное, разлагающее действие… Категорически настаиваю на решительном прекращении предательских выступлений, разоружении бунтующих частей и предании суду всех зачинщиков. Требую прекращения всех дальнейших выступлений и военных мятежей военной силой»[1696]. После такой телеграммы и не скажешь, кто из двоих военный министр, а кто глава правительства. А ближе к вечеру Керенский телеграфировал Половцову: «Приказываю немедленно прекратить появление на улицах Петрограда солдатских вооруженных банд. Ввести конные и пешие патрули. При первых попытках немедленно обезоруживать выступающие части, пулеметы сейчас же отбирать и высылать на фронт»[1697]. Керенский был далек от реалий.

В пятом часу подошли к Таврическому дворцу кронштадтцы, причем в крайне дурном настроении: добирались с большими приключениями, о которых поведал их руководитель. «В полном порядке вступили на Троицкий мост… Пройдя Марсово поле и небольшую часть Садовой улицы, мы свернули на Невский проспект и оказались в царстве буржуазии. Здесь уже фланировали не отдельные буржуа, а целые толпы нарядной буржуазии двигались в ту и другую сторону по обоим тротуарам Невского… На углу Невского и Литейного… арьергард нашей демонстрации был обстрелян. В результате этого первого нападения пострадало несколько человек… Наконец жестокий обстрел нас ожидал на углу Литейного и Пантелеймонской улицы…

Как только послышались первые выстрелы, кронштадтцы инстинктивно схватились за винтовки и начали стрелять во все стороны. Здесь было убито и ранено несколько человек. Наконец, пальба сама собой стала стихать… Сколько усилий ни прилагал авангард шествия, чтобы снова построить правильные колонны, это никак не удавалось. Равновесие толпы было нарушено. Всюду казался притаившийся враг. Одни продолжали идти по мостовой, другие перешли на тротуар. Винтовки уже не покоились мирно на левом плече, а была взята на изготовку… К Таврическому дворцу мы подошли хотя и в строю, но довольно условном»[1698].

«Это была знакомая мне толпа Якорной площади, но уже охмелевшая от пролитой за день крови — от дома Кшесинской до Таврического дворца матросы шли «с боем», стреляя налево и направо, наводя ужас на население, кое-где громя магазины»[1699], — замечал Войтинский. Кронштадтцы подошли как раз в тот момент, когда перед толпой выступал вызванный ею Чернов.

Рослый рабочий, поднося кулак к лицу Чернова, исступленно кричал:

— Принимай, сукин сын, власть, коли дают.

«Если это даже не более как анекдот, и в этом случае он с грубоватой меткостью выражает самую суть июльской ситуации», — считал Троцкий. Через пару минут в Белый зал вбежал кто-то с криком, что Чернова арестовали матросы и с ним собираются расправиться. ЦИК «в неописуемом возбуждении» отправил на выручку министра несколько видных своих членов из числа большевиков во главе с Троцким[1700]. С ним на место происшествия побежал и Раскольников: «Выйдя на подъезд, мы прошли сквозь расступившуюся толпу кронштадтцев прямо к автомобилю, в котором без шапки сидел арестованный Виктор Чернов. Вождь эсеровской партии не мог скрыть своего страха перед толпой: у него дрожали руки, смертельная бледность покрывала его перекошенное лицо, седеющие волосы были растрепаны… Трудно сказать, сколько времени продолжалось бы бурливое волнение массы, если бы делу не помог горнист, сыгравший обычный судовой сигнал, призывающий команду к полной тишине и спокойствию. В одно мгновенье все стихло и воцарилась мертвая тишина…

— Товарищи-кронштадтцы, краса и гордость русской революции! Я не допускаю мысли, чтобы решение об аресте министра-социалиста Чернова было вами сознательно принято… Кто тут за насилие, пусть поднимет руку…

Никто даже не приоткрыл рта, никто не вымолвил ни слова возражения.

— Товарищ Чернов, вы свободны, — торжественно произнес тов. Троцкий.

Чернов был ни жив ни мертв. Я помог ему сойти с автомобиля: с вялым, измученным видом, нетвердой, нерешительной походкой он поднялся по ступенькам и скрылся в вестибюле дворца»[1701].

Чернов вернулся в зал заседания. «Матросы, заполнившие сквер, шумели, волновались, — наблюдал Войтинский. — Но, видимо, не знали, что делать дальше»[1702]. Раскольников подтверждал, что они с Рошалем в этот момент действительно пытались «выяснить дальнейшее назначение кронштадтцев. Наверху, на хорах, опоясывающих зал заседаний, встречаем Владимира Ильича… Ильич в хорошем настроении. Видно, широкий размах демонстрации, развернувшейся под нашими лозунгами, несомненный успех нашей партии его глубоко радуют». Ждут дальнейших инструкций. «Наскоро созывается совещание активных работников. Присутствует немного: около двадцати человек. Произносят речи: сперва Зиновьев, затем Троцкий, потом я и наконец Рошаль. Освещая вопрос с разных сторон, все приходят к одному выводу: демонстрацию следует считать законченной, участников пригласить вернуться в казармы… Я остаюсь в Таврическом дворце, чтобы присутствовать на заседании ЦИКа… а Рошаль идет разводить кронштадтцев по квартирам; им назначены помещения: в доме Кшесинской, в Петропавловской крепости, в Морском корпусе и в Дерябинских казармах»[1703].

Никитин весь день из Таврического дворца поддерживал телефонную связь со штабом округа.

«После инцидента с Черновым залы и передние пришли в волнение, а тут еще… зарвавшиеся передние ряды продвинулись на крыльцо, стали требовать выдачи другого министра — Церетели». Это опять подтянулись усталые и раздраженные путиловцы. Никитин попросил Штаб предпринять «хоть какие-то действия.

— Но ты же знаешь, что у нас тоже никого нет, кроме четырех сотен казаков, — разводил руками Билибин.

— Да, знаю. Но Церетели мы выдать не можем: он единственный имеет на Совет сдерживающее влияние, — доказывал Никитин. — По обстановке пора и очень важно показать движение. Четырех сотен более чем достаточно, пошли половину. Только прикажи пустить в ход оружие[1704].

Половцов с такой логикой согласился, сочтя, что «долгожданная психологически благоприятная минута наступает. Получается по телефону истерический вопль из Совета, где моряки творят насилие и арестовали на дворе самого Чернова (жаль, не растерзали). Теперь я могу действовать в роли спасителя Совета и его великих принципов (можно будет потом спасенных и поприжать малость)… Спешу вниз на площадь, приказываю конно-артиллерийскому командиру Ребиндеру взять два орудия, сотню казаков прикрытия, идти на рысях по набережной и по Шпалерной к Думе, сняться с передков и, не доходя ее и сделав одно возможно краткое предупреждение, или даже без этого, открыть огонь по толпе перед Таврическим дворцом. Кончаю внушительным повторением:

— И огонь откройте.

Ребиндер со своим отрядом уносится»[1705].

Рассказ Арамилева, ставшего очевидцем последующих событий: «Это произошло на углу Литейного проспекта и Шпалерной. Надвигался вечер. Главные силы демонстрантов прошли и находились в районе Невского. Многие колонны расходились по домам… Навстречу, тяжело громыхая по камням мостовой, сотрясая грунт, точно стайка огромных черепах, катится батарея… Жутко и молча глядят на праздничную шумящую улицу пасти орудий. Батарею прикрывает лихая казачья сотня… Сотник подает команду. Сверкнула в воздухе сталь клинков, приготовленных к рубке человеческого тела… Сотня на маленьких крепких лошадках вылетела вперед батареи. Пригнувшись к седлам, казаки с гиканьем понеслись навстречу демонстрантам…

Людское стадо испуганно шарахнулось к панелям. На середине улицы остался неведомый дотоле защитного цвета грузовик. Пыхтя и чуфыркая, неуклюже повернулся он туловищем поперек улицы, смертным огнем двух пулеметов, стоящих на левом борту кузова, харкнул в лицо подскакавших вплотную казаков… Лошади приняли на себя первые горсти свинцовых орехов. В предсмертном храпе, в судорогах падают у самых колес грузовика на обожженный солнцем камень, заливая его кровью, калом, высыпавшейся из разорванных ран на животе требухой… Скачущий по прямой линии всадник — слишком хорошая мишень для пулеметчика. Казаки под прямым углом повернули с Литейного на Жуковского… Потеряв добрую половину состава, сотня ушла от смерти…

Давка у подъездов, у ворот. Женщины-истерички падают в обморок. Пулеметы рокочут на самом Литейном. Им вторит беспорядочная ружейная и револьверная пальба. Объятые смертельным страхом люди липнут в канавы, пиявками присасываются к тумбам, к столбам, к ступеням крыльца. Выдавливают стекла подвальных этажей, мешками скатываются в чужие квартиры, дико вопя, как в час небывалого землетрясения. Давят, калечат друг друга»[1706].

История словами Никитина: «Отряд от Дворцовой площади шел на рысях, когда внезапно недалеко от угла Литейного и Шпалерной попал под пулемет, поставленный на Литейном мосту солдатами Финляндского полка. Попав неожиданно под обстрел, казаки дернули в сторону, врассыпную». Одно из орудий было захвачено демонстрантами, второе «успело проскочить Литейный проспект, сняться с передка и дать три выстрела. Им командовал пошедший с отрядом волонтером штабс-капитан Цагурия. Первый выстрел Цагурия, оставшийся один, без солдат, заряжает сам — первым попавшимся снарядом — гранатой; он бьет на 200 шагов по кучке солдат, окруживших первое орудие… Второй выстрел Цагурия посылает по пушкам Гочкиса, обстреливавшим его с северного берега Невы. Наконец третий снаряд разорвался перед домом Кшесинской… В этом эпизоде отряд теряет 6 убитыми и 25 ранеными»[1707].

Половцов считал именно это побоище на Литейном проспекте переломным событием, предопределившим тогда поражение ленинцев. «Толпа большевиков у Тавриды, услышав близкий артиллерийский огонь, пустилась в паническое бегство во все стороны, и через несколько минут вся местность, окружавшая Думу, была очищена естественным порядком. Совет оказался спасенным, о чем мне не без иронии донес Никитин»[1708]. Этой же трактовки придерживался и князь Львов, извещая на следующий день о событиях в столице губернских и уездных комиссаров: «Артиллерия, дав залп, разом расчистила себе дорогу, и толпы у Таврического дворца разбежались… Принятыми начальством мерами мятеж был подавлен, и к ночи на улицах города замечалось значительное успокоение».

Но вот Войтинский, отвечавший за охрану Таврического дворца, был иного мнения: «В интересах исторической правды нужно признать, что никаких залпов артиллерия не давала, никакого впечатления на толпу ее появление не произвело, ни малейшего влияния на ход «мятежа» меры правительства не оказали. Действительно, около 5 часов, когда Таврический дворец был окружен кронштадтцами, командующий войск Петроградского округа, по распоряжению правительства, послал на выручку сотню (или полусотню) казаков с легкой артиллерией. Но этот отряд не добрался до места назначения: на Литейном проспекте он наткнулся на толпу солдат. Солдаты открыли огонь по казакам, и те, почти не пытаясь сопротивляться, бежали, побросав пушки и оставив на месте несколько человек убитыми и ранеными»[1709].

Но все же применение властью силы поменяло ситуацию. Даже Троцкий замечал: «Сражение на Литейном создало в развитии демонстрации резкий перелом. Никто уже не глядел на шествие из окон и с балконов. Более солидная публика, осаждая вокзалы, покидала город. Уличная борьба превращалась в разрозненные стычки без определенных целей. В ночные часы шли рукопашные схватки демонстрантов с патриотами, беспорядочные разоружения, переход винтовок из рук в руки. Группы солдат из разрозненных полков действовали вразброд…»[1710]

Суханов наблюдал: «Начались небольшие частичные погромы… Под предлогом обысков начались грабежи. Пострадали многие магазины, преимущественно винные, гастрономические, табачные… Разные группы стали арестовывать кого попало… Часам к четырем число раненых и убитых уже исчислялось, по слухам, сотнями»[1711].

При этом шумящая толпа, окружавшая Таврический, и не думала расходиться. Она могла даже не расслышать стрельбу на Литейном.

Объединенное заседание Исполкомов началось ближе к шести вечера. Ленин, другие лидеры большевиков, Троцкий предпочли не выступать, но внимательно следили за его ходом, находясь на хорах. Зато активно вели себя 90 представителей от 54 фабрик и заводов, которые от имени своих коллективов требовали взять власть в руки Советов. «Эти заявления не производили на собрание желательного для большевиков впечатления, — утверждал Церетели. — Никакой подбор делегаций не мог заслонить перед собранием того всем известного факта, что большевизированные солдаты и рабочие, с прибавлением кронштадтских матросов, представляли лишь незначительное меньшинство рабочих и солдат страны… 4 июля я был назначен докладчиком двух руководящих фракций советского большинства — эсеров и меньшевиков.

— Если заменить власть, поставленную съездом, той, которую требует часть гарнизона и часть рабочих Петрограда, вся страна восприняла бы это не как выражение воли демократии, а как уступку насилию меньшинства. Единственный исход для демократии: признать Временное правительство в том составе, в котором оно осталось, — носителем революционной власти. Назначить чрезвычайный съезд через две недели и поставить в порядок дня съезда окончательное решение вопроса о Временном правительстве и созвать съезд в таком месте, где он мог бы работать беспрепятственно, лучше всего в Москве.

Авксентьев и другие представители Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов со всей энергией поддержали необходимость отпора домогательствам большевиков».

От лица левой оппозиции, меньшевиков-интернационалистов и группы межрайонцев выступали Мартов, Луначарский, Суханов и Гриневич. Мартов впервые заявил себя сторонником образования советского правительства…

— История требует, чтобы мы взяли власть в свои руки[1712].

В самый разгар заседания двух ЦИКов неожиданная цепь событий приводит к перелому ситуации. Войтинский объяснял: «Около 7 часов вечера, когда сквер перед дворцом был залит особенно густой толпой, вдруг раздался выстрел. Кто-то крикнул, что стреляют из дворца. Началась паника. Большая часть бросилась бежать, другие принялись обстреливать фасад Таврического дворца. Убитых и раненых не было, но смятение усиливалось с каждой минутой»[1713]. Никитин: «Паника подхватила зачинщиков, толпа унесла их с собой. Конечно, следовало ожидать, что кадры оправятся и скоро вернутся. Но тут нам на помощь пришло еще одно обстоятельство… Не успели выстрелы затихнуть, как хлынул дождь, и даже хороший ливень. Задержавшиеся кучки людей поспешают укрыться от непрерывных водяных струй, окрестности пустеют»[1714].

Теперь из всех казарм в ЦИК поступали сообщения о том, что солдаты возвращаются к себе, сдают оружие. «Появились откуда-то группы солдат Павловского полка с офицерами — они старались уверить нас, что несли беспрерывно караулы последние два дня… К ограде подошел в полном составе Измайловский полк, солдаты хотят войти во дворец, представиться ЦИК, как в первые дни революции. Не прошло и пяти минут, как явилась группа офицеров и солдат-измайловцев: полк отдает себя в полное распоряжение ЦИК для восстановления порядка в городе.

Двери настежь! С мерным топотом, под громовые звуки Марсельезы полк вливается в Екатерининский зал. Из Белого зала выходят члены ЦИК с президиумом во главе. Приветствия, крики «ура», гремят полковые трубы»[1715]. Ночью у руководства ВЦИКа появляется уверенность в том, что сила на его стороне. «С трибуны раздались наконец откровенные речи о счастливо подавленном вооруженном мятеже и о необходимости расправиться на этот раз с большевиками до конца»[1716], — зафиксировал Троцкий.

«Отдельные солдатские части, — радовался Церетели, — под звуки оркестра располагались в Таврическом дворце, устанавливая посередине зала пирамиды скрещенных винтовок, расставляя караулы во всех концах дворца и устраиваясь на ночлег вдоль стен зала… Свинцовая атмосфера двух предыдущих дней сменилась радостной атмосферой победы на оживленных улицах, которые, несмотря на поздний час, заполнялись все новыми толпами народа… Одна группа солдат в эту же ночь по собственной инициативе ворвалась в здание большевистской «Правды», арестовала находившихся там лиц и разгромила помещение. Лица, подозреваемые в принадлежности к большевистской партии, арестовывались на улицах, избивались и отводились в штаб»[1717]. По всему городу шла стрельба, было до семисот убитых и раненых.

Большевики, которые всего за несколько часов до этого почти полностью контролировали столицу, были вынуждены спасать свои жизни. Что произошло? И что действительно происходило 3–4 июля: спонтанный выброс народной энергии или большевистское восстание с целью захвата власти?

Большевистские лидеры никогда официально не признают, что готовили на 3–4 июля захват власти, представляя происшедшее как стихийную демонстрацию, которую они якобы старались направить в мирное русло. Так ли это?

Суханов уверяет, что обладал информацией из первых рук: «По словам Луначарского, Ленин в ночь на 4 июля, посылая в «Правду» плакат с призывом к «мирной манифестации», имел определенный план государственного переворота. Власть, фактически передаваемая в руки большевистского ЦК, официально должна быть воплощена в «советском» министерстве из выдающихся и популярных большевиков. Пока что было намечено три министра: Ленин, Троцкий, Луначарский»[1718]. Строго говоря, Троцкий и Луначарский еще не были большевиками — их примут в партию в августе на VI съезде. И других подтверждений этой версии нет.

Полагаю, более прав был Церетели, утверждавший, что у большевиков не было планов самим брать власть. Они ставили цель «повлиять на большинство советской демократии и подвигнуть эту демократию на образование советской власти… А такой исход большевистского выступления предотвратил бы, по их расчету, вмешательство фронта и враждебную реакцию в стране. Переход же власти из рук советского большинства в руки большевиков не представлял уже после этого больших затруднений»[1719].

Был ли заранее составленный план вооруженного восстания? Похоже, его тоже не было. Что такое восстание с планом большевики покажут в Октябре. Многие свидетели событий отмечали их полную неорганизованность в июле. Никитин считал: «Восстание произошло экспромтом; оно не было подготовлено, что видно положительно из всех действий противника. Полки и большие отряды не знали своих ближайших задач даже на главном пункте»[1720]. Степун утверждал, что «за всем этим не чувствовалось ни центральной руководящей воли, ни заранее выработанного плана… Для меня нет сомнения, что шатавшимся по Петрограду массам как фронт борьбы, так и облики противников были совершенно неясны»[1721]. Большевики легко могли тогда арестовать, по крайней мере, советских лидеров, а может, и правительство, если бы поставили такую цель. Очевидно, что такой цели заранее не ставилось.

Но так же понятно, что в историях об «отговаривании» от выступления со стороны большевиков было море лукавства. Приведу откровение Невского, опубликованное в 1930-е годы: «Однако теперь уже нечего скрывать, что все ответственные руководители военной организации, т. е. главным образом Н. И. Подвойский, пишущий эти строки, К. А. Мехоношин, Н. К. Беляков и другие активные работники своей агитацией, пропагандой, огромным влиянием и авторитетом в военных частях способствовали тому настроению, которое вызвало выступление». Они клеймили «буржуазное» правительство, обличали империалистическую войну и отговаривали солдат идти на фронт. Позже в советской историографии появится много историй о том, как большевистские агитаторы, напротив, активно призывали военных не выходить на улицы. На этот счет Невский оставил красноречивое свидетельство: «Я уговаривал их, но уговаривал так, чтобы только дурак мог сделать вывод из моей речи о том, что выступать не следует»[1722].

Церетели справедливо, на мой взгляд, замечал: «Нельзя было изо дня в день внедрять в сознание членов партии и идущих за нею масс убеждение, что рабочие и солдаты должны быть готовы под страхом гибели революции выступить с оружием в руках при первом же кризисе, способном поколебать положение правительства, а затем, когда такой кризис действительно произошел, удержать партию и идущие за нею массы от такого выступления»[1723].

Ну а вечером 4 июля большевики просто сыграли отбой. Почему? Судя по всему, из-за нерешительности Ленина. Зиновьев вместе с ним следил за заседанием Исполнительных комитетов с хоров Белого зала. Выйдя с товарищами в коридор, Ленин задал не риторический вопрос о возможности взять власть:

— Не попробовать ли сейчас?

Немного подумал и, не дожидаясь реакции коллег, сделал вывод:

— Нет, сейчас брать власть нельзя, потому что фронтовики еще не наши. Сейчас обманутый либералами фронтовик придет и перережет питерских рабочих.

Зиновьев вспоминал также, что и в последующие недели, скрываясь от правосудия, Ленин постоянно обращался к вопросу «можно ли было все же 3–5 июля поставить вопрос о взятии власти большевиками? И, взвешивая десятки раз все за и против, каждый раз приходил к выводу, что брать власть в это время было нельзя»[1724]. Сталин утверждал, что планов взятия власти и не было, «ЦК рассматривал июльскую демонстрацию лишь как средство прощупывания противника, ЦК (и Ленин) не хотели и не думали превратить демонстрацию в восстание в момент, когда столичные Советы стояли еще за оборонцев»[1725].

Возможно, Ленин заметил то, на что обратил внимание и Максим Горький — страх революционных частей: «Он чувствовался всюду — и в руках солдат, лежащих на рогатках пулеметов, и в дрожащих руках рабочих, державших заряженные винтовки и револьверы со взведенными предохранителями, и в напряженном взгляде вытаращенных глаз. Было ясно, что эти люди не верят в свою силу да едва ли и понимают, зачем они вышли на улицу с оружием… Эти солдаты революционной армии разбежались от своих же пуль, побросав винтовки и прижимаясь к тротуару»[1726]. С такими вояками сохранить власть после нелегитимного переворота было трудно. Как отмечал Ленин позднее, «мы не удержали бы власти ни физически, ни политически. Физически, несмотря на то, что Питер был моментами в наших руках, ибо драться, умирать за обладание Питером наши же рабочие и солдаты тогда не стали бы… Политически мы не удержали бы власти 3–4 июля, ибо армия и провинция, до корниловщины, могли пойти и пошли бы на Питер»[1727].

Выступления в провинции в тот день были. Пришвин описывал «Елецкий погром»: «4 июля уличная толпа разрозненными и вооруженными частями местного гарнизона, подстрекаемая лицами, которые называли себя «большевиками», избила до полусмерти воинского начальника, председателя продовольственной управы, многих крупных торговцев и потом произвела повальные обыски в частных квартирах с расхищением имущества частных лиц. Всем избитым приписывается хранение избытков продовольственных запасов… Расправа с лицами проскрипционного списка была совершена с азиатской жестокостью, их вели по городу босыми, сзади и со стороны били, впереди плясали со свистом и диким пением. В истязании принимали участие многие слободские женщины с неистовым визгом»[1728]. Но все же выступления за пределами столицы были единичными, и информация о них точно не доходила до большевистского руководства в столице.

Многие считали, что уверенность Ленина в своих силах была поколеблена нокаутирующим пропагандистским ударом, который нанесло в тот день Временное правительство. Были обнародованы документы разведки, доказывавшие связь Ленина с германским генеральным штабом и называвшие имена доверенных лиц в Стокгольме, через которых большевики получали немецкие деньги. Именно эта информация переломила настроения в некоторых полках, поначалу занявших нейтрально-выжидательную позицию — так полагали Милюков, Троцкий, Степун. Это, естественно, подтверждает и Никитин — главный источник информации о немецких деньгах: «Петроградские рабочие перешли на нашу сторону только после того. как узнали об измене Ленина. Только после этих сведений солдаты вышли на улицу и стали на защиту Таврического дворца»[1729].

Однако вряд ли это так. Войтинский замечал, что, во-первых, вечером 4 июля «солдатские массы еще ничего не могли знать об этой истории, так как даже президиум Исполнительного комитета узнал о ней значительно позже, а во-вторых, не может быть сомнений в том, что солдаты — если бы их настроение не переломилось по совершенно иным причинам — отнеслись бы к разоблачениям правительственной «разведки» как к «гнусной выдумке буржуазии». Церетели и Войтинский утверждают, что главная причина перелома настроения войск — известия о том, что в столицу движутся войска с фронта. «Чаще стали трещать звонки дворцовых телефонов. Из казарм спрашивали, соответствует ли действительности известие о движении воинских эшелонов к Петрограду… Полк просит передать, что он в выступлении не участвовал. Безобразили только две роты. Таково было содержание наших переговоров с петроградскими полками вечером 4 июля»[1730].

Войска были посланы из 5-й армии Северного фронта, где комиссаром в тот момент был Станкевич. «Петроградский штаб требовал помощи с фронта, — писал он. — Я немедленно разослал во все армии и фронты предложение обсудить меры помощи правительству. Сам я решил выехать в Петроград с первым направляющимся туда эшелоном — с самокатчиками и отрядом 1-й кавалерийской дивизии»[1731]. Об этом руководители Совета поспешили проинформировать большевиков. После этого на трибуну поднялся Зиновьев, чтобы заявить:

— Наша партия сделала все, чтобы сообщить стихийному движению рабочих организованный характер, и в настоящий момент наша партия редактирует воззвание к рабочим и солдатам Петрограда: не выходить на улицу, прекратить демонстрации. (Возгласы: «После гор трупов!»)[1732]

Около двух часов ночи в Таврическом дворце собираются члены большевистского ЦК, ПК, Военной организации и Межрайонного комитета РСДРП. Получено известие об отправке в столицу верных Временному правительству частей с Северного фронта. Руководители «военки» все еще настаивают: «надо идти до конца». Но Ленин обрушивает на них град вопросов:

— Назовите части, которые безусловно пойдут за нами? Какие колеблются? Кто против нас?

И эти вопросы, как рассказывает Константин Мехоношин, «сразу привели нас в трезвое состояние. Решено: после того, как воля революционных рабочих и солдат продемонстрирована, выступление должно быть прекращено. В духе этого решения составляется воззвание»[1733].

Троцкий подтверждал: «Столкновения, жертвы, безрезультатность борьбы и неосязаемость ее практической цели — все это исчерпало движение. Центральный комитет большевиков постановил: призвать рабочих и солдат прекратить демонстрацию»[1734].

Зиновьев запомнил, как после этого «мы с Владимиром Ильичем мчимся на автомобиле из Таврического дворца в редакцию «Правды»… На крыльях и на подножках автомобиля с обеих сторон по нескольку наших моряков-большевиков, вооруженных до зубов, с наставленными штыками винтовок». В редакции Ленин успевает вставить воззвание в уже готовый номер газеты. Через несколько минут редакция будет разгромлена юнкерами. Полагаю, если бы Ленин задержался, его бы просто убили, как многих в ту ночь[1735].

Ленин ночует в квартире Елизаровых. «Кажется, это последняя ночь в его жизни, которую он проводит более-менее «у себя» дома, как частное лицо». Утром 5 июля «Живое слово» вышло с заголовком «Ленин, Ганецкий и Козловский — немецкие шпионы».

Немецкие деньги

Был ли Ленин германским шпионом? Произошла ли Октябрьская революция на немецкие деньги?

Спор давний. Уже в те июльские дни и в последующие месяцы в прессе появились десятки публикаций о связях большевиков с немцами. В послереволюционный период тему активно и плодотворно разрабатывали эмигранты из России[1736]. В западной литературе этот факт походит как полностью доказанный. Гарвардский историк Адам Улам в своем классическом труде о большевизме писал: «Сегодня уже нет никаких сомнений в том, что, по существу, не считая отдельных подробностей, обвинения соответствовали действительности: большевики получали деньги от немцев»[1737]. Многие современные российские историки суммировали и усилили ранее звучавшие обвинения[1738]. В то же время факт связей партии большевиков с немцами отрицался советской историографией. Да и в постсоветское время вышли исследования, доказывающие, что обвинения против Ленина были сфабрикованы спецслужбами Антанты и Временного правительства и соответствующие документы были злонамеренно сфальсифицированы или искажены[1739].

Аргументы и контраргументы сторон известны. Остается их напомнить. Что же было у властей на Ленина и большевиков в июле 1917 года?

Усилия, направленные на предотвращение возвращения Ленина в Россию, изначально включали в себя обвинения в его шпионаже в пользу Германии. Еще в конце марта к Никитину явился офицер филиала 2-го бюро французской разведки Пьер Теодор Лоран и вручил «список предателей из 30 человек, во главе которых стоит Ленин». В апреле при переходе линии фронта с немецкой стороны был задержан прапорщик 16-го Сибирского полка Д. С. Ермоленко. Он показал, что был завербован в концлагере для ведения пропаганды сепаратного мира в российских войсках. Его не расстреляли, поскольку ранее Ермоленко работал в полиции и военной разведке, а также поделился сообщенной ему офицерами немецкого Генштаба конфиденциальной информацией о подрывной работе, которую ведут в России один из лидеров «Союза освобождения Украины» А. Ф. Александр Филаретович Скоропись-Иелтуховский и Ленин. Понятно, что цена этой информации была невысока: никто и никогда не стал бы делиться информацией о своих «суперагентах» с пленным прапорщиком.

В списке доказательств получения Лениным немецких денег неизменно фигурировал факт резкого роста тиражей большевистских изданий. Действительно, активность большевистской прессы весной — в начале лета 1917-го не могла не показаться подозрительной: чересчур быстрое становление «Правды», приобретение крупной типографии «Труд». К началу июля «партия имела 41 печатный орган, из них 29 на русском и 12 на других языках»[1740].

Защитники Ленина утверждают, что «Правда» была прибыльным проектом: так, в июне расходы на ее издание составили 100 тысяч рублей, доходы от распространения — 150 тысяч; а кроме того, с марта по октябрь в фонд «Правды» поступило около полумиллиона рублей. А многие большевистские издания публиковались за государственный счет, как то предполагала «Декларация прав солдата». Деникин писал, что «вся эта социалистическая и, в частности, большевистская литература на основании пункта 6-го Декларации хлынула беспрепятственно в армию. Часть — стараниями всевозможных партийных «военных бюро» и «секций» Петрограда и Москвы, частью — при посредстве «культурно-просветительных комиссий» войсковых комитетов. Средства были разнообразные: одни исходили из темных источников, другие — взяты полупринудительно из войсковых экономических сумм, третьи — легально отпущены старшими военными начальниками из числа оппортунистов. Так,…генерал Гутор открыл фронтовому комитету на эту цель кредит в 100 000 рублей… Главнокомандующий Северным фронтом генерал Черемисов субсидировал из казенных средств ярко большевистскую газету «Наш путь»[1741]. «Окопную правду» финансировал Исполком Советов солдатских депутатов 12-й армии, гельсингфорскую «Волну» — судовой комитет броненосца «Республика» и т. д.[1742].

Данилкин замечает, «что «краудфандинг» был вполне эффективным источником финансирования: так, после майской речи Ленина даже те солдаты, которые пришли на его выступление, чтобы посмотреть на немецкого шпиона, снимали с себя Георгиевские кресты, передавали на трибуну — и просили принять их на издание «Правды»; и это без единого намека самого Ленина на сбор средств. Известно, что в период гласности, особенно в первое время, оппозиционная пресса чувствует себя неплохо… От крупных заводов приходило по 5-10 тысяч рублей; наверное, деньги собирались не только по рабочим — но и от частных спонсоров; большевики имели такой опыт и умели это делать»[1743]. Для прессы денег хватало и без немцев.

В качестве источника средств для финансирования Ленина во всех версиях выступает правительство Германии, действительно тратившая на подрывные цели в государствах-противниках большие средства. В качестве передаточного звена называют Гельфанда (Парвуса). В том, что он работал на немецкую разведку, сомнений нет никаких. Ганецкий действительно работал в экспортной фирме Парвуса в Копенгагене. Контрагентом Ганецкого в Петрограде действительно была Екатерина Маврикиевна Суменсон, ранее работавшая у брата Ганецкого в Варшаве.

Никитин утверждает, что до конца июня им были перехвачены три письма от Ленина Парвусу. «Содержание писем весьма лаконично… «работа продвигается очень успешно», «мы надеемся скоро достигнуть цели, но нужны материалы», «присылайте побольше материалов»… Не надо было быть графологом, чтобы, положив рядом с письмом рукопись Ленина, признать везде одного и того же автора… Александров привез двух присяжных графологов,…которые, не задумываясь, и утвердили наше общее мнение. Письма эти читали все мои помощники и Переверзев».

Еще одно направление расследования было связано с деятельностью активного члена Петросовета Мечислава Юльевича Козловского. «С первых же шагов, — рассказывал Никитин, — нашими агентами было выяснено, что Козловский по утрам обходил разные банки и в иных получал деньги, а в других открывал новые текущие счета… Расследование, однако, приняло серьезный характер лишь после того, как блестящий офицер французской службы, капитан Пьер Лоран вручил мне 21 июня первые 14 телеграмм, которыми обменялись Козловский, Фюрстенберг, Ленин, Коллонтай и Суменсон. Впоследствии Лоран передал мне еще 15 телеграмм»[1744].

Лоран не сообщил источник информации: «подслушали ли они их где-то по телефонным линиям, «сцапали» непосредственно на петроградском телеграфе или подкупили человека в нужном месте. Но французская и английская разведки работают слаженно и источники не выдают. Они исследуют бойкое телеграфное сообщение между датской «Торговой и экспортной компанией» из Копенгагена, ее представительством в Стокгольме, фирмой «Фабиан Клингсланд» из Дании и ее филиалом в Петрограде, движение на счетах между скандинавским «Ниа Банкен» и русским Сибирским банком в Петрограде, поскольку там нередко возникают имена революционерки Александры Коллонтай и поляка д-ра Козловского, о которых французская секретная служба знает, что оба они близки к движению вокруг Ленина»[1745].

Через два дня после получения этих телеграмм Терещенко привез Лорана «вечером к… князю Львову, на квартире которого собрались еще несколько министров… Лоран пояснил, что такой живой обмен телеграммами, независимо от их содержания, является прямой уликой против большевиков, обличающий их в тесной связи с немцами. Князь Львов слушал, но не высказывался. Терещенко склонялся к мнению Лорана… Некрасов продолжал разъяснять, что телеграммы не могут служить поводом для ареста. Остальные министры колебались. Спорящие стороны остались при своих мнениях»[1746].

Именно эти телеграммы, копии телеграмм, полученных от западных спецслужб, выступят одним из основных свидетельств для предъявления обвинения лидерам большевиков Следственной комиссией. Другими свидетельствами станут факты банковских проводок, которые осуществляли Козловский и Суменсон.

«Модно одетая молодая женщина работает бухгалтером в петроградской конторе скандинавской торговой фирмы «Фабиан Клингсланд АО», через которую для России импортируются и переправляются дальше в глубь страны различные товары, — фиксировали немецкие историки вопроса. — Фирма представляет собой для Гельфанда своего рода дочернее предприятие и принадлежит к его обширной сети заведений для купли и продажи… Оптовое предприятие Гельфанд-Ганецкий заводит для молодой женщины… несколько частных счетов. Туда Гельфанд и Ганецкий переводят денежные суммы, отправляемые из их копенгагенской «Торговой и экспортной компании». Трансферты производятся через шведское банковское «Ниа Банкен» в Стокгольм и через «Ниа Банкен» в Копенгагене, так и на личные счета Суменсон в Сибирском банке в Петрограде. Отсюда Суменсон снимает деньги наличными или чеками и приносит купюры или чеки в угловой дом к Козловскому»[1747].

Суменсон, словами Никитина — «демимонденка», дама полусвета. «Я сейчас же направил на нее молодого человека Я-на, нашего способного и испытанного секретного сотрудника… Тем временем Касаткин донес, что Суменсон посетила Сибирский банк… Суменсон за последние месяцы сняла в одном этом банке около 800 000 рублей, а на ее текущем счету еще оставалось 180 000 рублей. В Сибирский банк, как то расследовал Александров уже после восстания, деньги переводил из Стокгольма, через «Ниа Банк», Фюрстенберг (Ганецкий)… Арестованная во время июльского восстания, она во всем и сразу чистосердечно призналась… Она показала, что имела приказание от Ганецкого выдавать Козловскому, состоящему в то время членом ЦК партии большевиков, какие бы суммы он ни потребовал, и притом без всякой расписки… Прикрываться коммерческой перепиской — обычный прием шпионов»[1748].

Переверзев 8 июля санкционирует арест Суменсон. Никитин не откажет себе в удовольствии допросить ее лично. Суменсон признает, «что не может больше отрицать, — что каким-то образом подсчитанная «сумма в 2 030 044 рубля» прошли через руки Ганецкого и ее»[1749]. 11 июля Ленин направит в «Новую жизнь» письмо, где уверял, что никакой Суменсон «никогда и в глаза не видел»[1750]. 20 сентября Суменсон отпустят под залог, после чего ее следы окончательно затеряются.

Защитники большевиков напоминают, что следствие Временного правительства потом установит только факт передачи от Суменсон за два года Козловскому гонорара в 25 424 рубля как юрисконсульту фирмы. Современный исследователь Геннадий Соболев писал о мемуарах Никитина: «В данном случае автора подвела не память, а версия, предложенная французской разведкой в июне 1917 года и с готовностью принятая им. В свою очередь Никитин подвел многих маститых историков, черпавших и продолжающих черпать из его книги доказательства в пользу этой версии»[1751]. А американский историк С. Ляндрес, проанализировав все 66 телеграмм (Никитин оперировал 29-ю), пришел к выводу, что денежные переводы всегда шли из Петрограда в Стокгольм, «но никогда эти средства не шли в противоположном направлении»[1752]. То есть деньги поступали на счет от российских покупателей импортных товаров, а затем уходили за рубеж для их оплаты.

Были еще две линии расследований, которые Никитин считал тогда не законченными. «Во-первых, досье компании «Сименс». Отделение этого общества на юге России было закрыто по подозрению в шпионаже еще при старом режиме распоряжением генерал-губернатора Киевского округа. Членом правления «Сименса» состоял достаточно известный казначей партии большевиков — Красин… Второе незаконченное расследование относилось к тем деньгам, которые… германское правительство препровождало еще до революции через банк «Сея» в Швеции на нужды германских военнопленных в России. Эти деньги передавались через посредство консулов нейтральных держав, причем контроль за их расходованием был для нас недоступен»[1753]. Вот, собственно, на тот момент и все.

Данилкин не без оснований замечает: «И хотя Ленина, несомненно, использовали немцы; и хотя запах измены — такой же едкий, как запах миндаля, распространявшийся в натопленных вагонах вокруг боевиков, возивших в 1905-1906-м из Европы на себе динамит в обычных пассажирских поездах, — ощущается в этой истории даже сейчас, Ленин не был «немецким агентом»… Да, антивоенная и антиправительственная деятельность Ленина была объективно выгодна немцам, потому что — в данный конкретный момент, а не вообще — его агитация снижала дееспособность армии и государственных механизмов; но это не значит, что у Ленина были договор, обязательства перед немцами»[1754].

На совещании руководства контрразведки 1 июля Никитин поставил перед собравшимися вопрос: «достаточны ли имеющиеся у нас данные для ареста большевиков». Общее мнение — достаточно.

Никитин принял ряд решений: «1. Приказал отменить производство всех 913 дел по шпионажу, больших и малых, находящихся в разработке контрразведки и не имеющих прямого отношения к большевикам, дабы усилить работу против большевиков… 2. Мы составили список двадцати восьми большевистских главарей, начиная с Ленина, и, пользуясь предоставленным мне правом, я тут же подписал именем главнокомандующего двадцать восемь ордеров на аресты… 3. Немедленно начать наступление на финляндском направлении по группе дел № 2 (Ленин — Парвус). Там, в Торнео и Белоострове, были активно настроенные коменданты, а из попавших в список 28 большевиков больше половины ездили к себе на дачи, а также в Выборг. Стало быть, была не исключена возможность их арестовать внезапно в вагоне, а к тому же зацепить с поличным… 1 июля я переселил за границу целый отряд контрразведки с 40 агентами». С 7 июля Никитин планировал приступить «к ликвидации большевиков в самом Петрограде».

В разгар большевистского восстания было принято решение дать наконец ход компромату. Половцов вспоминал: «К вечеру у меня в большом кабинете настоящий базар: собираются почти все члены правительства, считающие своей обязанностью мне давать советы… Среди общей суматохи утешением служит веселое лицо Пальчинского да ироническая улыбка Переверзева, сидящего в кресле напротив моего письменного стола. От этого последнего исходит единственное разумное предложение, когда бы то ни было слышанное мною от члена Временного правительства, а именно — немедленно опубликовать все имеющиеся у нас документы, доказывающие связь большевиков с немецким шпионажем… Поддерживаю идею Переверзева, и она приводится в исполнение»[1755].

Вечером 4 июля Никитину, находившемуся, как мы помним, в Таврическом дворце, позвонил Балабин:

— Переверзев, который сидит с нами, спрашивает, не имеешь ли ты препятствий к немедленному опубликованию части тех данных об измене большевиков, о которых ты сегодня докладывал Половцову?

— Совершенно согласен. Считаю опубликование своевременным и могущим быть решающим при настоящем положении.

«Не могу не удостоверить, что Переверзев прекрасно отдавал себе отчет, что делает ставку на последнюю карту»[1756]. Министр юстиции, словами Церетели, «принял решение немедленно опубликовать эти данные, чтобы, как он объяснял на другой день в печати, «поднять ярость солдат против изменников родины и революции»[1757].

В это время в штабе округа появился Григорий Алексеевич Алексинский, бывший депутат Госдумы, публицист, участник плехановского «Единства». Он поделится воспоминаниями: «В штабе и среди членов Временного правительства, укрывшихся там, не было особенной бодрости и уверенности… Князь Львов имел вид подавленный. Чернова только что доставили побитым матросами. Терещенко и Некрасов приходили и уходили (больше, кажется, уходили, чем приходили) неизвестно откуда, куда и зачем… В штабе я имел беседу с прокурором И. Бессарабовым, который сообщил мне, что в Министерстве юстиции боятся за целость документов, уличающих Ленина и др… Поэтому, сказал мне Бессарабов, он, как прокурор Судебной палаты, решил с ведома министра юстиции передать документы мне с правом их оглашения в печати… Главным из них оказался секретный рапорт начальника Генерального штаба на имя военного министра Керенского и копии телеграфной переписки между помощником Парвуса Фюрстенбергом-Ганецким и некоторыми большевиками — Лениным, Зиновьевым, Коллонтай, Козловским и другими… Ознакомившись с документами, я пришел к заключению, что их можно и нужно огласить немедленно. Находившийся в штабе известный эсер, шлиссельбуржец В. Панкратов, был того же мнения, и, когда я предложил ему подписать вместе со мной соответствующее обращение в прессу, он охотно согласился»[1758].

Старый народоволец Василий Семенович Панкратов имел, естественно, собственную историю событий вечера 4 июля: «В это время совершенно неожиданно в штаб явился М. из контрразведки и сообщил, что материалы, уличающие Ленина, Троцкого и др. в сношениях с германским штабом, спасены… Начались разговоры о том, каким путем опубликовать эти документы…

— От кого же это сделать? От имени той или иной организации, от правительства? Где оно?

— Можно и от имени отдельных лиц. Ведь эти документы — телеграммы за номерами с точным указанием отправителей и адресатов, — заметил я.

— Быть может, вы согласитесь сделать это от своего имени? — предложил М.

— Совершенно ничего не имею против, но одной моей подписи, пожалуй, будет недостаточно. Желательно, чтобы были подписи и еще нескольких лиц, вполне известных…

В это время в штаб явился Алексинский… Узнав, в чем дело, он сразу согласился присоединить свою подпись… Составили с Алексинским заявление и подписались, предложив передать копии во все газеты»[1759].

Кто ни проявил инициативу первым, слово снова Алексинскому: «Заявление наше было сдано в бюро печати для рассылки по редакциям. Но не успели это сделать, как Терещенко и Некрасов… устроили Бессарабову совершенно неприличный скандал за выдачу им документов… Поведение Некрасова и Терещенко было в моих глазах совершенно отвратительно. Но еще более отвратительно было поведение заправил Петроградского Совета»[1760].

Церетели спешно вызвали в здание на заседание кабинета. «Львов с большим волнением сообщил мне, что Переверзев передал шлиссельбуржцу Панкратову и втородумцу Алексинскому сенсационное сообщение о связи Ленина с германским штабом — для опубликования в газетах». Церетели «этот документ с самого начала поразил своим поверхностным и несерьезным характером. Такое важное обвинение, предъявленное лидеру большой политической партии, как предательство родины и служение правительству воюющей с Россией страны, имело своим основанием голословное заявление какого-то неизвестного прапорщика, который, по собственному признанию, был выпущен из плена германскими властями и переброшен на русский фронт для исполнения порученной ему германской агентурой работы».

Львов сказал Церетели, что «по соглашению с Терещенко и Некрасовым он хочет просить редакции всех газет не печатать этого сообщения, так как иначе это повредит делу расследования, и он спросил меня, согласен ли я с этим. Я ответил, что считаю документ этот явно вздорным и опубликование его, по-моему, принесет в конце концов, больше вреда правительству, чем большевикам… Князь Львов тем временем дал знать редакциям газет, что правительство просит их не печатать полученного ими сообщения… Вернувшись в Таврический дворец, я сообщил Чхеидзе о моем разговоре с членами правительства. Чхеидзе, со своей стороны, рассказал мне, что за это время к нему явился очень взволнованный Сталин…»[1761]

Продолжение истории на следующий день расскажет Ленин: «Четвертого июля, вчера днем, несколько большевиков получило от знакомых предостережение, что Алексинский сообщил комитету журналистов в Питере какую-то новую клеветническую пакость… Джугашвили (Сталин), член Центрального Исполнительного Комитета, давно знавший, как грузинский с.-д., тов. Чхеидзе, заговорил с ним на заседании ЦИК об этом новом гнусном клеветническом походе Алексинского. Дело было поздно ночью, но Чхеидзе заявил, что ЦИК не будет равнодушно смотреть на распространение клеветы людьми, боящимися суда и расследования со стороны ЦИК. От своего имени, как председатель ЦИК, и от имени Церетели, как члена Временного правительства, Чхеидзе обратился тотчас по телефону во все редакции с предложением воздержаться от напечатания клевет Алексинского. Чхеидзе сказал Сталину, что большинство газет выразило готовность исполнить его просьбу…»[1762].

В искренности позиции Ленина сомнений у руководителей Советов не было. Они знали его не одно десятилетие, как и его взгляды, не сильно изменившиеся со временем. Как утверждал Церетели, «для огромного большинства из нас было несомненно, что действия Ленина и его сторонников были бы совершенно такими же и в том случае, если бы к этому движению не присосались темные элементы, выполнявшие задания германского штаба»[1763].

Но то ли по недосмотру, а скорее всего специально, правительством была забыта малоизвестная до той поры желтая газета «Живое слово». На следующий день она станет самым дефицитным изданием в стране, поскольку именно она опубликует заявление Алексинского и Панкратова. Сообщение — «Ленин и Ганецкий — шпионы» — начиналось с известных нам показаний прапорщика Ермоленко, после чего говорилось: «Ленину поручено стремиться всеми силами к подрыву доверия русского народа к Временному правительству. Деньги на агитацию получаются через некоего Свендсона, служащего в Стокгольме при германском посольстве. Деньги и инструкции пересылаются через доверенных лиц. Согласно только что поступившим сведениям такими доверенными лицами являются в Стокгольме: большевик Яков Фюрстенберг, известный более под фамилией «Ганецкий», и Парвус (доктор Гельфанд). В Петрограде — большевик, присяжный поверенный М. Ю. Козловский, родственница Ганецкого — Суменсон… Военной цензурой установлен непрерывный обмен телеграммами политического и денежного характера между германскими агентами и большевистскими лидерами»[1764].

Бенуа радовался 5 июля: «Дождь, гроза. Среди дня появилось солнце, и вечер получился прелестной ясности и свежести»[1765]. Но большевикам было не до погоды. Мария Ильинична Ульянова запомнила: «Утром, когда мы только встали, к нам пришел Я. М. Свердлов и, рассказав о происшедшем ночью, стал настаивать на необходимости для Ильича немедленно скрыться… Яков Михайлович набросил на брата свое непромокаемое пальто, они тотчас же ушли из дома совершенно незамеченными»[1766]. Свердлов привел Ленина на набережную реки Карповки, дом 25, квартира 18 — на квартиру Сулимова — одного из руководителей «военки». Открыла его супруга: «Рано утром 5 июля в моей квартире раздался звонок. Открыв дверь, я увидела Я. М. Свердлова, а за ним стоял Владимир Ильич…

— Владимир Ильич останется у вас. Вы должны из дома не уходить, не оставлять Владимира Ильича. Вы за него отвечаете…

Мой муж, Сулимов С. Н., был в Кронштадте, мать с сыном — на даче… По просьбе Владимира Ильича я покупала ему все выходившие в Петрограде газеты. За чертежным столом мужа Владимир Ильич прочитывал все газеты, делал на полях свои заметки… много писал»[1767].

В тот день он писал опровержение прочитанного в «Живом слове»: «Итак, германские офицеры, чтобы склонить Ермолаенку к его бесчестному поступку, налгали ему бесстыдно про Ленина, который, как всем известно, как официально заявлено всей партией большевиков, сепаратный мир с Германией самым решительным образом всегда и безусловно отвергал!!». Особенно Ленина возмутило, что его поставили на одну доску «с каким-то Иолтуховским (?) и «Союзом освобождения Украины»: «от этого подозрительного, социал-патриотического «Союза» и Ленин, и все интернационалисты отгораживались публично много раз именно во время войны».

Насчет денег Ленин обращал внимание на то, что ничего не говорится об их получателе. И кроме того. «Будь тут хоть слово правды, как же это могло быть тогда, 1) что Ганецкого совсем недавно свободно впустили в Россию и свободно выпустили из нее? 2) что ни Ганецкого, ни Козловского не арестовали раньше появления в газетах сведений об их преступлениях? Неужели в самом деле генеральный штаб, если бы он действительно имел в руках хоть какого-нибудь доверия, заслуживающего сведения о переводе денег, о телеграммах и т. п., допустил бы разглашения слухов об этом через Алексинских и желтую прессу, не арестуя Ганецкого и Козловского… Добавим, что Ганецкий и Козловский оба не большевики, а члены польской с.-д. партии… Никаких денег ни от Ганецкого, ни от Козловского большевики не получали. Все это — ложь, самая сплошная, самая грубая»[1768].

На следующий день эта статья Ленина была опубликована в «Листке Правды», где также было и опровержение Козловского: «1) Никаких сношений с кем-либо из агентов германского генерального штаба у меня не было. 2) На текущем счету в Сибирском или в каком-нибудь другом банке 2 миллионов рублей я никогда не имел. Вся сумма имеющихся у меня на текущем счету денег не превышает нескольких тысяч рублей. 3) Получателем «немецких денег из Берлина в Стокгольм» или другим каким-либо путем я никогда не состоял»[1769].

Подошли Зиновьев, Троцкий, Смилга, Томский, Бокий, рассказавшие, что в некоторых полках еще шла агитация за продолжение выступления, а особняк Кшесинской и Петропавловка готовятся к обороне. «В.И., не колеблясь ни минуты, заявил, что сдача неизбежна и что затягивать дело — значит только увеличивать поражение. Настроение было достаточно подавленное»[1770], — замечал Зиновьев. В беседе с Троцким Ленин в тот день интересовался:

— Не перестреляют ли они нас?[1771]

Посетители уехали от Ленина в особняк Кшесинской, где шли дискуссии о тактике поведения. Свердлов подтверждал: «Собравшийся утром же 5 июля ЦК, учитывая новые данные в виде обнаружившейся организации контрреволюции и т. д., вынес в час дня резолюцию, в которой подтвердил принятое ночью решение и постановил приложить все усилия к продолжению выхода «Правды»… Около двух часов дня в помещение, занимаемое ВО, приехал член ЦИК Либер вместе с Зиновьевым и Каменевым, которые передали требование Исполнительного комитета убрать броневые автомобили, расположившиеся около Петропавловской крепости, настоять на отъезде кронштадтцев и тому подобное. Когда Либер приехал, происходило совещание членов ЦК с ВО по вопросу о ликвидации демонстрации. Требования Исполнительного комитета, переданные Зиновьевым и Каменевым, тут же на совещании решено было исполнить, так как ЦК уже до того призвал к ликвидации демонстрации»[1772].

Троцкий утверждал, что сам факт визита Либера «свидетельствовал о самых мирных чувствах. Достигнутое соглашение обязывало большевиков увести матросов в Кронштадт, вывести роту пулеметчиков из Петропавловской крепости, снять с постов броневики и караулы. Правительство обещало, со своей стороны, не допускать каких бы то ни было погромов и репрессий в отношении большевиков и выпустить всех арестованных, за исключением совершивших уголовные деяния.

Но соглашение продержалось недолго. По мере распространения слухов о немецких деньгах и приближения с фронта войск в гарнизоне обнаружилось все больше частей, вспомнивших о своей верности демократии и Керенскому… «Когда Каменев попытался напомнить членам президиума Исполнительного комитета о заключенном несколько часов тому назад соглашении, Либер ответил в тоне железного государственного человека:

— Теперь соотношение сил изменилось.

Из популярных речей Лассаля Либер знал, что пушка — важный элемент конституции».

Были заняты редакции и типографии «Правды» и «Солдатской правды», «Труда», разгромлено помещение райотдела пробольшевистского союза металлистов. Правительственные части подтягивались к особняку Кшесинской. «С ведома и согласия министров-социалистов князь Львов еще 4-го отдал генералу Половцову письменное распоряжение «арестовать большевиков, занимающих дом Кшесинской, очистить его и занять войсками»… Надо было привести особняк в оборонительное состояние. Комендантом здания Военная организация назначила Раскольникова. Он понял задачу широко, по-кронштадтски, послал требования о доставке пушек и даже о присылке в устье Невы небольшого военного корабля», — свидетельствовал Троцкий[1773]. Моряки, ночевавшие в Петропавловской крепости, рассказывал Флеровский, «утром 5 июля были окружены правительственными броневиками, и под угрозой расстрела им было предложено сдать винтовки. Естественно, что возмущенные матросы ответили решительным отказом на это бесстыдное требование социал-предателей»[1774].

Члены Военной организации большевиков Константин Степанович Еремеев и Александр Федорович Ильин-Женевский отправились к Половцову, который их немедленно принял и «настойчиво уверял их в отсутствии каких бы то ни было планов, сулящих репрессии нашей партии. И в самом деле, 5 июля генерал Половцов атаки на нас не повел, — рассказывал Раскольников. — Он предпочел отложить ее на один день, чтобы, дождавшись новых подкреплений с фронта…» По возвращении Еремеева Раскольников поехал распускать свои войска.

Около 16.00 началось заседание ВЦИК и ВИК крестьянских депутатов. Церетели запомнил «взволнованный вид Зиновьева, которому ЦК большевиков поручил просить ЦИК выступить в их защиту. Увидевши меня в кулуарах Таврического дворца, он бросился ко мне с восклицанием:

— Товарищ Церетели, вы благородный противник, защитите нас от клеветы»[1775].

Зиновьев получил возможность выступить вне очереди:

— Товарищи, совершилась величайшая гнусность. Чудовищное клеветническое сообщение появилось в печати и уже оказывает свое действие на наиболее отсталые и темные слои народных масс. Мне не надо доказывать, что ЦИК должен принять самые решительные меры к реабилитации товарища Ленина и пресечению всех мыслимых последствий клеветы.

Зиновьев застыл на трибуне, ожидая реакции. Чхеидзе ответил, что все необходимые меры будут приняты, но тон его был ледяной. На лицах депутатов либо ирония, либо равнодушие. У Зиновьева осталось в памяти выступление энеса Чайковского. «Благообразный высокий старик с длинной седой бородой, с постно-народническим лицом, — он не смог скрыть злорадства и чувства мести. Запомнился лейтмотив его гнусной речи: «дыма без огня-де не бывает»[1776].

Но ЦИК частично пошел навстречу большевикам и постановил: «В связи с распространившимися по городу и проникшими в печать обвинениями В. Ленина и других политических деятелей в получении денег из темного немецкого источника И. К-т доводит до всеобщего сведения, что им, по просьбе представителей большевистской фракции, образована комиссия для расследования дела. Ввиду этого до окончания работ комиссии И. К-т предлагает воздержаться от распространения позорящих обвинений и от выражения своего отношения к ним и считает всякого рода выступления по этому поводу недопустимыми»[1777].

Оживление внесло появление в Таврическом дворце делегаций моряков из Кронштадта и Гельсингфорса, которым происходившее там не понравилось. Один из лидеров Центробалта Николай Федорович Измайлов подтвердил: «На заседании ВЦИК меньшевик Войтинский сделал погромный доклад, обвинял большевиков в измене революции, в том, что большевики Центробалта ввели в заблуждение всех моряков Балтфлота и направили их действия против Временного правительства. После доклада Войтинского от имени делегации Ховрин огласил резолюцию Центробалта с требованиями Балтийского флота и Гельсингфорсского Совета о передачи власти в руки Советов и об аресте помощника морского министра Дударова. Меньшевики и эсеры встретили эту резолюцию диким шумом, криком и свистом»[1778].

Событие 3–4 июля, как и следовало ожидать, еще сильнее обострили правительственный кризис. «Утром, 5 июля, ушел в отставку министр юстиции Переверзев, причем, как считал Милюков, при обстоятельствах, еще подчеркнувших общую картину распада власти»[1779]. Он ушел именно из-за своей санкции на публикацию компромата на Ленина. Отставка была принята.

Поздно ночью Никитина вызвали в штаб округа. «Войдя в комнату, отведенную Временному правительству, я застал в ней треть министров… Говорил со мной один Терещенко. Он спросил:

— У вас достаточно данных, чтобы обвинить большевиков в связи с немцами?

Я ответил ему:

— Более чем достаточно.

— В таком случае приступите к аресту, — сказал Терещенко.

— Это уже сделано»[1780].

Половцов с удовлетворением отмечал, что «в войсках настроение благоприятное. Разоблачения Алексинского произвели сильное впечатление. Минута такая, что можно что угодно сделать, но не могу же я идти против правительства, а оно, несомненно, будет миндальничать. Со вздохом отворачиваюсь от письменного стола и вижу в углу кабинета умилительную картину: на моем большом турецком диване спит Церетели, а упершись ногами ему в живот, лежа в поперечном направлении, храпит Чернов. Рядом в кресле дремлет обер-прокурор Святейшего Синода. Спите, вершители судеб Земли Русской!»[1781]

Публикация сделала свое дело. «Новость вызвала всеобщее и единодушное негодование.

— Изменники! Немецкие шпионы! Убийцы!

— Смерть им, смерть большевикам!

Так рычала и вопила толпа, еще вчера точно так же требовавшая крови врагов большевиков. Настроение общественности полностью изменилось, так что теперь приходилось защищать большевистских лидеров от расправы. Кто-то из них сам добивался ареста, чтобы спасти жизнь»[1782], — зафиксировал Питирим Сорокин. «Эти детали произвели впечатление, — вспоминал Степун. — …Всюду поднялся злой шепот и угрожающие большевикам речи. Дворники, лавочники, извозчики, парикмахеры, вся мещанская толща Петрограда только и ждала того, чтобы начать бить «товарищей, жидов и изменников»[1783].

Плеханов утверждал в прессе (9 июля), что «беспорядки на улицах столицы русского государства, очевидно, были составной частью плана, выработанного внешним врагом России в целях ее разгрома. Энергичное подавление этих беспорядков должно поэтому, со своей стороны, явиться составной частью русской национальной самозащиты»[1784].

Половцов ответил на общественный запрос. «Заработала составленная по моему приказанию юридическая комиссия для расследования восстания и привлечения к ответственности виновных. Арестованных приволакивают в огромном числе. Кого только солдаты не хватают и не тащат в штаб? Немного напоминает манию арестов в первые дни революции. Всякий старается поймать большевика, ставшего теперь в народном представлении германским наймитом. Самого Керенского растерзали бы, если бы, например, получили бы более широкое распространение сведения, циркулирующие в публике, о том, будто он состоял в былые дни юрисконсультом немецкой фирмы Шпана, оказавшейся впоследствии шпионским учреждением»[1785]. В тот день подтверждал Флеровский, «когда клевета Алексинского получила широкое распространение, попасть в лапы людей «порядка» значило уже верный арест, избиение или даже убийство, как это было с Воиновым, распространявшим на улицах «Листок Правды»[1786].

Погромные настроения не понравились даже многим советским лидерам, включая Войтинского: «Публика Невского проспекта, ненавидевшая Чхеидзе и Церетели не меньше, чем Ленина, требовала мести и крови. Появились какие-то самозваные шайки «инвалидов», офицеров, юнкеров, хватавшие среди бела дня подозреваемых в большевизме людей, врывавшиеся в квартиры, производившие обыски и аресты. Штаб округа, проявивший полное бессилие во время беспорядков, теперь развивал кипучую энергию… Картина была отвратительная. Этот разгул черносотенства грозил уничтожить плоды нашей победы над бунтарской стихией…».

Рано утром 6 июля прибыл в Петроград сводный отряд с фронта. «Собственно ему уже нечего было делать — его роль была сыграна тем, что он начал 4-го вечером грузиться в вагоны»[1787], — замечал Войтинский. А Половцов иронизировал: «Организация прибывающего отряда довольно оригинальна: во главе его поставлен некий прапорщик Мазуренко, с подполковником Параделовым в роли начальника штаба»[1788].

Станкевич подтверждал, что его отряд прибыл в Петроград, «когда движение уже было ликвидировано… Вокзал и улицы были в руках правительственных войск, которые щеголяли выправкой и дисциплиной. Оставалось ликвидировать лишь главную квартиру большевиков — дом Кшесинской. Но для этого уже было достаточно сил: на Дворцовой площади я застал уже собранный отряд из разных частей, и в 9 часов утра дом Кшесинской был занят без малейшего сопротивления: большевики покинули его заблаговременно»[1789]. Действительно, его обитатели предпочли поспешно ретироваться. «В доме Кшесинской задержано 7 человек, из них 3 женщины. Там найдены шесть совершенно новых пулеметов Кольта, масса другого оружия и большие запасы съестных продуктов. Во дворе осталось много легковых автомобилей»[1790].

Затем взялись за моряков. В Петропавловскую крепость приходит Сталин и после его уговоров и проведенного голосования гарнизон капитулировал. «Приказываю их переписать, отобрать у них оружие, а затем отпустить на все четыре стороны. Если арестовать всех участников восстания, никаких тюрем не хватит»[1791], — писал Половцов.

Но руководителей восставших моряков ждала иная судьба. Накануне после закрытия заседания ВЦИК они отправились ночевать на миноносец «Орфей» и утром 6 июля были арестованы и отправлены в «Кресты». «Следствие по делу нашей делегации производил прокурор по особо важным делам при Временном правительстве генерал-майор Филицын, — напишет Измайлов. — Делегация через два дня была освобождена за исключением нас, членов Центробалта: Измайлова, Ховрина, Лооса, Крючкова. Нам было предъявлено обвинение в самовольном приводе судов в Петроград и обращении их против правительства, в измене Родине и революции, в том, что мы якобы действовали как агенты германского Генерального штаба… Через два дня в Петроград прибыло еще два миноносца, один с Вердеревским, другой с председателем Центробалта П. Е. Дыбенко, который поспешил к нам на выручку, но также был арестован и привезен к нам в тюрьму. Через несколько дней мы увидели в «Крестах» еще раз арестованных наших товарищей: из Кронштадта Ф. Ф. Раскольникова, С. Г. Рошаля и прапорщика Ремнева и из Гельсингфорса В. А. Антонова-Овсеенко и М. Г. Рошаля»[1792].

Ленинцы в бегах

В захваченном властями особняке Кшесинской хранились списки Военной организации большевиков, и существовала высокая вероятность того, что они попадут в руки властей. Для Ленина квартира Сулимовой становилась небезопасной. «Владимир Ильич спросил меня, как часто попадается моя фамилия на бумагах «военки». Я ответила,…что моя подпись была на документах… Вспоминаю его слова:

— Вас, товарищ Сулимова, возможно, арестуют, а меня могут и подвесить»[1793].

Лидер большевиков отправляется в бега. «Поразительно, сколь недолго продлилась публичная политическая практика Ленина — всего три месяца: крайне мало для того, чтобы вынырнуть «премьер-министром»; по стогам, кочегаркам и чужим дачам Ленин промыкался гораздо больше, чем прожил «в открытую» за свой «предпремьерский» период»[1794]. Впереди у Ленина была четырехмесячная подпольная эпопея.

Причем его маршрут так запутан, что даже непосредственные участники событий путаются в показаниях. Назову пункты, которые они упоминают. По воспоминаниям Крупской, она вместе с супругом под охраной 6 июля перебираются на Выборгскую сторону. На проходивших в тот день на квартире молодой агрономши и давней знакомой Надежды Константиновны — Маргариты Васильевны Фофановой — совещаниях членов ЦК, ПК и военной организации Ленин рисовал катастрофические картинки разгрома партии: «Июльским поражением партия загоняется в подполье, работа ее временно нарушается, враги пролетариата будут душить ее на каждом шагу и всеми мерами стараться ее убить. Будущее революции зависит от организационной работы партии в тягчайших условиях». Сюда же привезли заболевшего Зиновьева с женой — Зинаидой Лилиной. Обсудили за чаем ситуацию и решили пока оставаться на нелегальном положении.

От Фофановой Ленин перешел на квартиру рабочего Василия Николаевича Каюрова. Отсюда днем он идет на Большой Сампсониевский в Выборгский райком, а оттуда на завод «Русский Рено», где в помещении сторожки находился завком. Здесь он встречается со Сталиным и членами исполнительной комиссии ПК. Мартын Иванович Лацис предложил для продолжения борьбы немедленно объявить всеобщую стачку. Но Ленин осадил его и сам написал от имени ПК воззвание с призывом к рабочим — с утра 7 июля выйти на работу». Возвращаться к Каюрову было опасно. Сын его, пишет Крупская, «был анархист, молодежь возилась с бомбами, что не очень-то подходило для конспиративной квартиры».

Вечером Ленин ушел к Николаю Гурьевичу Полетаеву — рабочему депутату 3-й Государственной думы, которого он знал еще по «Союзу борьбы за освобождение рабочего класса». А уже от него перебрался на 10-ю Рождественскую улицу к Сергею Яковлевичу Аллилуеву — рабочему Электростанции акционерного общества 1886 года. За его дочерью в это время активно и небезуспешно ухаживал Сталин. Аллилуевы жили вполне комфортно в мещанско-рабочем районе Пески, недалеко от Смольного. Сейчас это 10-я Советская улица, дом 17, квартира 20 на шестом этаже.

В подъезде дома даже сидела хорошо одетая консьержка. Там Ленина обуяло желание сдаться на милость победителей. Ночью Ленин передал через Каменева, что готов дать показания комиссии ЦИК. Рано утром следующего дня Каменев дал знать, что члены комиссии прибудут на условленную квартиру в 12 часов дня[1795].

Седьмого июля пресса писала, что «прокурорский надзор на основании распоряжения Временного правительства о привлечении организаторов событий 3 и 4 июля подписал ордер об аресте Ленина, Зиновьева, Каменева и Троцкого. Поздно вечером Троцкий и Каменев сообщили Исполнительному комитету, что они согласны немедленно явиться и отдаться в руки властей, но только при том условии, если Центральный комитет Совета… также подпишет ордер об их аресте».

В Петрограде продолжалась охота на большевиков. «Уже второй день в Таврический дворец поступает ряд сообщений об эксцессах публики и солдат против отдельных большевиков, — писали «Биржевые ведомости». — Сообщают, что в некоторых районах толпа врывается даже в трамваи и ищет «ленинцев»[1796]. В статье «Двое ленинцев растерзано» говорилось: «В доме № 146 по Невскому пр. солдаты действующего полка застали у пулемета матроса и человека в рабочей одежде. Те, увидев солдат, взяли винтовки наперевес. Солдаты рассвирепели. Они разорвали злодеев буквально в клочья»[1797]. В столице было запрещено проведение уличных собраний и владение оружием частными лицами. Части гарнизона, активно участвовавшие в восстании, подлежали расформированию, а их военнослужащие — отправке на фронта. В участвовавших частично — расформировывались отдельные роты и чистился «подрывной элемент», в лояльных — ограничивались чисткой.

Первый пулеметный полк был выведен на Дворцовую площадь, где под овации собравшейся публики его заклеймили позором и разделили на группы для отправки на фронт. Крупская видела, как «разоруженный полк шел на площадь. Под узду вели разоруженные солдаты лошадей, и столько ненависти горело в их глазах, столько ненависти было во всей их медленной походке, что ясно было, что глупее ничего не мог Керенский придумать»[1798]. На следующий день той же процедуре были подвергнуты 1-й, 3-й, 176-й, 180-й и Гренадерский запасные полки. Троцкий писал: «Расформировывается ряд полков. Солдаты отправляются небольшими частями на пополнение фронта. Сорокалетние приводятся к повиновению и загоняются в окопы. Все это агитаторы против режима керенщины. Их десятки тысяч, и они выполнят до осени большую работу».

Казаки стали подлинными героями. «Театры, кинематографы и сады устроили ряд благотворительных вечеров в пользу раненых казаков и семей убитых. Бюро ЦИК избрало комиссию во главе с Чхеидзе для руководства похоронами «воинов, павших при исполнении революционного долга в дни 3–5 июля». Торжественные церковные похороны казаков вылились в массовую процессию. «Церемониал начинался с литургии в Исаакиевском соборе. Гробы выносились на руках Родзянко, Милюковым, князем Львовым и Керенским и с крестным ходом направлялись для погребения в Александро-Невскую лавру. По пути следования милиция отсутствовала, охрану порядка взяли на себя казаки: день похорон был днем их полного владычества над Петроградом»[1799].

В ночь на 7 июля прошел обыск у Елизаровых, «вся наша квартира наполнилась этой свирепой толпой», искавшей «немецкого шпиона Ленина». Допрашивали Крупскую и домработницу Аннушку, которая делала круглые глаза и уверяла, что не знает никаких Олениных[1800]. Операцией руководил лично Никитин во главе команды из пятнадцати преображенцев: «В кварире мы застали жену Ленина — Крупскую. Не было предела наглости этой женщины. Не бить же ее прикладами. Она встретила нас криками:

— Жандармы! Совсем как при старом режиме!

И не переставала отпускать на ту же тему свои замечания в продолжение всего обыска. Я только сказал, что все равно не слушаю ее криков. Товарищ прокурор Е. изводился, иногда резко ее осаживал»[1801].

Ленин узнал обо всем от жены в середине дня и написал заявление в бюро ЦИК: «сейчас только, в 3 ¼ час дня, 7 июня, я узнал, что у меня на квартире был сегодня ночью обыск, произведенный, вопреки протестам жены, вооруженными людьми, не предъявившими письменного приказа. Я выражаю свой протест против этого… В случае приказа правительства о моем аресте и утверждения этого приказа ЦИК-том, я явлюсь в указанное мне ЦИК-том место для ареста»[1802].

У Аллилуевых в это время были также Зиновьев, Сталин, Орджоникидзе и московские большевики — Ногин и Варвара Николаевна Яковлева. Ногин робко высказался за явку, Сталин и Крупская — против: дело до суда не дойдет. Ленин склонялся к явке. Появилась Стасова со свежими новостями: в Таврическом дворце говорят, что, по документам Департамента полиции, Ленин был провокатором царской охранки. Ленин еще больше захотел сдаваться властям и сказал жене:

— Мы с Григорием решили явиться, поди скажи об этом Каменеву.

Я заторопилась.

— Давай попрощаемся, — остановил меня Владимир Ильич, — может, и не увидимся[1803].

Орджоникидзе и Ногин поехали в ЦИК договариваться об условиях явки Ленина и гарантиях безопасности, но услышали от Василия Анисимовича Анисимова — меньшевика-пролетария из Донбасса, — что никаких гарантий никто не даст. Орджоникидзе и Ногин поспешили назад в твердом намерении отговорить Ленина от идеи самому сунуть голову в петлю. После Ленин и Зиновьев пишут заявление в комиссию ЦИК: «Утром (в пятницу, 7 июля) Каменеву было сообщено из Думы, что комиссия приедет на условленную квартиру сегодня в 12 ч. дня. Мы пишем эти строки в 6 ½ ч. вечера 7 июля и констатируем, что до сих пор комиссия не явилась и ничего не дала знать о себе. Ответственность за замедление допроса падает не на нас»[1804]. Фигуранты дела были не в курсе того, что комиссия ЦИК уже сложила свои полномочия, полностью доверив расследование правоохранительным органам.

Тут уже Ленин позволил себя уговорить. Он пишет новое послание: «Мы переменили свое намерение подчиниться указу Временного правительства о нашем аресте… Никаких гарантий правосудия в России в данный момент нет… Отдать себя сейчас в руки властей, значило бы отдать себя в руки… разъяренных контрреволюционеров, для которых все обвинения против нас являются простым эпизодом в гражданской войне»[1805]. Вспоминает Крупская: «Вечером т. Сталин и другие убедили Ильича на суд не являться и тем спасли ему жизнь… На утро пошли к т. Смилге, который жил на той же Широкой улице, там же были Сталин и Молотов. Там я узнала, что Ильич и Зиновьев решили скрываться»[1806].

Понятно, что в этих условиях готовилась эвакуация Ленина из Петрограда. В этой операции решающая роль была отведена рабочему Сестрорецкого завода Николаю Александровичу Емельянову, жившему в не слишком обжитой местности. «Я был глубоко взволнован и обрадован оказанным мне высоким доверием. Вместе с представителем ЦК мы обошли участок, на котором стоял мой дом неподалеку от станции Разлив. На участке густо росли березы, тополя, ели, сирень, фруктовые деревья. Участок был совершенно изолирован от остальной территории дачного поселка, с улицы не было видно, что происходит у меня дома. К участку примыкал пруд, соединявшийся протоком с озером Разлив. Летом, в период сенокоса, многие крестьяне-батраки приходили к нам в поисках заработка. Они обычно поселялись в шалашах из сена и ветвей. Это и навело нас на мысль укрыть В. И. Ленина у озера Разлив в шалаше под видом финского косца… Мы с представителем ЦК решили, что временно, пока я не подберу покос и не оборудую там шалаш, В. И. Ленин будет скрываться у меня в сарае, а затем переберется за озеро»[1807].

Незадолго до отъезда из города 9 июля в сторожке завода «Рено» прошла последняя встреча с коллегами — совещание Исполнительной комиссии ПК с участием Ленина. Единственное и малосодержательное свидетельство о нем оставил Лацис: «Стоит вопрос о всеобщей забастовке. У нас пока голоса разделились. Я стоял за призыв к забастовке, тов. Ленин, выяснив положение, предложил от этого отказаться»[1808].

Вернулись к Аллилуевым. Сталин взбил мыльную пену и гладко побрил Ленина. Впервые за 1917 год он меняет внешность. «Ленин не любил ходить в парике — но у него была в известном смысле удачная, позволяющая легко трансформироваться под поставленные цели внешность. Он умел и носить чужие волосы, и гримироваться; запертые двери, условное постукивание, передвижение парами — присматривая и оберегаясь от хвоста и т. п. — работа нелегальным политиком была его профессией более двадцати лет. Хуже была изоляция; только-только наладившиеся было контакты с партийными массами прекращаются — и с каждым днем он оказывается все более зависимым от каналов поставки информации, от газет и чужих слов»[1809].

Зиновьев, не брившийся последние дни, постриг свою пышную шевелюру, оставив усы и бороду. Аллилуев дал Ленину серую пролетарскую кепку и свое рыжее пальто, в котором он «походил на финского крестьянина или на немца-колониста. Зиновьеву досталось «пальто-клеш яркого пестрого рисунка», какое носили «прибалтийские коммивояжеры».

К Приморскому вокзалу, тщательно изучив карту города, пошли пешком по Рождественским, Преображенской, Кирочной улицам, потом через Литейный мост по набережным. Путешествие неблизкое, километров девять. Шли гуськом: впереди член ЦИК сестрорецкий рабочий-оружейник Вячеслав Иванович Зоф, за ним Ленин и Зиновьев, замыкали Аллилуев и Сталин. Шли мимо казарм, патрулей, караулов. Но обошлось… Мало кто знал, как выглядит Ленин, а тем более Зиновьев. В отличие от главного мастера PR того времени — Керенского — Ленин не снимался в кино. «Правда» фотографий не печатала в принципе, а на карикатурах в других газетах он обычно изображался большим и медведеподобным. Сопровождавшие остались, а Емельянов, Ленин и Зиновьев сели в последний, как его называли — «пьяный поезд»[1810].

«В ночь с 9 на 10 июля я встретил В. И. Ленина в условном месте в Новой Деревне, где тогда находился Приморский вокзал, — свидетельствовал Емельянов. — Заранее было решено, что мы поедем в Разлив последним дачным поездом, который отправлялся в два часа ночи. Встретив Ильича, я провел его через товарную станцию к готовому к отправке поезду. Вы вошли в последний вагон. Владимир Ильич сел на ступеньку и всю дорогу ехал так, чтобы в случае опасности можно было быстро спрыгнуть на ходу и скрыться… В Разлив поезд прибыл около трех часов ночи».

Беглецы благополучно добрались до дома Емельянова. «В.И. Ленин поднялся по лестнице на чердак и решил, что безопасней всего будет скрываться там. Мы устроили Ильичу постель, а для работы поставили стол и два стула… Июль в том году стоял очень жаркий. На чердаке было душно, а свет проникал туда только через щели». Утром переодели в рабочую одежду. Но оставаться в поселке было опасно — слишком на виду каждый сторонний человек. Поэтому за озером Емельянов нанял покос. Вместе с сыновьями выкосили участок, сложили большой стог, шалаш. Похоже, уже вечером 10 июля, одевшись как финские крестьяне, Ленин и Зиновьев — с рыболовными снастями, косами и граблями — сели в лодку. Полчаса на веслах — и десять минут пешком в глубь леса, до прогалины.

«Владимир Ильич просил, чтобы ему ежедневно на озеро доставляли все газеты, которые выходили в то время. С целью конспирации газеты покупали обычно не в Разливе, а на разных станциях — в Сестрорецке, в Курортном, в Тарховке… Поставил два пня: один повыше — «стол», другой пониже — «стул». В этом «зеленом кабинете», как называл его шутя Владимир Ильич, он стал усиленно заниматься, писал свой гениальный труд «Государство и революция». Когда появлялся кто-то чужой, Владимир Ильич надевал тогда парик и брал в руки косу или грабли»[1811].

На связи был Александр Васильевич Шотман, которому доводилось и ночевать в Разливе. «Несмотря на июль, ночные болотистые испарения давали себя знать. Я дрожал в своем летнем костюме от пронизывающего холода. Спать мы легли в стогу, где заботливая рука тов. Емельянова устроила нечто вроде спальни. Я долго не мог уснуть от холода, несмотря на то, что лежал рядом с Владимиром Ильичем, покрытый зимним пальто. После этого я в продолжение двух с лишним недель через каждые один-два дня приезжал к нему из Питера, привозил различные газеты и пр., организуя в то же время надежное убежище для более продолжительного и приличного его существования. Кроме меня… провизию, белье и пр. возила ему из города только А. Н. Токарева — петроградская работница. На газеты, которые доставлялись Ильичу в его временную штаб-квартиру в большом количестве, он набрасывался с лихорадочной поспешностью, делал на них какие-то заметки и затем начинал писать, сидя на траве»[1812].

Дни временной «политической смерти» Ленина (а многие были уверены, что его уже действительно нет в живых) оказались для него весьма плодотворными. «Одиночество мобилизует его, преследование разжигает азарт»[1813].

Не эти дни были плотно наполнены событиями, для многих большевиков крайне неприятными. В середине июля Троцкий опубликовал открытое письмо с опровержением слухов об «отречении» от Ленина, и его тоже арестовали. Были арестованы Каменев, едва избежавший самосуда, Луначарский, Антонов-Овсеенко, Коллонтай, общее же число заключенных под стражу большевиков превысило 800 человек. Крупскую вместе со служанкой Аннушкой тоже арестовали, но отпустили: засада на квартире сестры Ленина была выставлена для поимки Ленина. Каменев, Троцкий, а затем и Луначарский оказались в «Крестах», где уже находилось около двухсот руководителей «военки» и кронштадтцев. Коллонтай отправили в женскую Выборгскую тюрьму. Газеты полны сообщениями, что «по следу Ленина» пущены собаки, в их числе знаменитая ищейка Треф, а 50 офицеров «ударного батальона» поклялись: или найти этого «немецкого шпиона» — или умереть»[1814].

Было запрещено издание «Правды», «Окопной правды», «Солдатской правды». Керенским был опубликован приказ о выдаче «зачинщиков-бунтовщиков из Кронштадта и с кораблей Балтийского флота, с линкоров «Республика», «Слава» и «Петропавловск» и о направлении их в распоряжение Временного правительства без суда. В этом же приказе прежний состав Центробалта объявлялся распущенным, и предлагалось избрать новых членов Центробалта. Революционный флаг Центробалта на яхте «Полярная звезда» был спущен. 13–16 июля были закрыты большевистские газеты Балтийского флота: в Гельсингфорсе газета «Волна», в Кронштадте «Голос Правды» и в Ревеле «Утро правды». Однако на приказы Временного правительства о выдаче и об аресте зачинщиков и участников июльской демонстрации Кронштадтский Совет заявил, что он «никаких контрреволюционных зачинщиков в своей среде и вообще в Кронштадте не знает и поэтому никаких арестов производить не может»[1815].

Проводить чистку флотов в Гельсингфорсе приехали Авксентьев и Соколов. Им удалось добиться изъявления лояльности со стороны «Петропавловска», но требование о выдаче «зачинщиков» не было выполнено ни одним судном. Наименее надежные суда — «Республика», «Диана» — были выведены в море, якобы на маневры»[1816].

РСДРП(б) могли добить. Удивительно, но этого не произошло. Впрочем, наверное, не столь удивительно, если посмотреть на тогдашнюю политическую ситуацию и расстановку сил.

Для того чтобы большевиков даже обезглавить, их лидеров прежде всего нужно было найти. «Вывести в расход всех видных большевиков мы не могли, так как не знали, где они прятались, и совсем не имели охотников белого террора»[1817], — утверждал Никитин. Его агентура, напуганная размахом большевистского выступления, сочла за лучшее забиться по углам. Ленина и Зиновьева найти не могли. А многие большевики уже пользовались депутатской неприкосновенностью, будучи избранными в гласные районных дум, как Свердлов, Сталин, Молотов, Калинин или Крупская.

Против повальных репрессий в отношении большевиков выступили и советские лидеры. Не сомневаясь в виновности большевиков, руководство Советов было не в восторге от развития событий. Войтинский подтверждал: «Атмосфера в Петрограде становилась невыносимой. Черная сотня все больше поднимала голову. Бунтарские настроения притаились, ушли в подполье. Чувствовалось клокотание бессильной злобы и в рабочих районах, и в казармах. Жуткая пустота росла вокруг ЦИК»[1818].

В то же время в глазах руководителей Совета большевики были не врагами, а скорее заблудшими друзьями. Эсеры и меньшевики разделяли с ними принципы марксизма, лозунги Циммервальда, торжества пролетариата в социалистической революции в российском и всемирном масштабе. Расхождения были только в тактике и сроках. Гонения на большевиков лидеры Совета восприняли как угрозу себе. «Сегодня изобличен большевистский комитет, завтра под подозрение возьмут Совет рабочих депутатов, а там и война с революцией будет объявлена священной»[1819], — возмущался Дан.

Воинские части, задействованные в антибольшевистских акциях, оказались верными Временному правительству весьма условно. Половцов свидетельствовал: «Фронтовые войска сначала очень ретивы в борьбе с большевизмом, заманивают в казармы ораторов, где подвергают их избиению и пр. Но не проходит и недели, как является Скуратов с мольбой поскорее отпустить его полк обратно на фронт, так как под влиянием всяких агитаторов начался развал. Оказывается, что войска, прибывшие с фронта, еще гораздо более податливы к вредной пропаганде, чем мои, привыкшие со дня революции митинговать чуть ли не ежедневно и выслушивать всяких ораторов десятками»[1820].

Да и сам Керенский не был склонен добивать большевиков, видя в них противовес «силам реакции и контрреволюции», которые он видел прежде всего в офицерских и других связанных с военным командованием организациях.

Как отмечал Эдвард Станиславович Радзинский, «эсер Керенский, конечно же, понимал: доказательства вины большевиков будут использованы армией, монархистами и реакционерами против левых»[1821].

Не могло правительство игнорировать и позицию рабочих и других общественных организаций, которые выступили в защиту большевиков. На собрании Центрального бюро профсоюзов, Центрального совета фабзавкомов 6–7 июля было принято постановление, где первым же пунктом записано: «Собрание с негодованием протестует против гнусной клеветы, распространяемой контрреволюционными газетами… против заслуженных вождей рабочего класса Ленина, Троцкого, Каменева, Зиновьева и др.»[1822]. 10 июля на заседании ПК РСДРП(б), которое уже нормально протоколировалось, было отмечено: «На фабриках митинги: принимаются резолюции протеста против арестов… настроение начинает переламываться в лучшую для нас сторону»[1823].

Большевизм уже широко разлился по стране, и остановить его арестами в Петрограде уже было невозможно. В Гуляйполе Нестор Махно на съезде Крестьянского союза возмущался:

— От третьего по пятое июля на улицах Петрограда льется кровь наших братьев-рабочих. Социалисты непосредственно участвуют в пролитии этой крови. Военный министр социалист Керенский вызвал для подавления восстания рабочих несколько десятков казаков — этих исторических палачей свободной жизни трудящихся. Социалисты, участвующие в правительстве, обезумели на службе у буржуазии и вместе с казаками убивают лучших борцов из нашей трудовой семьи[1824].

Не так просто было найти против большевиков как организации и отдельных ее членов и подходящие статьи Уголовного кодекса. Созданная Временным правительством следственная комиссия 21 июля предъявила обвинение Ленину, Зиновьеву, Ганецкому, Козловскому, Суменсон, Коллонтай, Красину, Семашко, Рошалю и Парвусу в государственной измене. Официальная формулировка прокурора Петроградской судебной палаты настаивала на том, что организация Ленина «в целях способствования находящимся в войне с Россией государствами во враждебных против нее действиях вошла с агентами названных государств в соглашение содействовать дезорганизации Русской Армии и тыла, для чего на полученные от этих государств денежные средства организовала пропаганду среди населения и войск,…а также в тех же целях в период времени 3–5 июля организовала в Петрограде вооруженное восстание против существующей в государстве Верховной власти»[1825]. Те же статьи уголовного уложения «были распространены затем на Троцкого и Луначарского, арестованных воинскими отрядами 23 июля»[1826].

Расследование дела об измене большевиков затянется и зайдет в тупик. В 20-х числах августа покинет свой пост прокурор Петроградской судебной палаты Николай Сергеевич Каринский, заявив, что «несмотря на интенсивную работу судебного персонала, мне не удалось закончить этого дела», прежде всего из-за сложностей с проверкой заграничных операций банков и отсутствия основных фигурантов. Расследование так никогда не дойдет до суда.

Бьюкенен тоже был возмущен либерализмом власти, не расстрелявшей большевиков: «Я был отнюдь не удовлетворен позицией правительства и в разговоре с Терещенко старался убедить его в необходимости применения тех же самых дисциплинарных мер в тылу, какие были санкционированы на фронте… Правительство упустило единственную возможность раз навсегда раздавить большевиков после беспорядков»[1827].

Большевики в итоге оказались в весьма интересном — полулегальном — положении. То есть власть их вроде бы как преследовала. Но при этом не запрещала и вроде как не сильно замечала. С отъездом Ленина на партийном хозяйстве остался Сталин, который покинул в это время холостяцкую квартиру, которую он делил с Молотовым и Залуцким, и прочно осел у Аллилуевых. Оргработа осталась на Свердлове. «В период июльских событий Центральному комитету пришлось менять местопребывание, но в августе месяце Я. М. Свердловым при помощи Л. Р. Менжинской была найдена подходящая квартира на Фурштадтской улице, 19, где секретариат Центрального Комитета оставался в решающие дни Октября»[1828].

Уже 13–14 июля прошло первое после восстания совещание ЦК, ПК, Военной организации, Московского городского и окружного комитетов РСДРП(б). Специально к этому совещанию Ленин прислал «Политическое положение (четыре тезиса)»: 1. Контрреволюция организовалась, укрепилась и фактически взяла власть в государстве в свои руки. Соединились три силы контрреволюции: партия кадетов, Генеральный штаб и командные верхи армии и буржуазная пресса. 2. Вожди Советов и партий социалистов-революционеров и меньшевиков, с Церетели и Черновым во главе, окончательно предали дело революции, отдав его в руки контрреволюционерам и превратив себя и свои партии и Советы в фиговый листок контрреволюции… 3. Всякие надежды на мирное развитие русской революции исчезли окончательно… Лозунг перехода всей власти к Советам был лозунгом мирного развития революции, возможного в апреле, мае, июне, до 5–9 июля, т. е. до перехода фактической власти в руки военной диктатуры. Теперь этот лозунг уже неверен, ибо не считается с этим состоявшимся переходом и с полной изменой эсеров и меньшевиков… 4. Партия рабочего класса, не бросая легальности, но и ни на минуту не преувеличивая ее, должна соединить легальную работу с нелегальной, как в 1912–1914 годах»[1829]. То есть партии предлагалось отказаться от доиюльской ориентации, отказаться от главного большевистского лозунга — «Вся власть Советам!» — и готовить вооруженное восстание.

На совещании новые ленинские тезисы вызвали жесточайшие споры. Володарский и двое москвичей — Ногин и Рыков выступили против Ленина «по всем основным вопросам». Зиновьев из Разлива выразил свое несогласие с соседом по шалашу в письменном виде. Борьбу за ленинскую линию возглавили Свердлов, Молотов и Савельев, но проиграли: на их стороне оказались только 5 коллег из присутствовавших 15[1830]. Альтернативная резолюция, предложенная Володарским, была тоже боевой: «Задачей пролетарской партии при таких условиях является разоблачение всяких контрреволюционных мероприятий, беспощадная критика реакционной политики мелкобуржуазных вождей, укрепление позиций революционного пролетариата и его партии, подготовка сил к решительной борьбе за осуществление программы этой партии…»[1831]. Но в ней ни слова не было сказано о снятии лозунга «Вся власть Советам!».

Узнав на следующий же день о том, как его прокатили, Ленин сильно рассердился. Ситуация напомнила ему апрель, когда пришлось использовать весь личный ресурс для уламывания соратников. Но теперь появиться в Питере он не мог и поручил убедить партию в правильности своих идей Сталину.

16 июля большевики, якобы нелегально, возобновили занятия Второй петроградской конференции, прерванные событиями начала месяца. Выступавшему с докладом от ЦК Сталину, чувствовалось, было неловко убеждать большинство собравшихся в правильности новой линии вождя. Да, он заявил, что «в данный момент контрреволюция победила нас, изолированных, преданных меньшевиками и эсерами», а потому мирный период развития революции закончился. Но если Ленин призывал большевиков нацелить массы на вооруженный захват власти помимо Советов, то Сталин делал упор на выдержку и сплочение. В итоге на него набросились и слева, и справа. Против Сталина ополчился Володарский, заявивший, что контрреволюция не победила, а потому ставить вопрос о вооруженном восстании не актуально.

Молотов защищает логику лидера партии:

— В дни 3 и 4 июля мы выяснили соотношение сил гораздо лучше, чем за весь период «мирного» развития революции. При желании Советы могли бы мирным путем взять власть в свои руки. Это было бы актом разрыва с крупной буржуазией. Этого не совершилось. События 3–4 июля толкнули Советы на путь контрреволюции, и наше отношение к Советам не может быть прежним. Акт о разоружении рабочих подписан Церетели и Керенским. Мы не можем бороться за власть тех Советов, которые предали пролетариат. Выход для нас — в борьбе пролетариата, увлекающего за собой те слои крестьянства, которые могут за нами идти».

Молотов, Слуцкий и Савельев внесли 18 поправок, делавших ее более революционной. Но Володарскому с помощью большинства собравшихся удалось завалить все поправки, кроме одной. В итоге утвержденная конференцией резолюция ничем не отличалась от той, что была принята несколькими днями ранее на совещании ЦК. Линия Володарского победила. За нее проголосовали 28 делегатов, против — 3, 28 воздержалось[1832]. Троцкий описывал суть происшедшего на конференции: «Что касается Володарского, то он продолжал, в сущности, большевистскую схему революции 1905 года: сперва демократическая диктатура; затем неизбежный разрыв с крестьянством, и в случае победы пролетариата на Западе, борьба за социалистическую диктатуру. Сталин при поддержке Молотова и некоторых других защищал новую концепцию Ленина: только диктатура пролетариата, опирающегося на беднейших крестьян, обеспечит разрешение задач демократической революции и откроет вместе с тем эру социалистических преобразований. Сталин был прав против Володарского, но не сумел обнаружить своей правоты»[1833].

Лозунг перехода власти к Советам звучал бы теперь как донкихотство или как насмешка. Этот лозунг, объективно, был бы обманом народа, внушением ему иллюзии, будто Советам и теперь достаточно пожелать взять власть или постановить это для получения власти, будто в Совете находятся еще партии, не запятнавшие себя пособничеством палачам, будто можно бывшее сделать небывшим… Суть дела состоит в том, что власть нельзя уже сейчас мирно взять. Ее можно получить, только победив в решительной борьбе действительных обладателей власти в данный момент, именно военную шайку, Кавеньяков, опирающихся на привезенные в Питер реакционные войска, на кадетов и на монархистов…»[1834]. Напечатать статью удастся только на пару недель позже — отдельной брошюрой — в кронштадтской типографии.

Только (или уже) в 20-х числах июля РСДРП(б) вновь обзавелась печатным органом. Попытки воссоздать газету предпринимались несколькими остававшимися на свободе партийцами, но первому удача улыбнулась Подвойскому. Рассказывал Кедров: «После долгих исканий Подвойский наконец нашел типографию… Мы с Подвойским отправились вместе. Мои офицерские погоны и ученые знаки отличия должны были произвести должное впечатление и убедить его в солидности и благонадежности нашего предприятия. Типография «Народ и труд» помещалась в центре города — Гороховая, 42 — и принадлежала одной из соглашательских партий — трудовикам». Убедить удалось, и 23 июля вышел первый номер газеты «Рабочий и солдат». Через день — второй, затем третий, четвертый.

«На наше счастье, ни в прессе, ни в правительственных, эсеро-меньшевистских, кадетских кругах на новую газету не обратили внимания… Совсем другой прием встретил «Рабочий и солдат» в пролетарской и солдатской массе. В первых же номерах газеты, разосланных по всем войсковым частям, солдаты узрели свою родную «Солдатскую правду», перешедшую на нелегальное положение… Газета приобретала громадную популярность в рабочей среде, тираж с каждым днем увеличивался, и с 20 тысяч экземпляров дошел до 60 тысяч. Некоторые номера имели тираж даже 100 тысяч. С крупных заводов (Скороход, Лоренц и др.) стали поступать на поддержку газеты тысячные пожертвования». Именно «Рабочий и солдат» стал на время тем органом, в котором печатались ленинские тексты, а также «резолюции, извещения, постановления ЦК, ПК, общегородской, петроградской конференции, совещания ЦК совместно с ПК, Военной организации, МК, Московского областного бюро и Московского окружного комитета. Громадную службу сослужил «Рабочий и солдат» и VI съезду партии»[1835].

Съезд проходил в Петрограде 26 июля — 3 августа. Воспоминания участников рисуют картину съезда партии, находящейся в глубоком подполье. «Он был полулегальным и проходил в течение недели в подполье, в центре государства, в самом гнезде своих врагов, не сумевших обнаружить съезд в 300 человек, готовящий против них вооруженное восстание, — писал его делегат Николай Петрович Растопчин. — Шпики Керенского оказались бессильны перед конспиративным искусством подпольщиков-большевиков, руководимых такими мастерами этого искусства, как товарищи Свердлов и Сталин. Конспирация VI съезда и заключалась в основном в том, чтобы слиться внешне с открытым, обычным течением жизни. Раствориться, спрятаться в нем 300 разыскиваемых человек, умевших на людях быть незаметными…

Съезд происходил в рабочих районах на Выборгской стороне и за Нарвской заставой, в Народном доме и в школе, приспособленных для большого количества людей. Собирались и расходились умело, в перерывах рассеивались в уличном движении, сидели в рабочих чайных за бутылкой пива. Обедали в общественных столовых, ночевки имели в разных местах — мне, например, пришлось ночевать на Петроградской стороне. Спокойно работая, мы знали, что где-то кругом находятся наши сторожевые посты, которые сейчас же дадут знать о возникшей опасности, как это делали при царе наши подпольные патрули, охранявшие маевки и партийные собрания»[1836].

Еще один делегат — Емельян Ярославский — рассказывал: «Заседания происходили настолько нелегально, что многие товарищи назывались нелегальными именами, так как мы каждый день ждали еще большего разгрома и арестов»[1837].

Но вот заметка из «Петроградской газеты»: «Вчера открыли заседание «Всероссийского съезда большевистских и интернационалистических организаций». Прибыло 100 делегатов, представляющих, как утверждают большевики, 150 000 членов партии… С докладом о политическом положении выступил товарищ Сталин. Почетным председателем съезда избраны находящиеся под арестом и скрывшиеся от прокурорского ока: Ленин, Зиновьев-Апфельбаум, Каменев-Розенфельд, Троцкий-Бронштейн, Луначарский и Коллонтай… На съезде указывалось, что Ленин и Зиновьев вопреки сообщению газет за границу не выехали и находятся в постоянном контакте с Центральным комитетом большевистской организации»[1838]. Доклады участников съезда печатались в «Рабочем и солдате». Журналисты репортажи из подполья обычно не ведут.

Никаких пораженческих настроений не было и в помине. С организационным докладом ЦК выступил Свердлов: с апрельской конференции численность партии утроилась, 157 делегатов с правом решающего голоса и 128 — с совещательным представляли уже 162 организации, в которых состояли 200 тысяч членов. Даже с начала июля количество большевиков увеличилось на 2,5 тыс. чел. Силы придавало и то, что съезд созывался как объединительный: на нем предстояло формальное включение в партию межрайонцев.

В политическом докладе Сталин, оценив прошедшие бурные события, пришел к выводу:

— Наша партия была единственной партией, оставшейся с массами в их борьбе с контрреволюцией.

Сталин вновь настаивал — теперь перед съездом — на снятии лозунга «Вся власть Советам!» при полной готовности эту власть взять.

— Подземные силы революции не дремлют: поскольку война продолжается, поскольку продолжается разруха, никакие репрессии, никакие казни не спасут правительство от новых взрывов[1839].

Межрайонцы — Юренев, Володарский, Мануильский, Безработный — защищали лозунг «Вся власть — Советам!», утверждая, что его снятие и переход к лозунгу диктатуры пролетариата и беднейшего крестьянства только осложнит жизнь Советам и процесс сдерживания обнаглевшей буржуазии. Ногин доказывал недостаточность ресурсов, Преображенский предлагал пропустить с соцреволюцией вперед Запад. Линию Сталина поддерживали Бубнов, Залуцкий, Смилга, Молотов. Дебаты продолжились.

После политического отчета ЦК 27 июля был поставлен вопрос о явке Ленина на суд. Володарский, Лашевич считали это целесообразным при условии предоставления Ленину гарантии безопасности, гласного ведения следствия. Съезд предпочел Лениным не рисковать.

Заседание съезда 29 июля началось с объявления перерыва для совещания президиума и членов ЦК. Дело в том, что в этот день, как рассказывал Флеровский, «было опубликовано постановление Временного правительства, предоставляющее министрам военному и внутренних дел права закрывать съезды и собрания. Было совершенно ясно, что это постановление направлено против нашего съезда и что над ним нависла угроза закрытия. Ввиду такой угрозы совещание решило немедленно провести выборы ЦК… Были избраны, вместо девяти, 21 человек членов ЦК и 10 кандидатов. Рост партии и объема партийной работы потребовал расширения состава руководящего органа». Но имена избранных решили раскрыть только в случае благополучного завершения работы съезда.

На следующий день съезд сменил место своей работы. «Глубже забрались в старое подполье», — шутили делегаты. Мы перешли к Нарвской заставе и разместились в небольшом зале здания Нарвского райкома партии. Было очень тесно, но как-то уютнее и товарищески интимнее»[1840].

На заседании 30 июля слово для доклада о международном положении было предоставлено делегату от Москвы Николаю Ивановичу Бухарину. Сыну московского учителя исполнялось 29 лет. Он рано занялся революционной деятельностью, вступил в РСДРП в 1906 году, не закончил экономическое отделение в Московском университете, арестовывался, ссылался, бежал из ссылки. С 1911 года Бухарин находился за границей, где неоднократно встречался с Лениным. Жил в Ганновере, Вене, Лозанне, Стокгольме, Копенгагене. Учился, писал в партийную прессу. Затем перебрался в Нью-Йорк, где вместе с Троцким редактировал «Новый мир». В мае 1917 года появился в Москве. Невысокого роста, подвижный, рыжеволосый, с редкой бородкой на мальчишеском лице и серо-голубыми глазами под высоким лбом, почти всегда в высоких русских сапогах и кепке. «Он имел внешность скорее святого, чем бунтаря и мыслителя»[1841], — замечала хорошо знавшая его эмигрантка.

Блестящий публицист и оратор, Бухарин, как никто из большевистских руководителей, не был больше захвачен перспективой европейской и мировой революции. Но на VI съезде выступал сдержанно. Победившая рабоче-крестьянская революция, если она состоится в России, конечно, объявит революционную войну, чтобы разжечь пожар мировой социалистической революции. Однако произойдет это не скоро, поскольку мелкобуржуазная демократия вошла в союз с западными империалистами, и «Россия как очаг революции временно прекратила существование».

Сталин приходил к другим выводам, доказывая возможность ускорения революционного процесса. «Контрреволюция обнаглела», и виновны в этом предатели — эсеры и меньшевики.

— Временное правительство это — кукла, это — жалкая ширма, за которой стоят кадеты, военная элита и союзный капитал… Но теперь, после того, как контрреволюция организовалась и укрепилась путем сдачи в плен всей революционной демократии, после того, как союзный капитал и внешний заем в руках буржуазии, говорить, что Советы могут мирным путем взять власть в свои руки — значит говорить впустую. Мирный период революции кончился, наступил период немирный, период схваток и взрывов… Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего[1842].

Ленин вносил свой вклад в дискуссию: 29 июля была опубликована его статья «Начало бонапартизма», где он писал: «Классовая борьба между буржуазией и пролетариатом обострена до крайних пределов: и 20–21 апреля, и 3–5 июля страна была на волосок от гражданской войны… Помещики и крестьянство живут тоже в обстановке кануна гражданской войны: крестьяне требуют земли и воли, их может — если может — сдержать только бонапартистское правительство, способное раздавать самые беспардонные обещания всем классам и ни одного обещания не выполняющее… Все признаки указывают на то, что ход событий продолжает идти самым ускоренным темпом, и страна приближается к следующей эпохе, когда большинство трудящихся вынуждено будет доверить свою судьбу революционному пролетариату. Революционный пролетариат возьмет власть, начнет социалистическую революцию, привлечет к ней — несмотря на все трудности и возможные зигзаги развития — пролетариев всех передовых стран, и победит и войну и капитализм»[1843]. Весьма революционная позиция лидера партии повлияла на окончательные решения.

От лозунга власти Советов решено было отказаться, как выяснится — временно. Сталинская линия (она же на тот момент и ленинская) одержала на съезде победу. Ключевой пункт политической резолюции, принятой по докладу Сталина в последний день съезда, гласил: «В настоящее время мирное развитие революции и безболезненный переход власти к Советам стали невозможны, ибо власть уже перешла на деле в руки контрреволюционной буржуазии. Правильным лозунгом в настоящее время может стать лишь полная ликвидация диктатуры контрреволюционной буржуазии»[1844]. За резолюцию проголосовали все при четырех воздержавшихся.

Экономическая платформа включала конфискацию помещичьей земли и национализацию всей земли в стране, национализация банков и крупной промышленности, рабочий контроль над производством и распределением. VI съезд принял и новый устав партии, который заложил тот принцип демократического централизма, который, как Отче Наш, должны были наизусть знать поколения советских комсомольцев и коммунистов.

Поскольку съезд благополучно заканчивался, было исполнено обещание назвать фамилии лидеров, получивших наибольшее количество голосов при выборах в ЦК. Голосовали 133 делегата, за Ленина и Зиновьева — по 132 голоса, за Каменева и Троцкого — по 131[1845]. Помимо них в ЦК вошли Артем (Сергеев), Берзин, Бухарин, Бубнов, Дзержинский, Коллонтай, Крестинский, Милютин, Муранов, Ногин, Рыков, Свердлов, Смилга, Сокольников, Сталин, Урицкий и Шаумян.

Лидеры рейтинга к моменту завершения съезда, судя по ряду свидетельств, могли уже покинуть Разлив, продолжая свой бег от правоохранителей, Ленин перебрался в Финляндию. Правда, в официальных биографических данных отъезд датируется 8–9 августа. А Емельянов запомнил день отъезда — 21 августа. Как бы то ни было, переезд был подготовлен со всей тщательностью Емельяновым, Шотманом и Эйно Абрамовичем Рахьей, который работал помощником директора авиационного завода Ланского, а также по совместительству помощником начальника рабочей милиции Финляндской железной дороги. Первоначальный план предусматривал переход границы под видом сестрорецкого рабочего: многие из них жили на территории Финляндии. Емельянов на своем заводе раздобыл паспорт, куда надо было только вклеить фотографию. Но чтобы сделать Ленина неузнаваемым, нужен был парик. За Лениным охотились столь рьяно, что парики свободно запретили продавать. Шотману пришлось раздобыть справку из драмкружка финских железнодорожников. В Разлив прибыл фотограф, и вскоре паспорт был готов. Но выяснилось, что план крайне рискован. «Перейдя пешком в нескольких местах границу — от Белоострова на юг до Сестрорецка, — мы убедились, что этот способ ненадежен, так как при каждом переходе пограничники чуть ли не лупой просматривали наши документы и чрезвычайно внимательно сличали наши фотографии», — писал Шотман.

Появился новый план: Ленин поедет на паровозе в качестве кочегара под руководством проверенного машиниста Гуго Эриховича Ялавы. Предполагалось дойти до станции Левашово — от Разлива километров 10–12, откуда поездом поехать до станции Удельная, а там сесть на паровоз. В километре от Удельной жил еще один проверенный товарищ — Эмиль Георгиевич Кальске, на квартире которого решено был сделать временное пристанище. Емельянов в полной темноте повел по одному ему ведомым проселкам и тропам, но сначала завел в реку, затем на горящий торфяник. А потом совсем заблудились. Ленин ругался нещадно. По звуку все-таки вышли к железной дороге, но гораздо ближе к финской границе, чем рассчитывали — у станции Дибуны, где оказались серьезные патрули.

Ленин и Рахья спрятались под насыпью, Емельянов и Шотман пошли на станцию, где выяснили, что последний поезд отходит в 1.30, то есть минут через пятнадцать. Тут же подошел юнкерский патруль, который заарестовал Емельянова (это был явно не его день), а прилично одетому Шотману предложил быстрее садиться на подходивший поезд. Тому ничего не оставалось делать, как сесть. Шотман был так расстроен, что проехал Удельную, возвращался пешком и только к трем утра добрался до квартиры Кальске. Когда вошел, то не поверил своим глазам: на полу катались от смеха Ленин и Рахья. Оказалось, что пока патруль возился с Емельяновым и Шотманом, эти двое стремительно вскарабкались по насыпи и вскочили в вагон. И нужную станцию они не пропустили.

На следующий день, по официальным данным, «Ленин, переодетый в костюм рабочего, в парике, с удостоверением (пропуском) на имя сестрорецкого рабочего Константина Петровича Иванова, нелегально едет в Финляндию. От станции Удельная до станции Териоки он переправляется… под видом кочегара в будке паровоза, который вел машинист Г. Э. Ялава»[1846]. Действительно, вечером отправились на Удельную, где Ленин благополучно взобрался на паровоз Ялавы, а Шотман и Рахья сели в прицепленный к нему поезд. «Ильич, бритый, в парике, похож на настоящего финна, — писал Шотман. — Вскочив на паровоз и засучив рукава, он берет полено за поленом и бросает в топку… На каждой остановке мы с тов. Рахья выскакиваем из вагона, наблюдаем за паровозом, сердце ёкает. Поезд подходит к границе, к станции Белоостров, предстоит двадцатиминутная остановка и тщательная проверка документов, а иногда и обыск». Но машинист знал прорехи в системе пограничного контроля. «Поезд едва остановился, как находчивый тов. Ялава отцепляет свой паровоз и уводит его куда-то в темноту за станцию… набирать воды. Мы чуть не аплодируем… Перед самым третьим звонком подходит паровоз, дает гудок, и минут через пятнадцать мы почти в полной безопасности на финляндской территории… Около станции Териоки нас ожидал с коляской брат Лидии Парвиайнен, у отца которой в 14 километрах от станции была приготовлена надежная квартира»[1847].

Официальная биохроника уточняет: «Ленин по пути в Гельсингфорс останавливается в деревне Ялкала (ныне Ильичево Рощинского района, Ленинградской области, в 12 км от Териок) в семье рабочего финна П. Г. Парвиайнена, откуда поддерживает связь с Петроградом через дочь хозяина квартиры Л. П. Парвиайнен. Из деревни Ялкала Ленин, загримированный под пастора, в сопровождении двух финских рабочих переезжает в город Лахти (в 130 км от Гельсингфорса). Ленин перед приездом в Гельсингфорс останавливается на один день на станции Мальм, на даче депутата финского сейма К. Вийка… В Гельсингфорсе Ленин проживает у финского социал-демократа Г. С. Ровио, а затем в квартирах финских рабочих Усениуса и Блумквиста»[1848].

В столице Финляндии для него было приготовлено жилье высочайшей степени надежности. Бывший питерский рабочий Густав Семенович Ровио, у которого остановился Ленин, тогда занимал пост «полицмейстера» Гельсингфорса — и. о. начальника милиции. У того в однокомнатной квартире была небольшая библиотека, которая пригодилась, поскольку именно там Ленин пытался закончить, пожалуй, самый главный труд своей жизни — «Государство и революция». Ленин приехал с рублями, которые в Финляндии — из-за их обесценения — уже меняли на марки (не больше десяти одному лицу) в таком минимальном количестве, что их не хватало даже на газеты. Ровио пришлось подвигнуть несколько пролетариев на обменные операции, чтобы Ленин мог нормально жить. Запомнил Ровио и как удивлялся опытный парикмахер-визажист, когда лысый человек покупал у него парик с сединой, делавший его лет на 20 старше. Из партийных товарищей Ленина навещали тогда только Шотман и Смилга, один раз приезжала Крупская[1849].

Наброски «Государства и революции» были сделаны ранее и содержались в знаменитой синей тетради, которую через финскую границу вез Шотман, а не «кочегар» паровоза.

«Если хотя бы на секунду «забыть» про существование этого текста, все представления о Ленине окажутся заведомо искаженными, превратными; этот текст — ключ не только к его политической деятельности, но и к его личности, — считает Данилкин. — Труд этот очень нехарактерен для Ленина: это не коллекция секретов партстроительства, не учебник по искусству восстания, не аналитический очерк современной политики. Однако именно здесь объясняется смысл революционной деятельности: как на самом деле выглядит марксистский «конец истории», чем именно заменять старый, обреченный на разрушение, мир…»[1850]

С позиций сегодняшнего дня книга выглядит довольно нигилистической и утопической. Исходную посылку Ленин взял из «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта», где Маркс писал о судьбе государственной машины в революционные эпохи: «Все перевороты усовершенствовали эту машину вместо того, чтобы сломать ее». Отсюда Ленин вывел главный способ спасения победоносной революции от идущей за ней следом контрреволюционной реакции — уничтожить «бюрократически-военную машину» старого режима. На ее место должна быть установлена диктатура пролетариата («государство-коммуна») в форме республики Советов, которая для подавления меньшинства большинством введет «ряд изъятий из свободы» для угнетателей, эксплуататоров и капиталистов. Ленин утверждал, что это будет уже «полугосударство» — непосредственная демократия Советов «снизу доверху», лишенная не только признаков «буржуазной» демократии (разделения властей, всеобщего избирательного права), но и некоторых черт государственности как таковой (постоянной армии, полиции, чиновничества). Прямое участие трудящихся в управлении, выборность и сменяемость будут гарантией от бюрократизма и привилегий. При этом, следуя за Гильфердингом, он считал, что государственно-монополистический капитализм достиг такой степени концентрации, когда социализм может быть введен простой национализацией банков и синдикатов.

Но не забывал Ленин и о злобе дня. 4 и 5 августа в «Рабочем и солдате» вышла его статья «О конституционных иллюзиях», коих называлось три: будто страна переживает канун Учредительного собрания, которое все расставит по своим местам; будто эсеры и меньшевики имеют несомненное большинство в народе, потому их мнение должно быть определяющим; будто запрет «Правды» есть случайный эпизод.

Ленин мысленно уже размежевывается с эсерами и меньшевиками, что хорошо видно из написанных в конце июля «Уроков революции». «Раз вступив на наклонную плоскость соглашательства с буржуазией, эсеры и меньшевики покатились неудержимо вниз и докатились до дна. 28-го февраля они обещали в Петроградском Совете условную поддержку буржуазному правительству. 6-го мая они спасли его от краха и дали превратить себя в слуг и защитников его, согласившись на наступление. 9-го июня они соединились с контрреволюционной буржуазией в походе бешеной злобы, лжи и клеветы против революционного пролетариата. 19-го июня они одобрили начавшееся возобновление грабительской войны. 3-го июля они согласились на вызов реакционных войск: начало окончательной сдачи власти бонапартистам. Со ступеньки на ступеньку.

Такой позорный финал партий эсеров и меньшевиков не случайность, а подтвержденный много раз опытом Европы результат экономического положения мелких хозяев, мелкой буржуазии»[1851].

Возможности доносить свои идеи до широких масс у Ленина и других лидеров большевиков вновь осложнились. Закрыли «Рабочий и солдат». «В глухую ночь на 10 августа, когда только что был отпечатан № 16 газеты и два товарища спешно работали над завязкой газетных тюков для отправки их на заводы, в казармы и в провинцию, — в типографию ворвалась милиция, конфисковала отпечатанный номер, рассыпала шрифт и, обязав заведующего прекратить дальнейшее печатание газеты, удалилась, не арестовав»[1852]. Приходилось срочно искать новые издательские возможности.

На этот раз успехом увенчались усилия члена ВЦИК Бориса Захаровича Шумяцкого, которому удалось реанимировать разгромленную ранее типографию «Правды». Он рассказывал, как «с наборщиками, разборщиками, печатниками и несколькими ремонтными рабочими рано утром, пробравшись через пролом в ограде дома № 40 по Кавалергардской, вошли в разгромленное помещение конторы и типографии «Правды»… На наше счастье оказалось, что значительная часть плоских машин находилась в удовлетворительном состоянии. Немедленно же закипела ремонтная работа, и к вечеру мы уже могли привести в движение несколько плоских машин. Весь третий день нашей работы был посвящен разборке шрифта по кассам…».

Газета «Пролетарий» утром 13 августа «появилась во всех рабочих районах, вызвав своим появлением бурю восторга среди питерских рабочих и солдат и страшный переполох в стане агентов Временного правительства и соглашателей»[1853]. У Ленина вновь появился печатный орган.

Прочитав в «Известиях Всероссийского Совета крестьянских депутатов» 19 августа «Примерный наказ, составленный на основании 242 наказов, доставленных местными депутатами на 1-й Всероссийский съезд крестьянских депутатов», Ленин пришел в восторг: он получал в свои руки готовую программу в крестьянском вопросе, которую к тому же Временное правительство даже близко не сможет и не захочет реализовать. Он счел сводку наказов «единственным в своем роде материалом», который «обязательно должен быть в руках каждого члена нашей партии». Ленин уверял: «Достаточно небольшого размышления над этими требованиями, чтобы увидеть полную невозможность осуществлять их в союзе с капиталистами, без полного разрыва с ними, без самой решительной и беспощадной борьбы с классом капиталистов, без свержения его господства… Только революционный пролетариат, только объединяющий его авангард, партия большевиков, может на деле выполнить ту программу крестьянской бедноты, которая изложена в 242-х наказах… Революционный пролетариат действительно идет к конфискации земель, инвентаря, технических сельскохозяйственных предприятий, к тому, чего крестьяне хотят и чего эсеры им дать не могут»[1854].

Уделял Ленин внимание и международным делам, активно борясь внутри собственной партии — особенно грешен был Каменев — и с циммервальдскими настроениями, и с идей Стокгольмской конференции. «Нельзя терпеть, чтобы партия интернационалистов, перед всем миром ответственная за революционный интернационализм, компрометировала себя кокетничаньем с проделками социал-империалистов русских и немецких, с проделками министров буржуазного империалистического правительства Черновых, Скобелевых и Ко. Мы решили строить III Интернационал. Мы должны осуществлять это вопреки всем трудностям. Ни шагу назад, к сделкам между социал-империалистами и перебежчиками социализма!»[1855]

В июле — августе эта идея Стокгольмской конференции обрела второе дыхание, что в немалой степени было связано с визитом делегации Всероссийского съезда Советов в Швецию, Англию, Францию и Италию. В пользу встречи социалистов враждовавших коалиций высказались уже не только Независимая рабочая партия и социалисты, но и лейбористы в Англии, Итальянская соцпартия, большинство Французской социалистической партии. Правительства союзных государств сочли необходимым вмешаться. Их согласованная позиция была публично озвучена Бонар Лоу в палате общин 13 августа: правительство не выдаст разрешения лицам, живущим в Англии, для поездки в Стокгольм. Такие же решения были приняты правительствами США, Франции, Италии[1856].

Вместо этого в Лондоне 15 (28) августа открылась конференция социалистов восьми союзных стран. Они осудили отказ своих правительств в выдаче делегатам паспортов, но общее заявление об отношении к Стокгольмской конференции принять не удалось, как и согласовать декларации о целях войны, предложенные различными национальными группами. Конференция закончилась провалом: она просто прервала работу к концу второго дня заседаний»[1857]. Идея Стокгольмской конференции уже была мертва из-за оппозиции правительств союзников.

Перипетии вокруг Стокгольмской конференции и невыдачи паспортов ее делегатам стали поводом для выхода французских социалистов из правящей коалиции, что нанесло серьезный удар по «священному единению». Поддержавший ее Гендерсон был исключен из состава английского Военного кабинета[1858]. В России же это был удар не только по эсерам и меньшевикам, мнением которых на Западе просто жестко пренебрегли, но и по правительству, которое Советы обвинили в содействии срыву конференции. Терещенко обвинения отметал, но ему мало кто верил.

В выигрыше опять оказались большевики. «Большевики не могли подобрать для показа русскому народу более яркого примера, чем этот решительный отказ союзников предоставить даже своим патриотически настроенным социалистам возможность изучить почву для общего мирного урегулирования»[1859], — справедливо замечал Уорт. А Ленину оставалось только подхватить тему и клеймить эсеров и меньшевиков. 26 августа Ленин писал в «Рабочем»: «Где же у вас гарантии, господа, что, участвуя в Стокгольме вместе с Шейдеманами, Стаунингами и Ко, вы не являетесь фактически игрушкой, орудием в руках тайных дипломатов немецкого империализма? У вас таких гарантий быть не может. Их нет. Стокгольмская конференция, если она все же состоится, что очень мало вероятно, будет попыткой немецких империалистов прозондировать почву насчет возможности такого-то или такого-то обмена аннексий… Желая быть интернационалистами, на деле оказываетесь пособниками социал-шовинистов то одной коалиции, то обеих коалиций»[1860].

И в отсутствии Ленина большевики усиливали свои позиции по всей стране.

Суханов писал: «Отклики «июля» были только в психологии верхов: кадеты, энесы и примыкающие играли на июльском разгроме перед лицом масс. Но массы, не видевшие воочию событий, реагировали слабо. Здесь продолжался «нормальный» процесс завоевания низов большевиками». Особенно быстро большевизировались гарнизоны. «В ряде городов отзвуки июльской катастрофы выразились в виде солдатских бунтов и вспышек… Это движение было подавлено довольно легко… Но большевизм среди провинциальных гарнизонов разлился широкой рекой. Солдат решительно не хотел воевать»[1861].

Усиление позиций большевиков было налицо и на проходивших тогда выборах. В ходе частичных довыборов в столичный и районные Советы, большевики увеличили свое представительство на всех крупнейших фабриках и заводах. Еще бы, ведь к титулу единственной оппозиционной партии они добавили еще и ореол гонимых и «невинно пострадавших за отстаивание интересов трудящихся». Число большевиков в Петроградском Совете шло вверх. Кстати, 1 августа 1917 года Совет поменял дислокацию. Поскольку Таврический дворец, где планировалось проведение Учредительного собрания, был уделан заседавшими в нем органами революционной демократии до такой степени, что его пришлось закрыть на ремонт, Совет рабочих и солдатских депутатов со всеми своими комитетами, фракциями и другими учреждениями переместился на окраину города — в Смольный монастырь.

Выборы в столичную городскую думу 20 августа кардинально отличались от районных, прошедших в июне. Явка избирателей упала с 75 до 45 %. Никаких собраний избирателей на улицах, минимум автомобилей с плакатами и воззваниями. Можно было пройти мимо избирательного участка и не заподозрить, что там проходят выборы. Газета «Современное слово» писала: «Очевидно, что выборная энергия заметно пала: она ушла на выборы в районные думы. С другой стороны, масса граждан ждала чудес от этих районных дум, которые, по мысли обывателей, сразу всех накормят, напоют, обуют и оденут, раздобудут дешевые и гигиенические помещения и, устранив все косвенные налоги, чрезвычайно удешевят жизнь. Опыт работы районных дум показал, что ни одно из ожидавшихся (и левым партиями — обещанных) чудес не сбылось… Солдаты, которые голосовали дружно, среди которых воздержавшихся почти не было, отдавали свои воты большевикам и соц. — рев.»[1862]. Прогресс большевиков был поразительным. Они получили 33,5 % (июнь — 20 %), эсеры — 37,5 % (50 %). На долю эсеров пришлось 75 мест в Думе, большевиков — 67, кадетов — 42, меньшевиков — 8.

Большевики укрепляли позиции далеко не только в столице. На конференции профсоюзов Урала в середине августа с участием полтораста тысяч рабочих по всем вопросам были вынесены решения, предложенные большевиками. В Киеве на конференции фабзавкомов 20 августа резолюция большевиков принята 161 голосом против 35, при 13 воздержавшихся. На выборах в Гордуму Иваново-Вознесенска большевики из 102 мест получили 58, эсеры — 24, меньшевики — 4. В Кронштадте председателем Совета избран большевик Брекман, городским головою большевик Покровский»[1863].

Тарнопольская катастрофа и премьерство Керенского

Керенский вернулся в Петроград 6 июля.

В шесть вечера Керенский прибыл на Царскосельский вокзал. Половцов вошел вместе с остальными встречающими в вагон и рапортовал, что порядок в городе восстановлен. «Происходит неожиданная сцена: Керенский обращается к Якубовичу и благодарит его за проявленную им энергию при подавлении беспорядков (он то при чем?), а затем, повернувшись ко мне, заявляет:

— А Вам я ставлю в вину, что при выполнении Ваших обязанностей Вы слишком считались с мнением Совета солдатских и рабочих депутатов…

На его выходку отвечаю гробовым молчанием и ухожу, решив немедленно подать в отставку»[1864].

Из поезда же Керенский вышел в приподнятом настроении «Платформа и привокзальная площадь были заполнены толпой людей самого разного возраста и разных сословий, пришедшая приветствовать меня. С таким же энтузиазмом меня встретила толпа и на площади перед Зимним дворцом, когда я подъехал к штабу Петроградского военного округа, где после начала восстания разместилось правительство»[1865]. Прежде чем войти в зал, Керенский «приказал штабным офицерам немедленно составить и подать мне список подлежащих аресту большевиков, сразу же приступив к розыску и задержанию изменников и подстрекателей»[1866]. Впрочем, и без того, как мы знаем, большевиков активно отлавливали.

Тем не менее по настоянию Керенского Временное правительство постановило: «Всех участвовавших в организации и руководстве вооруженным выступлением против государственной власти, установленной народом, а также всех призывавших и подстрекавших к нему, арестовать и привлечь к судебной ответственности как виновных в измене родине и предательстве революции»[1867]. Приказ поступает… Половцову, немедленной отставки которого не состоялось. «Пальчинский вдруг приводит меня в кабинет Керенского и начинает его отчитывать, говоря, что он понятия не имеет о действительном ходе событий в Петрограде, что он ко мне несправедлив и т. д. К великому моему изумлению, Керенский смущенным молчанием встречает резкую отповедь Пальчинского, а затем подходит ко мне и извинительно протягивает руку». Но приказом Временного правительства в отношении большевиков Половцов не слишком доволен. «Единственное правильное решение было бы покончить с ними самосудом, что при данном настроении солдат и юнкеров очень легко устроить… Офицер, отправляющийся в Териоки с надеждой поймать Ленина, меня спрашивает, желаю ли я получить этого господина в цельном виде, или в разобранном… Отвечаю с улыбкой, что арестованные очень часто делают попытку к бегству»[1868].

А впереди была ночь больших перемен — на 7 июля. Керенский подтверждал: «Те двадцать четыре часа, которые я провел тогда в Петрограде, и особенно бессонная ночь 7 июля, никогда не изгладятся из моей памяти. Я застал князя Львова в состоянии ужасной депрессии. Он лишь ожидал моего приезда, чтобы выйти из правительства… И в тот же день поздно вечером из Ставки поступило первое краткое сообщение о том, что немцы прорвали фронт 11-й армии в районе Калуша и что мы беспорядочно отступаем»[1869].

В полночь «с этой телеграммой в руках я вошел в зал, где собралось Временное правительство. Представители Совета еще его не покинули. С большим трудом держа себя в руках, я громко прочел телеграмму от начала до конца и спросил делегатов Совета:

— Думаю, вы больше не возражаете против арестов?

Никто не решился ответить. Но молчание было красноречивей любого ответа»[1870].

Для восстановления порядка в столице ВЦИК назначил комиссию в составе Авксентьева и Гоца, которые вместе с назначенными Временным правительством Скобелевым и Лебедевым предложили «немедленно приступить к аресту лиц, руководивших восстанием. Таким образом, правительство революционной России впервые вступило на путь применения репрессий против установленного демократического порядка»[1871].

Но согласившись на репрессии против большевиков и на объявление «революции в опасности», ВЦИК Советов одновременно потребовал «безотлагательно осуществить мероприятия, указанные в решениях съездов Советов, направленные к уничтожению всех остатков старого строя, к утверждению демократической республики, к проведению неотложных мероприятий в области земельного и рабочего вопросов, к развитию местного самоуправления для подготовки выборов в Учредительное собрание». Особенно настаивая на трех пунктах: провозглашении республики, роспуске Думы и сохранении Чернова в составе правительства, Советы предлагали будущему правительству программу, состоящую исключительно из тех вопросов, которые являлись конфликтными при прежнем.

Одновременно напомнил о своем существовании Временный комитет Государственной думы, заявив, что тоже «имеет право, укрепленное прецедентами, участвовать в назначении нового правительства». ВКГД предупреждал об опасном сужении политической опоры власти в случае нарушения ранее согласованных принципов создания коалиционного правительства. Однако, замечал Милюков, «оставшиеся у власти министры — и прежде всего руководящая группа их, Керенский, Некрасов, Церетели, Терещенко — и теперь не хотели соблюдать этих условий. Желая сохранить принцип коалиции, они, более чем когда-либо, распоряжались по-хозяйски портфелями, подбирая людей для себя удобных и устраняя неподходящих»[1872].

На очереди теперь был уход князя Львова. Многие, как и Керенский, писали о его добровольной отставке. Да, но его к отставке активно и сознательно подталкивали — радикализмом требований Совета, а точнее, его «звездной палаты». Суханов был уверен, что «Керенский был прямым или косвенным инициатором левой кампании против Львова… Керенский в это время был убежден, что ему пора стать главой государства… Благодаря давлению слева должны начаться новые пертурбации в министерстве, и тут Керенскому не миновать поста премьер-министра… Керенский приехал и толкнул «звездную палату» на путь немедленных перемен в структуре власти… А в результате — совместная кампания изнасилования главы правительства»[1873].

Как только утром 8 июля министры-социалисты предъявили свою программу, министр-председатель заявил о невозможности к ней присоединиться. «Ввиду явного уклонения ее от непартийных начал в сторону осуществления чисто партийных социалистических целей, в особенности в тех частях ее, которые раньше ставились на решение Временного правительства и против которых я неоднократно высказывался».

Против провозглашения республики или уничтожения Госдумы до Учредительного собрания выступали и другие члены кабинета. Но Милюков заметил нечто странное. «Когда кн. Львов ставил свой кабинетный вопрос, все эти требования признавались ультимативными со стороны министров-социалистов и конфликтными не для одного кн. Львова, а и целой группы министров. Но после того, как кн. Львов ушел, Церетели тотчас же уступил министрам-несоциалистам по двум вопросам из трех: о роспуске Думы и провозглашении республики… По третьему вопросу, об участии Чернова, борьба, как увидим, продолжалась внутри министерства. Выходило, как будто уход кн. Львова был нужен для его коллег, немедленно поделивших его наследство»[1874]. Здесь с Милюковым трудно не согласиться. Князя довольно жестко подтолкнули к отставке. Керенский, почувствовавший вкус власти и упоенный аплодисментами, не нуждался в некогда авторитетной ширме.

Войтинский утверждал: «Единственным кандидатом на пост председателя правительства был Керенский. Портфель министра внутренних дел — не помню, по чьей инициативе, — предложили Церетели, и он без колебаний принял на себя эту неблагодарную роль, меньше всего соответствовавшую его наклонностям и способностям»[1875]. Некрасов удовлетворился портфелем заместителя министра-председателя. Чернов в правительстве остался. Бьюкенен со слов Терещенко записал в дневник: «Кадеты… выставили как условие своего участия в правительстве отставку Чернова, активное продолжение войны и независимость правительства от Совета.

— Всему этому, — сказал я Терещенко, — я сочувствую от всего сердца.

Первое условие оказалось неприемлемым, так как Керенский опасался, что вынужденная отставка Чернова лишит его поддержки со стороны социалистов-революционеров»[1876].

Основой деятельности нового правительства, которое будет создано еще не скоро, стала его декларация от 8 июля. Правительство верило, что кризис — «к выздоровлению, а не к смерти», и обещало действовать «с энергией и решительностью на оба фронта — против «анархических и контрреволюционных покушений». Солдаты должны «бодро идти в бой», поскольку «ни одна капля крови не прольется ради аннексий и контрибуций». Давался ряд несбытных обещаний: созвать в августе союзную конференцию, пригласив туда «представителей русской демократии», повести выборы в Учредительное собрание 17 сентября. Предполагалось уничтожить сословия, упразднить гражданские чина и ордена. Экономический совет и Главный экономический комитет приступят наконец к работе и создадут «общий план организации народного хозяйства и труда» и разработают меры «по контролю промышленности». «Вся земля с недрами, водами и лесами должна быть изъята из товарного обращения, распоряжение землей должно принадлежать всему народу». Ничего нового.

Кроме того, уход главного «министра-капиталиста» — князя Львова — теперь делал мишенью оппозиции уже не исчезающую «капиталистическую» часть Временного правительства, а его целиком. Тем более что остававшиеся «министры-капиталисты» — «ни Вл. Львов с Годневым, ни Некрасов с Терещенко не представляли в правительстве никого, кроме самих себя»[1877]. А дальнейшее формирование кабинета застопорилось. И это в дни настоящей военной катастрофы.

Возобновление военных действий на сей раз было продиктовано логикой германского Верховного командования. Гинденбург опасался, что «если сразу не ответить на наступление Керенского контрнаступлением, то в России вновь окончательно и безоговорочно возьмут верх сторонники продолжения войны»[1878]. Пользуясь пассивностью англо-французских войск на Западном фронте, германское командование перебросило на восток 13 германских и 3 австро-венгерские дивизии[1879].

После основательной подготовки, которую задерживали только ливневые дожди, как рассказывал генерал Гофман, рано утром 6 июля «наступление началось. Главный удар наносили 1-я и 2-я гвардейские дивизии и 5-я и 6-я пехотные дивизии под начальством генерала Катена… Благодаря отличной артиллерийской подготовке, выполненной подполковником Брухмюллером, прорыв вполне удался на протяжении 20 километров, и первый день наступления продвинул нас на 15 километров за неприятельские линии»[1880]. Людендорф напишет: «Тактический контрудар превратился в крупную операцию»[1881].

Пресса описывала происшедшее с российской стороны 8 июля: «Отступление наших войск на тарнопольском направлении походило вчера на паническое бегство… В городе невообразимая паника. Всю ночь продолжалась хаотическая эвакуация учреждений. Поезда уходят перегруженные пассажирами, служащими «Красного Креста», земского союза в разных тыловых, общественных и военных организаций. Большинство бежит пешком и на телегах. Отступление нашей армии продолжается с прежней поспешностью. Огромные банды дезертиров громят в городах и местечках магазины и дома мирных жителей. Бедствие, вызываемое отступлением, колоссально»[1882].

Генерал Врангель был в ужасе: «Демократизированная армия», не желая проливать кровь свою для «спасения завоеваний революции», бежала, как стадо баранов»[1883].

Девятого июля комитеты и комиссары 11-й армии телеграфировали Временному правительству «всю правду о совершившихся событиях»: «Начавшееся 6 июля немецкое наступление на фронте 11-й армии разрастается в неизмеримое бедствие, угрожающее, быть может, гибелью революционной России. В настроениях частей, двинутых недавно вперед героическими усилиями меньшинства, определился резкий и гибельный перелом. Наступательный порыв быстро исчерпался. Большинство частей находится в состоянии все возрастающего разложения. О власти и повиновении нет уже и речи, уговоры и убеждения потеряли силу — на них отвечают угрозами, а иногда и расстрелом. Были случаи, когда отданное приказание спешно выступить на поддержку обсуждалось часами на митингах, почему поддержка опаздывала на сутки. Некоторые части самовольно уходят с позиций, даже не дожидаясь подхода противника… На протяжении сотни верст в тыл тянутся вереницы беглецов с ружьями и без них — здоровых, бодрых, чувствующих себя совершенно безнаказанными. Иногда так отходят целые части… Положение требует самых крайних мер»[1884].

11-я армия, обладая огромным превосходством перед противником в живой силе и технике, безостановочно откатывалась назад. Гинденбург имел все основания быть довольным: «Наша операция застает русские войска мало готовыми к обороне и изнуренными предшествующим наступлением… Весь наш Восточный фронт в Галиции, вплоть до самых Карпат, на юге приходит в движение и устремляется за отступающими вражескими войсками»[1885].

«Демократический» Главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал-лейтенант Алексей Евгеньевич Гутор «впал в отчаяние и прострацию». На его место был предложен Корнилов. «Хотя призрак «генерала на белом коне» витал уже в воздухе и смущал душевный покой многих, — писал Деникин. — Брусилов сильно противился этому назначению. Керенский минуту колебался. Но положение было катастрофическим. А Корнилов смел, мужественен, суров, решителен, независим и не остановится ни перед какими самостоятельными действиями, требуемыми обстановкой, и ни пред какой ответственностью»[1886].

В первый же день командования фронтом Корнилов — 8 июля — издал приказ: «Самовольный уход частей я считаю равносильным с изменой и предательством, поэтому категорически требую, чтобы все строевые начальники в таких случаях, не колеблясь, применяли против изменников огонь пулеметов и артиллерии. Всю ответственность за жертвы принимаю на себя, бездействие и колебание со стороны начальников буду считать неисполнением их служебного долга и буду таковых немедленно отрешать от командования и предавать суду»[1887]. Спешно формировались заградотряды из бойцов ударных батальонов и юнкеров, которым разрешалось расстреливать мародеров и дезертиров.

Комиссар Юго-Западного фронта Борис Викторович Савинков рассказывал, как в тот же день «в Каменец-Подольске была составлена мною и комиссаром 8-й армии Филоненко посланная генералом Корниловым Временному правительству телеграмма о необходимости введения смертной казни на фронте. В основу этой телеграммы был положен первоначальный текст, написанный ординарцем генерала Корнилова Завойкой, но текст этот был значительно изменен нами в его резолютивной части»[1888]. Там говорилось, что фронт продолжает разваливаться, хотя на одного германца приходятся пять русских солдат. Корнилов считал «безусловно необходимым обращение Временного правительства и Совета к войскам с вполне откровенным и прямым заявлением о применении исключительных мер, вплоть до введения смертной казни на театре военных действий, иначе вся ответственность ляжет на тех, которые словами думают править на тех полях, где царит смерть и позор предательства, малодушия и себялюбия»[1889]. Деникин утверждал, что «день 8 июля предрешил судьбу Корнилова: в глазах многих он стал народным героем, на него возлагались большие надежды, от него стали ждать спасения страны»[1890].

Одновременно надежды связывались с наступательными действиями Западного фронта. В семь утра 9 июля его войска после артиллерийской подготовки перешли в наступление на участке Чухин-Василевичи. «Достигнутые результаты были вполне успешны, давали возможность еще больше развить успех, но наступила ночь, и разложившиеся нравственно воинские части начали отход, предавая родину, изменяя своему священному долгу… Грустно, тяжело и больно»[1891].

Популярность Корнилова только продолжала взлетать вверх. В самой тиражной газете «Русское слово» была опубликована его телеграмма от 11 июля, которую он послал Временному правительству, едва вступив на пост главкома Юго-Западным фронтом. Чувствовалось перо Завойко. «Армия обезумевших темных людей, не ограждавшихся властью от систематического развращения и разложения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит… Я, генерал Корнилов, вся жизнь которого, от первого дня сознательного существования доныне, проходит в беззаветном служении Родине, заявляю, что отечество гибнет, и потому, хотя и не спрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах в целях сохранения и спасения армии для реорганизации на началах строгой дисциплины, и дабы не жертвовать жизнью немногих героев, имеющих право увидеть лучшие дни… Необходимо немедленно, в качестве временной меры, исключительно вызываемой безвыходностью создавшегося положения, введение смертной казни и учреждение полевых судов на театре военных действий. Довольно!»[1892]

Савинков и Максимилиан Максимилианович Филоненко телеграфировали Временному правительству: «Выбора не дано, смертная казнь изменникам… Смертная казнь тем, кто отказывается жертвовать жизнью за Родину»[1893].

В советских кругах, писал Войтинский, выступление Корнилова и его сторонников произвело «крайне тяжелое впечатление»: «В целом выступление Главнокомандующего было окрашено ненавистью к революционным организациям, и обращался он к правительству в непонятно вызывающем тоне, который был под стать лишь военному вождю, наполнившему мир громом своих побед и метящему в наполеоны»… Имея перед глазами ужас и позор тарнопольского поражения, мы готовы были признать необходимость восстановления «высшей меры наказания» за тягчайшие военные преступления. Но отвратительно было следить за разыгравшейся вокруг этого вопроса рекламной шумихой, которая в конечном счете была на руку лишь большевикам»[1894].

Тем не менее Временное правительство единогласно приняло закон о восстановлении смертной казни и о введении военно-революционных судов и немедленно же по телеграфу ввело его в действие. Корнилов был засыпан телеграммами и письмами с преклонением перед его патриотизмом и гражданским мужеством[1895].

«Корнилов отдал приказ расстреливать дезертиров и грабителей, выставляя тела с соответствующими надписями на дорогах, сформировал ударные батальоны для борьбы с дезертирством и грабежами, запретил в районе боевых действий митинги. «Керенский и Брусилов как-то сразу потускнели. В служебном обиходе появился новый, странный способ руководства: из Бердичева получалось в копии «требование» или уведомление о принятом сильном и ярком решении, а через некоторое время оно повторялось Петроградом или Могилевом, облеченное в форму закона или приказа»[1896].

Но германское наступление продолжалось. Немцы заняли Тарнополь, оставленный без боя 1-м гвардейским корпусом, а 12 июля прорвали российские позиции на реке Гнезно и на Серете. Оценив положение как безнадежное, главнокомандующий отдал приказ об отступлении. Людендорф фиксировал: «Русская армия в беспорядке отходила назад — ее мозг был одержим недугом революции. 2 и 3 августа (20–21 июля. — В.Н.) с непрерывными боями мы дошли до Збруча и заняли Черновцы и Кимполунг. Этим закончилось оперативное использование контрудара»[1897].

К 21-му, писал Деникин, армии Юго-Западного фронта, очистив всю Галицию и Буковину, отошли к русской государственной границе. Путь их был обозначен пожарами, насилиями, убийствами и грабежами. Но среди них были немногие части, доблестно дравшиеся с врагом и своею грудью, своею жизнью прикрывавшие обезумевшие толпы беглецов. Среди них было и русское офицерство, своими трупами по преимуществу устилавшее поля сражений»[1898]. Потери российской армии с 18 июня по 20-е числа августа только на Юго-Западном фронте составят 132,5 тысяч человек, а на всех фронтах — 150 тысяч[1899].

Почему немецкое наступление выдохлось? Во-первых, помогли дисциплинарные меры, а также контрнаступление на других фронтах. Во-вторых, затрещала австрийская армия. «Наши войска слишком удалились от своей базы, подвоз не поспевал, а австрийским войскам, расположенным дальше к югу, не хватало необходимой энергии для дальнейшего развития успеха»[1900], — объяснял генерал Гофман. В-третьих, германское командование ставило перед собой и войсками ограниченные задачи. «Гинденбург имел целью, не напрягая чрезмерно сил и не расходуя больших резервов, столь нужных на Западноевропейском фронте, наносить нам частные удары и тем давать моральные толчки к ускорению естественного падения русского фронта, на чем основывались все оперативные расчеты и даже сама возможность продолжения центральными державами кампании в 1918 г.»[1901]. Все это помогло задержать бежавшие войска у старой государственной границы — на линии реки Збруч.

Грозные известия о неудачах на фронтах были тем фоном, на котором разрешался правительственный кризис.

Итак, 8 июля князь Львов покинул пост министра-председателя, и его занял решением остававшейся на тот момент части кабинет Керенский с сохранением за ним портфелей военного и морского министров. Купаясь в лучах славы, он занялся формированием кабинета и переездом в новые апартаменты. Из соображений безопасности Керенский не нашел ничего лучшего, как поселиться в Зимнем дворце, где работал за столом Александра III и спал на его же кровати. Его основным автомобилем стал «Роллс-Ройс» Николая II. Реакция общественности была довольно предсказуемой.

Гиппиус в ужасе: «Поразительно: Керенский точно лишился всякого понимания. Он под перекрестными влияниями. Поддается всем чуть ли не по-женски. Развратился и бытовым образом. Завел (живет — в Зимнем дворце!)«придворные» порядки, что отзывается несчастным мещанством, parvenu. Он никогда не был умен, но, кажется, и гениальная интуиция покинула его, когда прошли праздничные, медовые дни прекраснодушия и наступили суровые (ой, какие суровые!) будни. И опьянел он… не от власти, а от «успеха» в смысле шаляпинском»[1902]. Зато бабушка русской революции Брешко-Брешковская, которую Керенский тоже поселил в Зимнем, напротив, была восхищена его простотой: «Когда я вместе с ним поселилась в Зимнем дворце, мы вели простую и скромную жизнь. Не позволялось никакой роскоши, хотя наши аскетические обеды порой разнообразились подношениями, посылавшимися мне из провинции»[1903].

Между тем правительственный кризис затягивался, формирование кабинета наталкивалось на межпартийные дрязги, «каждый министр считал себя «калифом на час», управление вырождалось в истерику воззваний, угроз, беспорядочных жестов. Правительства в стране не было. В состоянии растущей паники лидеры ВЦИКа вспомнили про пример Французской революции и по предложению Дана решили превратить Временное правительство в «Комитет общественного спасения». В ночь на 11 июля 262 голосами при 47 воздержавшихся большевиках была принята резолюция: «1) Страна и революция в опасности. 2) Временное правительство объявляется правительством спасения революции. 3) За ним признаются неограниченные полномочия для восстановления организации и дисциплины в армии, для решительной борьбы со всякими проявлениями контрреволюции и анархии и для проведения всей той программы положительных мероприятий, которые намечены в декларации. 4) О своей деятельности министры-социалисты докладывают объединенному собранию Исполнительных комитетов не менее двух раз в неделю»[1904]. На следующий день та же резолюция о «правительстве спасения революции» была принята, «так же вяло и без подъема», в Петроградском Совете»[1905]. Милюков замечал: «На этот раз правительство, видимо, не обнаружило особой благодарности за двусмысленный дар, наделявший его, в полном составе, правами, которыми отнюдь не обладал сам даритель. За этот дар министры-социалисты обязывались к сугубой отчетности «не меньше двух раз в неделю».

Многие полагали, что в создавшихся условиях Керенский захочет в большей степени опереться на Советы. Но этого не произошло. Неожиданно для многих премьер ввел в состав правительства общественных представителей «буржуазии». 11 июля пресса сообщила, что члены Государственной думы Ефремов и Барышников назначены, соответственно, министром юстиции и управляющим министерством призрения». В 4-й Думе они принадлежали к группе прогрессистов, ко времени назначения вошли в новую, никому не известную — радикал-демократическую — партию. Даже Временный комитет Государственной думы этого не оценил, заявив 12 июля: «Правительство, назначенное группой отдельных политических партий и принявшее в свой состав случайно отобранных лиц, не представляющих мнение многих влиятельных кругов населения, не может осуществить задачу спасения родины от внешнего врага и от внутреннего распада».

Вопрос о легитимности правительства вновь остро встал на повестку дня. Опереться было решено на «широкие общественные слои». На заседании правительства 12 июля Годнев предложил: дать всем группам населения возможность быть выслушанными и для этого провести в Москве многолюдное собрание с участием представителей Советов, Государственной думы, городских дум, предпринимателей, кооперативов, профессиональных союзов, университетов и т. д. Участников совещания, которому придавался как максимум совещательный статус, правительство отобрало бы самостоятельно. Керенскому идея понравилась, и на следующий день он нанес официальные визиты и во ВЦИК, и во Временный комитет Государственной думы, пригласив их в полном составе на московское совещание. Против проведения «московского земского собора» открыто возразил Мартов, увидевший в нем попытку правительства «растворить русскую демократию». А при посещении Керенским председателя Государственной думы Родзянко заявил, что правительство должно формироваться при участии ВКГД.

И на заседании 13 июля все министры вручил Керенскому свои портфели, чтобы позволить ему возможность вступить в новые переговоры о формировании Временного правительства. «Так как главным препятствием для переговоров с несоциалистическими партиями было то, что эти последние вовсе не желали признать зависимости правительства от Советов, то А. Ф. Керенский стал на новую точку зрения. Он заявил, что будет подбирать членов кабинета индивидуально, независимо от их партийной принадлежности, и они не будут считаться официально делегированными и ответственными перед своими партиями, как это было при первой коалиции». Но партии вовсе не соглашались уйти в тень и дать Керенскому карт-бланш на любой кабинет. Так, кадеты направили на переговоры Набокова, Астрова и Кокошкина, которые вновь отказывались входить в кабинет, если там оставался Чернов[1906].

Так и не приблизившись к формированию правительства, Керенский 15 июля отправился в Ставку, где созвал совещание с анализом положения на фронтах.

Керенского и прибывшего с ним Терещенко 16 июля ожидали с вокзала часа полтора: «Министра-председателя не встретили на вокзале ни генерал Брусилов, ни его начальник штаба Лукомский, задержанные срочными оперативными распоряжениями. Керенский долго ждал и нервничал. Наконец, послал своего адъютанта к генералу Брусилову с резким приказанием немедленно прибыть с докладом»[1907]. И лишь после доклада примчавшегося Брусилова тронулся с вокзала в Ставку. Сам Главковерх вспоминал: «В тот же день мне передали, что Керенский рвал и метал на вокзале, грозно заявляя, что генералы разбаловались, что их надо подтянуть, что я не желаю его знать, что он требует к себе внимания, ибо «прежних» встречали, часами выстаивая во всякую погоду на вокзалах, и так далее»[1908].

На совещании Брусилов обратился к собравшимся с краткой приветственной речью и доложил о результатах наступления, которое признал «полной неудачей». Причина:

— Начальники от ротного командира до главнокомандующего не имеют власти.

К следующим операциям удастся подготовиться не раньше весны. Клембовский выражал сомнение в принципиальной возможности навести порядок даже с помощью репрессий:

— Смертная казнь? Но разве можно казнить целые дивизии? Предавать суду? Но тогда половина армии окажется в Сибири.

— Комитеты, — говорил Алексеев. — Их необходимо уничтожить. Военная история, насчитывающая тысячелетия, дала свои законы. Мы хотели их нарушить, мы и потерпели фиаско.

Рузский, уговоривший императора отречься, утверждал:

— За старыми знаменами люди шли, как за святыней, умирали. А к чему привели красные знамена? К тому, что войска теперь сдавались целыми корпусами[1909].

С пространной и крайне резкой речью выступил Деникин:

— Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую… Армию развалили другие, а большевики — лишь поганые черви, которые завелись в гнойниках армейского организма. Развалило армию военное законодательство последних четырех месяцев. Развалили лица, по обидной иронии судьбы, быть может, честные и идейные, но совершенно не понимающие жизни, быта армии, на знающе исторических законов ее существования… В результате целого ряда законодательных мер упразднена власть и дисциплина, оплеван офицерский состав, которому ясно выражено недоверие и неуважение. Высшие военачальники, не исключая главнокомандующих, выгоняются, как домашняя прислуга.

Деникин предложил программу из восьми пунктов, под которым подписывался, пожалуй, весь командный состав армии и те, кого записывали и еще запишут в реакционеры: «1. Сознание своей ошибки и вины Временным правительством, не понявшим и не оценившим благородного и искреннего порыв офицерства, радостно принявшего весть о перевороте и отдающего несчетное число жизней за Родину; 2. Петрограду, совершенно чуждому армии, не знающему ее быта, жизни и исторических основ ее существования, прекратить всякое военное законодательство. Полная мощь Верховному главнокомандующему, ответственному лишь перед Временным правительством; 3. Изъять политику из армии; 4. Отменить «декларацию» в основной ее части. Упразднить комиссаров и комитеты; 5. Вернуть власть начальникам. Восстановить дисциплину и внешние формы порядка и приличия; 6. Делать назначения на высшие должности не только по признакам молодости и решимости, но, вместе с тем, по боевому и служебному опыту; 7. Создать в резерве начальников отборные, законопослушные части трех родов оружия, как опору против военного бунта и ужасов предстоящей демобилизации; 8. Ввести военно-революционные суды и смертную казнь для тыла — войск и гражданских лиц, совершающих тождественные преступления».

— Ведите русскую жизнь к правде и свету — под знаменем свободы! — под знаменем свободы!.. Но вы — вы втоптали наши знамена в грязь. Теперь пришло время: поднимите их и преклонитесь перед ними… Если в вас есть совесть!

Я кончил.

Керенский встал, пожал мою руку и сказал:

— Благодарю вас, генерал, за ваше смелое, искреннее слово.

Впоследствии, в своих показаниях следственной комиссии (по делу Корнилова. — В.Н.), Керенский объяснил это свое движение тем… что он хотел лишь подчеркнуть свое уважение ко всякому независимому взгляду, хотя бы и совершенно не совпадающему с правительственным. По существу же — по словам Керенского — «генерал Деникин впервые начертал программу реванша — эту музыку будущего военной реакции»[1910].

Была прочитана и телеграмма от Корнилова, который предлагал жесткие меры по восстановлению дисциплины, но в отличие от Деникина не ругал Временное правительство и высказывался также за усиление института комиссаров путем введения их в корпуса и предоставления им права утверждения приговоров военно-полевых судов, а также за генеральную чистку командного состава.

Керенский расскажет следственной комиссии: «Среди этих обескураживающих мнений и предложений, высказанных присутствовавшими генералами, телеграмма Корнилова, казалось, пролила слабый луч света. Она была весьма властной, но все же в ней чувствовалось больше беспристрастного отношения к солдатской массе и командующему составу. Должен сказать, что все генералы, особенно Алексеев, Рузский и Деникин, проявили полный недостаток стратегического и политического мышления». Предложения Корнилова «создавали впечатление, что это человек с более глубокими и широкими взглядами на ситуацию, нежели его товарищи»[1911].

Завершалось заседание речью Керенского. «Он оправдывался, указывал на неизбежность и стихийность «демократизации» армии, обвинял нас, видевших, по его словам, источник июльского поражения исключительно в революции и ее влиянии на русского солдата, жестоко обвинял старый режим и, в конце концов, не дал нам никаких отправных точек для дальнейшей совместной работы. Все участники совещания разошлись с тяжелым чувством взаимного непонимания»[1912].

Керенский от совещания был вообще в шоке. На обратном пути он посадил с собой в поезд товарищей по эсеровской партии комиссаров Савинкова и Филоненко, с которыми обсудил план замены Верховного главнокомандующего. Керенский объяснил, хоть и не вполне внятно, причину недовольства Брусиловым: «Я видел, что он совершенно не способен распутать ситуацию на всех фронтах, взятых как единое целое. Однако не было никаких данных о том, что Брусилов был контрреволюционер. Просто я считал невозможным для него оставаться во главе армии из-за недостатка у него определенной ориентации. На этом совещании он не высказал ни одного собственного аргумента в противовес тем, что были выражены генералами, пассивно подчинился общей тенденции»[1913].

На вопрос о том, кто мог бы сменить Брусилова, Савинков и Филоненко назвали Корнилова. Почему Керенский согласился на назначение этого генерала, которого многие подозревали в бонапартизме? Логику министра-председателя пытался объяснить Деникин: «Некоторое успокоение и упорядочение Юго-Западного фронта, вызванное, между прочим, смелой, решительной борьбой Корнилова с армейскими большевиками… То удручающее одиночество, которое почувствовал военный министр после совещания 16 июля… Бесполезность оставления на посту Верховного — Брусилова и безнадежность возглавления вооруженных сил генералом новой формации, уже доказанная опытом Брусилова и Гутора… Настоятельные советы Савинкова… Вот ряд причин, которые заставили Керенского, ясно отдававшего себе отчет в неизбежности столкновения в будущем с человеком, всеми фибрами души отрицавшим его военную политику, решиться на назначение Корнилова. Не подлежит никакому сомнению, что Керенский сделал этот шаг только в порыве отчаяния. Такое же чувство обреченности руководило им, вероятно, при назначении управляющим военным министерством Савинкова»[1914]. Но, как писал Гурко, «естественно, в штабе Ставки все расценили это как результат отказа Брусилова приехать на вокзал встречать господина Керенского»[1915].

Корнилов был официально назначен на пост Верховного главнокомандующего 18 июля. Узнав о назначении, Корнилов сразу направит письмо Деникину: «С искренним и глубоким удовольствием я прочел Ваш доклад, сделанный на совещании в Ставке 16 июля. Под таким докладом я подписываюсь обеими руками, низко Вам за него кланяюсь и восхищаюсь Вашей твердостью и мужеством»[1916].

Возвращаясь в столицу, Керенский не только менял Верховное главнокомандование. Он продолжал размышлять над новым кабинетом. «Там же, в поезде, и позднее в Царском Селе в моем присутствии составлялся список будущего правительства, — напишет Савинков. — Одно время казалось, что в этом новом правительстве Керенский оставит за собой должность министра-председателя и не возьмет никакого портфеля, что военным и морским министром буду назначен я и кадетское крыло будет более многочисленным, что Чернов и Скобелев вовсе не войдут в кабинет, а вместо них будут привлечены социалисты гораздо более правого направления — Аргунов и Плеханов… Надежда эта оказалась в значительной степени ложной»[1917].

Савинков должен будет удовольствоваться постом де-факто военного министра — управляющего военным министерством. Руководитель террористической Боевой организации эсеров, человек, организовавший громкие убийства министра внутренних дел Плеве, великого князя Сергея Александровича, священника Гапона, Савинков — одна из загадочных фигур русской революции. «В суховатом, неподвижном лице, скорее западноевропейского, чем типично русского склада, сумрачно, не светясь, горели небольшие, печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка» (Степун)[1918]. Войтинскому он запомнился таким: «Энглизированный барчук в спортсменском френче, бесстрастно-неподвижное, непроницаемое лицо, папироска в зубах, нога перекинута через ногу»[1919]. Большевику Невскому Савинков «показался каким-то длинным и плешивым в своем длинном пальто английского покроя»[1920]. Англичане смотрели на него как на «человека действия и, следовательно, как на героя… Как и большинство русских, он был одаренным оратором и производил впечатление на слушателя. Как-то раз он совсем покорил мистера Черчилля, увидевшего в нем русского Бонапарта. Однако в нем были роковые недостатки. Он любил пышность, несмотря на честолюбие, он не хотел пожертвовать своими слабостями ради честолюбия»[1921].

Занятие убийствами не мешало этому сыну варшавского судьи и бывшему студенту Петербургского университета находить время для литературного творчества. Его книга «Конь Бледный» была претензией на сверхчеловечество и проповедь аморализма. Говорили, что Савинков как будто сросся с ее персонажем Жоржем — холодным и циничным человеком с железной волей и неукротимой энергией. В то же время эстетство и претензии на аристократизм бросили Савинкова в сторону «христиан Третьего завета» — Мережковского и Гиппиус. Для почитательницы его талантов Гиппиус «Борис Савинков — сильный, сжатый, властный индивидуалист. Личник»[1922]… Степун же при встрече убедился, что тот «был скорее фашистом типа Пилсудского, чем русским социалистом-народником». Савинков бравировал «во всеуслышание своим презрением к Совету рабочих, собачьих и курячьих депутатов», как он называл Центрально-исполнительный комитет Совета… Позорное бегство революционной армии перед немцами породило в нем не превозмогаемое презрение к «товарищам» и их правомочным органам, о которых он всегда говорил с таким отвращением, как будто бы глотал какую-то кислую мерзость»[1923].

Станкевич полагал, что Савинков — «наиболее своеобразный яркий, и — не нахожу другого выражения — ядовитый цветок нашего подполья, разъеденный мыслями, отравленный сомнениями. Право? Его подполье не знало. Мораль? А где ее грани, если пройдено не убий»?… Воля большинства? Но Савинков не ожидал выявления этой воли, когда вышел один на бой за народ… Конспирация — как метод сношений, заговор — как метод управления, хотя бы заговор против большинства»[1924].

Переговоры по формированию кабинета 19 июля возобновились в Петрограде. Но здесь объявилось новое препятствие. Церетели категорически заявил, что в правительстве смогут участвовать только те политики, которые безоговорочно поддержат декларацию от 8 июля. Кадетские кандидаты в состав кабинета не были готовы «исполнять чужую программу и при том ту самую, из-за которой к.-д. покинули состав коалиционного правительства». Милюков утверждал: «Вступление к.-д. при подобных условиях был бы лишено всякого политического значения… На съезде партии народной свободы, начавшемся в Москве 23-го июля, отказ к.-д. войти в кабинет был одобрен после блестящих речей П. И. Новгородцева и А. А. Кизеветтера».

Тогда Церетели заявил Керенскому, что «его партия берет назад данное ему, Керенскому, полномочие для составления кабинета». А лидер эсеров Чернов заявил о своем выходе из правительства, тем более, что начали усиленно распространяться слухи о его связях с немцами. В 18.00 21 июля после двухчасового заседания министров в Зимнем дворце Керенский заявил, что «ввиду непреодолимых трудностей для создания нового правительства» он отказывается от данного ему полномочия образовать кабинет и подает в отставку, оставляя вместо себя Некрасова. Министры немедленно объехали лидеров партий и призвали их собрать свои руководящие органы, чтобы выразить партийное мнение в тот же вечер. В Малахитовом зале Зимнего дворца сошлись лидеры ведущих партий коалиции, чтобы обсудить состав кабинета.

«С половины одиннадцатого вечера (21 июля) это «историческое» заседание затянулось до седьмого часа утра (22 июля), — писал его участник Милюков. — … Очень значительная часть речей, произнесенных на собрании, совершенно не касалась вопроса о способе создания власти, поставленного Некрасовым. Ряд ораторов в более или менее ярких выражениях рисовал ужасное положение страны, грозящую ей катастрофу… В некоторых речах звучали истерические ноты, Терещенко впадал в панику, Савинков кончал глухой угрозой диктатуры, которая выйдет из армии, большинство цеплялось за А. Ф. Керенского, которому верит народ».

Уже рассвело, когда в шесть утра зачитывались резолюции партий. «Все, так или иначе, с условием или без условий, обещали поддержку правительству, которое составит Керенский… Возвратившись по приглашению Н. В. Некрасова в Зимний дворец, после полудня 22 июля А. Ф. Керенский принял министров, передавших в его распоряжение свои портфели»[1925].

Исполком Совета принял резолюцию о доверии «товарищу Керенскому», которому поручалось сформировать кабинет, 146 голосами за, 47 — против и 42 воздержавшихся. Нокс наблюдал: «Никто особо не верит в это правительство, но некоторые из его членов верят в Керенского»[1926].

Став министром-председателем, военным и морским министром, Керенский изменился даже внешне. Он выбрал для себя спортивно-походный стиль одежды и манеры Наполеона. Великая княгиня Мария Павловна летом добилась аудиенции Керенского. Он соблаговолил ее принять после долгих отсрочек в 11 вечера. «Мы дошли до апартаментов императора Александра III. В бальном зале оказалось много народа, но я шла, как во сне, и почти не видела лиц… Среднего роста, с расширяющимся к скулам лицом и крупным узким ртом; волосы пострижены «ежиком». Одет он был в бриджи для верховой езды, высокие сапоги и темно-коричневый сюртук военного покроя без погон. Он держал левую руку под сюртуком на манер Наполеона, а мне протянул правую»[1927].

Но нельзя сказать, что Керенский как премьер вызывал теперь меньше вопросов, чем в своих предыдущих качествах. Хорошо знавший Керенского великий физиолог Иван Петрович Павлов, первый российский нобелевский лауреат, узнав о назначении его премьером, с ужасом воскликнул: «О, паршивый адвокатишка, такая сопля во главе государства — он же загубит все»[1928].

Сравнение с Наполеоном заканчивалось уже на том, что опорой Бонапарта была армия, на которую Керенский рассчитывать уже не мог. «Керенский лишь «казался» таким человеком, который требовался, — считал генерал Головин. — Он оказался много, много меньше той роли, которая на него выпадала… Доверие армии! Но армия к этому времени уже расслоилась на два лагеря, и приходилось выбирать между ними. Рассчитывать на доверие солдат не приходилось, т. к. солдатская масса жаждала окончания войны. Нужно было идти в офицерский лагерь. Но там доверие к Временному правительству было уже подорвано, и там подрастали свои военные вожди; конкурировать с ними не приходилось»[1929].

И Керенский по-прежнему ничем не управлял, потому что органически не был управленцем. Питирим Сорокин, ставший теперь его личным секретарем, свидетельствовал: «Отчаянные телеграфные сообщения о стачках среди рабочих, мятежах солдат и анархических настроениях крестьян вперемежку с телеграммами, выражающими поддержку правительству… Все это я прочитываю и наиболее важные сообщения реферирую для Керенского. Однако все, что я делаю, не имеет смысла, поскольку Керенский почти не занимается конструктивными делами, а вместо этого погружен в составление резолюций, которые ничего не дают правительству. Колеса государственного механизма крутятся вхолостую»[1930]. Керенский постоянно был в движении, куда-то ехал, перед кем-то выступал, в его приемной толпились массы народа. При этом, как Нокс записал в конце июля, «отвечающий за тыловое снабжение генерал Маниковский заявил, что не может встретиться с министром вот уже два месяца.

— Иногда, — продолжал генерал, — мне хочется пустить себе пулю в лоб, а иногда в кого-нибудь другого.

Его подчиненный, отвечающий за военно-техническое обеспечение, заявил, что в его отделе давно уже не ведется реальная работа»[1931]. Степун был уверен, что «большинство сделанных Керенским ошибок объясняется не той смесью самоуверенности и безволия, в которое его обвиняют враги, а полною неспособностью к технической организации рабочего дня. Человек, не имеющий в своем распоряжении ни одного тихого, сосредоточенного часа в день, не может управлять государством»[1932].

И у него был слабый кабинет, который мало чем мог помочь в управлении страной, которая вела войну. «Появившееся на свет после трехнедельного кризиса правительство выглядело заморышем. Оно состояло из фигур второго и третьего плана, подобранных по принципу наименьшего зла»[1933], — утверждал Троцкий. В кабинет «второй коалиции» вошли 10 эсеров и меньшевиков и 7 несоциалистов.

Роль Керенского, считал Чернов, «стала сводиться к балансированию между правым, национал-либеральным, и левым, социалистическим, крылом правительства. Нейтрализуя то первое — вторым, то второе — первым, Керенский, казалось, видел свою миссию в этой «надпартийной» роли, резервируя себе роль суперарбитра и делая себя «незаменимым» в качестве центральной оси власти»[1934].

Заместителем председателя и министром финансов оказался Некрасов, МИД остался в руках Терещенко. Сохранили свои портфели также Чернов, Скобелев и Пешехонов. Заместителями Керенского с правами членов кабинета стали: в военном министерстве Савинков, в морском — В. И. Лебедев. Авксентьев стал министром внутренних дел.

Зато все остальные члены кабинета нуждаются в небольшом представлении, поскольку еще не появлялись на наших страницах: они не играли заметной роли в первые месяцы революции. Впрочем, не сыграют и в последующие.

Сергей Николаевич Прокопович — министр торговли и промышленности — закончил Брюссельский университет, стал доктором философии в Берне, был членом Вольного экономического общества, работал в московском ВПК. «Беспартийный и безличный писатель… обитавший на меже между кадетами и меньшевиками»[1935], — писал Троцкий. Суханов характеризовал Прокоповича как «известного московского «межклассового» экономиста, бернштейнианца и поссибилиста, а попросту — радикала»[1936].

Алексей Максимович Никитин, меньшевик, адвокат, был уроженцем Нижнего Новгорода и выпускником Московского университета. Его сдернули с должности заместителя председателя Московской городской управы, чтобы он возглавил Министерство почт и телеграфов.

Народный социалист Александр Сергеевич Зарудный, получивший известность как адвокат на громких политических процессах царских времен, стал министром юстиции благодаря личной дружбе с Керенским. «Бывший прокурор, затем радикальный адвокат, сын либерального министра Александра II»[1937]. Завадский был с Зарудным на «ты»: «Бескорыстнейший идеалист, добрый и отзывчивый человек, хороший, но несколько медлительный работник, он обладал головой, способной вскипать не хуже самовара»[1938].

Иван Николаевич Ефремов — дворянин и крупный помещик Области войска Донского, выпускник физмата Московского университета, масон, депутат трех Дум, один из основателей партии прогрессистов, а в 1917 году — лидер радикально-демократической партии — был назначен министром государственного призрения.

Наконец, кадетская четверка. Министром народного просвещения стал Сергей Федорович Ольденбург, потомственный дворянин, признанный идеолог русского либерализма, непременный секретарь Академии наук, видный востоковед и археолог, бывший профессор столичного университета, член ЦК кадетской партии.

Петр Петрович Юренев — инженер-путеец, кадет, депутат 2-й Думы от Черниговской губернии, автор так и не реализованного дореволюционного проекта строительства московского метро, член Земгора и ВПК возглавил Министерство путей сообщения.

Ведущий профессор государственного права Московского университета, секретарь 1-й Госдумы, бессменный автор «Русских ведомостей» и «Русской мысли», председатель Юридического совещания Временного правительства Федор Федорович Кокошкин стал государственным контролером. «Гибкость его мысли равнялась только твердости его основных убеждений»[1939], — уверял Милюков.

Антон Владимирович Карташев заменил Владимира Львова на посту обер-прокурора Святейшего синода. «Карташев, религиозный мыслитель, необыкновенно быстро освоившийся с чуждой ему областью политики, перенес в нее серьезность и честность стремлений, соединенную с большой наблюдательностью и правильностью понимания людей и положений»[1940], — отзывался об однопартийце Милюков.

Кабинет поправел. «В первой коалиции, оформившейся 6 мая, социалисты были в меньшинстве; но они были фактическими хозяевами положения; в министерстве 24 июля социалисты были в большинстве, но они были только тенью либералов»[1941], — считал Троцкий. Милюков подтверждал: «При небольшом номинальном перевесе социалистов действительный перевес в кабинете безусловно принадлежал убежденным сторонникам буржуазной демократии»[1942].

Прежде всего обращало на себя внимание исчезновение из кабинета Церетели, о чем было много пересуд. Суханов объяснял это тем, что Церетели оставался «некой личностью, да еще опасной тем, что за ним стоял Совет, армейские организации и все то, чему совсем не следовало бы существовать на свете. Поэтому полномочный Керенский постарался вытеснить, выдавить советского лидера из своего кабинета. Об этом Церетели прямо говорил в частных беседах. Но молчал об этом публично — в интересах престижа коалиции «живых сил»… Так стряпала кучка политиканов полномочную и безответственную революционную власть в эпоху упадка»[1943].

Ленин 29 июля в «Рабочем и солдате» публикует «Начало бонапартизма», где отводит меньшевикам и эсерам «прямо-таки роль шутов гороховых около бонапартиста Керенского. В самом деле, разве же это не шутовство, когда Керенский, явно под диктовку кадетов, составляет нечто вроде негласной директории из себя, Некрасова, Терещенко и Савинкова, умалчивает и об Учредительном собрании и вообще о декларации 8 июля, провозглашает в обращении к населению священное единение между классами, заключает на никому не известных условиях соглашение с поставившим наглейший ультиматум Корниловым, продолжает политику скандально-возмутительных арестов, а Черновы, Авксентьевы и Церетели занимаются фразерством и позерством?»[1944].

К концу июля закончилась работа над законом о выборах в Учредительное собрание, который был самым либеральным из когда-либо появлявшихся на Земле. «Проект закона очень демократичен, — отмечал участвовавший в работе над ним Сорокин, — предусматривает пропорциональное представительство всего населения — но мне кажется, что он так же годится для современной России, как вечернее платье для прогулки на лошади»[1945]. При этом Учредительное собрание становилось все более отдаленной перспективой: городские, поселковые и земские управы, которые по закону от 27 июля должны были составлять избирательные списки, не могли сорганизоваться раньше конца августа, а списки должны были обнародоваться на позднее, чем за 40 дней до выборов.

В статье «О конституционных иллюзиях», вышедшей в «Рабочем и солдате» 4 и 5 августа, Ленин утверждал, что созыв Учредительного собрания власти совершенно сознательно затянут по причинам чисто политическим: «Учредительное собрание в современной России даст большинство крестьянам более левым, чем эсеры. Это буржуазия знает. Зная это, она не может не бороться самым решительным образом против скорого созыва Учредительного собрания. Вести империалистическую войну в духе тайных договоров, заключенных Николаем II, отстаивать помещичье землевладение или выкуп, — все это — невозможное или неимоверно трудное дело при Учредительном собрании». Да и если собрание состоится, «без новой революции в России, без свержения власти контрреволюционной буржуазии (кадетов в первую голову), без отказа народом в доверии партиям эсеров и меньшевиков, партиям соглашательства с буржуазией, Учредительное собрание либо не будет собрано вовсе, либо будет «франкфуртской говорильней», бессильным, никчемным собранием мелких буржуа, до смерти запуганных войной и перспективой «бойкота власти» буржуазией, беспомощно мечущихся между потугами править без буржуазии и боязнью обойтись без буржуазии»[1946].

Ленин как в воду глядел. По согласованию с Советами Временное правительство 9 августа приняло решение перенести выборы на 12 ноября. История не отпустит этому правительству так много времени.

Пока же «для создания твердой и решительной власти» Временное правительство постановлением от 2 августа предоставило военному министру и министру внутренних дел «в исключительный момент исключительные полномочия»: а) постановлять о заключении под стражу лиц, деятельность которых представляется угрожающей обороне государства, внутренней его безопасности и завоеванной революцией свободе, б) предлагать указанным в пункте а) лицам покинуть в особо назначенный для того срок пределы Государства Российского. «Внешним поводом для принятия этого «ограничения конституционных гарантий», — утверждал Милюков, — был съезд большевиков, начавший свои заседания демонстративным приветствием арестованным лидерам и открыто поведший ту самую линию, которая собственно и вызвала правительственное расследование роли большевиков в восстании 3–5 июля».

Однако прецедентов практического использования этих чрезвычайных полномочий было немного: «закрытие «Народной Газеты» и привлечение к судебной ответственности ее руководителя и арест Юскевича-Красовского в порядке закона 2-го августа. Позднее, как третий пример — и первый случай применения остракизма по этому закону, присоединилось изгнание генерала В. И. Гурко»[1947]. Заслуженного генерала по приказу Керенского и без санкции прокурора арестовали, посадили в Петропавловскую крепость, а затем выслали из страны за сочувственное письмо, которое он направил Николаю II 2 марта[1948].

«Видя бессилие и связанность данной власти, обыватель начинает искать другой, настоящей. И, смотря по политическому настроению, за Керенским уже вырисовывались — либо Корнилов, либо Ленин»[1949].

Корнилов и корниловцы

Потребность в порядке разливалась в обществе. Мероприятия по восстановлению дисциплины на фронте давали минимальный результат. Станкевич сообщал, что «целые роты, батальоны, полки и даже дивизии отказывались исполнять приказ — чаще всего о выступлении на позиции. В таких случаях, если убеждения не помогали, приходилось окружать части и расформировывать их… Чуть ли не в каждой дивизии был свой большевик, с именем, более известным в армии, чем имя начальника дивизии. Так как было ясно, что без их удаления нельзя справиться с разложением армии, то мы постоянно убирали одну знаменитость за другой». При этом Станкевич не знал «ни одного случая применения военно-революционных судов, который бы закончился применением смертной казни»[1950]. Войтинский, ставший комиссаром Северного фронта, пытался претворить в жизнь драконовские законы. «Моя попытка возложить это дело на судебно-следственную власть не привела ни к чему — представители прокуратуры смотрели на нашу борьбу с разрушением фронта как на домашний спор между меньшевиками и большевиками, и один военный следователь прямо заявил мне:

— В законах нет ни одной статьи, которую можно применить против большевиков и которая не была бы одновременно направлена и против Искосола, и — прошу у вас, гражданин комиссар, извинения — против гражданина Керенского…

За привлекаемого к ответственности «дезорганизатора» обычно вступалась его рота. За роту вступался полк. Вслед за полком втягивалась в дело дивизия. Арест какого-нибудь темного провокатора превращался в целую военную экспедицию с окружением «бунтующей» части отрядом «верных революции» войск из пехоты, кавалерии, артиллерии и броневых автомобилей»[1951].

В Петрограде водворение порядка было еще более затруднительно. Гиппиус, вернувшись с курорта, писала 13 августа: «Часто видела я летний Петербург. Но в таком сером, неумытом и расхлястанном образе не был он никогда. Кучами шатаются праздные солдаты, плюя подсолнухи. Спят днем в Таврическом саду. Фуражка на затылке. Глаза тупые и скучающие. Скучно здоровенному парню. На войну он тебе не пойдет, нет! А побунтовать… это другое дело. Еще не отбунтовался, занятия никакого.

Наш «быт» сводится к заботе о «хлебе насущном». После юга мы сразу перешли почти на голодный паек. О белом хлебе забыли и думать. Но что еще будет!»[1952]

К порядку взывал предпринимательский класс. В связи с переговорами о вхождении в состав правительства кадетов и представителей деловых кругов было созвано совещание Торгово-промышленного союза, которое призвало покончить с двоевластием: «Только радикальный разрыв власти с диктатурой Советов, толкающей на путь разложения, может вывести Россию на путь спасения. Россия погибнет, если этого не произойдет, и никакие перестановки министров уже не помогут…»[1953]. В конце июля на квартире Рябушинского в Москве шла подготовка к созданию нового объединения «вне классовых перегородок всех слоев общества, которые во имя государственного долга и спасения родины готовы объединиться»[1954].

Жесткую линию поддержал Запад. Бьюкенен откровенничал: «Мы пришли в этой стране к любопытному положению, когда мы приветствуем назначение террориста, бывшего одним из главных организаторов убийства великого князя Сергея Александровича и Плеве, в надежде, что его энергия и сила воли могут еще спасти армию»[1955].

Одновременно, как писал Станкевич, «все признаки, что война национальная начинала переходить в войну социальную, напугала правые и умеренные круги… И начинаются судорожные поиски власти, которая могла бы не убеждать, а только приказывать»[1956]. О диктатуре говорили социалисты. Суханов полагал, что после июльских событий «диктатура была объективно необходима»[1957].

И на это существовал общественный запрос. Вполне мирный Пришвин 7 августа записал в дневник: «Как на фронте остановили бегущих пулеметами, так и здесь, в тылу, нужно грубой силой остановить бегущих. Неизбежна диктатура самая жестокая, и ее ждут почти с наслаждением… Почти сладострастно ожидает матушка Русь, когда, наконец, начнут ее сечь»[1958].

Потребность в твердой руке и наведении порядка в стране персонифицировалась в фигуре Верховного главнокомандующего Корнилова. «Страна искала имя. Первоначально неясные надежды, не облеченные еще ни в какие конкретные формы, как среди офицерства, так и среди либеральной демократии, в частности к.-д. партии, соединялись с именем генерала Алексеева… Позднее может быть и одновременно, многими организациями делались определенные предложения адмиралу Колчаку во время пребывания его в Петрограде… Но когда генерал Корнилов был назначен Верховным главнокомандующим, все искания прекратились. Страна — одни с надеждой, другие с враждебной подозрительностью — назвала имя диктатора»[1959].

Корнилов сразу оговорил вступление в новую должность целым рядом условий. В телеграмме, отправленной 19 июля в адрес правительства, он требовал «ответственности перед собственной совестью и народом», невмешательства в назначение высшего командного состава и принятие его предложений, изложенных на совещании в Ставке». Когда на следующий день поступило распоряжение правительства о назначении на освобожденный Корниловым пост главкома Юго-Западного фронта «демократического» генерала Владимира Антресовича Черемисова, Корнилов резко протестовал и отказался ехать в Могилев, пока не будут приняты его требования, а Черемисов — отправлен в отставку. Три дня Корнилов, подзуживаемый Завойко, который считал, что пост Главковерха принимать слишком рано, сидел в Бердичеве, прежде чем сел на поезд, отправлявшийся в Могилев.

Назначение встретило далеко не однозначную реакцию. Сторонники восстановления порядка в армии воспрянули было духом. «С вступлением генерала Корнилова в должность Верховного главнокомандующего в армии стала ощущаться крепкая рука, — утверждал генерал Врангель. — Начальники, почувствовав за сбой поддержку сверху, приободрились и стали увереннее, солдаты подтянулись»[1960]. Но в старшем генералитете вовсе не все были в восторге от назначения молодого 47-летнего Корнилова, который за три недели до этого обладал званием генерал-лейтенанта, имел лишь двухмесячный опыт командования армией и 9-дневный — фронтом. «Офицеры радовались этому, — свидетельствовал генерал Краснов, — потому что видели в этом возрождение армии и ее боеспособности, солдаты и казаки повесили головы.

— Это, значит, опять к старому режиму, — печально говорили казаки. — Значит, прощай, свобода! Не отдал чести али коня не почистил как следует, и становись в боевую!..

Для солдат имя Корнилова стало равнозначащим смертной казни и всяким наказаниям.

— Корнилов хочет войны, — говорили они, — а мы желаем мира»[1961].

Основные политические игроки также разделились по отношению к Верховному главнокомандующему. Кадеты рассматривали Корнилова как фигуру весьма позитивную. «Либеральные партии, решившие продолжать войну, могли ставить ставку только на офицеров, тем более что быстрейшее восстановление боеспособности армии требовало принятия быстрых и репрессивных мер против солдат. Подобное положение предрешало тесный союз между либеральной интеллигенцией, командным составом армии, а также ее тяготение не только к диктатуре, но к диктатуре военной»[1962], — утверждал Головин.

А вот социалисты восприняли новый курс Корнилова как «посягательство на свободы и угрозу своему бытию. Точно такое же положение заняли войсковые комитеты, ограничением деятельности которых и должны были начаться преобразования. Новый курс получил в глазах этих кругов значение прямой контрреволюции»[1963].

Но был ли Корнилов готов к роли диктатора, вождя нации? Многие считали, что да. «Безумно храбрый, прямолинейно решительный, властный и честолюбивый, он как нельзя больше отвечал психологии революционного времени, — утверждал Головин. — И не случайно было то, что рукой, выдвинувшей ген. Корнилова на верхи Главнокомандования, была рука известного террориста, социалиста-революционера Савинкова»[1964]. Многие полагали, что нет. Джунковский писал, что «Корнилов, человек безусловно честный, железной воли, но это был человек не государственного ума, и потому он пошел напролом, не учтя все побочные обстоятельства и преграды, которые одолеть можно было только хитростью, а никак не идя напрямик»[1965].

«Для роли «генерала на белом коне» Корнилов создан не был и о ней вряд ли мечтал. Для такой роли ему не хватало блеска и обаяния личности, так и универсальности политического кругозора, как узколичного честолюбия, так и дара владеть людьми. Корнилов был простым, честным, добросовестным солдатом, ставившим себе очень узкую, политически вполне бесспорную цель, в конце концов, ту же, что и Временное правительство»[1966], — считал Степун.

Да и команда у него подобралась весьма странная, состоявшая из очевидных авантюристов. Ближайшим помощником Корнилова по политическим вопросам стал уже упоминавшийся Завойко. Представитель дворянского рода из малороссийского казачества, внук адмирала и героя обороны Петропавловска-Камчатского в Крымскую войну, выпускник Царскосельского Александровского лицея, по окончании которого был причислен к Парижскому и Лондонскому посольству. Но рано ушел в отставку, унаследовав имение в Подольской губернии, служил Гайсинским уездным предводителем дворянства. Имение он успешно разорил, после чего занялся бизнесом в столице. По воспоминаниям Путилова, Завойко был племянником его большого друга Александра Федоровича Рафаловича из Русского внешнеторгового банка, который и просил составить племяннику протекцию. Так Завойко стал трудиться в правлении нефтяных компаний, входивших в империю Русско-Азиатского банка Путилова: «Эмба-Каспий», «Волжско-Бакинское торговое акционерное общество» и других. В 1916 году с подачи Путилова Завойко стал учредителем нефтяной секции Совета съездов представителей промышленности и торговли. Он входил также в состав Отдела по топливу гучковского ЦВПК.

Нижегородский историк Федор Селезнев, внимательно изучивший биографию Завойко, приходит к однозначному выводу: «Возвышение Завойко могло быть связано только с поддержкой Путилова. Самостоятельной политической фигурой Завойко не был»[1967]. Но он обладал бойким пером (Врангель был поражен его «способностью так легко, почти не сосредотачиваясь, излагать на бумаге мысли»[1968]), богатым воображением и даром убеждения. Завойко в начале апреля в Петрограде предложил Корнилову свои услуги и политические связи. Встречавшиеся с Завойко уверяли, что он мог уговорить кого угодно и в чем угодно. 42-летний бизнесмен надел шинель вольноопределяющегося, рядового конного Кабардинского полка и формально стал денщиком генерала. Именно Завойко подтолкнул Корнилова к мыслям, которые появились у генерала явно раньше, но в которых он не мог себе признаться. Когда Корнилова назначили на должность Главковерха, Савинков настоял на удалении Завойко из Ставки. Но не тут-то было. В середине августа тот вновь появился в Могилеве и занял прежнее положение, поселившись в губернаторском доме и общаясь с Корниловым почти ежедневно[1969].

В августе в окружении Корнилова появилась еще одна загадочная фигура — Алексей Федорович Аладьин. В юности его ссылали за революционную деятельность, он бежал за границу, а вернувшись в Россию, был избран в I Думу, где возглавил фракцию трудовиков. Потом его опять арестовали, он опять бежал — в Англию, там прожил 10 лет, занимался коммерцией и журналистикой, а с началом войны стал военным корреспондентом в чине лейтенанта британских войск. В Англии он заинтересовывал людей своей якобы вхожестью в высокие коридоры российской власти, а в России — якобы принадлежностью к британской разведке. Уорт писал: «Аладьин привез с собой крупную сумму денег и вскоре стал известен как один из самых главных сторонников Корнилова, в случае его успеха претендующий на пост министра иностранных дел. Возглавляемая им миссия в Россию, профинансированная британским правительством и доставленная Королевским флотом, еще в марте была предложена Бьюкененом в направленной им в министерство иностранных дел Англии телеграмме»[1970]. Объявившись в Петрограде, Аладьин моментально познакомился с Корниловым и сразу же вошел в его узкий круг в качестве эксперта по международным делам.

Деникин писал, что появление таких фигур, как Завойко и Аладьин, вокруг Корнилова «внесло элемент некоторого авантюризма и несерьезности, отражавшихся во всем движении, связанном с его именем… Корнилов плохо разбирался в людях. Но это не все. Однажды на мой вопрос по поводу своего бывшего окружения он ответил:

— У меня никого не было. Этих людей я знал очень мало. Но они, по крайней мере, хотели и не боялись работать»[1971].

Головин, пытаясь понять секрет зависимости Корнилова от случайных людей, обращал внимание на «его характер, в котором крайне ревнивая и упрямая защита своей самостоятельности очень своеобразно соединялась с какой-то детской доверчивостью к людям, умевшим ему польстить»[1972].

В армейской среде самым верным корниловцем окажется генерал Крымов. Перед революцией он воевал на Румынском фронте, командуя Уссурийской конной дивизией. Грузный, эмоциональный. За это недоброжелатели придумали ему кличку «слон в экстазе». «Большой патриот, смелый, решительный, не останавливающийся перед огромным риском, разочарованный в людях еще со времени подготовки мартовского переворота, не любивший делиться своими планами с окружающими и рассчитывавший преимущественно на свои собственные силы, он внес известные индивидуальные особенности во все направление последующей конспиративной деятельности, исходившей из Могилева. Его непоколебимым убеждением было полное отрицание возможности достигнуть благоприятных результатов путем сговора с Керенским и его единомышленниками… Крымов добровольно стал орудием, «мечом» корниловского движения; но орудием сознательным, быть может, направлявшим иногда… руку, его поднявшую»[1973].

Порой к числу корниловцев относят Савинкова. Вряд ли это правильно. Станкевич справедливо замечал, что по складу своего характера «Савинков не мог быть чьим-либо помощником»[1974]. Де-факто военный министр, Савинков играл в свою собственную игру. Это хорошо видел Степун: «Одинокий эгоцентрик, политик громадной, но не гибкой воли, привыкший в качестве главы террористической организации брать всю ответственность на себя, прирожденный заговорщик и диктатор, склонный к преувеличению своей власти над людьми, Савинков не столько стремился к внутреннему сближению Корнилова, которого он любил, с Керенским, которого он презирал, сколько к их использованию в задуманной им политической игре, дабы не сказать — интриге»[1975]. Зинаида Гиппиус, постоянно общавшаяся с Савинковым, записала в дневник 9 августа: «Идея Савинкова такова:… Керенский остается во главе (это непременно), его ближайшие помощники-сотрудники — Корнилов и Борис»[1976]. Савинков оказывал Корнилову политическую поддержку. Но они никогда не были единомышленникам и не доверяли друг другу. По словам Деникина, «Корнилов никогда в точности не знал, кому Савинков собирается «воткнуть нож в спину» — ему или Керенскому»[1977].

Ненамного более уместно относить к числу сподвижников Корнилова Филоненко, который после назначения Корнилова Главкомом стал комиссаром при Ставке. Эсер, масон Филоненко к моменту Февральской революции был помощником командира броневого дивизиона. Писатель Виктор Шкловский писал о нем: «Это был маленький человек в кителе, с волосами, коротко остриженными, с головой довольно большой и круглой, что делало его слегка похожим на котенка… Сын крупного инженера, он неоднократно занимал места на крупных судостроительных заводах и неизменно уходил, испортив положение. Это был человек хороших умственных способностей, но не обладающий ароматом талантливости»[1978].

Многие из знавших его характеризовали Филоненко как демагога, карьериста и приспособленца. Завойко считал, что «он как бы торопится жить. Скользит сверху, не смотрит по сторонам, не вникает в окружающую повседневность и потому многих оскорбляет, задевает самолюбие»[1979]. Себя Филоненко видел министром иностранных дел в кабинете премьера Корнилова. В окружении Корнилова Филоненко рассматривали как соглядатая, приставленного Савинковым.

Для этого были основания. Филоненко дня через два после своего прибытия в Могилев пришел к Лукомскому и сказал, что у него есть данные о подготовке в Ставке заговора контрреволюционеров. «Я ему ответил, что все это ерунда. Если какие-нибудь офицеры и скажут что-то неприятное по отношению Временного правительства, то за это преследовать нельзя; ничего же серьезного, я уверен, нет… Несколько позже он дал мне список нескольких офицеров, якобы явных контрреволюционеров. Генерал Корнилов приказал произвести расследование, не давшее никаких данных для обвинения. Просто была болтовня, о которой писаря и вестовые донесли в Могилевский Совет»[1980].

Наиболее надежную опору Корнилова могли составить опытные высшие военачальники — начальник штаба генерал-лейтенант Лукомский, до войны руководивший мобилизационным управлением Генштаба. Сорокалетний генерал-майор Иван Павлович Романовский, знакомый с Корнилов со времен его службы в Туркестане, был штабным работником высочайшей квалификации. Второй генерал-квартирмейстер Юрий Николаевич Плющевский-Плющик тоже имел опыт работы в мобуправлении Генштаба, он был главным идеологом предлагавшихся Корниловым реформ.

К корниловцам или к потенциальным корниловцам можно отнести и представителей различных офицерских организаций, влияние и возможности которых многими сильно преувеличивались. Деникин писал, что «возникшая по инициативе генерала Крымова на Юго-Западном фронте офицерская организация, охватившая главным образом части 3-го конного корпуса и Киевский гарнизон (полки гвардейской кавалерии, училища, технические школы и т. д.), имела первоначальной целью создание из Киева центра будущей военной борьбы. Генерал Крымов считал фронт конченым и полное разложение армии — вопросом даже не месяцев, а недель».

Более аморфными были различные офицерские организации в столице. «Без серьезных средств и без руководителей, сколько-нибудь выдающихся по решительности и таланту, они представляли из себя, скорее, кружки фрондирующих молодых людей, играющих в заговор. Эти кружки, в которые вовлекались и военные училища, были непримиримо настроены к Совету, враждебно к правительству и могли быть действительно опасны для них в случае благоприятно сложившейся обстановки или при лучшей организации и руководстве». Среди них Деникин выделял «Республиканский центр», который, благодаря отсутствию «партийной нетерпимости», объединил ряд мелких организаций. В составе его военной секции числилось до 4 тысяч человек. «Сколько их было в действительности, вероятно, никто не знал… Тем не менее, значение их сильно переоценивалось как самими участниками, так и теми, кто предполагал воспользоваться их силами»[1981].

У генерала Корнилова появились более чем влиятельные союзники и за пределами России. На него сделает ставку Запад.

После июльских событий Терещенко пытался, как мог, успокоить союзников, направив им специальную ноту: «Преступная пропаганда безответственных элементов была использована вражескими агентами и спровоцировала мятеж в Петрограде. В то же время часть боевых соединений, соблазненная той же пропагандой, забыла о своем долге перед страной и дала возможность неприятелю прорвать наш фронт». Никаких ноток пессимизма, Россия, как никогда, готова к продолжению боевых действий на всех фронтах[1982].

Но отношение к России и ее правительству кардинально менялось. Это можно наглядно проиллюстрировать на примере конференции союзников, открывшейся в Лондоне 25 июля (7 августа) с участием лидеров Британии, Франции и Италии. Представителей России — одной из стран-основательниц Антанты — на нее даже не пригласили, и Константин Набоков узнал о конференции случайно. «За два дня до срока, назначенного для первого заседания, в Лондон прибыли французские министры во главе с тогдашним премьером Рибо. Встретив французского поверенного в делах… я узнал от него о приезде Рибо, причем мой коллега выразил крайнее удивление по поводу того, что я не получил приглашения принять участие в конференции, и прибавил, что он сообщит об этом Рибо». Но ничего не изменилось, и на следующий день в 11.30 Набоков по телефону запросил встречу с Бальфуром. В ответ услышал:

— Сегодня в 12 часов начинается межсоюзническая конференция, господин Бальфур будет очень занят и потому не может вас принять раньше, как через 4 дня.

— Благодарю вас, — сказал Набоков, — за интересное сообщение о созыве межсоюзнической конференции, о которой представитель России слышит от Вас впервые.

«Примерно через 20 минут последовал звонок по телефону, и мне передано было приглашение прибыть на межсоюзническую конференцию! Таким образом, я еле-еле успел, не переодеваясь в надлежаще торжественную «визитку» и цилиндр, добраться вовремя до Даунинг-стрит». Набоков вбежал, когда конференция уже начиналась.

Вдоль одной стороны длинного стола сидел весь британский кабинет: Ллойд Джордж, Бальфур, Мильнер, Керзон и другие. Напротив — члены французского кабинета: Рибо, Пенлеве, Тома, генерал Фош. Итальянский премьер Сонино со своей не столь многочисленной делегацией сидели вдоль узкой части стола. Для Набокова места не оказалось, «пришлось придвинуть кресло к углу стола — между французами». Председательствовавший Ллойд Джордж счел нужным открыть заседание заявлением:

— Нами получены телеграммы от нашего посла в Петрограде и от генерала Нокса, в которых они рекомендуют нам обратиться от имени Союзников к русскому правительству с решительным («strong») протестом против усиливающихся в России анархии и разложения. Я хотел бы знать, что об этом думает французский кабинет.

К счастью для Временного правительства, у него нашлись защитники. «Старик Рибо, пожимая плечами, заявил, что сомневается в практической целесообразности исполнения советов сэра Джорджа Бьюкенена и генерала Нокса. Затем попросил слова Альбер Тома. Волнуясь, он с большой горячностью высказал, что такого рода выступление со стороны Союзников не только не приведет к желаемому результату, но произведет на русское правительство самое отрицательное впечатление». Протестовал и Набоков.

В итоге предложенное заявление стало более нейтральным: «Мы всемерно поддерживаем господина Керенского и его соратников и выражаем твердую уверенность в дальнейшем упрочении их авторитета и в скорейшем восстановлении строгой дисциплины, которая жизненно необходима в любой армии, и в особенности — в армиях свободных народов»[1983].

В резолюции конференции «члены антигерманской коалиции сделали попытку разделить между собой направления помощи России. Англии предлагалось заняться реорганизацией военного флота, Франции — армии, США — железными дорогами… Англичане и французы просили заокеанского партнера озаботиться Владивостоком и Транссибирской магистралью, оставляя за Англией север (Архангельск), за Францией — юго-запад страны»[1984]. То есть активно прорабатывались идеи внешнего управления Россией.

Союзные послы в Петрограде становились все более назойливыми, особенно рьяно настаивая на необходимости восстановления дисциплины в стране и особенно в армии. Керенский «воспринимал их критику с растущим раздражением, и однажды, выслушав Бьюкенена, поинтересовался, каково было бы мнение посла, если бы он стал учить Ллойд Джорджа, как руководить Англией. Уорт писал: «Иллюзия, что Керенский был именно этим человеком, длилась только до того, как на сцене появился гораздо более одаренный кандидат в лице генерала Корнилова… В течение короткого времени генерал Михаил Алексеев считался подходящим на роль «сильного человека» в основном благодаря рекомендациям Набокова, и Ллойд Джордж пригласил его посетить Англию. Но вскоре про Алексеева забыли, предпочтя ему нового Верховного главнокомандующего». Лорд Милнер, лично заверит Корнилова в своей поддержке, которое было передано генералу Аладьиным[1985].

Бьюкенен был сторонником более гибкой линии: «Хотя все мои симпатии были на стороне Корнилова, однако я все время старался изо всех сил бороться с идеей военного переворота, так как наилучшую надежду на спасение России дало бы тесное сотрудничество между Корниловым и Керенским»[1986]. Зато одним из самых решительных зарубежных сторонников Корнилова выступал генерал Нокс, считавший конфликт Керенского и Корнилова совершенно неизбежным. «Корнилов прямолинеен, как солдат, обладает сильной волей, очень храбр. Он убежденный патриот, но не политик. Этот человек прост и честен, он не имеет ни малой толики личных амбиций. Для него Россия и российская национальная честь всегда были важнее всего. Керенский, мелкий адвокат из Саратова, всю свою жизнь посвятил политической деятельности. Он коварен, тщеславен и амбициозен. Перед самой революции он был пацифистом. У него на первом месте — революция, а Россия уже на втором…»[1987]. В августе Нокс уехал в Англию, где требовал, чтобы в войска Корнилова влился эскадрон бронемашин Локера-Лэмпсона. Так и произойдет.

Вся пресса европейских союзников России — за исключением социалистической и крайне либеральной — переключилась на поддержку Корнилова. Лондонская «Таймс» возглавила кампанию в Англии, рисуя картину полного разложения русской армии под влиянием Советов — «самозванно заявивших о себе организаций идеалистов, теоретиков, анархистов и синдикалистов, в основном иностранцев еврейского типа, среди которых практически нет ни рабочих, ни солдат, а про некоторые из них известно, что им платит Германия». Во Франции «Фигаро» превозносила Корнилова как «самого уважаемого и благородного человека из всех русских», а журнал «Опиньон» утверждал: «Твердо установленная военная диктатура способна положить конец разлагающему влиянию византийских политиканов…» Уорт с удивлением замечал, что поддержка Корнилова была направлена «против демократического правительства дружественного союзника за целых два месяца до момента, когда власть захватили большевики»[1988].

Неудивительно, что американцы воспринимались в Петрограде как самые надежные (или не самые безнадежные) союзники. Посол в Вашингтоне Бахметьев летом настойчиво предлагал Терещенко использовать авторитет США, чтобы заставить европейских союзников демократизировать свои цели войны. «Политический курс этот представляется мне в виде привлечения Америки к активному участию в международных делах на почве совместного с Россией проведения в жизнь новых начал, установленных русской демократией и близких к задачам, провозглашенным Вильсоном»[1989]. Керенского не списывало со счетов посольство. Фрэнсис в июле убеждал, что его отставка стала бы «смертельным ударом» по правительству, и предлагал придерживаться нейтралитета в противостоянии Керенского и Корнилова[1990]. Но вот уже американский представитель в российской Ставке генерал Уошборн был иного мнения: «У меня никогда не было особого доверия ни к Керенскому, ни к поддерживающим его людям». Уошборну тоже нравился Корнилов — человек «твердый, практичный, трезвомыслящий, чистый и твердо знающий, чего он хочет».

Американская пресса, обычно более либерально настроенная, чем европейская, в оценках Корнилова резко разделилась, однако тоже выражала гораздо меньше сочувствия Керенскому, чем раньше. Его стали считать обманувшим надежды американцев слабым лидером, которого приняли за сильного. У «ультраконсерватора генерала Корнилова» как спасителя России появились свои поклонники в Вашингтоне. Но в принципе администрации Вильсона было не до России. Американцам самим не хватало всего — транспорта, торгового флота, оружия, денег, — и они обеспечивали сначала самих себя и западных партнеров. Россия же с нараставшим хаосом все более отходила на периферию американской политики[1991].

Правда, в России появилась миссия Красного Креста, полагаю, самая удивительная миссия в его истории. Из 24 ее участников только 5 человек были врачами, двое — медицинскими исследователями, зато все имели воинские звания — от лейтенанта до подполковника. Руководитель миссии Томпсон был директором Федерального резервного банка Нью-Йорка (фактически — Госбанка), крупным акционером контролируемого Рокфеллером «Чейз банка», финансовым партнером Гуггенхаймов и Моргана. Остальные были либо основателями и партнерами, либо представителями высшего менеджмента таких уолл-стритовских корпораций, как «Чейз Нэшнл Банк», «Нэшнл Сити Банк», «Лиггертт энд Майерс Тобако», «Маккенн Ко», Свифт энд Ко» и так далее. Финансовые возможности миссии были фактически неограниченными. «Эта миссия фактически был миссией финансистов Уолл-стрита, которые должны были повлиять или на Керенского, или на большевиков, проложив себе путь к контролю над российским рынком и ресурсами, — писал американский исследователь Саттон. — Никакие другие соображения не объясняют действий миссии…»

Томпсон роскошно жил в Петрограде, но реально осуществил в России при Временном правительстве только два крупных проекта: американской пропаганды и поддержки «Займа русской свободы». Поддержка неправительственных организаций приобретала американский размах. Почти сразу Томпсон встретился с Брешко-Брешковской и секретарем Керенского Давидом Владимировичем Соскисом и предложил 2 миллиона долларов для создания Комитета гражданского образования, чтобы тот «мог иметь собственную прессу и нанять штат лекторов, а также использовать кинематографические средства обучения». По словам Соскиса, «пакет в 50 000 рублей» был передан Брешко-Брешковской со словами:

— Это Вам для того, чтобы тратить, как Вам будет угодно.

Еще 2,1 млн. рублей были переведены на банковский счет[1992]. На эти деньги были «основаны газеты, закуплена типография и открыто несколько бюро новостей, кроме того, организованы солдатские клубы, которые снабжались газетами и книгами»[1993]. Вильямс констатировал: «Комитет Брешковской стал политическим и разведывательным звеном, с помощью которого миллион Томпсона должен был превратиться в газеты, информационное бюро со штатными выездными агитаторами и прочие пропагандистские органы, выступавшие в поддержку Керенского и за продолжение войны под лозунгом защиты отечества»[1994]. Томпсон также убедил банк Дж. П. Моргана подписаться на Заем Свободы, активно агитировал за него как блестящую инвестиционную возможность.

Итак, у Керенского и его сторонников были все основания рассматривать Корнилова как исключительно сильного соперника в борьбе за власть, пользовавшегося широкой поддержкой в правых кругах внутри страны и политической опорой за рубежом. С Корниловым связывали свои надежды и те силы — особенно заметные в офицерском корпусе, которые продолжали разделять монархические взгляды. Им не хватало только знамени. Полагаю, что опасения появления такого знамени в лице низвергнутого императора были главной причиной, подвигнувшей Керенского к мысли выслать царскую семью подальше от столицы и Ставки — в Сибирь, в Тобольск. «Встревоженное монархическими происками и боясь какого-либо ответного взрыва слева, правительство отправило 1 августа Николая Романова с семьей в Тобольск»[1995], — констатировал Троцкий.

Керенский еще 11 июля сообщил Николаю II о вероятном отъезде его семьи — на юг, «ввиду близости Царского Села от неспокойной столицы»[1996]. Узники воспрянули духом: казалось, что мечта о Ливадии вскоре станет явью. Керенский соврал. 28 июля семья императора узнала, что отправляют их не в Крым, а «в один из дальних губернских городов в трех или четырех днях пути на восток». Керенский в мемуарах подтверждал, что именно он предложил Тобольск как новое место жительства. «Ни Совет, ни кто-либо еще об этом не знали».

30 июля отметили 13-летие Алексея, ходили к обедне и к молебну, прикладывались к специально для этого случая доставленной во дворец иконе Знаменской Божьей Матери. «Во дворце с утра 31 июля шла энергичная упаковка вещей. Порядок отъезда бывшей царской семьи разрабатывался местными исполнительными органами при участии А. Ф. Керенского». Вещи на грузовиках к ночи были отправлены на станцию Александровская[1997].

«Приготовления к отъезду велись в обстановке полной секретности, поскольку любое сообщение о нем могло повести к непредвиденным осложнениям, — рассказывал Керенский. — О них сообщили даже не всем членам Временного правительства. По сути дела, лишь 5 или 6 человек в Петрограде знали о том, что происходит…

Около 11 часов вечера, после завершения заседания Временного правительства, я отправился в Царское Село, чтобы самому проследить за отъездом царя в Тобольск… Стали выносить багаж и грузить в автомашины. Все мы были почти на пределе. Перед самым отъездом Николаю II разрешили повидаться с братом — великим князем Михаилом». Керенский не дал им поговорить наедине.

«Встреча братьев состоялась около полуночи в кабинете царя. Оба казались очень взволнованными. Тягостные воспоминания о недавнем прошлом, видимо, удручали обоих. Довольно долго они молчали, а затем возник какой-то случайный, малозначащий разговор… Они стояли друг перед другом, не в силах сосредоточиться на чем-либо, время от времени хватаясь за руку другого или за пуговицу мундира.

— Могу ли я видеть детей? — обратился ко мне великий князь.

— К сожалению, я вынужден вам отказать, — ответил я. — Не в моей власти продлить долее вашу встречу.

— Ну что ж, — сказал великий князь брату. — Обними их за меня.

Они начали прощаться. Кто мог подумать, что это была их последняя встреча»[1998]. Действительно…

«Перед выходом из дворца выстроились рядами конные конвойные, которым предназначено было замыкать весь кортеж. Перед дворцом стояли три царских открытых автомобиля… Бывший царь вышел из дворца и твердым шагом направился к автомобилю в сопровождении А. Ф. Керенского. Некоторым очевидцам казалось, что у бывшего царя на глазах навернулись слезы. Одет он был в военную форму. Около него шел Алексей Николаевич в своей матросской рубахе с ефрейторскими погонами. Александра Федоровна вышла без посторонней помощи: она оправилась от своей болезни незадолго перед отъездом. Великие княжны, одетые в легкие светлые платья, поражали своим больным видом: они недавно перенесли тиф; головы были бриты»[1999].

Дочь доктора Евгения Сергеевича Боткина рассказывала, как он прибыл накануне отъезда в Александровский дворец. «Говорили потом, что эта ночь отъезда из родного дома в неизвестные места была очень тяжела. Отъезд был назначен в 1 час ночи, а выезжали они около 6 утра. Великие княжны много плакали, императрица тоже была встревожена, а мой отец ходил от одних к другим с бутылочкой капель и всех утешал. Когда все уселись, Керенский подскочил к автомобилям и повелительно крикнул:

— Можно ехать!

Тотчас же весь поезд тронулся по направлению к императорской ветке.

Из лиц свиты их величества сопровождали: фрейлина графиня Анастасия Васильевна Гендрикова, гофлектериса Екатерина Адольфовна Шнейдер, генерал-адъютант Илья Леонидович Татищев, гофмаршал Василий Александрович Долгоруков, Петр Андреевич Жильяр и мой отец»[2000]. Всего сопровождавших было 39 человек.

В газетах 1 августа люди прочли: «Временное правительство в секретном совещании постановило перевести в Тобольск бывшего императора и его семью… Решение это вызвано контрреволюционной агитацией, о которой стало известно Временному правительству. Имелись сведения, что возможны попытки к освобождению из Александровского дворца бывшего царя»[2001]. Высылка детей официально объяснялась их собственным выбором, что было ложью.

В Тобольск с узниками поехали также комиссар губернии Василий Михайлович Вершинин, комиссар Временного правительства архитектор Павел Михайлович Макаров и начальник охраны Евгений Степанович Кобылинский с отрядом из 337 солдат и семи офицеров. Поезд, состоявший из трех международных спальных вагонов, вагона-буфета и нескольких вагонов 3-го класса (для охраны), шел под японским флагом.

«Поздно вечером 4 августа поезд с бывшим самодержцем подошел к речной пристани Тюмени. Все пересели на пароход «Русь», но погрузка вещей продолжалась до утра. 5 и 6 августа царь с семьей продолжили путешествие по воде. Николаю II, его супруге и сыну предоставили по каюте 1-го класса, дочерям — одну пятиместную, свита расположилась в коридоре. Стрелки, ехавшие с ними в поезде, поместились внизу. В первый день, после обеда, пароход прошел мимо села Покровского, родины Григория Распутина… Прибытие вечером 6 августа в Тобольск не означало переезда в город: в доме («губернаторском дворце») не все было готово, ремонт не закончился. На пароходе жили еще неделю… Тринадцатого августа утром семья перебралась наконец в губернаторский дом, в революционном духе названный «домом Свободы»[2002].

Корреспондент «Петроградского листка» сообщал: «Николай Романов кажется равнодушным и сдержанным… Его находят только постаревшим, он кажется старше своих 49 лет: бородка поседела. От той выправки, к какой мы привыкли на фотографиях, не осталось и помина. Быв. царица чувствует себя совершенно здоровой… Бывший наследник Алексей, дочери Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия на здоровье не жалуются. Вся семья разместилась в 4-х комнатах, 5-я представляет общую столовую, да еще для прислуги имеется небольшой надворный флигелек. Обстановка самая обыкновенная, какую можно встретить в провинциальной зажиточной семье. Одежда, обувь, верхнее платье взяты были с собой только в необходимом количестве, никаких парадных костюмов нет… Романовские дни проходят в Тобольске однообразно… Быв. царь ведет работу над своими мемуарами, но, как говорят, — рвет большую часть написанного…»[2003]

Жизнь семьи действительно была однообразной. Обычно вставали в 9 часов утра и после утреннего чая занимались каждый свои делом — Николай со старшей дочерью читали, младшие дети делали уроки. Александра Федоровна выступала учительницей Закона Божьего и читала вместе с Татьяной Николаевной…

Игры в карты и в домино, отец читал вслух, в основном, русских классиков. Единственным физическим упражнением стала для Николая распилка бревен, доставленных по его просьбе вместе с пилами и топорами. Развлечением были домашние спектакли, в которых участвовали все члены семьи. Гулять за оградой губернаторского дома не разрешали[2004].

Баронесса Софья Буксгевден свидетельствовала: «Жители города не были враждебны, город находился слишком далеко, чтобы туда проникала пропаганда, и в нем преобладали патриархальные обычаи. Император все еще был в Тобольске Императором, и многие люди снимали шапки, когда проходили мимо губернаторского дома. Когда Императорскую Семью приводили в церковь, толпа держалась на расстоянии, при этом многие крестились, когда мимо них проходил Император. Многие из купцов также посылали в подарок еду, некоторые открыто, другие анонимно»[2005].

Жильяр в сентябре впервые услышал от Николая слова сожаления о его отречении. «Он страдал теперь при виде того, что его самоотречение оказалось бесполезным и что он, руководствуясь лишь благом своей родины, на самом деле оказал ей плохую услугу своим уходом. Эта мысль стала преследовать его все сильнее и впоследствии сделалась для него причиной великих нравственных терзаний». В такой ситуации оставалось только одно: жить «по нужде» каждого дня», радоваться маленьким радостям и, как всегда, верить в милость Божью»[2006].

А Царское Село после отправки царской семьи в Сибирь не пустовало. Жившая там Татьяна Евгеньевна Мельник-Боткина могла наблюдать: «В Царском же Селе и Петрограде процветал в то время двор Керенского — «главноуговаривающего», или «императора Александра IV», как его тогда называли. В начале революции много было говорено о том, как дорого стоил императорский двор. Решили упразднить его, и начали с распродажи за бесценок великолепных лошадей и автомобилей, но потом, после знаменитых июльских дней, когда Керенский остался один со своими портфелями и скрывался от петроградских беспорядков в Царском Селе у комиссара Екатерининского дворца барона Штейнгеля, появился новый двор — двор Керенского, который тратил деньги в четыре раза больше прежнего двора.

Все лошади, экипажи скупались уже по баснословным ценам, и в великолепных экипажах, с коронами и английской упряжью, разъезжали грязные и затрепанные члены Совета солдатских и рабочих депутатов, а физиономии Керенского и Штейнгеля препротивно выглядывали из-за зеркальных окон автомобиля, за которыми привыкли мы видеть такие красивые и дорогие нам лица. Все императорские оранжереи опустошались для стола Керенского… Приезжая в Царское Село, Керенский со всеми своими гостями отправлялся гулять по парку, предпочитая бродить по хорошенькому садику императрицы Марии Александровны, примыкавшему к комнатам императора Александра II и помещению офицерского лазарета»[2007].

В интервью, опубликованном 20 сентября в «Известиях», министр внутренних дел Никитин объяснит: «Временное правительство сочло необходимым удалить их из Петрограда для того, чтобы ослабить или, вернее, в корне пресечь мысль о попытке восстановления их власти. Дальнейшие события показали, что Временное правительство было совершенно право. Представьте себе, что в корниловские дни семья Романовых находилась бы в Царском Селе. Как известно, около Петрограда группировалось немало частей, сочувствующих Корнилову. Пребывание Николая Романова под самым Петроградом могло послужить для некоторых военных кругов, вернее, для маленьких групп сугубым соблазном»[2008].

Немедленно после вступления в должность Верховного главнокомандующего Корнилов поручил своему штабу подготовить доклад о реформах в армии, для представления правительству. Доклад был составлен к началу августа полковником Плющевским-Плющиком при участии Деникина.

В Ставке 30 июля состоялось совещание, на котором присутствовали министры путей сообщения Юренев, продовольствия Пошехонов. Подводя итог обсуждению, Корнилов сказал, что «России сейчас нужно иметь три армии — армию в окопах, армию в тылу, работающую на нужды фронта, и армию железнодорожную… Эти положения легли в основу докладной записки Корнилова, представленной им Временному правительству»[2009]. Записка также содержала серию мер: «распространение на всю территорию России в отношении тыловых войск и населения юрисдикции военно-революционных судов, с применением смертной казни за ряд тягчайших преступлений, преимущественно военных; восстановление дисциплинарной власти начальников; введение в узкие рамки деятельности войсковых комитетов с установлением ответственности их перед законом»[2010].

Деникин замечал: «31 июля Корнилов совершенно спокойно и уверенно говорит со мной о будущих перспективах, не предрешая насильственного кризиса»[2011].

Но пока Ставка разрабатывала программу Корнилова, в Петрограде Керенский уже искал ему замену. Уже 30 июля Савинков вызвал Филоненко в Петроград и сообщил ему, что «положение генерала Корнилова пошатнулось…, что лица, близко связанные со Ставкой, стремятся через посредство полковника Барановского дискредитировать генерала Корнилова в глазах министра-председателя… Министр-председатель высказал мысль, что надо искать другого Верховного главнокомандующего и что в конце концов, возможно, придется ему самому занять этот пост»[2012].

В Могилеве о таких настроениях в столице быстро стало известно. Лукомский писал: «Мы получали постоянные предупреждения, что неудовольствие против генерала Корнилова и Ставки среди Временного правительства все нарастает и что Совет рабочих и солдатских депутатов начинает настаивать на удалении генерала Корнилова и на разгоне контрреволюционеров Ставки»[2013]. Оптимизм, который разлился в Ставке после воцарения там Корнилова, быстро улетучился. «Веселым и интересным беседам во время обедов пришел конец, — подтверждал Хаджиев. — Верховный за обедом почти не разговаривал и часто, не окончив свою еду, уходил в свой кабинет. Нервы у всех в Ставке были натянуты, как струны, и казалось, что вот-вот приближается момент, когда струны оборвутся»[2014].

Корнилов с тяжелыми предчувствиями 3 августа прибыл в Петроград для первого — в новом качестве — доклада Временному правительству. Керенский принял Корнилова в библиотеке императора Александра III. Позднее оба собеседника вынуждены будут давать показания о своих беседах следователям по «делу Корнилова». Показания разойдутся диаметрально. По версии Корнилова, диалог в Зимнем дворце звучал примерно так:

— Со времени Вашего назначения Верховным главнокомандующим Ваши представления Временному правительству носят слишком ультимативный характер, — нападал Керенский.

— Эти требования диктуются не мною, а обстановкой, так как боеспособность армии слишком понижена, а противник, видимо, намеревается использовать такое состояние армии и разруху в стране, — объяснял Корнилов.

Здесь Керенский впервые поинтересовался:

— Следует ли мне оставаться для руководства государством?

Смысл своего ответа Корнилов передавал так:

— По моему мнению, влияние Ваше значительно понизилось; но тем не менее я полагаю, что Вы как признанный вождь демократии должны остаться во главе правительства, и другого положения я себе не представляю.

Керенский в связи с этой версией Корнилова очень резко отозвался о нем как о человеке, которому этого рода вопросы «просто были не по разуму». Премьер показывал, что, напротив, ему самому пришлось убеждать Корнилова, что уход его, Керенского, невозможен. «Я помню еще, — продолжал Керенский, — что на мой вопрос о диктатуре Корнилов в раздумье ответил:

— Что же, может быть, и на это придется решиться.

— Но ваш путь неизбежно приведет к новому избиению офицерства.

«Человеку, ничего не понимающему в политике», Керенский, по собственному признанию, устроил форменный экзамен на доверие и политическую благонадежность. Корнилов ни того ни другого испытания не выдержал»[2015]. В мемуарах Керенский добавит: «Во время обеда с Корниловым 3 августа я попросил его принять дисциплинарные меры в отношении некоторых штабных офицеров, чьи имена я ему сообщил. Однако никаких мер принято не было»[2016].

Заседание правительства был назначено на 16:00, и у Корнилова было достаточно времени, чтобы заехать в особняк военного министра на Мойку. Савинков писал: «Он привез с собой изготовленную в Ставке докладную записку, которая мне показалась не вполне удовлетворительной во многих отношениях… Я представил эти соображения генералу Корнилову, и он согласился со мной. Он обещал отложить свой доклад на неделю, до 10 августа, и ограничиться во Временном правительстве сообщением о том, что делается на фронте, воздерживаясь от выводов и предначертаний». Правку записки Савинков поручил Филоненко[2017].

Свой доклад правительству Корнилов, как и обещал, ограничил чисто военными вопросами. «Я указал на возможность наступления врага на Рижском участке; указал, что удар, по всей вероятности, будет нанесен в районе Икскюля; что меры противодействия приняты, но ввиду нашей малой устойчивости вообще, и армии Северо-Западного фронта в особенности, нам, по всей вероятности, не удастся удержать противника»[2018].

Во время доклада произошел инцидент, оказавший, несомненно, влияние на последующие события. Керенский прервал Корнилова, когда он коснулся намеченной операции на Юго-Западном фронте, а Савинков прислал записку: нет уверенности в том, что «сообщаемые Верховным главнокомандующим государственные и союзные тайны не станут известны противнику в товарищеском порядке». Корнилов был немало поражен, что в правительстве могли заседать открытые изменники. Подтверждения того, что из правительства все «утекает», ждать не пришлось: секретный доклад Главковерха уже на следующий день был в распоряжении «Известий», которые приступили к публикации выдержек и травле Корнилова, к чему присоединилась и вся левая печать[2019].

Барановский «по большому секрету» сообщил Филоненко, что Керенский все больше склоняется к кандидатуре Черемисова на пост Верховного[2020]. Вечером 4 августа Керенский появился в Смольном, куда уже перебрался ВЦИК Советов. Он клялся в верности демократии и утверждал, что «пока он обладает властью, не допустит никаких попыток к возвращению самодержавия»[2021]. Имея в виду, конечно, Корнилова.

А Корнилов вернулся в Ставку, предоставив Филоненко и Савинкову переработку своего доклада. И на следующий день пригласил начальника штаба Ставки Лукомского. «Разговор касался перевозки 3-го конного корпуса, стоявшего в резерве Юго-Западного фронта в районе железнодорожного треугольника Новосокольники — Невель — Великие Луки, откуда он легко мог быть переброшен по железным дорогам или к Риге, или к Петрограду, или к Москве. В состав этого корпуса входили дивизии, наиболее сохранившие воинский порядок (1-я Донская казачья, Уссурийская и Кавказская Туземная). Несомненно, что перевозка этого корпуса производилась с главной целью направить его затем на усмирение Петроградского гарнизона»[2022], — считал Головин.

В это время губернаторский дом в Могилеве, где жил и трудился Корнилов, стал местом настоящего паломничества. «Пришли в числе других представители Офицерского союза, во главе с Новосильцевым, и принесли Корнилову свое желание работать для спасения армии, — подтверждал Деникин. — Появились делегаты казачьего Союза и Союза георгиевских кавалеров. Приехал из Петрограда представитель «Республиканского центра», обещал поддержку влиятельных кругов, стоящих за группой, и предоставил в распоряжение Корнилова военные силы петроградских организаций. Прислал гонца и комитет Офицерского союза и генерал Крымов с запросом «будет ли что-нибудь», и в зависимости от этого — принимать ли ему 11-ю армию, предложенную мною, или оставаться во главе 3-го корпуса, который, по его словам, «пойдет куда угодно»… Ему ответили просьбой оставаться во главе корпуса»[2023].

За этими неофициальными встречами последовали формальные решения съездов и собраний. «Съезжаться стали те, кто раньше сидели по домам: землевладельцы, торговцы и промышленники, казачьи верхи, духовенство, георгиевские кавалеры. Их голоса звучали однородно, различаясь лишь степенью дерзости. Бесспорное, хотя и не всегда открытое дирижерство принадлежало кадетской партии»[2024].

Совет союза казачьих войск 6 августа провел экстренное заседание и принял резолюцию: «Генерал Корнилов не может быть смещен, как истинный народный вождь, и, по мнению большинства населения, единственный генерал, могущий возродить боевую мощь армии и вывести страну из крайне тяжелого положения». 7 августа конференция Союза Георгиевских кавалеров постановила: «Всецело присоединиться к резолюции совета казачьих войск и твердо заявить Временному правительству, что если оно допустит восторжествовать клевете и генерал Корнилов будет смещен, то Союз Георгиевских кавалеров немедленно отдаст боевой клич всем кавалерам к выступлению совместно с казачеством». В тот же день главный комитет Союза офицеров армии и флота заявил, что «в тяжелую годину бедствий все свои надежды на грядущий порядок возлагает на любимого вождя генерала Корнилова»[2025].

3 августа в Богословской аудитории Московского университета на Моховой открылся Второй торгово-промышленный съезд. Настрой задала вступительная речь Рябушинского:

— С тяжелым чувством собрались мы на настоящий съезд, густой сумрак навис над всей российской землей. Правительство думает, что в настоящее время путем лишь правительственных мероприятий, путем монопольной организации промышленности и торговли, государственной монополии возможно вывести страну из тягостного положения. Наша власть мечется в поисках за денежными средствами и не знает, как выйти из настоящего трудного положения. Она продолжает лишь тот неудачный путь, по которому следовала наша старая власть: она печатает кредитные билеты… Мы знаем, что естественное развитие нашей жизни пойдет своим чередом и, к сожалению, оно жестоко покарает тех, кто нарушает экономические законы. К сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло ложных друзей народа, членов разных комитетов и советов, чтобы они опомнились… Купеческие люди, торговые, надо спасти землю Русскую[2026].

«Фраза о костлявой руке голода, обобщавшая политику локаутов, прочно вошла с этого времени в политический словарь революции. Она дорого обошлась капиталистам»[2027], — писал Троцкий.

— Мы ждем твердой власти, — говорил Рябушинский, — а с самого начала фактически воцарилась в России шайка шарлатанов!

— Верно! Правильно! Браво, браво!..

Пора признать, что у нас не может быть иного строя, кроме буржуазного. Таков ныне строй во всем мире. И наша власть только тогда будет истинной властью, когда она будет мыслить буржуазно и действовать буржуазно.

С большим докладом выступил Третьяков. «Черные глаза оратора сверкали мрачно и твердо… С. П. Третьяков убедился, что представитель торгово-промышленного класса не мог и не может делить власть с нынешними министрами с их известной программой… В тех же тонах злого осуждения, безнадежного пессимизма, откровенного разрыва с Временным правительством и открытой ненависти к социалистам говорил еще ряд ораторов»[2028].

По окончании съезда предпринимателей 8-10 августа в Москве пошло «малое» совещание четырехсот общественных деятелей, среди которых наиболее активную роль играли Рябушинский, Родзянко, Третьяков, Коновалов, Челноков, профессорская и писательская интеллигенция, крупные военные — Алексеев, Брусилов, Каледин, Юденич. Общей мыслью было «создание сильной и национальной власти, которая спасет единство России. Гвоздем программы явился доклад генерала Алексеева с изложением истории развала армии. Резолюция собрания гласила: «Время не ждет, и медлить нельзя. Правительство должно немедленно и решительно порвать со служением утопиям, которые оказывают пагубное влияние на его деятельность»[2029]. Результатом совещания стало создание постоянно действующего Совета общественных деятелей, в бюро которого вошли Родзянко, Милюков, Маклаков, Шингарев, Шульгин, Шидловский, Алексеев и Струве.

Имя Корнилова как потенциального спасителя отечества звучало на «малом совещании» неоднократно. Более того, от имени всего собрания его председатель Родзянко направил Главковерху коряво написанную, но очень понятную телеграмму: «Совещание общественных деятелей приветствует Вас, Верховного вождя Русской Армии. Совещание заявляет, что всякое покушение на подрыв Вашего авторитета в Армии и России она считает преступлением и присоединяет свой голос к голосу офицеров, Георгиевских кавалеров и казачества. В грозный час великого испытания вся мыслящая Россия в Вашем великом подвиге на воссоздание армии и спасения России»[2030].

Огромный поток телеграмм, приветствий и резолюций укрепил Корнилова в вере в свою миссию: спасти Россию. 6 апреля Корнилов говорил Хану — Хаджиеву — о Петрограде:

— Там сидят правители России и торгуются между собой. У них нет ни капли мужества и силы. Они губят Россию. Время не терпит, а они все разговаривают! Мне кажется, Хан, с этими господами без крутых мер не обойдемся![2031]

Между тем Савинков, по его словам, с 3 по 8 августа «три раза докладывал Керенскому о том, что в Военном министерстве изготовляется докладная записка, основным законопроектом которой является законопроект о смертной казни в тылу, но все три раза Керенский не придавал значения моим словам… Почти ежедневно Керенский возвращался к вопросу о смещении генерала Корнилова, причем предполагалось, что Верховным главнокомандующим будет назначен сам Керенский, — и почти ежедневно мне приходилось доказывать, что генерал Корнилов единственный человек в России, способный возродить боевую мощь армии»[2032].

Чем больше Савинков настаивал, чтобы премьер ознакомился с запиской, тем более настораживался Керенский. Одним из тех, с кем в те дни консультировался министр-председатель, был Станкевич. Когда Керенский показал ему записку, тот заметил, что она «в общем, формулирует те задачи, которые, насколько я понимаю, ставит перед собой само правительство (если исключить милитаризацию дорог и промышленности). Но она написана в таком вызывающем тоне, что ее опубликование может привести к большим бедствиям. Опубликовывая ее, надо было решиться идти уже открыто против комитетов, но не рассчитывать на их помощь… Но я видел, что Керенскому в этом процессе приходится выдерживать напор серьезнейших и разнообразнейших влияний. Я видел у него Кокошкина и Сорокина и ряд других лиц, толкавших в одном и том же направлении — принятия записки в качестве правительственной программы»[2033].

Наконец, 8 августа Керенский «категорически заявил» Савинкову, что «ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах такой докладной записки не подпишет». Савинков подал в отставку, которая длилась не более суток. И убеждал Корнилова приехать в столицу. Главковерх всерьез опасался, что его приезд в Петроград чреват не только отставкой, но даже арестом. Корнилов то обещал, то отказывался. Когда же он все-таки поехал, Керенский послал в Ставку телеграмму: «Временное правительство Вас не вызывало, не настаивало на Вашем приезде и не берет за него никакой на себя ответственности ввиду стратегической обстановки». Корнилов получил ее уже в Петрограде. На вокзале его встретили Савинков и Филоненко и вручили ему переделанный ими доклад, в котором над их подписями было оставлено место для подписи Корнилова. Тот, по свидетельству Савинкова, с вокзала «проследовал прямо к Керенскому, в Зимний дворец. Терещенко, встречавший вместе со мной генерала Корнилова на вокзале, намекнул, что Керенский не приглашает меня к себе»[2034].

Верховного сопровождали несколько офицеров Ставки. Но не только. Корнилов предпринял все возможные меры предосторожности. В качестве телохранителей с ним приехали текинцы, автомобиль сопровождал кортеж с пулеметами. Хаджиев вспоминал, как он «со своими джигитами в пяти автомобилях прибыли с Верховным в Зимний дворец. Пулеметы системы «Кольт», искусно спрятанные под бурками джигитов, были пронесены — один наверх, а другой в сад… Я принял все меры предосторожности: против возможного появления внутреннего караула было поставлено восемь человек джигитов. За дверью приемной находился Шах Кулы с пятью джигитами, остальные же стояли на протяжении всей лестницы, образуя цепочку, началом которой был я, а концом — пулемет, находившийся в саду. Мною было приказано джигитам покончить все дело одним холодным оружием — ножами, ятаганами, а огнестрельное пустить в ход лишь в крайности»[2035].

Столь необычное появление Главковерха в столице не прошло незамеченным. «Печальнее всего было то, что весть о вооруженном появлении Главнокомандующего на улицах столицы, сразу облетевшая весь город, вызвала в самых широких правомонархических, либерально-кадетских и просто обывательских кругах не порицание и тревогу, а успокоение и радость, — писал Степун. — Десятого августа, в день прибытия Верховного главнокомандующего, во всем городе чувствовалось, что вся внесоветская Россия ждет от Корнилова не сговора со Временным правительством, а замены скрытой диктатуры Совета открытой диктатурой Корнилова»[2036].

Зимний дворец произвел на Хаджиева «отвратительное и тяжелое впечатление. Мне казалось, что я нахожусь в доме, хозяин которого только что умер, не оставив после себя наследников, и чужие люди, не умеющие ценить этот дом, пришли в него, разрушают все и тащат, что возможно… Полы были грязные».

Керенский, даже не предложив Корнилову сесть, сразу заявил, что не приглашал его в Петроград и не знаком с подготовленной Савинковым запиской. При этом премьер обещал дать возможность Корнилову представить свои соображения на заседании Временного правительства в тот же вечер. Разговор был тяжелым, но Хаджиеву применять силу не пришлось. «Вдруг, после двухчасового совещания, открылась дверь зала заседания, и на пороге показался Голицын. Я невольно схватился за рукоятку ятагана, но Голицын, быстро направляясь ко мне, шепнул:

— Все благополучно! Собирай людей и приготовься к отправке на вокзал.

Пулеметы вынесли так же незаметно, как и принесли»[2037].

Савинков, которого на встречу не пустили, с вокзала вернулся в Военное министерство, к 6 часам вечера туда приехал и Корнилов. Савинков «попросил его подписать докладную записку… После этого генерал Корнилов приказал одному из моих адъютантов протелефонировать в Зимний дворец с просьбой назначить на 9 часов заседание Временного правительства. Но в 9 часов заседание не состоялось. Состоялась лишь частная беседа генерала Корнилова с Керенским, Терещенкой и Некрасовым… Обсуждения докладной записки во Временном правительстве Керенский не допустил»[2038].

Тот факт, что Керенский не позволил Верховному главнокомандующему встретиться с Временным правительством, вызвало возмущение многих министров. Керенский рассказывал, как утром 11 августа к нему «явился Кокошкин с заявлением о том, что сейчас же выйдет в отставку, если не будет принята сегодня же программа Корнилова… Выход групп министров из Временного правительства (так как за Кокошкиным, вероятно, последовали бы остальные министры к.-д.) накануне открытия Всероссийского совещания из-за корниловских «требований» сделал бы дальнейшее сохранение национального равновесия невозможным… За несколько часов до отъезда в Москву во Временном правительстве обсуждалась военная часть правительственного выступления. Прежде всего было предложено заслушать докладную записку Верховного главнокомандующего. По оглашении записки (в ее первой редакции) началось ее очень острое обсуждение… Моя формулировка согласила мнения министров (за исключением смертной казни в тылу)»[2039].

А генерал Корнилов утром 11 августа вернулся в Ставку, где с возмущением рассказывал Лукомскому, что «поездка его была напрасна; что Керенский водит его за нос, явно не желая выполнить свое обещание и провести в жизнь его требования.

— Как видите, только затягивают время. По-видимому, Керенскому не хочется, чтобы я ехал на Московское Государственное Совещание, но я поеду и добьюсь, чтобы мои требования были наконец приняты.

После этого Корнилов вернулся к недавнему разговору:

— Все донесения нашей контрразведки сходятся на том, что новое выступление большевиков произойдет в Петрограде в конце этого месяца. По опыту я убежден, что слизняки, сидящие в составе Временного правительства, будут сметены, а если, чудом, Временное правительство останется у власти, то при благосклонном участии таких господ, как Черновы, главари большевиков и Совет рабочих и солдатских депутатов останутся безнаказанными. Пора с этим покончить. Пора немецких ставленников и шпионов, во главе с Лениным, повесить, а Совет разогнать, да разогнать так, чтобы он нигде и не собрался!

Лукомский спросил, не с этим ли связано перемещение 3-го корпуса к столице?

— Вы правы. Конный корпус я передвигаю главным образом для того, чтобы к концу августа его подтянуть к Петрограду и, если выступление большевиков состоится, то расправиться с предателями родины как следует. Против Временного правительства я не собираюсь выступать. Я надеюсь, что мне в последнюю минуту удастся с ним договориться. Но вперед ничего никому говорить нельзя, так как Керенские, а тем более Черновы на все это не согласятся и всю операцию сорвут. Пойдете ли Вы со мной до конца и верите ли, что лично для себя я ничего не ищу?

Лукомский обещал пойти с Главкомом до конца.

— Я уже кое-что подготовил, и по моим указаниям полковник Лебедев и капитан Роженко разрабатывают все детали.

Лукомский напишет, что, «к сожалению, никакого участия в разработке операции не принимал. Как последующее показало, сам генерал Корнилов, за неимением времени, подготовкой операции не руководил, а исполнители, не исключая и командира корпуса генерала Крымова, отнеслись к делу более чем легкомысленно, что и было одной из главных причин, почему операция впоследствии сорвалась»[2040]. Для подготовки операции действительно были привлечены не самые опытные и авторитетные военные — два полковника, капитан и прапорщик.

Генерал Крымов приехал в Ставку 12 августа. Корнилов пригласил его с собой в поезд, чтобы переговорить по дороге на Государственное совещание.

Государственный Собор

Историю созыва Московского совещания вспоминал его участник Бубликов: «Мысль о нем родилась у московских деятелей П. П. Рябушинского и князя К. Трубецкого. Они задумали созвать на частное собеседование наиболее авторитетных в России общественных деятелей. Мысль о таком съезде было поручено провентилировать в Петербурге члену Государственной думы Н. Н. Львову. Тот сообщил об этом своему софракционеру, государственному контролеру И. В. Годневу, а последний принес в Совет министров. Керенский за эту мысль ухватился:

— Я им не дам это сделать. Я сам соберу совещание.

И совещание состоялось. Зачем? Для чего? С какой программой? По каким вопросам? Этого никто не знал»[2041]. Суханов единственный смысл совещания видел в том, что оно должно было «подавить мнение «всей демократии» мнением «всей страны» — ради окончательного и полного освобождения «общенациональной власти» от опеки всяких рабочих, крестьянских, циммервальдских, полунемецких, полуеврейских хулиганских организаций»[2042].

В день открытия Совещания «Новое время» писало: «На Кузнецком мосту продают сейчас листовку «Зачем собирается Московское совещание». Ее рвут у продавцов. На ней оттиснуты сверху: Успенский собор (где заседали земцы в 1613 г.) и государственный Большой театр. Минин налево, Керенский направо. Безличная толпа тоже ждет в невыносимом страдании, тоже хочет верить. Но поверить трудно»[2043].

Злые языки говорили, что на этом «Земском соборе» ожидалось «избрание на царство» Керенского. «В левых кругах шутили, что Керенский едет в Москву, дабы испросить у буржуазии благословения на удушение революции; в правых — что он едет в Белокаменную на предмет социалистического коронования, — подтверждал Степун. — Как политическим врагам Керенского, так и его ненадежным попутчикам одинаково казалось, что Московское совещание понадобилось премьеру в качестве пьедестала для его власти и резонатор для его голоса. Пущенное Лениным словечко «бонапартишка» повторялось далеко не только в большевистских кругах…»[2044].

Состав Государственного совещания был определен в две тысячи участников. Хотя никаких голосований не предусматривалось, организаторы постарались соблюсти некоторый баланс политических сил. Естественно, без большевиков. ВЦИК Советов, резко отмежевавшийся от них, строго запретил самочинные сборища и манифестации. Большевистские представители комитета, которые заявили о намерении выступить с отдельным заявлением, а затем покинуть зал, решением ВЦИКа не были вовсе допущены на Государственное совещание. «Большевики без серьезного сопротивления уступили и возвратили свои билеты на совещание, — писал Суханов. — Для них, бывших с массами, для них, за которыми шли массы, все это дело, вместе взятое, не стоило борьбы». В результате большевики отметились организацией в Москве в эти дни забастовки, которая не стала всеобщей только потому, что против нее проголосовал Московский Совет (354 голосами против 304-х). «Бастовал ряд фабрик и заводов. Бастовали все городские предприятия, за исключением удовлетворяющих насущные нужды населения. Бастовали рестораны, официанты и даже половина извозчиков. Вся это рабочая армия пошла за большевиками против своего Совета»[2045]. Из-за забастовки в городе не ходили трамваи, не работали рестораны и трактиры.

Известный театральный критик Николай Ефимович Эфрос описывал: «Подходить 12-го августа к Большому театру было жутко. Точно военный лагерь. Частые цепи солдат и юнкеров охватывали широким кольцом здание, оставляя большое пространство вокруг него совершенно пустынным. В это кольцо проникали только снабженные специальными билетами, и билеты тщательно и многократно контролировались и вне, и внутри театра, у всех входов и переходов… Было два часа дня, когда партер, ярусы и сцена Большого театра стали усиленно наполняться… Вряд ли когда-нибудь еще какие-нибудь стены вмещали в такой мере весь цвет нации. «Мозг России» — сказал кто-то, и это было определение верное. Перемещались тут все наиболее яркие и наиболее влиятельные русские люди, представлявшие всю организованную Россию. Глаз едва успевал ловить знакомые непосредственно или по портретам лица»[2046]. Суханов заметил: «Из политических малых и больших «имен» не было только случайных несчасливцев»[2047].

«Буржуазные» силы были представлены 300 членами Государственной думы всех четырех созывов, 120 участниками торгово-промышленных организаций, сотней землевладельцев и членов сельскохозяйственных обществ, сотней — от университетов и высших учебных заведений, 300 — от кооперативов. В основном социалистами были 300 делегатов от рабочих и солдат, крестьянских и фронтовых Советов, 400 представителей городских и земских самоуправлений, 150 — от профсоюзных организаций. Смешанным в идеологическом отношении было представительство от национальных групп. Самым левым на Совещании был Мартов и несколько большевиков, которые появились по профсоюзной квоте[2048]. Мартов молчал. Как он напишет жене, «сидел с закрытым ртом, ибо наше большинство (Совета) заранее постановило, что «оппозиция» не имеет права выступать самостоятельно (чтобы не испортить торжественности)»[2049]. Расселись по классике: «буржуазия» — справа, «демократия» — слева.

В царской ложе расположился дипломатический корпус, бельэтаж и галерку заполнила удостоившаяся приглашения публика. И даже «на огромной сцене театра, расширенной за счет оркестра, было негде упасть яблоку. Там помещался целый полк журналистов, русских и иностранных, затем почетные гости, особо приглашенные ветераны революции, затем не зная, кто еще. А на авансцене, с левой стороны, стоял длинный торжественный стол, за которым сидели министры… С правой стороны авансцены возвышалась ораторская трибуна, задрапированная красным»[2050].

Эфрос продолжал: «Ровно в три часа зашумели аплодисменты. Совещание встретило главу Временного революционного правительства. А. Ф. Керенский во «френче». Быстрыми шагами, опустив голову, прошел он к министерскому столу на правой стороне сцены»[2051]. За спиной Керенского навытяжку встали адъютанты: один в армейской форме, другой — во флотской. Конфуз состоял в том, что по Уставу парные часовые возможны только у гроба главы правительства, о чем премьеру не преминули напомнить, и адъютантов посадили в угол сцены.

Керенский выступал полтора часа. «Керенский, казалось бы, должен был произнести программную речь от имени правительства, — удивлялся Суханов. — Но никакой программы он не дал. Мало того: было бы напрасно искать в его полуторачасовой речи какого-либо делового содержания. Этого не было»[2052]. Удар влево:

— Пусть знает каждый, пусть знают все, кто уже раз пытался поднять вооруженную руку на власть народную, пусть знают все, что эти попытки будут прекращены железом и кровью.

Тут же выпад вправо:

— И пусть еще более остерегаются те последователи неудачной попытки, которые думают, что настало время, опираясь на штыки, ниспровергнуть революционную власть. И какие бы и кто бы мне ультиматумы ни предъявлял, я сумею подчинить его воле верховной власти и мне, верховному главе[2053].

Набоков писал: «На тех, кто здесь видел или слышал его впервые, он произвел удручающее и отталкивающее впечатление. То, что он говорил, не было спокойной и веской речью государственного человека, а сплошным истерическим воплем психопата, обуянного манией величия. Чувствовалось напряженное, доведенное до последней степени желание произвести впечатление, импонировать. Во второй — заключительной — речи он, по-видимому, совершенно потерял самообладание и наговорил такой чепухи, которую пришлось тщательно вытравлять из стенограммы»[2054].

И без большевиков зал был предельно поляризован. Милюков замечал: «Когда рукоплескала правая сторона зала, почти наверное молчала левая. Когда хлопала и неистовствовала левая, правая была погружена в унылое молчание. Лишь в очень редких случаях, но знаменательных для данного момента, весь зал вставал и приветствовал ораторов. Этого единодушия не оказалось, однако, ни в вопросе о мире и войне, ни в вопросе об армии, ни в отношении к союзникам… Две половины этого зала, очевидно, говорили на разных языках, даже когда хотели сказать одно и то же, — и сговориться друг с другом у них не было ни малейшей надежды»[2055].

А по реакции на выступление самого Керенского можно было сделать вывод: «Ясно было, что ни та, ни другая сторона не считает его вполне своим»[2056].

После премьера выступали и другие министры, но интерес к их речам был не самым большим. «Речи других министров показали, до какой степени А. Ф. Керенский одинок в собственном кабинете и до какой степени политика Временного правительства есть его личная политика, — замечал Милюков. — Единственный конкурент Керенского в этом кабинете — Чернов, не выступил и даже не получил слова, когда просил его для личного объяснения»[2057].

Затем настала очередь общественных деятелей. Звучали ожидаемые здравицы Керенскому, который удостоился таких эпитетов, как «друг человечества», «солнце свободы» и «всенародный президент Российской республики». Но подлинной коронации не получалось.

Вновь правительство публично столкнулось с бизнесом. Министр продовольствия Прокопович объяснял устранение предпринимателей от хлебной торговли тем, что доминирует прямо враждебное отношение к торговому классу, объяснимое тою ненавистью, которую особенно во время войны торговцы в лице спекулянтов и мародеров пробудили к себе в населении[2058]. Рябушинский ответил атакой на правительство:

— Здесь было указано, что то недоверие, которое существует в разных местах, — вот что заставляет отбрасывать от живого дела нашу торговлю. Но я бы сказал, что наше правительство, идя по неверному пути, само содействует тому, чтобы наша торговля отмирала. В настоящее время Россией управляет какая-то несбыточная мечта, невежество и демагогия[2059].

Корнилов к открытию не приехал, по совету Завойко и компании он театрально появился в Москве на следующий день, 13 августа, когда участники Совещания работали по секциям (и полностью разругались, главным образом, по вопросу о Советах). Степун писал: «Прибытие Главковерха ожидалось с величайшим напряжением. По городу ходили всевозможные темные слухи: они утверждали, что на Совещании будет объявлена диктатура Корнилова; другие — что генерал будет на нем арестован»[2060]. Его ждала незабываемая встреча.

Журнал «Искры» описывал, как это было: «Перрон и буфет кишели офицерами, солдатами, женским батальоном, сестрами милосердия, дамами и штатской публикой. Горы привезенных цветов. Около двух часов прибыл почетный караул от юнкеров Александровского училища. На правом фланге выстроились разные депутации. Здесь находились Союз офицеров, Союз георгиевских кавалеров, с маститым генералом Яковлевым во главе, Союз казаков со своим атаманом Калединым, Союз женских организаций и много других. Вокзал и площадь перед ним набиты разнообразной публикой, которая гирляндами повисла даже на столбах. На площадь же в конном строю собрались и сотни донских казаков. Георгиевские кресты и ленты, ордена храбрых пестрят почти на каждой груди или руке.

В третьем часу пополудни к дебаркадеру подошел поезд Верховного главнокомандующего, охраняемый его конвоем из бравых текинцев в их характерных восточных костюмах. Появление народного героя было встречено музыкой почетного караула и бурею оваций. Его путь был усыпан цветами. За морем волнующегося народа Корнилова не было видно»[2061].

Приветственное слово сказал кадет Родичев. Все ведущие предприниматели встречали Корнилова на вокзале, и в полном составе будут присутствовать на обеде в его честь, который устроит Родзянко. Но ни одного представителя официальной власти на вокзале и на обеде не было. На площадь Корнилов был вынесен на руках. Собравшийся народ приветствовал его раскатистым «ура». Первым делом — эскортируемый текинцами и в сопровождении целого кортежа из автомобилей его поклонников — Верховный главнокомандующий направился к Иверской часовне — явно по примеру русских монархов, которые по приезде в Москву всегда ехали к Иверской. Тверская улица был запружена людьми, горячо приветствовавшими генерала. Проехал к Иверской часовне, где отстоял молебен. Хотя Корнилов не мог не знать, что его ожидает министр-председатель, по окончании службы он вернулся на вокзал, в свой вагон, где принял делегации от воинских частей. Одновременно Керенский, которого днем ранее встретили гораздо скромнее, проводил смотр войскам Московского гарнизона, которыми командовал генерал Верховский, впоследствии военный министр. О настроениях, царивших в правительстве, и циркулировавших слухах дают представление слова Керенского: «Например, мы получили сообщение от московских кадетов о том, что офицер предупредил их, что во время Московского совещания будет объявлена диктатура»[2062].

В тот вечер вагон Корнилова посетили генералы Алексеев, Каледин, приезжали банкиры Путилов и Вышнеградский, допоздна засиделся Милюков. Деникину было известно, что «в вагоне Верховного произошел знаменательный разговор между ним и генералом Алексеевым:

— Михаил Васильевич, придется опираться на Офицерский союз — дело Ваших рук. Становитесь Вы во главе, если думаете, что так будет лучше.

— Нет, Лавр Георгиевич. Вам, будучи Верховным, это сделать легче»[2063].

К банкирам, как засвидетельствует Путилов, Главковерх без долгих предисловий сразу обратился с просьбой:

— По соглашению с Керенским я посылаю в Петроград корпус разогнать большевиков. Но разогнать мало, надо арестовать. Чтобы большевики не разбежались из Смольного и чтобы избежать уличного боя, нужно организовать внутри Петрограда выступление. Для этого потребуются средства. Нужно собрать офицеров, юнкеров. Нужны деньги, чтобы разместить людей перед выступлением, кормить. Можете ли Вы мне дать деньги?[2064]

Помощь была обещана. Корнилов еще беседовал с Милюковым, когда появился министр Юренев с поручением от Керенского: Корнилову будет предоставлено слово, но он не должен касаться политических вопросов. За час до полуночи позвонил уже и сам премьер с той же просьбой. «Когда в ответ он сказал мне, что будет говорить по-своему, я предупредил его, что он должен понимать, что таким образом он нарушит дисциплину»[2065]. Ночью Филоненко, Завойко и Голицын сочиняли Корнилову речь.

На 14 августа в программе утреннего заседания было предусмотрено 21 выступление, вечернего — еще 12. Выступление Корнилова было только пятым. Он появился в ложе Большого в половине двенадцатого. «Как только главнокомандующий появился в ложе бельэтажа, правая сторона партера встала, как один человек, и бурно приветствовала генерала, скромно раскланивавшегося во все стороны, — наблюдал Степун. — Зато левая сторона, в которой находились почти все солдатские депутаты, упорно продолжала сидеть. Она поднялась лишь тогда, когда Корнилов скрылся в глубине ложи, а на сцене появились члены Временного правительства с Керенским во главе. В ответ на громкие возгласы левой: «Да здравствует революция, да здравствует революционная армия!» — справа неслось: «Да здравствует генерал Корнилов!» Трудно сказать, чем кончилась бы все разгорающаяся борьба двух демонстраций, если бы Керенский, со свойственной ему находчивостью, не предложил приветствовать в лице Верховного главнокомандующего «мужественного руководителя за свободу и родину сражающейся армии». Это примирительное предложение было покрыто горячими аплодисментами почти всего зала»[2066].

Слово предоставляют лучшим думским ораторам — Набокову, Головину, Алексинскому, Родичеву, наконец, Гучкову, который произнес:

— Эта власть — тень власти, подчас появляющаяся со всеми подлинными и помпезными атрибутами власти, с ее жестикуляцией, терминологией и интонациями, от которых мы как будто стали отвыкать. И тем трагичнее этот контраст между жизненной необходимостью создания подлинно твердой, истинно государственной власти и между судорожными поисками и страстной тоской по власти[2067].

Речи кумиров совсем недавнего прошлого слушали невнимательно, ждали, что скажет Корнилов. И вот его небольшая фигура появилась на трибуне. «Вся правая часть зала и большинство офицеров, сидевших на местах для Советов, встает и устраивает генералу грандиозную овацию. Зал сотрясается от оглушительных аплодисментов, каких в его стенах не вызывал даже Шаляпин. Солдатская масса продолжает, однако, демонстративно сидеть в подчеркнуто небрежных позах, несмотря на громкие возгласы: «Позор», «Встаньте!» Керенский без умолку звонит, но отчаянно болтающегося в его руке звонка никто не слышит». Наконец его призыв послушать «первого солдата Временного правительства» услышан[2068].

Корнилов внял просьбе Керенского не поднимать политические темы и постарался выдержать выступление в лапидарном, технократическом стиле. Но политика лезла из каждой фразы.

— Приветствую Временное правительство, все Государственное совещание от лица действующей армии. И с глубокой скорбью я должен добавить и открыто заявить, что у меня нет уверенности, чтобы русская армия исполнила без колебаний свой долг перед Родиной. Целым рядом законодательных мер, проведенных после переворота людьми, чуждыми духу и пониманию армии, эта армия была превращена в безумнейшую толпу, дорожащую исключительно своей жизнью.

Армии без тыла нет. Меры, принятые на фронте, должны быть приняты также и в тылу, причем руководящей мыслью должна быть только целесоответственость их для спасения Родины. Производство по сравнению с цифрами периода с октября 1916 г. по январь 1917 г. понизилось: орудий — на 60 %, снарядов — на 60 %, производительность наших заводов, работающих по авиации, понизилась на 80 %. Если решительные меры для поднятия дисциплины на фронте последовали как результат тарнопольского разгрома и утраты Галиции и Буковины, то нельзя допустить, чтобы порядок в тылу был последствием потери нами Риги. Я верю в светлое будущее нашей Родины, я верю, что боеспособность армии, ее былая слава будут восстановлены. Но я заявляю, что времени нельзя терять ни одной минуты. Нужны решимость и твердое неуклонное проведение намеченных мер[2069].

Между Керенским и Корниловым произошла и небольшая словесная пикировка, выпавшая из официальной стенограммы Совещания, но оставшаяся в газетных версиях. Корнилов сказал:

— Таким образом, с анархией…

— Простите, генерал, — не выдержал Керенский. — Я прошу собрание выслушивать те места доклада, которые говорят о великом несчастии и страданиях нашей земли, не сопровождая их недостойными знаками внимания.

— Таким образом, с анархией, — не смутился Корнилов, — в армии ведется беспощадная борьба, и анархия будет подавлена[2070].

Публика была скорее разочарована: от Корнилова ждали резкой критики Керенского, а ее не последовало. Но неожиданность ждала дальше. На сцену вышел Каледин. Совещание, считал Головин, «обрисовало облик другой силы, вовлекаемой в контрреволюционный лагерь. Это было казачество. Поэтому и наибольшее впечатление… произвела речь недавно избранного Донским казачеством атамана генерала Каледина, который в то же время явился на Московское Государственное совещание уполномоченным представителем всех 16-ти казачьих войск»[2071].

— Страну может спасти от окончательной гибели только действительно твердая власть, находящаяся в опытных, умелых руках лиц, не связанных узкопартийными групповыми программами, свободных от необходимости после каждого шага оглядываться на всевозможные советы, комитеты, и отдающая себе отчет, что источником суверенной государственной власти является воля всего народа, а не отдельных партий и групп. Расхищению государственной власти центральными и местными комитетами должен был немедленно и резко поставлен предел.

И под крики левой половины совещания «контрреволюционер!» он кончил свою речь так:

— Время слов прошло. Терпение народа истощается. Нужно делать великое дело спасения Родины[2072].

Выступление Каледина произвело, по отзывам слушавших, более сильное впечатление, нежели речь Корнилова. Силы порядка обрели еще одного сильного публичного лидера в лице Атамана Войска Донского.

Ну а что же всемогущие Советы? На Московском совещании их голосом был Чхеидзе, которому дали выступить после Каледина. «Это была только уродливая тень главы того Совета, который некогда повелевал народными стихиями, поднимая волны с самого дна и укрощая ураганы одним своим волшебным словом, — сокрушался Суханов. — Тяжко было видеть эту тень Чхеидзе перед лицом вражьей армии, оскалившей волчьи зубы. И смешно было слышать заявления от имени «всей демократии», когда на деле за спиной оратора стояли лишь группы мещан, принимаемых им за народные массы».

Чхеидзе озвучил длинную программу демократии 14 августа, суть которой выразил в следующих словах:

— В лице своих Советов революционная демократия не стремилась к власти, не искала монополии для себя, а поддерживала всякую власть, способную охранять интересы страны и революции.

И в заключение призыв к «поддержке Временного правительства, облеченного всей полнотой власти». Суханов морщился: «Документ этот было тошно слушать, а теперь противно вспоминать»[2073].

В расписании на 15 августа стояло еще 50 выступающих. В потоках слов тонули. Иностранные дипломаты больше не объявлялись. «После короткого, но драматичного появления Корнилова заседания утратили интерес для наблюдателей союзников, и с тех пор выделенная им ложа обычно пустовала». И они не услышали оглашенного Керенским короткого «сердечного приветствия» президента Вильсона «членам великого совещания», направленного для того, чтобы «выразить уверенность в окончательном триумфе идеалов самоуправления над всеми врагами России, как внутренними, так и внешними, и вновь подтвердить его готовность оказать материальную и моральную помощь, которую он сможет оказать правительству России в продвижении общего дела, ради которого бескорыстно объединились оба народа»[2074].

Основное внимание в тот день привлекли выступления генерала Алексеева и заслуженных революционеров. Алексеев удивил многих, продемонстрировав неожиданные ораторские способности, и был встречен овациями правой части зала и молчанием левой. Зато левые удостоили бурей аплодисментов представителя армейских комитетов поручика Кучина. Мельгунов записал в дневник по горячим следам: «Перед обеденным перерывом «от истории» говорили: Бабушка (Е. Брешко-Брешковская), Кропоткин и Плеханов. Бабушка всех отчитала — и рабочих, и буржуазию, и интеллигенцию за массу слов и отсутствие дел. Кропоткин, призывая к защите России, предложил объявить Россию демократической республикой федеративной, как Соединенные Штаты. Плеханов, как и раньше, не понравился мне своей театральностью и французским пафосом. Им единодушно аплодировали. После обеденного перерыва хорошо говорил Бубликов с цифрами в руках»[2075].

«Говорили 36 часов, — вспоминал Бубликов. — Но зачем и для чего, никто не понимал. Общее воодушевление охватило весь зал только в тот момент, когда я по окончании своей речи протянул от лица промышленной буржуазии руку Церетели. Этим зал как бы сказал, что он видит выход из положения в коалиции пролетариата с деловыми элементами образованного слоя России. Но мое личное впечатление было таково, что зал, утомленный бесконечным говорением, просто инстинктивно искал случая, чему бы обрадоваться, чем бы подвести итог своей четырехдневной работе, как бы избегнуть признания банкротства совещания»[2076]. Несмотря на такой апофеоз двухнедельных прений, как рукопожатие Бубликова и Церетели, писал Степун, все члены совещания чувствовали, что «настоящего примирения между правым и левым секторами собрания не состоялось и что события в ближайшем же будущем примут новый, и скорее всего катастрофический, оборот»[2077].

Министр-председатель поднялся на трибуну для заключительной речи во втором часу ночи, как он сказал, «минут на десять», и обрушил на слушателей поток сознания. «Оратор как бы впал в своего рода транс, — наблюдал Милюков. — Прерывающимся голосом, который от истерического крика падал до трагического шепота, А. Ф. Керенский грозил воображаемому противнику, пытливо отыскивая его в зале воспаленным взглядом лихорадочно блестевших глаз и пугая публику погибелью собственной души»[2078].

— Пусть будет то, что будет. Пусть сердце станет каменным, пусть замрут все струны веры в человека, пусть засохнут все цветы и грезы о человеке, над которыми сегодня с этой кафедры говорили презрительно, их топтали. Так сам затопчу!.. Я брошу далеко ключи от сердца, любящего людей, и буду думать только о государстве[2079].

Это был отредактированный текст, оказавшийся в стенограмме. А были разделы, смысл которых отсутствовал, в стенограмму и газетные отчеты не попавшие. «Чувство меры и точность слова, которые никогда не были сильными сторонами ораторского дарования Керенского, начали изменять ему, — слышал Степун. — С каждой фразой объективный смысл его речи все больше и больше поглощался беспредметным личным волнением… Керенский говорил долго, гораздо дольше, чем то было нужно и возможно. К самому концу в его речи слышалась не только агония его воли, но его личности. Словно желая прекратить эту муку, зал на какой-то случайной точке оборвал оратора бурными аплодисментами. Керенский почти замертво упал в кресло»[2080].

Коронации из Совещания явно не получилось. «Государственное совещание оказалось, по существу, форумом сторонников Корнилова, а не Керенского»[2081], — сделал вывод Вильямс. Но сильно заблуждались и те, кто поспешил списать Керенского со счетов как отыгранную карту.

Мятеж: Зимний против Ставки

«Вместо умиротворения Московское совещание подлило масло в огонь разгоревшихся политических страстей; противоречия между лагерями «либеральной» демократии и «революционной» демократии углублялись; атмосфера взаимного недоверия и болезненной подозрительности сгустилась», — полагал Головин. Дипломатический представитель при Ставке князь Григорий Николаевич Трубецкой предупреждал Терещенко: «Трезво оценивая положение, приходится признать, что весь командный состав, подавляющее большинство офицерского корпуса и лучшие строевые части Армии пойдут за Корниловым. На его сторону станет в тылу все казачество, большинство военных училищ, а также лучшие строевые части»[2082]. Дело обстояло не совсем так. Но так думали очень многие и в Ставке, и в правительстве, и в дипкорпусе.

Бьюкенен зафиксировал: «Едва успело разойтись Московское Государственное совещание, как слухи о проектируемом перевороте стали приобретать более конкретную форму. Журналисты и другие лица, находившиеся в контакте с его организаторами, говорили мне даже, что успех переворота обеспечен и что правительство и Совет капитулируют без борьбы»[2083].

Керенский возвратился из Москвы в Петроград 17 августа. Он пригласил Савинкова и, волнуясь, заявил, что на Государственном совещании «контрреволюция» подняла голову, что в этом виновен я, ибо питаю своей деятельностью надежды «контрреволюционеров», что мой план известен ему, что я хочу, чтобы вместо одного его, Керенского, государственную политику направляло три человека — Керенский, Корнилов и я, — и что он этого не допустит. Но вместе с тем он заявил, что из соображений государственных он вынужден просить меня взять мою отставку обратно и согласиться со мной по вопросу о смертной казни в тылу»[2084]. Подробности Савинков добавил в разговоре с Гиппиус в тот же день. Керенский «довольно спокойно» произнес:

— На Московском совещании я убедился, что власть правительства совершенно подорвана, — она не имеет силы. Вы были причиной, что в Ставке зародилось движение контрреволюционное, — теперь Вы не имеете права уходить из правительства, свобода и родина требуют, чтобы Вы остались на своем посту.

Он подошел ко мне и странно улыбнулся…

— Да, я забыл. Я, кажется, все забыл. Я… больной человек. Нет, не то. Я умер, меня уже нет. На этом совещании я умер. Я уже никого не могу оскорбить, и никто меня не может оскорбить»[2085].

Событийный и информационный фон, который сопровождал Государственное совещание, и последовавшие за ним дни иначе как апокалиптическими назвать невозможно. Создавалось впечатление полной национальной катастрофы. В Казани взорвались крупнейшие в стране пороховые заводы и армейские склады. Из прессы: «Первый взрыв последовал 14 августа. Вслед за ним раздался второй, от которого на Большой пассажирской пристани вылетели двери, стекла и рамы. Затем показалось пламя над Старым заводом, которое покрыло Волгу с пристанями. Появились первые раненые и убитые… С пароходов было видно огромное пламя, которое окутывало город и в особенности пригородные слободы, прилегающие к Волге и Каме. Сила взрыва была так велика, что сбрасывало вагоны трамвая с рельсов»[2086]. Потом подсчитают: было уничтожено 542 здания, два миллиона пудов нефти, около миллиона снарядов, 12 тысяч пулеметов. Через день сгорели оборонный завод «Вестингауз» в Петрограде и Прохоровская мануфактура в Москве. Пресса 18 августа: «В Курской, Тамбовской, Владимирской, Черниговской, Пензенской губерниях взлетели огненные языки. Дребезжит деревенский набат. Крестьяне вооружаются дрекольем, чтобы идти за землей. Ко всем бедам, которые на нас обрушились, только этой беды не доставало»[2087].

А 19 августа, как и предупреждал Корнилов, немцы начали наступление под Ригой. Гинденбург рассказывал: «Мы наносим России сокрушительный удар, сказавшийся не только на военном, но и на политическом положении страны. В этом месте северное крыло русских выдавалось мощным флангом, растянувшимся вдоль моря и далее по западному берегу Даугавы более чем на 70 километров при глубине всего 20 километров, образуя стратегическую и тактическую угрозу для нашего собственного фронта»[2088]. В 4 часа утра началась газовая атака, в 6 часов — артиллерийская подготовка, а в девять отошли первые понтоны. «Работа артиллерии и на этот раз была безупречной»[2089].

Российское командование было предупреждено перебежчиком о предстоявшем наступлении. Но 12-я армия, где комиссаром был Станкевич, а его заместителем — Войтинский, была одной из самых разложившихся. Отвечала только артиллерия, пехота по большей части разбегалась сразу. Стойко сопротивлялись лишь латышские части, защищавшие свою землю.

Толпа, отступавшая по Ванденскому шоссе, перестала напоминать армию. «Толпы солдат, побросавших оружие. Пустые повозки, скачущие сломя голову неизвестно куда. Выбрались на Рижское шоссе. Дорога запружена обозами. Слева и справа от нее по полям и меж деревьев течет пехота. По-видимому, целые воинские части — полки, может быть, и дивизии. Но в каком они виде — базарная толпа, а не армия! То здесь, то там вспыхивает паника. Подымается беспорядочная ружейная стрельба. Обозные соскакивают с телег и принимаются рубить постромки — некоторые с испугу рубят колеса. Два раза налетали эскадрильи немецких аэропланов, бросая бомбы в движущуюся по шоссе живую реку, и тогда паника принимала формы совершенного безумья»[2090]. Столь стремительное бегство имело один плюс: оно оставило немцев без богатых военных трофеев.

Утром 21 августа Рига — четвертый по численности населения город страны — была оставлена. Перед уходом войска взорвали мосты через Западную Двину, склады с боеприпасами, промышленные предприятия, сжигали армейское имущество. Дороги были запружены обозами и людским потоком, по железной дороге на расстоянии 15–20 метров друг от друга ползли поезда. Две убегавшие дивизии остановились только в районе Пскова. 12-я армия потеряла до 25 тысяч человек, из них 15 тысяч — пленные и пропавшие без вести, а также 83 тяжелых и 190 тысяч легких оружий, 256 пулеметов, 185 бомбометов, 111 тысяч снарядов[2091].

Через три дня после ухода войск парад в городе принял кайзер Вильгельм II, начавший свою речь словами:

— Рига свободна.

Российская «демократическая» общественность обвинила генералитет в сознательной сдаче Риги. Генералы и кадеты клеймили Советы и комитеты за разложение армии. В Петрограде началась паника из-за разговоров о якобы начавшемся наступлении немцев на столицу. Была ли реальная угроза захвата Петрограда? Гофман свидетельствовал: «Сами войска были полны воодушевления и охотно продолжали бы маневренную войну до самого Петербурга. В военном отношении это не составило бы затруднений, при условии, если бы Верховное командование могло оставить нам войска. Но, к сожалению, это было невозможно. Через несколько дней мы вынуждены были задержать движение 8-й армии, чтобы выделить часть войск на запад, часть на итальянский фронт»[2092].

Но большую роль сыграла не прямая угроза Петрограду, а психологическое восприятие этой угрозы как реальной. «Петербург, который все еще является мозговым центром России, приходит в состояние сильнейшей нервозности, которое абсолютно исключает способность трезво и спокойно мыслить, иначе достаточно бы было взять циркуль и измерить расстояние, отделявшее наши войска, одержавшие победу под Ригой, от российской столицы»[2093]. Но паника в Петрограде была настоящей.

Курс рубля 21 августа рухнул сразу на 10 %. Начались продовольственные волнения, связанные с отсутствием хлеба. Газеты запестрели заголовками о «грозном призраке голода». Одновременно СМИ наполнились «проверенной информацией о деятельной подготовке большевиками вооруженного выступления на 27–28 августа для окончания войны и передачи власти Советам[2094].

Двадцатого августа на заседании кадетского ЦК большинство высказалось за немедленное установление военной диктатуры. Милюков утверждал:

— Выбор момента не от кадетов зависит. Будут ли поводом голодные бунты или выступления большевиков, но жизнь толкает общество и население к мысли о неизбежности хирургической операции[2095].

Настроения в пользу применения силы отчетливо проявились и со стороны «демократии». Меньшевики с 19 по 26 августа проводили Объединительный съезд всех своих организаций. В заглавном докладе Церетели прозвучало:

— Настал момент, когда необходима террористическая политика для предупреждения ужасов гражданской войны и разложения на фронте. В этот момент со стороны демократии и пролетариата должно быть предъявлено требование, чтобы все действия имели одно оправдание: спасение революции. Органы репрессий должны быть революционными органами, борьба с анархией должна быть борьбой революционной власти, руководящей единственной задачей спасения революции[2096].

Борьба с «контрреволюционным заговором» началась и в Петрограде и его окрестностях. «Во исполнение постановления Временного правительства помощник главнокомандующего Петроградским военным округом штабс-капитан А. И. Козьмин во главе особого наряда войск прибыл в Царское Село вчера ночью и арестовал великого князя Павла Александровича и его супругу… В ту же ночь помощник главнокомандующего посетил Гатчину и арестовал там великого князя Михаила Александровича»[2097]. В чем провинились великие князья, так никогда и не было разъяснено. Если не считать сообщения «Известий» от 24 августа: «Расследование контрреволюционного заговора ведется самым энергичным образом. До сих пор в печати были опубликованы лишь имена великих князей, подвергнутых домашнему аресту, и имена некоторых лиц, близких к бывшему царю. Однако сейчас установлена уже связь этих лиц с некоторыми деятелями правого лагеря… Нити заговора обнаружены не только в Петрограде, но захватывают Москву, Киев, Одессу и даже Сибирь… Аресты и обыски продолжаются»[2098]. Естественно, что подобная информация порождала волны самых вольных слухов. «Третьего дня упорно говорили, что в Петрограде бунт, что Керенский бежал, и что народ и войска требуют провозглашения царем Михаила Александровича. А вчера с утра кто-то пустил ужасный слух о смерти А. Ф. Керенского. Некоторые уверяли, что он отравился»[2099], — писал «Московский листок».

На таком фоне случится то, что войдет в историю под названием «корниловский мятеж». Но был ли он на самом деле? Был ли «мятеж», подавление которого собственно и проложило большевикам безболезненный путь к власти, или генерала просто «подставили»? Современники тогда и историки сейчас приходят к противоположным выводам. Склоняюсь к тому, что мятеж был. Хотя все на самом деле зависит от определения понятия «мятеж» в ситуации, когда легитимность всех органов власти была весьма сомнительной.

Нет сомнений, что Корнилов во имя спасения страны и армии собирался поменять правительство, вырезать большевиков и разогнать Советы. Единственное, что не вполне ясно, включали ли его планы смены правительства свержение Керенского? Милюков, лично общавшийся с Корниловым, сообщает, что в середине августа «момент открытого конфликта с правительством Керенского представлялся в его уме уже совершенно определившимся, вплоть до заранее намеченной даты, 27 августа… Если сам Корнилов в начале августа еще высказывался при этом за сохранение власти Керенским, то окружающие его лица в Ставке давно уже судили иначе»[2100].

В этих условиях Керенский затеял довольно рискованную игру на устранение Корнилова. На словах разделяя его призывы к наведению железного порядка, министр-председатель сознательно провоцировал конфронтацию с Верховным главнокомандующим. Как считал Нокс, «авантюра Корнилова могла бы стать спасением для России, если бы Керенский выступил на стороне генерала-патриота. Но, наверное, этого было бы слишком много для человека с биографией Керенского». Британский военный атташе также записал слова Савинкова: «Корнилова подстрекал к мятежу Керенский, который в последний момент его предал из-за своего тщеславия и «преклонения перед Советом»[2101].

Двадцатого августа Савинков доложил Керенскому о завершении работы над законопроектом о смертной казни в тылу. И «тогда же, по предложению Военного министерства, Керенский согласился на объявление Петрограда и окрестностей на военном положении и на прибытие в Петроград военного корпуса для «реального осуществления этого положения», т. е. для действительной борьбы с большевиками… Керенский приказал мне ехать в Ставку. В этот период времени он уже был озабочен заговором, выросшим в Ставке и имевшим свое разветвление в Петрограде. Поэтому он поручил мне ходатайствовать перед генералом Корниловым не только о присылке конного корпуса в Петроград, но и о переводе из Ставки в Москву Союза офицеров…»[2102]

Может, Савинков что-то придумал, и в планах Керенского не было приглашения конного корпуса в Петроград? Да нет, министр-председатель никогда этого не скрывал. В своем выступлении на Демократическом совещании 14 сентября он прямо скажет:

— Благодаря условию приближения фронта к столице необходимо было сделать изменение в военной обстановке кругом Петрограда. Я потребовал также, чтобы в распоряжение Временного правительства были присланы новые войска, которые должны были оградить Временное правительство от всяких попыток мятежа[2103].

В мемуарах Керенский подтвердит: «Днем раньше пала Рига, и я был вынужден уделять все внимание критическому военному положению. Первым моим шагом была передача в подчинение Верховного главнокомандующего Петроградского военного округа, за исключением самого города, и просьба к нему перебросить в Петроград в распоряжение правительства части Конного корпуса… Для обсуждения всех этих мер с генералом Корниловым отправились управляющий военным министерством Борис Савинков и начальник кабинета военного министра полковник Барановский. Я поручил Савинкову проследить за тем, чтобы командование конным корпусом не было поручено генералу А. М. Крымову и чтобы в состав корпуса не включали Кавказскую кавалерийскую дивизию, известную под названием «Дикая дивизия». Я знал, что Крымов и офицеры «Дикой дивизии» были тесно связаны с группой армейских заговорщиков»[2104].

Савинков 22 августа выехал в Ставку, где было к тому же назначено «собрание комиссаров и представителей армейских комитетов для заслушания и обсуждения выработанного Политическим управлением нового армейского законоположения».

И в это время, вероятно, сам того не желая, в роли инструмента провокации выступил известный нам бывший обер-прокурор Синода Владимир Львов — человек весьма экстравагантный, в отношении ментального здоровья которого у многих были сомнения. Даже его старший брат покажет следственной комиссии, что «Владимир, благодаря глубоко пережитым душевным потрясениям, связанным с революцией 1917 года, отличался крайней неуравновешенностью характера и порывистостью принимаемых решений»[2105]. Началось с того, что в Москве, остановившись в гостинице «Националь», Львов повстречал своего знакомого И. А. Добрынского — путаника и пустослова, хваставшегося родством с ханской династией Гиреев, за что имел прозвище «хан татарский». Тот с важным видом сообщил, что недавно присутствовал на секретном совещании в Ставке, где было решено объявить Корнилова диктатором, а Керенского заманить в Могилев и убить. Львов немедленно бросился в Петроград, добился приема у министра-председателя.

По версии Керенского, 22 августа к нему явился Владимир Львов, который «с самого начала подчеркнул, что он не просто наносит мне светский визит, а выполняет возложенное на него поручение. И стал убеждать меня, что, теряя поддержку влиятельных кругов и опираясь на Советы, которые, как он выразился, со временем отделаются от меня, я ставлю себя в сомнительное, точнее, в опасное положение. Я знал, что Львов и его брат Н. Н. Львов входили в либеральные и умеренно-консервативные круги Москвы… Имея это в виду, я дал ему высказаться и, когда он кончил, ограничился одним вопросом:

— Что же вы теперь хотите от меня?

Он ответил, что есть «определенные круги», готовые поддержать меня, и только от меня зависят условия, на которых можно прийти с ними к соглашению. Я напрямую спросил, от чьего имени он пришел. Он ответил, что не уполномочен сообщать это, однако, если на то будет моя воля, он передаст суть нашего разговора тем людям, которых представляет.

— Конечно, передайте, — ответил я. — Вы же понимаете, что я сам заинтересован в создании правительства на широкой основе и вовсе не цепляюсь за власть.

Судя по всему, наша встреча удовлетворила Владимира Львова. Перед уходом он сообщил, что вновь навестит меня»[2106].

По Керенскому выходило, что никаких поручений и посланий ни для кого Львов от премьера не получил. Сам же Львов расскажет, что он получил ответственное задание: «Я прямо вырвал у А. Ф. Керенского дозволение обратиться к разным общественным силам страны с целью сформирования кабинета на общенародных основаниях». С этой целью Львов отправился в Могилев. Головин, сопоставляя оба показания, делал «один бесспорный вывод: Керенский решил использовать В. Н. Львова как разведчика. Слухи о заговоре в Ставке, личная неприязнь к Корнилову, упоение властью и честолюбие, ослепили его до такой степени, что он не отдавал себе отчета, что его поступок при создавшейся психологически напряженной обстановке мог легко превратиться в провокацию»[2107].

В Ставке Савинков нашел генерала Корнилова «крайне раздраженным колебаниями Керенского и его нерешительной и неопределенной политикой. Генерал Корнилов сказал мне, что он больше не может служить тому правительству, во главе которого находится «слабохарактерный» Керенский, а членами которого состоят «неподготовленный» Авксентьев и «подозрительный» Чернов. В ответ на эти его слова я вынул из портфеля уже готовый, хотя еще не подписанный Керенским, законопроект о смертной казни в тылу, сообщил Корнилову о решении Керенского объявить Петроград и окрестности на военном положении и ходатайствовал о присылке конного корпуса для реального осуществления этого положения. Генерал Корнилов по достоинству оценил эти мероприятия… Он просил передать, что, каково бы ни было его личное отношение к министру-председателю, он, генерал Корнилов, будет для блага отечества верно служить Временному правительству»[2108].

Лукомский несколько расширял картину, рассказывая, как через час после появления Савинкова «Корнилов меня позвал и сказал, что Савинков привез проекты намеченных мероприятий для восстановления дисциплины в армии… По-видимому, все его требования принимаются… Затем генерал Корнилов сказал, что с Савинковым приехал в Могилев начальник контрразведки в Военном министерстве и что Савинков просит разрешение провести, если потребуется, аресты некоторых лиц в Ставке… Я сказал, что пусть выясняют, что хотят, но что без своего разрешения я не допускаю никаких арестов. Я пошел рассматривать материал… После обеда Савинков и я пошли в кабинет к Корнилову». За исключение вопроса о комитетах и комиссарах других разногласий по документу не возникло[2109]. Савинков подтверждал: «Полагая, что и комиссары, и комитеты в будущем должны быть упразднены, я, боясь осложнений, не считал, однако, возможным упразднить их немедленно… Генерал же Корнилов, по-видимому, склонялся к безотлагательному упразднению комитетов и к сокращению прав комиссаров»[2110].

В восемь вечера «в кабинет Корнилова были приглашены генерал-квартирмейстер Романовский и начальник канцелярии Керенского Барановский. При них Савинков еще раз повторил о том, что после утверждения Временным правительством согласованных с Главнокомандующим мероприятий неминуемо в Петрограде выступление большевиков; что для подавления этого выступления генерал Корнилов, в полном согласии с Временным правительством, направляет к Петрограду конный корпус и что теперь надо определить тот район, который необходимо объявить на военном положении при приближении корпуса к Петрограду. Требуемый район, при участии полковника Барановского, был определен, и он взял себе экземпляр карты, на котором район был очерчен. Прощаясь с Корниловым, Савинков выразил уверенность, что все пройдет хорошо, и неожиданно для нас добавил:

— Только начальником отряда не назначайте генерала Крымова.

На это Корнилов ничего не ответил»[2111].

Савинков подтверждал, что «генералом Корниловым, Лукомским и Романовским, полковником Барановским, комиссаром Филоненко и мною были установлены на карте границы военного для Петрограда и окрестностей положения. Что касается конного корпуса, то того же 22-го числа генерал Корнилов условился со мной о его движении, причем по просьбе моей обещал мне не назначать его командиром генерала Крымова и заменить Туземную дивизию регулярной кавалерийской… Предвидел, что конному корпусу придется ликвидировать в Петрограде большевиков, и не желал дать повод впоследствии утверждать, что русских рабочих арестовывали кавказские горцы под командою генерала, не пользующегося симпатией среди «революционной демократии»[2112].

Итак, нет сомнений, что войска выдвигались к Петрограду по приказу Корнилова и по согласованию с Керенским и Савинковым (о том, обещал ли Корнилов не посылать Крымова, показания расходятся). Об этом знали в правительстве, об этом проинформировали дипкорпус. Бьюкенен 24 августа с облегчением записал в дневник: «Терещенко… сообщил мне, что с фронта вызваны три кавалерийские дивизии для предотвращения опасности большевистского восстания, и из того, что он говорил мне о политическом положении, я получил некоторую надежду на то, что Керенский и Корнилов в конце концов соединили свои усилия для поддержания порядка»[2113].

Но соединения усилий не предвиделось. Не только Керенский и Корнилов, но и Савинков имели свои собственные представления о цели выдвижения войск. Станкевич утверждал: «Для Керенского ввод войск к Петрограду был только простым актом осторожности, меры для защиты порядка и власти против восстаний и беспорядков, как опора для правительства и для поддерживающих его комитетов. Для Савинкова это было одним из заговоров развертывающейся революции, нуждающейся в сильной власти и сметающей все слабое, вялое, не способное революционно-властно править государством, — сила, обеспечивающая правительство и против комитетов. Для Ставки это было своеобразным походом за землю и волю для тех, кто потерял ее во время революции, карательной экспедицией на красный революционный Петроград, силой против комитетов и правительства»[2114].

После отбытия Савинкова и Барановского к Корнилову были приглашены Крымов, Завойко и Аладьин. «Корнилов передал все, что было сказано Савинковым, и добавил, что теперь все действительно согласовано с Временным правительством, что никаких трений не будет и все пройдет великолепно… Но меня эти уверения мало успокоили, и я попросил на всякий случай запротоколировать все, что было сказано Савинковым в присутствии Романовского и Барановского. Генерал Романовский это исполнил, и протокол был подписан Корниловым, мною и Романовским»[2115], — пишет Лукомский.

Савинков вернулся 24 августа в Петроград и нашел у себя на столе телеграмму от Корнилова, в которой он спрашивал, принят ли уже Временным правительством законопроект о смертной казни в тылу. «Законопроект не только не был принят, но даже не был подписан Керенским. На следующий день, 25-го, на обычном докладе в присутствии генералов князя Туманова и Якубовича и полковника Барановского я дважды предложил Керенскому его подписать, и дважды он отказался от подписи. 26-го повторилась та же история… Я попросил у Керенского разрешения поговорить с ним наедине… Керенский, выслушав меня, взял законопроект, обещал его подписать и в тот же день, 26-го вечером представить на обсуждение во Временное правительство»[2116].

В этот момент Владимир Львов прибыл в Могилев. Вечером 24 августа Корнилов нашел время для встречи с ним. Львов предложил план формирования правительства национального единства: «Корнилову я сказал, что имею согласие Керенского узнать его требования, определенно и ясно изложенные. Я коснулся также вопроса о реорганизации власти на началах создания широкого народного кабинета». Корнилов утверждал: «Когда 24 августа в 11 часов (вечера) ко мне пришел Львов, то он сразу сказал, что явился от Керенского с поручением… Керенский просит меня высказать мое мнение о положении страны и желает знать, что, при создавшемся положении, не следует ли ему уйти от власти; если же он может рассчитывать на мою поддержку, то он останется»[2117]. Подобный разговор у Корнилова с Керенским уже был, и генерал мог воспринять приезд Львова как приглашение к его продолжению. Было поздно, Корнилов предложил встретиться на следующее утро.

Версия Львова: «На другой день в 10 часов утра я всходил по лестнице губернаторского дома, в котором помещался Корнилов. На верхней площадке меня встретил пожилой вольноопределяющийся, плотный, высокого роста, с проседью брюнет. Он представился мне:

— Завойко…

Корнилов начал говорить мне твердо, уверенно…

— Передайте Керенскому, что Рига взята вследствие того, что предположения мои, представленные Временному правительству, до сих пор им не утверждены… Дольше медлить нельзя. Необходимо, чтобы полковые комитеты не имели права вмешиваться в распоряжения военного начальства, чтобы Петроград был введен в сферу военных действий и подчинен военным законам, а все фронтовые и тыловые части были подчинены Верховному главнокомандующему. По сведениям контрразведки, доставленным мне, в Петрограде готовится большевистское восстание между 28 августа и 2 сентября… Ввиду столь грозной опасности, угрожающей России, я не вижу иного выхода, как немедленная передача власти Временного правительства в руки Верховного главнокомандующего.

Я перебил Корнилова:

— Передача одной военной власти или также и гражданской? — спросил я.

— И военной, и гражданской, — пояснил Корнилов. — … Предупредите Керенского и Савинкова, что я за их жизнь нигде не ручаюсь, а пусть они приедут в Ставку, где я их личную безопасность возьму под свою охрану…

Я сказал Корнилову:

— Раз дело идет о военной диктатуре, то кому же быть диктатором, как не Вам.

Корнилов сделал знак головой в знак согласия и продолжал:

— Во всяком случае, Романовы взойдут на престол только через мой труп. Когда власть будет лишь передана, я составлю свой кабинет. Я не верю больше Керенскому, он ничего не делает… Впрочем, я могу предложить Савинкову портфель военного министра, а Керенскому портфель министра юстиции.

Тут совершенно неожиданно в кабинет вошел без доклада ординарец Завойко, который перебил Верховного главнокомандующего, сказал наставительным тоном, как говорят ученику:

— Нет, нет, не министра юстиции, а заместителя председателя Совета Министров.

Я удивленно посмотрел то на Корнилова, то на ординарца. Вид у Корнилова был сконфуженный»[2118].

Версия Корнилова: «Я очертил общее положение страны и армии и заявил:

— Единственным выходом из тяжелого положения является установление военной диктатуры и немедленное объявление страны на военном положении. Я не стремлюсь к власти и готов немедленно подчиниться тому, кому будут вручены диктаторские полномочия — будь то сам Керенский, генерал Алексеев, генерал Каледин или другое лицо.

— Я не исключаю возможность такого решения, что Временное правительство, весьма возможно, предложит Вам обязанности диктатора, — заметил Львов.

— Если бы так случилось, я от такого предложения не отказался бы. Передайте Керенскому, что, независимо от моих взглядов на его свойства, его характер и отношение ко мне, я считаю участие в управлении страной самого Керенского и Савинкова безусловно необходимым. В Петрограде в ближайшие дни готовится выступление большевиков и на Керенского готовится покушение. Я прошу его приехать в Ставку, чтобы договориться окончательно. Передайте ему, что честным словом гарантирую его полную безопасность в Ставке[2119].

Лукомский — со слов Корнилова — предлагал и третью версию его беседы с бывшим членом Временного правительства: «В.Н. Львов сказал, что он является к Верховному главнокомандующему в качестве лица, уполномоченного министром-председателем Керенским, выяснить точку зрения Корнилова на вопрос о наиболее целесообразном способе создания сильной власти и что Керенский считает возможным три варианта. Согласно первому — диктаторская власть сохраняется за ним, Керенским, и при нем будет сформировано правительство в новом составе; по второму — диктаторской властью может быть облечено небольшое правительство в составе трех-четырех лиц (в число их должен войти и Верховный главнокомандующий); по третьему — диктаторская власть может быть сосредоточена в лице Верховного главнокомандующего, при котором должно быть образовано правительство.

При этом В. Н. Львов спросил, считает ли желательным генерал Корнилов, чтобы в случае принятия третьего варианта в состав кабинета вошли Керенский и Савенков. Генерал Корнилов высказался за третий вариант, сказав, что сохранение в составе кабинета Керенского и Савинкова он считает нужным, и уполномочил В. Н. Львова передать Керенскому и Савинкову, что признает приезд их в Ставку необходимым и при этом срочным, так как, ввиду возможных событий в Петрограде, он, во-первых, опасается за личную их безопасность в столице, а, во-вторых, их присутствие в Ставке желательно для разрешения целого ряда вопросов, которые, конечно, возникнут».

Лукомский, человек опытный, поинтересовался, было ли у Львова «какое-нибудь письменное удостоверение».

— Нет, у него ничего не было. Свои вопросы он мне прочитал по отметкам в своей записной книжке и в нее же занес мой ответ. Репутация у В. Н. Львова — человека безукоризненно порядочного, и я ему не мог не поверить…

— Но у него репутация путаника — это тоже верно. Вообще это поручение Керенского, передаваемое Вам через Львова, не нравится. Я боюсь, не затевает ли Керенский какой-нибудь гадости. Все это очень странно. Почему Савинков ничего не знал или ничего не сказал? Почему дается поручение Львову, в то время когда в Ставку едет Савинков?

Но Корнилов на подобные «мелочи» уже не обратил внимания. Судя по всему, у него не было вообще привычки вникать в детали и мелочи, которые в политике играют порой решающую роль. В полдень 26 августа Крымов по приказу Верховного выехал из Могилева в Оршу и вечером того же дня отдал предписания подчиненным ему командующим дивизиям на выдвижение к столице. В тот же день Савинкову была послана телеграмма: «Корпус сосредоточится в окрестностях Петрограда к вечеру 28 августа. Прошу объявить Петроград на военном положении 29 августа. № 6394. Генерал Корнилов»[2120].

Вечером Корнилов собрал у себя Завойко, Филоненко и Аладьина, чтобы обсудить состав будущего кабинета, который должен был возглавить Корнилов, а Керенский — стать его заместителем. Нашлось бы в этом кабинете место для Алексеева, Колчака, Савинкова, не забыли и самих участников встречи у Главковерха[2121].

В 17.00 26 августа после многочасового ожидания в приемной к Керенскому прорвался Владимир Львов. Версия Керенского: «Он выглядел необычайно возбужденным и сразу же стал довольно невразумительно рассуждать об опасности моего положения, которую он готов отвратить… Его направил генерал Корнилов сообщить мне, что в случае большевистского восстания не должно ожидать какой-либо помощи и что, если я не приеду в Ставку, он не может гарантировать моей безопасности.

Генерал поручил ему сообщить мне, что дальнейшее существование нынешнего кабинета невозможно и что я должен как министр-председатель предложить Временному правительству передать всю полноту власти Корнилову как Верховному главнокомандующему. По всей России должно быть объявлено военное положение, что же касается Савинкова и меня, то мы должны немедленно выехать в Ставку, где мы будем назначены соответственно военным министром и министром юстиции».

Керенского такая ультимативная трактовка вполне устраивала. «Оправившись от первого потрясения, я решил подвергнуть Львова испытанию. Я сделал вид, будто готов согласиться с требованиями Корнилова, однако сказал, что не могу поставить их на обсуждение Временного правительства, пока не получу их в письменном виде. Львов немедленно выразил согласие зафиксировать на бумаге требования Корнилова. Вот что он написал: «Генерал Корнилов предлагает: 1) Объявить г. Петроград на военном положении. 2) Передать всю власть, военную и гражданскую, в руки Верховного главнокомандующего. 3) Отставка всех министров, не исключая и министра-председателя, и передача временного управления министерств товарищам министров, впредь до образования кабинета Верховным главнокомандующим… В. Львов»[2122]. Головин полагал, что Львов «перепутал корниловские предложения с требованиями Завойко»[2123].

Керенский пишет, что «в голове у меня была лишь одна мысль: остановить Корнилова, предотвратить опасное воздействие этих событий на фронте… Я решил связаться с генералом по прямому каналу, с тем, чтобы получить от него подтверждение его ультиматума. Львову, видимо, понравилось мое предложение, и мы согласились встретиться в 8.30 в доме военного министра, откуда можно установить прямую связь со Ставкой Верховного командования»[2124]. Керенский утверждал, что в назначенное время Львов не появился, и он начал обмен юзограммами с Корниловым один:

«Министр-председатель Керенский ждет генерала Корнилова.

— У аппарата генерал Корнилов.

— Здравствуйте, генерал. У телефона Владимир Николаевич Львов (неправда. — В.Н.) и Керенский. Просим подтвердить, что Керенский может действовать согласно сведениям, переданным Владимиром Николаевичем.

— Здравствуйте, Александр Федорович. Здравствуйте, Владимир Николаевич. Вновь подтверждая тот очерк положения, в котором мне представляется страна и армия, очерк, сделанный мною Владимиру Николаевичу с просьбой доложить Вам, я вновь заявляю, что события последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определенного решения в самый короткий срок.

— Владимир Николаевич Вас спрашивает, то определенное решение нужно исполнить (так в тексте. — В.Н.), о котором Вы просили известить меня Александра Федоровича только совершенно лично, без этого подтверждения лично от Вас Александр Федорович колеблется мне вполне доверить.

— Да, подтверждаю, что я просил Вас передать Александру Федоровичу мою настойчивую просьбу приехать в Могилев.

— Понимаю Ваш ответ как подтверждение слов, переданных мне Владимиром Николаевичем, сегодня это сделать и выехать нельзя, надеюсь выехать завтра. Нужен ли Савинков?

— Настоятельно прошу, чтобы Борис Викторович приехал вместе с Вами. Сказанное мною Владимиру Николаевичу в одинаковой степени относится и к Борису Викторовичу. Очень прошу не откладывать Вашего выезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляют меня так настойчиво просить Вас.

— Приезжать ли только в случае выступлений, о которых идут слухи, или во всяком случае.

— Во всяком случае. До свидания, скоро увидимся.

— До свидания»[2125].

Головин справедливо замечал, что «и форма вопроса Керенского и ответ генерала Корнилова абсолютно недопустимы в каких-либо серьезных деловых сношениях, а тем более при решении дела громадной государственной важности, так как А. Ф. Керенский не обозначил, что же он спрашивает, а генерал Корнилов не знал, на что, собственно говоря, отвечает»[2126]. Верх безответственности, если речь, конечно, не идет о сознательном желании одной или обеих сторон запутать ситуацию и скрыть свои намерения.

Керенский после разговора спускался по лестнице, когда столкнулся со спешившим Львовым. «Я показал ему запись нашего разговора. Пробежав глазами ленту, он радостно воскликнул:

— Вот видите, все как я Вам сказал…

Вместе с Вырубовым и Львовым я возвратился в Зимний дворец, и Львов пришел со мной в мой кабинет. Там в присутствии Балавинского, невидимого ему в одном из углов огромной комнаты, Львов подтвердил достоверность своей записки и записи разговора по телеграфу. Приблизительно в 10 вечера я распорядился об аресте Львова»[2127].

«— Ну, что ж, — сказал он. — А теперь мне надо идти. Спешу в Москву.

— Нет, — остановил я его, — никуда Вы не поедете. Вы арестованы за участие в противоправительственном заговоре!

Я направился к двери за спиной Львова, стоявшего у стола. Открыл, и в библиотеку тут же вошел капитан Козьмин, помощник командующего Петроградским военным округом. Он получил приказ задержать В. Н. Львова…»[2128]

Савинков вечером приехал в Зимний дворец на заседание Временного правительства, чтобы отстоять законопроект о смертной казни в тылу: «Почти немедленно из Малахитового зала я был вызван в кабинет Керенского. В кабинете я нашел гг. Балавинского и Вырубова, в присутствии которых Керенский молча протянул мне исписанный листок бумаги… Прочитанный мной ультиматум мне показался мистификацией. Но Керенский сказал, что он проверил заявление Львова по прямому проводу у генерала Корнилова и в доказательство показал мне ленту своего разговора… Ни тогда, ни после, ни теперь я не понимал и не понимаю, как мог Керенский в деле столь огромного государственного значения ограничиться таким неопределенным вопросом, и я не понимал и не понимаю, как мог генерал Корнилов подтвердить то, содержание чего ему не было и не могло быть известно». Савинков предложил Керенскому срочно соединиться с Корниловым и объясниться по существу. «Чувствуя, что происходящее недоразумение может вызвать события непоправимые, я посоветовал Керенскому сговориться с генералом Корниловым. Но Керенский возразил, что поздно сговариваться»[2129].

Керенский продолжал: после ареста Львова «я немедленно отправился в Малахитовый зал, где проходило заседание кабинета, и, доложив о встрече со Львовым, зачитал его записку и дословный текст моего разговора с Корниловым. Высказавшись за подавление мятежа, я заявил, что считаю возможным бороться с поднятым мятежом лишь при условии, если мне будет передана Временным правительством вся полнота власти… После непродолжительного обсуждения было решено передать председателю всю полноту власти, с тем чтобы положить конец антиправительственному выступлению… За исключением кадетов Юренева и Кокошкина, которые подали в отставку, все министры передали свои портфели в мое распоряжение. Я попросил их остаться на своих постах»[2130].

Действительно, с этого момента вся власть в России сузилась до одной точки — Керенского. Об этом хорошо расскажет на Демократическом совещании министр юстиции Зарудный:

— В результате кризисов правительства настал такой момент, когда вся власть оказалась в руках одного человека. Кем она была ему поручена? Несколькими министрами-социалистами! Когда разыгралась корниловская история и когда нам министр-председатель во Временном правительстве об этом сообщил, он сделал вывод о том, что он должен был быть уполномочен на все чрезвычайные меры для подавления ожидаемых беспорядков, с другой стороны намекнул на то, что данное правительство подлежит в известной степени реорганизации. И стоило ему на это только намекнуть, как все министры взяли листы бумаги и написали свои прошения об отставке. Я должен сделать одну оговорку, лично я — отказался от этого. Я сказал, что я не вижу никакой связи между контрреволюционным выступлением какого-то генерала и моей отставкой…[2131]

Кокошкин первым взял слово и заявил, что «для меня не представляется возможным остаться в составе Временного правительства при диктаторском характере власти его председателя… После меня заявили о своих отставках и другие министры, — последним В. М. Чернов. Министры из партии к.-д. заявили, что они в данный момент выходят в отставку, не предрешая вопроса о своем будущем участии во Временном правительстве. Министры-социалисты, заявляя о своей отставке, сказали, что представляют себя в полное распоряжение министра-председателя». На руках у премьера появилось 14 заявлений об отставке.

По словам Некрасова, «Керенский заявил, что отставок он сейчас принять не может и что временно вопрос должен оставаться на весу. Поэтому все министры должны пока остаться при исполнении своих служебных обязанностей». Только Кокошкин настаивал, что его отставка окончательная. «Передав всю полноту власти Керенскому, Временное правительство естественно перестало существовать как таковое. У нас в эти дни происходили целый ряд совещаний, но все они носили частный характер»[2132].

А в ту ночь и на следующий день основная энергия собравшихся в Зимнем дворце ушла на то, чтобы попытаться отговорить теперь уже единовластного диктатора от поспешных и необратимых шагов. «Кажется, все сплошь хватали Керенского за фалды, чтобы иметь минуту для соображения, — напрасно! Он визжал свое, не слушая, и, вероятно, даже физически не слыша никаких слов, к нему обращенных…»[2133], — записала в дневнике всегда хорошо информированная Гиппиус.

Половцов был приглашен на совещание в Зимнем дворце: «Все ожидают окончания заседания Временного правительства. Там происходит крупная ругань, окончившаяся удалением Чернова из заседания. Около двух часов ночи господа министры расходятся, кажется, по обыкновению, предоставив Керенскому какие-то чрезвычайные полномочия. Наконец, появляется и он с Савинковым. Сначала он нам рассказывает свой разговор с Львовым и со смехом говорит:

— Ловко я их подловил, притворившись с ними заодно, — они себя и выдали с головой.

Нахожу приемы Верховной власти довольно оригинальными. Поди, разбери, когда он изволит притворяться, а когда нет… Наклоняюсь к Пальчинскому, продолжая доказывать, что тут кроется какое-то недоразумение…

— Никакого недоразумения нет, все ясно, вот на этой телеграфной ленте у меня несомненные доказательства корниловской преступности. Прав был Брусилов, говоривший про Корнилова, что у него львиное сердце, но баранья голова»[2134].

Савинков «ночь с 26 на 27-е и половину следующего дня «провел в беседах по прямому проводу с Филоненкой и генералом Корниловым. Керенский предлагал объявить о восстании генерала Корнилова немедленно, и этого же мнения держался министр финансов Некрасов, но остальные члены Временного правительства и некоторые общественные деятели, как П. Н. Милюков и В. А. Маклаков, многократно настаивали перед Керенским на необходимости ликвидировать недоразумение и сговориться с генералом Корниловым»[2135].

Половцов оставался во дворце: «Наконец, радио закончено. Объявляется, что Корнилов изменник, предписывается Лукомскому принять временно Верховное командование и т. д. Керенский одобряет текст и собирается его отправить. Я замечаю, что неудобно отрешать Верховного без ведома военного министра, а его в комнате как раз нет. Савинкова всюду разыскивают, но, кажется, в конце концов посылают радио без него. Седьмой час утра»[2136].

Когда Савинков увидит телеграмму, то придет к выводу: «Не могу не заметить, что телеграмма эта по содержанию была незаконной, ибо не министр-председатель, а только Временное правительство имело право сместить Верховного главнокомандующего, по форме же она была телеграммой частной, ибо была без номера, без второй, скрепляющей, подписи, за одной подписью «Керенский», без звания «министр-председатель», и была адресована не «Главковерху, Ставка», а «генералу Корнилову, Могилев»[2137].

Ранним утром Керенский добрался, наконец, до своих апартаментов (они же апартаменты Александра III), но еще долго не мог успокоиться, шагая из угла в угол и громко распевая оперные арии, мешая спать арестованному — в соседней комнате — Львову.

В Ставке не подозревали о бурных событиях, происходивших в Зимнем. Там казалось, что после телеграфного разговора Корнилова с Керенским все встало на свои места. Премьеру, помимо прочего, удалось притупить бдительность Корнилова и заразить его благодушием. В тот вечер для Керенского «в Могилеве в губернаторском доме приготовили комнату рядом со спальней Корнилова, выселив для этой цели одного из членов его семьи»[2138]. Лукомский подтверждал, что Корнилов «уверен, что все идет отлично и что он действует в полной согласованности с Временным правительством».

— Вот я составлю проект состава будущего кабинета. К приезду Керенского и Савинкова я решил все это подготовить и с ними столковаться.

3-й конный корпус грузился в поезда в полном соответствии с согласованными с правительством планами.

Но в 7 утра 27 августа генерал Романовский принес Лукомскому телеграмму, «адресованную генералу Корнилову и мне. В телеграмме указывалось, что генерал Корнилов освобождается от должности Верховного главнокомандующего, что ему надлежит немедленно прибыть в Петроград, а мне предлагается временно вступить в исполнение должности Верховного главнокомандующего». Корнилова немедленно разбудил адъютант.

«Генерал Корнилов, прочитав телеграмму, спросил меня:

— Что же Вы предполагаете делать?

Я на это ответил, что считаю для себя совершенно невозможным принимать должность Верховного главнокомандующего и сейчас составлю ответную телеграмму. Корнилов мне сказал:

— Да, обстановка такая, что я должен оставаться на своем посту до конца. Пошлите сейчас же телеграмму Крымову, чтобы он ускорил сосредоточение своих войск к Петрограду[2139].

Воскресная телеграмма Керенского, по свидетельству князя Трубецкого, «произвела на всех впечатление разорвавшейся бомбы… Создалось впечатление, что или данное уже Керенским обещание приехать в понедельник, как весь разговор со Львовым, есть провокация, — или уже после того произошел поворот правительства в сторону большевиков»[2140].

Корнилов был оскорблен до глубины души и был уверен, что Керенский находится в цепких лапах Совета. Лукомский послал министру-председателю телеграмму, которую закончил словами: «Ради спасения России Вам необходимо идти с генералом Корниловым, а не смещать его… Я лично не могу принять на себя ответственность за армию, хотя бы на короткое время, и не считаю возможным принимать должность от генерала Корнилова, ибо за этим последует взрыв в армии, который погубит Россию»[2141].

Керенский не счел нужным ответить. С Корниловым связался Савинков, вываливший на генерала поток оскорблений и упреков в стремлении к диктатуре из личных целей. Корнилов ответил, что ему не приходится учиться долгу и преданности к Родине у кого-либо из членов Временного правительства. Савинков признал, что посредничество Львова было «несчастным»[2142], но вынес из разговора впечатление, что Корнилов вполне готов договариваться: «Я вернулся с прямого провода в Зимний дворец днем 27-го с воскресшей надеждой на благополучное разрешение конфликта. Но надежда эта не оправдалась. Некрасов встретил меня словами, что он уже приказал опубликовать о выступлении, или, держась официального текста, об «измене» генерала Корнилова. Он сказал мне, кроме того:

— Покамест Вы разговариваете по проводу, ингуши подходят к Петрограду»[2143].

Откуда такая спешка? Головин предлагал логичное объяснение: «Керенский, опасаясь двигающегося на Петроград 3-го конного корпуса, торопится приобрести содействие со стороны Петроградского Совета, а это могло быть достигнуто лишь скорейшим объявлением генерала Корнилова мятежником. С этой целью, пока еще шли переговоры по аппарату с генералом Корниловым, ближайшим помощником Керенского Некрасовым было передано для опубликования особое официальное извещение»[2144].

Было разослано заявление, в котором Верховный главнокомандующий обвинялся в государственной измене: «26 сего августа генерал Корнилов прислал ко мне члена Государственной думы В. Н. Львова с требованием передачи Временным правительством генералу Корнилову всей полноты гражданской и военной власти с тем, что им, по личному усмотрению, будет составлено новое правительство для управления страной. Действительность полномочий члена Государственной думы Львова сделать такое предложение была подтверждена затем генералом Корниловым при разговоре со мной по прямому проводу… Временное правительство признало необходимым: для спасения родины, свободы и республиканского строя уполномочить меня принять скорые и решительные меры, дабы в корне пресечь всякие попытки посягнуть на верховную власть»[2145].

Информировался и дипкорпус. В тот воскресный день Бьюкенен «выехал в Мурино — деревню, расположенную верстах в 20 от Петрограда, где британская колония устроила большое состязание в гольф, а по возвращении оттуда вечером я нашел телефонограмму от Терещенко, приглашавшую меня прийти в министерство вместе с французским послом г. Нулансом немедленно после обеда. Там он рассказал нам об окончательном разрыве, произошедшем только что между Керенским и Корниловым»[2146].

Ночь на 28 августа прошла бурно. Заседание бывшего Временного правительства около полуночи согласилось вручить верховную власть коллегии из пяти лиц, куда намечался триумвират Керенский, Некрасов, Терещенко с добавлением Савинкова и Кишкина (или Скобелева). Остальные члены кабинета превращались в управляющих своими ведомствами.

Сторонники замирения Керенского и Корнилова еще не сдавались. Савинков вместе с Алексеевым и Терещенко «уже безнадежно обсуждали вопрос, как потушить разгорающийся пожар»[2147]. В час ночи Алексеев был в Зимнем дворце. «Керенский предложил генералу Алексееву пост Верховного главнокомандующего. Попросив дать ему на прочтение телеграммы и юзограммы, генерал Алексеев тут же убедился, что отчисление Корнилова от должности последовало на основании данных неясных и непроверенных… Считая, что вообще «смена в такие минуты Верховного главнокомандующего может гибельно отозваться на самом существовании армии, малоустойчивой и непрочной… решительно отказался от принятия должности Верховного главнокомандующего».

— Дело нужно закончить выяснением недоразумения, соглашением и оставлением генерала Корнилова в должности, чтобы избавить армию от толчков и пагубных потрясений.

— Теперь никаких соглашений с генералом Корниловым быть не может[2148].

В два ночи телеграмма Деникина: «Сегодня получил известие, что генерал Корнилов, предъявивший известные требования, могущие еще спасти страну и армию, смещается с поста Главковерха. Видя в этом возвращение власти на путь планомерного разрушения армии и, следовательно, гибели страны, считаю долгом донести до сведения Временного правительства, что по этому пути я с ним не пойду»[2149].

Ранним утром 28 августа главнокомандующему Северным фронтом генералу Клембовскому была направлена телеграмма: «Временным правительством Вы назначаетесь врид Верховного главнокомандующего, с оставлением Вас в Пскове и с сохранением должности Главкосева». Ответ Клембовского не заставил себя ждать: «Готовый служить родине до последней капли крови, не могу во имя преданности и любви к ней принять эту должность, так как не чувствую в себе ни достаточно сил, ни достаточно уменья для столь ответственной работы в переживаемое тяжелое и трудное время»[2150].

В этих условиях Керенский бросился за поддержкой к Советам. В ночь на 28-е состоялось экстренное совместное заседание Исполнительных комитетов двух Советов. Дан выразил общее настроение:

— Контрреволюция наступает на революцию на этот раз организованно, для ее предотвращения и для борьбы с ней необходимо единство действий, необходимо единство фронта всех революционных сил. Вся революционная демократия должна сомкнуться вокруг единого центра[2151].

Принята резолюция: «Предоставляя г. Керенскому формирование правительства, центральной задачей которого должна являться самая решительная борьба с заговором генерала Корнилова, Центральный И. К.С.Р. и С.Д. и И.К.С. Кр. Д. обещают самую решительную поддержку в этой борьбе». Был создан Комитет народной борьбы с контрреволюцией, куда вошли по три представителя от большевиков (Каменев, Рязанов, Невский), меньшевиков (Дан, Либер, Абрамович), эсеров (Синани, Лазимир, Заварзин), по пяти от ЦИК Совета рабочих и солдатских депутатов (реально Чхеидзе, Церетели и Мартов) и Исполкома Совета крестьянских депутатов (Чернов, Архангельский, Сорокин, Быховский, Кондратьев), по два от профсоюзов и Петросовета. Головин замечал: «В действительности этот комитет являлся лишь исполнительным органом; вдохновителем его было Бюро военной организации большевиков под председательством Подвойского, так как оно пользовалось наибольшим влиянием среди солдат и рабочих Петрограда»[2152].

Одновременно в Советах рассматривалась возможность одобрения предложения Керенского о формировании Директории (Совета пяти). Ни одна из партийных фракций Советов не согласилась направить в нее своих представителей, а на заседании двух Исполкомов сама идея Директории была отвергнута подавляющим большинством голосов. Таким образом, Керенский создавал ее не только без Советов, но и вопреки их воле. Правда, одновременно Исполкомы предоставили ему «исключительные полномочия» на формирование кабинета, так что руки у Керенского были развязаны. Похоже, даже не амбиции Керенского, а именно Советы сыграли решающую роль в том, что Керенский даже не попытался о чем-то договориться с Корниловым. Богданов расскажет в Петросовете:

— Когда случилось, что Временное правительство заколебалось, когда еще не было известно, чем кончится корниловская авантюра, и явились посредники вроде Милюкова и генерала Алексеева, политический отдел Совета депутатов проявил всю свою энергию, чтобы воспрепятствовать каким бы то ни было соглашениям… И под нашим влиянием правительство прекратило все переговоры и отказалось от всяких предложений Корнилова. На эту работу ушла масса сил[2153].

Корнилов в ответ приказал по телеграфу разослать воззвание: «Я, Верховный главнокомандующий Корнилов, перед лицом всего народа объявляю, что долг солдата, самоотверженность гражданина свободной России и беззаветная любовь к родине заставили меня в эти тяжелые минуты бытия отечества не подчиниться приказанию Временного правительства и оставить за собой верховное командование армией и флотом. Поддержанный в этом решении всеми главнокомандующими, — я заявляю всему народу русскому, что предпочитаю смерть устранению меня от должности Верховного главнокомандующего».

Но Корнилов не сжигал мосты окончательно. «Избегая всяких потрясений, предупреждая какое-либо пролитие русской крови, междоусобной брани и забывая все обиды и оскорбления, я, перед лицом всего народа, обращаюсь к Временному правительству и говорю: «Приезжайте ко мне в Ставку, где свобода ваша и безопасность обеспечены моим честным словом и, совместно со мной, выработайте и образуйте такой состав народной обороны, который, обеспечивая свободу, вел бы русский народ к великому будущему, достойному могучего свободного народа»[2154].

Последовал приказ Керенского по Петроградскому военному округу, который начинался со слов: «Восставший на власть Временного правительства бывший Верховный главнокомандующий генерал Корнилов, заявлявший о своем патриотизме и верности народу в своих телеграммах, теперь на деле показал свое вероломство. Он взял полки с фронта, ослабив сопротивление нещадному врагу — германцу, и все эти полки отправил против Петрограда»[2155].

Корнилов, Лукомский, Романовский, а затем Деникин и Марков были объявлены изменниками родины, издавался приказ о предании их суду… Возмущенный Корнилов разослал своей заявление: «Телеграмма министра-председателя во всей своей первой части является сплошной ложью: не я посылал члена Государственной думы Владимира Львова к Временному правительству, а он приезжал ко мне как посланец министра-председателя; тому свидетель член 1-й Государственной думы Аладьин. Таким образом, совершилась великая провокация, каковая ставит на карту судьбу отечества… Вынужденный выступить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба и, одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье, убивает армию и потрясает страну»[2156]. Этой телеграммой, которую написал Завойко, «Корнилов окончательно подрывал в офицерстве идею Временного правительства»[2157].

Одновременно с этим Корнилов издал приказ по армии и флоту, в котором, в частности, говорилось: «Должности Верховного главнокомандующего я не сдал, так как никто из генералов ее не принимает… Честным словом офицера и солдата еще раз заверяю, что я, генерал Корнилов, сын простого казака-крестьянина, всею жизнью своей, а не словами, показал беззаветную преданность родине и свободе, что я чужд каких-либо контрреволюционных замыслов и стою на страже завоеванных свобод»[2158].

Корнилов принял вызов. Были ли у него силы, чтобы победить? В Могилев в тот день прибыл генерал Краснов и застал там ситуацию полной неразберихи. «Когда я в 9 часов вышел, чтобы ехать в Ставку, Могилев имел обычный вид. На станции, как и всегда, толпились офицеры, много было солдат ударных батальонов с голубыми щитами, нашитыми на левом рукаве рубахи, с изображением белой краской черепа и мертвых костей… После небольших формальностей меня пропустили в дом Верховного главнокомандующего. Начальник штаба сбивчиво и неясно, видимо, сильно волнуясь, объяснил мне, что только что Корнилов объявил Керенского изменником, а Керенский сделал то же самое по отношению к Корнилову, что необходимо арестовать Временное правительство и прочно занять Петроград верными Корнилову войсками, тогда явится возможность продолжать войну и победить немцев… Я же назначен принять от Крымова 3-й конный корпус, чтобы освободить его для командования армией… На мой вопрос, где же я могу настигнуть свой корпус, начальник штаба очень неуверенно начал говорить, что корпус может быть уже в Петрограде или в Пскове, в Пскове наверное…»

В этот момент Краснов впервые познакомился с Корниловым, от которого получил ценное указание:

— Поезжайте сейчас же в Псков. Постарайтесь отыскать там Крымова. Если его там нет, оставайтесь пока в Пскове; нужно, чтобы побольше было генералов в Пскове[2159].

Даже в гарнизоне самого Могилева не было единства: «он заключал в себе до трех тысяч преданных Корнилову — корниловцев и текинцев — и до тысячи солдат Георгиевского батальона, тронутых сильно революционным угаром и уже умевших торговать даже своими голосами (на выборах. — В.Н.)… И когда 28 августа генерал Корнилов произвел смотр войскам гарнизона, он был встречен могучими криками «ура» одних и злобным молчанием других»[2160].

Но в Петрограде была настоящая паника, подогреваемая сообщениями прессы. 11.00. «В кругах Временного правительства положение признается критическим». 12.30. «Правительство получило сведения, что отряд, присланный генералом Корниловым, сосредоточился вблизи Луги». 14.30. «Получены сведения, что через ст. Оредеж проследовало девять новых поездов с войсками Корнилова». 23.00. Временному правительству доложили, что два эшелона корниловских войск прорвались из Нарвы и находятся в полверсте от Гатчины». Милюков писал: «Успех Корнилова в тот момент казался несомненным»[2161].

Керенский запаниковал. Но он упорно отвергал все сценарии примирения с Корниловым, который ему предлагали едва ли не все авторитетные политики. «Весь день 28 августа меня и других членов кабинета посещали делегации военных и гражданских лиц, предлагая отправиться к генералу Корнилову, с тем, чтобы раз и навсегда покончить с «недоразумением», напишет Керенский. — Нет необходимости говорить, что я отверг все эти предложения о примирении»[2162].

Милюков сообщил Керенскому:

— Я получил вчера приглашение от Корнилова ехать в Ставку. Это формальное основание поехать в Ставку, если бы мое посредничество оказалось нужным.

По версии Милюкова, неожиданно Керенский заявил в ответ:

— Я не могу лично вести переговоры с Корниловым, но если какая-нибудь группа общественных деятелей считает, что она имеет за собой силу, в таком случае я готов уступить этим силам власть, — и пусть уже тогда они ведут переговоры с Корниловым[2163].

Примечательно, что Милюков поехал проводить на этот счет консультации. По версии же Керенского, он ответил:

— Я скорее умру, чем подчинюсь правым аргументам силы[2164].

Послы Великобритании, Франции и Италии «передали через Терещенко «дружеское предложение» о «посредничестве между Керенским и Верховным главнокомандующим генералом Корниловым». Но и они получили те же ответы, что и другие»[2165]. Керенский не скрывал возмущения: «Послы изложили нам «дружеские соображения» по примирению с взбунтовавшимся против правительства генералом!»[2166]

Керенский назначил военным генерал-губернатором Петрограда Савинкова. «В Зимнем дворце царила растерянность. Терещенко подавал в отставку. Некрасов предлагал передать всю власть с-р. и с.-д. Некоторые министры избегали ночевать дома. Юнкерский караул приходилось менять по несколько раз в одну ночь, ибо юнкеров во дворце опасались. Такая же растерянность царила и в с.-р. и с.-д. Только ею я могу объяснить, что Чернов ездил на Царскосельский фронт для «инспекции» обороны, что Войтинский требовал от меня разоружения военных училищ и что Церетели и Гоц настаивали на присутствии в штабе округа делегатов от ЦИК, вероятно, для контроля моих приказаний»[2167].

Как написал Станкевич, военный губернатор Петрограда Савинков никого не мог привлечь. Все комитетское, естественно, отшатнулось от него… В Петрограде в Зимнем дворце одиноко сидел Керенский, покинутый всеми. Солдаты Петроградского гарнизона не хотели никуда выходить»[2168]. Правительство обречено?

Вечером на совещании — бывших — членов Временного правительства с участием самого Керенского было высказано мнение, что было бы неплохо представить пост премьера Алексееву. «Керенскому пришлось впервые из уст товарищей-социалистов выслушать крайне неблагоприятную оценку своих действий и сделать предложение — покинуть власть по собственному почину, передав ее более сильным». У Кокошкина осталось впечатление, что «если бы состоялось голосование, то за Алексеева могло бы оказаться в этом совещании большинство голосов… Но тут частное совещание было прервано. А. Ф. Керенский спросил после него мнение Некрасова… Он лежал на диване и угрюмо молчал. Принужденный отвечать определенно, он присоединился к тем, кто советовал Керенскому уйти.

Этот момент был концом дружбы и министерской карьеры члена «триумвирата». Керенский колебался недолго. В соседней комнате его ждала депутация от Совета рабочих и солдатских депутатов, и здесь, по крайней мере, он мог быть уверен, что ему не посоветуют ни вступить в переговоры с генералом Корниловым, ни уступить свое место для этой цели генералу Алексееву»[2169].

В этих условиях, писал военный историк генерал Евгений Иванович Мартынов, «Керенский обратился к большевикам с просьбой повлиять на солдат, встать на защиту революции»[2170]. Была ли такая просьба или нет, вряд ли можно установить. Обе стороны были заинтересованы факт отрицать. Но это уже не так важно. Главное, большевики и мечтать не могли о столь благоприятном для них развитии событий. Организуя оборону от Корнилова, Совет должен был привести в движение массы рабочих и солдат, которые если и были кем-то организованы, то только большевиками.

Гиппиус 28 августа записала: «И «революционный Петроград» с этой минуты забыл об отдыхе: единственный раз, когда газеты вышли в понедельник… «Правительственные войска» (тут ведь не немцы, бояться нечего) весело бросились разбирать железные дороги, «подступы к Петрограду», Красная гвардия бодро завооружалась, кронштадтцы («краса и гордость русской революции») прибыли немедля для охраны Зимнего дворца и самого Керенского — (с крейсера «Аврора»)»[2171].

Комиссия под руководством Военной организации большевиков начала создавать вооруженные рабочие дружины для охраны и обороны Питера. «…Комитет обороны признал желательным вооружение отдельных групп рабочих для охраны рабочих кварталов, фабрик, заводов. Этой санкции массам только и нужно было. В районах, по словам рабочей печати, сразу образовались «целые хвосты чающих встать в ряды Красной гвардии». Открылось обучение ружейным приемам и стрельбе. В качестве инструкторов привлекались опытные солдаты. Уже 29-го дружины возникли почти во всех районах. Красная гвардия заявила о своей готовности немедленно выставить отряд в 40 000 винтовок»[2172]. Петроградский комитет партии направил всех лучших ораторов на заводы, фабрики и в казармы.

Совершенно открыто большевики вооружили рабочие дружины, с государственных складов им было выдано 40 тысяч винтовок. Не все они вернутся в арсеналы. Военная организация стала восстанавливать связи с воинскими частями в Петрограде и на фронтах, в тыловых гарнизонах, создала институт инструкторов по организации Красной гвардии. «Та армия, которая поднялась против Корнилова, была будущей армией октябрьского переворота»[2173], — справедливо замечал Троцкий.

Воспрянул Центробалт, который «назначил на все суда и в береговые части своих комиссаров, вменил им в обязанность установить строгий контроль за офицерами и без санкции комиссаров не выполнять никаких распоряжений командиров судов и частей… Группа членов Центробалта в эту же ночь корниловского мятежа снова подняла на яхте «Полярная звезда» флаг Центробалта с буквами Ц.К.Б.Ф., который был спущен по приказу Керенского в июльские дни. В Гельсингфорсе был создан революционный комитет, а Измайлов был назначен комиссаром казачьих войск Финляндии. «28 августа в 3 часа ночи в Революционный комитет поступили сведения о готовности казаков по приказу генерала Корнилова двинуться на Петроград. Революционный комитет срочно командировал меня и члена Ревкома Гордеева в казармы, где размещались казаки, для выступления казаков на Петроград… Мы объяснили казакам, зачем их ведут в Петроград… Кроме того, мы объявили всем казакам, что Революционным комитетом дан приказ линейным кораблям Балтийского флота и крейсерам, находящимся в Гельсингфорсе, быть в полной боевой готовности и, в случае неподчинения казаков, открыть по их казармам артиллерийский огонь… Для ликвидации корниловского восстания было отправлено в Петроград из действующего Балтийского флота 6 миноносцев, а из Кронштадта 5 тысяч человек вооруженных матросов»[2174].

Революционные моряки с «Авроры» по просьбе Керенского взяли на себя охрану Зимнего дворца. Де-факто в этот момент большевики были полностью «реабилитированы в глазах широких масс от июльских обвинений в измене и предательстве»[2175].

«В Совете шла лихорадочная работа, — писал Питирим Сорокин. — Верховный комитет по борьбе с контрреволюцией из 22 членов был избран, и я вошел в его состав. Весьма характерно, что Совет включил в него и несколько большевиков, и мы оказались в неестественном положении, будучи вынуждены работать вместе с красными против патриотов. Первое, что потребовали большевики — члены комитета, было освобождение из тюрем их товарищей: Троцкого, Коллонтай и других. Несмотря на мои энергичные протесты, просьбу выполнили»[2176]. Вскоре пресса сообщала: «Комитет борьбы с контрреволюцией при Ц.И.К.С.Р. и С.Д. уведомляет всех товарищей рабочих в том, что им принимаются все зависящие меры, чтобы в течение ближайших дней были освобождены все лица из числа арестованных по делам 3–5 июля, которые не изобличаются в деяниях уголовного характера: шпионаже и т. д.»[2177]

Усилиями Советов, военной организации большевиков и профсоюза железнодорожников (Викжель) были разобраны рельсы на подступах к столице, и эшелоны с корниловскими войсками не могли пройти дальше Луги и Гатчины. Там их уже ждали большевистские агитаторы. «Вокруг Петрограда, в соседних гарнизонах, на больших станциях, во флоте работа шла днем и ночью: проверялись собственные ряды, вооружались рабочие, выдвигались отряды, в качестве сторожевых охранений, вдоль пути, завязывались связи и с соседними пунктами и со Смольным. Комитету обороны приходилось не столько будить и призывать, сколько регистрировать и направлять»[2178].

Завелась правительственная пропагандистская машина. Никитин зафиксировал: «На второй день исхода на углах улиц появились отпечатанные портреты Корнилова с трафаретным текстом о «помещиках-реставраторах» при заголовке: «Смертная казнь врагу народа»… Помню толпу на Дворцовой площади: два матроса, ободряемые слушателями, объясняли товарищам, что Корнилов хочет ввести крепостное право»[2179].

На пути корпуса Крымова стояла и живая сила: гарнизоны Гатчины, Павловска, Царского Села, самой столицы, перемешанные с рабочей гвардией.

«Особенно тревожными оказались ночи 28 и 29 августа, — вспоминал Керенский. — Мы были лишены какой-либо информации о настроениях в стране и на фронте, на нас беспрерывно давили посредники всех политических мастей, от правых до левых»[2180]. Войтинский описывал настроения в Совете и в штабе Петроградского округа: «Смольный вооружал рабочие батальоны, руководил рытьем окопов вокруг Петрограда, отдавая распоряжения железнодорожникам, посылая команды для обысков в «Асторию» и в другие подозрительные места, производил аресты. В штабе Багратуни улыбался над своей картой, исчерканной синим карандашом, Савинков с каменным лицом курил папиросу за папиросой, а молодые офицеры и юнкера, захлебываясь от радостного возбуждения, передавали друг другу свежие новости: генерал Корнилов уже в Луге… уже в Красном Селе… уже в Петрограде… уже начал вешать»[2181].

На самом деле 3-я бригада, шедшая во главе отряда Крымова, у станции Вырица наткнулась на разобранный железнодорожный путь. «Черкесы и ингуши вышли из вагонов и… пошли походным порядком на Павловск и Царское Село. Между Павловском и Царским Селом их встретили ружейным огнем, и они остановились». Генерал Краснов не без иронии писал о недостатках планирования операцией: «Приказ Крымова говорил о том, что делать, когда Петроград будет занят… Все было предусмотрено: и занятие дворцов и банков, и караулы на вокзалах железной дороги, телефонной станции, в Михайловском манеже, и окружение казарм, и обезоружение гарнизона; не было предусмотрено только одного — встречи с боем до входа в Петроград»[2182].

Силы, противостоявшие корниловцам на подступах к столице, вряд ли можно было назвать впечатляющими. Николай Александрович Милютин, командовавший районной вооруженной дружиной, которая встретила передовые части Крымова, писал, что «у нас в отряде только одна трехдюймовка и ни одного конного бойца… Корниловцы настроены мрачно, зачем идут, не знают, но ждут какую-то дивизию «диких». Обстановка может измениться каждую минуту. У нас цепь ничтожна. Пехота с фронта ушла почти вся. Значительные группы меньшевиков также ушли вместе с эсерами. Снабжения никакого»[2183].

Краснов подтверждал слабость защитных порядков вокруг Петрограда. «Вышедшие навстречу солдаты гвардейских полков драться не хотели, убегали при приближении всадников, но князь Гагарин не мог идти один с двумя полками, так как попадал в мешок… Надо было ударить по Петрограду силою в 86 эскадронов и сотен, а ударили одною бригадою князя Гагарина в 8 слабых сотен, наполовину без начальников. Вместо того, чтобы бить кулаком, ударили пальчиком — вышло больно для пальчика, но нечувствительно тому, кого ударили»[2184]. Хотя в описании Милютина «удар пальчиком» превращался в кровопролитное сражение: «Видна пена на мордах лошадей. Сверкают клинки и острия наклоненных пик. Хруп подков бьет в такт ударам сердца… Огнем взорвались окопы. Залп, за ним другой. Сбоку застрочил пулемет. Винтовки зачастили пачками… И нет клинков, ни пик, которые, казалось, уже впились в грудь бойцов. Лишь задранные в последнем оскале головы лошадей, падающие всадники да скрытые за конскими хвостами зады уходящих галопом казаков… Примерно через час еще две казачьи атаки разбились о стойкость и выдержку красных окопов»[2185].

Но главное даже не в силе военного сопротивления: в корниловских войсках началось разложение. Краснов говорил с выгрузившимися на станции Дно бойцами Приморского драгунского полка, призывая исполнить приказ Верховного главнокомандующего.

— Господин генерал, — отвечал мне солидный подпрапорщик, вахмистр со многими георгиевскими крестами. Оборони Боже, чтобы мы отказались исполнить приказ. Только вишь ты, какая загвоздка вышла: и тот изменник, и другой изменник. Нам дорогою сказывали, что генерал Корнилов в Ставке уже арестован, его нет, а мы пойдем на такое дело? Ни сами не пойдем, ни Вас под ответ подводить не хотим…

И почти всюду мы видели одну и ту же картину: где на путях, где в вагоне, на седлах у склонившихся к ним головами вороных и караковых лошадей сидели и стояли драгуны и среди них — юркая личность в солдатской шинели.

— Товарищи! Керенский за свободу и счастье народа, а генерал Корнилов — за дисциплину и смертную казнь. Ужели вы с Корниловым?

Молчали драгуны, но лица их становились все сумрачнее и сумрачнее. Приверженцы Керенского пустили по железным дорогам тысячи агитаторов, и ни одного не было от Корнилова». Агитаторы нашли благодарных слушателей. И даже на горцев «Дикой дивизии» нашлась отмычка в лице делегатов проходившего в Петрограде Всероссийского мусульманского съезда.

Войтинский наблюдал: «Получив приказ двигаться на север, казаки беспрекословно этот приказ выполнили. Над вопросом о цели маневра в первый момент никто из них не задумывался: корпус уже не раз перебрасывался с фронта на фронт… Но все повернулось, лишь когда казакам стало известно, что начальство намерено бросить их против «своих». Не требовалось ни советских агитаторов, ни прокламаций, чтобы казаки сразу определили свое отношение к этому плану… Для них все сосредоточилось на одном-единственном факте: что их ведут против «своих». Против народа. Когда этот факт достиг сознания казаков и солдат, 3-й корпус рассыпался. Вот и все»[2186].

Керенский был доволен: «К полудню 29 августа все более или менее пришло в норму. Мятежные генералы не получили в армии существенной поддержки»[2187]. Премьер решил, что настало время для решительного наступления на силы «реакции» по всей стране.

По приказанию Временного правительства 27 апреля был произведен обыск в Ай-Тодоре и Дюльберге у всех членов Императорской Фамилии. «В 4 ч. ночи ворвались к Ее Величеству матросы и потребовали самым грубым образом, чтобы Императрица встала с постели, и на Ее требования дать ей возможность встать и одеться без свидетелей, нахально было Ей отказано. Она за ширмами полуодетая сидела, и двое часовых стояли около нее, пока остальные матросы открывали все столы, комоды, шкапы, отбирая все, что, по их мнению, казалось важным и интересным. Все письма Ее Родителей и Семьи, письма Покойного Государя Александра III, дневники Ее Величества, Евангелие Ее, одним словом, все Ей дорогое и сохраняемое Ею как святыня, все бросали без разбора и порядка в грязные мешки. Только часть вышеозначенных предметов была возвращена Императрице. Потом позвали привезенную ими женщину и велели осмотреть матрасы, переворачивая подушки, чтобы искать деньги, драгоценности или важные документы. Через несколько дней после этого обыска приехала на автомобиле из Севастополя Комиссия под председателем Кетрица, Председателя Севастопольского военно-морского суда, под предлогом принести извинения за произведенный обыск, но вместо того был форменный допрос всем членам Императорской Фамилии, не исключая Ее Величества»[2188].

Взялись и за московских «реакционеров». 29 августа судебный следователь Московского окружного суда по особо важным делам постановил «приступить к производству следствия о посягательствах на насильственное изменение существующего государственного строя и смещение Временного правительства в связи с восстанием генерала Корнилова»[2189]. Зачем-то взялись и за донское казачество. Генерал Каледин, объезжавший глухие станицы подведомственной ему области, неожиданно узнал, что по всей стране разослана телеграмма: «От Атамана казачьих войск Каледина, по сообщению газет, Временным правительством получена телеграмма о присоединении его к Корнилову. В случае если правительство не договорится с Корниловым, Каледин грозит прервать сообщение с Югом». Это сообщение было передано в прессу из бюро печати Временного правительства[2190]. Керенский вызвал в Зимний дворец президиум Совета казачьих войск и потребовал, чтобы он заклеймил Корнилова и Каледина как изменников и бунтовщиков. Члены Совета ответили, что уже и так призвали станичников повиноваться правительству, и на большее они не готовы.

30 августа полковник Верховский направил Каледину телеграмму: «С фронта идут через округ в область Войска Донского эшелоны казачьих частей в ту минуту, когда враг прорывает фронт и идет в Петроград… Появление в пределах Московского округа казачьих войск без моего разрешения я буду рассматривать как восстание против Временного правительства и немедленно отдам приказ о полном уничтожении всех идущих на вооруженное восстание»[2191]. Керенский это оценил: Верховский в тот же день был назначен управляющим военным министерством — на место Савинкова — с производством в генерал-майоры.

На следующий день Керенский разослал телеграмму, в которой объявил Каледина мятежником. Он отрешался от должности Атамана и вызывался в Могилев для дачи показаний Следственной комиссии, расследующей дело Корнилова. Одновременно Верховский призывал арестовать Каледина[2192]. Нет сомнений, что Керенский решил воспользоваться поводом, чтобы избавиться и от еще одной сильной фигуры на политической арене. Но взамен получил конфликт — уже необратимый — с казачеством.

Корнилов провалил операцию, которая была из рук вон плохо подготовлена и проведена. «Он был героем-солдатом, Верховный же главнокомандующий в условиях современной войны, когда борются между собой не армии, а сами народы, должен быть, прежде всего, Государственным человеком»[2193], — констатировал даже такой поклонник Корнилова, как генерал Головин. Краснов справедливо говорил в Ставке: «Замышляется очень деликатная и сильная операция, требующая вдохновения и порыва. Coup d’etat, для которого неизбежно нужна некоторая театральность обстановки. Собирали III корпус под Могилевом? Выстраивали его в конном строю перед Корниловым? Приезжал Корнилов к нему? Звучали победные марши над полем, было сказано какое-либо сильное увлекающее слово, — Боже сохрани — не речь, а, именно, слово; была обещана награда? Нет, нет и нет. Ничего этого не было… Все начальство осталось позади. Корнилов задумал такое великое дело, а сам остался в Могилеве, во дворце, окруженный туркменами и ударниками, как будто и сам не верящий в успех. Крымов — неизвестно где, части не в руках у своих начальников»[2194].

Трудно не согласиться и с будущим Главкомом Красной Армии Троцким, который замечал: «Чисто военная подготовка восстания была произведена неумело, неряшливо, легкомысленно»[2195]. Краснов удивлялся: «30 августа части армии Крымова, конной армии, мирно сидели в вагонах с расседланными лошадьми при полной невозможности местами вывести этих лошадей из вагонов за отсутствием приспособлений по станциям и разъездам восьми железных дорог… Они были в Новгороде, Чудове, на ст. Дно, в Пскове, Луге, Гатчине, Гдове, Ямбурге, Нарве, Везенберге и на промежуточных станциях и разъездах. Не только начальники дивизий, но даже командиры полков не знали точно, где находятся их эскадроны и сотни… Отсутствие пищи и фуража, естественно, озлобляло людей еще больше. Люди отлично понимали отсутствие управления и видели всю бестолковщину, которая творилась кругом, и начали арестовывать офицеров и начальников».

Военная машина Корнилова встала. Корнилов рассчитывал на полное сочувствие своему плану всего генералитета. Но он ошибся. «Он был моложе многих. Были другие, которым тоже хотелось играть роль…»[2196] Главнокомандующие Северным, Западным и Румынским фронтами, в отличие от Деникина, не выступили против Временного правительства, а только направили телеграммы, указывавшие «на гибельность для армии смещения генерала Корнилова»[2197]. Да и много ли они могли сделать? «По существу Главнокомандующие и командующие не располагали ведь ни реальными силами, ни реальной властью, — замечал Деникин, — находясь в почетном, иногда и не в почетном, плену у революционных организаций».

В самой столице заговорщики вообще никак себя не успели проявить. «В половине августа, при посредстве членов офицерского союза, началась тайная переброска офицеров из армии в Петроград; одни направлялись туда непосредственно — по двум конспиративным адресам, другие — через Ставку, имея официальным назначением обучение бомбометанию… Впоследствии оказалось, что для приезжих не было ни указаний, ни квартир, ни достаточных средств, и вся организация понемногу распылялась и расстраивалась…»[2198], — рассказывал Деникин. Лидером столичных заговорщиков выступал, судя по всему, полковник Сидорин, человек, склонный к преувеличению своих талантов и организационных способностей и не чуждый высокой ресторанной культуры.

Как мы помним, Путилов обещал Корнилову выделить средства на действие его сторонников в Петрограде. «Таковые явились к Путилову 26 августа и попросили два миллиона рублей, хотя в письме Корнилова, которое они предъявили, речь шла о 800 тысячах. Это смутило Путилова, но деньги он обещал все-таки выдать. Договорились встретиться 27 августа, но в этот день никто к Путилову так и не пришел. Банкир сам начал разыскивать подпольщиков и нашел их… в ресторане: «За столом сидят человек сорок офицеров и пируют. Несметное множество бутылок… Председательствует полковник Сидорин…» Когда офицерам сообщили, что Корнилов объявлен изменником, они растерялись, но скоро преспокойно вернулись к шампанскому. Посмотрев на эту картину, Путилов передумал давать заговорщикам деньги»[2199]. Офицеры, которых Ставка намеревалась командировать для руководства и координации своих военных усилий в Петрограде, по большей части до него не добрались: их отправкой занялись в последнюю минуту, а вскоре железнодорожное сообщение между Ставкой и столицей было прервано…

Новым Верховным главнокомандующим становился сам Керенский. В его собственной версии на этом настоял генерал Алексеев: «Утром 30 августа мы вместе с Вырубовым посетили генерала Алексеева на его квартире. Мы были намерены убедить его выполнить свой долг и арестовать генерала Корнилова и его сообщников, а также принять на себя Верховное командование. Наш приход вызвал у генерала бурную вспышку эмоций… Выждав самую малость, я ровным голосом произнес:

— А как быть с Россией? Мы должны спасти страну.

Поколебавшись, он едва слышно сказал:

— Я в Вашем распоряжении. Я принимаю должность начальника штаба под Вашим командованием.

В растерянности я не знал, что ответить, тут Вырубов прошептал мне на ухо:

— Соглашайтесь.

Так я стал Верховным главнокомандующим»[2200].

Керенский, вероятно, подзабыл, но назначение его Верховным главнокомандующим состоялось 29 августа. После чего Керенский предложил Алексееву занять должность начальника его штаба. Алексеев расскажет, что он «принял должность начальника штаба Керенского для того, чтобы предотвратить «распад Верховного управления». Кроме того, он считал, что своим влиянием он облегчит судьбу участников Корниловского выступления. Последним же в это время уже угрожала серьезная опасность»[2201].

Керенскому в тот момент от Алексеева был нужен авторитет генерала, который помог бы ему остановить наступление генерала Крымова и подчинить себе Ставку. «Алексеев написал Крымову записку о том, что в Петрограде все спокойно, что никакого выступления большевиков нет, и просил его остановить войска и самому немедленно прибыть в Петроград. Генерал Крымов отдал приказ корпусу вперед не продвигаться и поехал в Петроград»[2202]. По другой версии, утром 30 августа к Крымову явился хорошо ему знакомый полковник Генштаба Самарин и передал просьбу Керенского во имя спасения России приехать в Петроград, гарантируя честным словом его безопасность. И Крымов, явно нарушая приказ Корнилова и фактически предавая его, сел в автомобиль и поехал. Очевидно, ему уже стал понятен провал операции.

Около полудня 31 августа в кабинет Керенского, как он вспоминал, «вошли генерал Крымов, начальник его штаба генерал Дидерих и полковник Самарин. Кроме меня, в кабинете присутствовали товарищ военного министра генерал Якубович и генеральный прокурор флота Шабловский…

— Генерал, в каком качестве Вы находились в Луге?

— В качестве командующего специальной Петроградской армией.

Генерал Крымов… принялся излагать мне официальную версию переброски 3-го корпуса к Луге. Все это преподносилось в свете полнейшей лояльности Временному правительству: войска перебрасывались по вызову военного министра, в распоряжение Временного правительства.

— Впрочем, — продолжал генерал Крымов, резко переходя на решительный тон, — впрочем, вот мой приказ.

И протянул вчетверо сложенный листок бумаги. Я начал читать. Это был приказ генерала Крымова № 128, датированный 10 сентября (28 августа). Я сразу отдал листок в руки Шабловскому, которому было поручено юридическое расследование дела о мятеже генерала Корнилова»[2203].

От честного слова Керенского ни осталось и следа. Из Зимнего дворца Крымов «проехал в помещение кабинета военного министра на Захарьевскую, 19, где, пройдя в комнату, занимаемую шт. — ротм. Журавским, он, поздоровавшись с последним, вынул из кармана браунинг и выстрелил в область сердца»[2204]. Естественно возник слух: «Крымов был убит в здании Военного министерства. Этот слух упорно жил в офицерской среде и содействовал усилению враждебного недоверия этой среды к Керенскому и его партии»[2205].

Но что делать со Ставкой, в которой по-прежнему верховодил Корнилов? «Керенский, как нам сообщили из Петрограда, был очень воинственно настроен и склонялся к вооруженной карательной экспедиции, — свидетельствовал Лукомский. — Но затем, после настойчивых заявлений со стороны представителей различных общественных организаций и политических групп, согласился попросить генерала Алексеева взять на себя задачу уговорить генерала Корнилова сдать ему, генералу Алексееву, назначаемому в Ставку начальником штаба Верховного главнокомандующего… Поздно вечером 31 августа мне доложили, что меня из Витебска вызывает к прямому проводу генерал Алексеев. Генерал Алексеев сообщил о характере своей миссии и прибавил, что он может продолжать путь в Могилев лишь при условии, если ему я, от имени генерала Корнилова, поручусь, что он никаких неприятностей в Ставке не будет иметь и что ему будет обещано, что генерал Корнилов и я как начальник штаба сдадим ему свои должности, подчинимся его решению».

Корнилов, выслушав Лукомского, попросил собрать старших чинов штаба и ближайших соратников. «У большинства настроение было боевое: многие считали недопустимым подчиниться Временному правительству после всего того, что произошло; что касается ожидаемого карательного отряд, то высказывались в том смысле, что при наличии в Могилеве верных частей этот отряд просто будет уничтожен». Лукомский категорически выступил против дальнейшего сопротивления: после первого карательного отряда будет прислан новый. Корнилов взял час на раздумья. «Когда я к нему вновь пришел, он мне сказал:

— Вы правы, дальнейшее сопротивление было бы и глупо, и преступно»[2206].

Действительно, после самоубийства Крымова его войско распадалось. «Штабные команды никого не признавали и не слушались. Начальник штаба, генерал-майор Солнышкин, слабый, безвольный человек, притом алкоголик, в решительные минуты безнадежно напивавшийся, не мог подобрать штаба. Начальник Уссурийской конной дивизии генерал-майор Губин был совершенно растерян. Почва ушла у него из-под ног, и он не знал, что делать»[2207].

Алексеев прибыл в Ставку 1 сентября. Сначала он прошел к Корнилову, а затем — к Лукомскому. «Он мне сказал, что согласился принять должность начальника штаба… При непременном условии немедленного проведения в жизнь всех требований Корнилова…

— Неужели, Михаил Васильевич, Вы верите Керенскому? Неужели Вы допускаете, что он Вам это говорил искренно? Разве Вы не видите, что теперь у Керенского, пока его самого не свергнули, один только путь — это путь соглашения с Советом… Вас послали сюда, потому что Вы, пожалуй, единственный человек, который мог ликвидировать Ставку без кровопролития»[2208].

В 10 вечера Барановский телеграфирует Вырубову: «Керенский поставил генералу Алексееву срок два ч., каковой истек в 19 часов 10 минут… Верховный главнокомандующий требует, чтобы генерал Корнилов и его соучастники были арестованы немедленно, ибо дальнейшее промедление грозит неисчислимыми бедствиями… Сегодня, сейчас необходимо дать это в газеты, чтобы завтра утром об аресте узнала вся организованная демократия». Ответил Алексеев: «Около 19 с половиной часов Главковерху отправлена мною телеграмма, что войска, находящиеся в Могилеве, верны Временному правительству и подчиняются, безусловно, Главковерху. Около 22 часов вечера генералы Корнилов, Лукомский, Романовский, Плющевский-Плющик арестованы… Около 24 часов прибывает Следственная комиссия, в руки которой будут переданы чины, арестованные уже, и будут арестованы по требованию этой комиссии другие лица, если в этом встретится надобность. С глубоким сожалением вижу, что мои опасения, что мы окончательно попали в настоящее время в цепкие лапы Советов, являются неоспоримым фактом». Барановский сохраняет оптимизм: «Бог даст из цепких лап Советов, в которые пока не попали, мы уйдем»[2209].

Вечером 1 сентября, вспоминал Лукомский, «генерал Алексеев пришел ко мне и сказал, что он получил приказание от Временного правительства немедленно арестовать Корнилова, меня, Романовского и других участников выступления, что он просит меня оставаться на квартире, считаясь арестованным. Через два дня Корнилову и мне было объявлено, что всех арестованных приказано перевести в гостиницу «Метрополь»… «В гостинице «Метрополь» разместили нас довольно сносно… Для расследования нашего дела была назначена Особая Следственная комиссия под председательством главного военного прокурора Шабловского… Внутреннюю охрану нашего арестного помещения нес Текинский конный полк… После первых же допросов, произведенных членами следственной комиссии, выяснилось, что все они относятся к нам в высшей степени благожелательно. От них же мы узнали, что Совет рабочих и солдатских депутатов настаивает на самом срочном производстве следствия и предании нас военно-полевому суду…»[2210]

Итак, что же это было? «Керенский отрицает «провокацию со своей стороны и настаивает на наличии заблаговременно организованного «заговора» со стороны ген. Корнилова. Ген. Корнилов отрицает наличие «заговора» с его стороны и настаивает на «сознательной провокации» Керенского»[2211]. На мой взгляд, была и подготовка заговора Корниловым, и сознательная провокация со стороны Керенского. Два новичка в большой политике, преследуя собственные цели, пусть даже и благородные, совместными усилиями добили то, что оставалось от российской государственности, и расчистили дорогу большевиками. Два центра силы в результате взаимного уничтожения оставили место для третьего.

Глава 7

Полураспад

«Только недоразвитые страны делают революции… — развитые страны меняются иначе».

Нина Берберова

Большевизация

А большевики стали героями дня. Они не без оснований приписали себе ведущую роль в остановке продвижения на столицу корниловских войск. Ленин, отрезанный от мест главных событий, 30 августа пишет записку в ЦК: «Восстание Корнилова есть крайне неожиданный… и прямо-таки невероятно крутой поворот событий. Как всякий крутой поворот, он требует пересмотра тактики… Ни на йоту не ослабляя вражды к нему, не беря назад ни слова, сказанного против него, не отказываясь от задачи свержения Керенского, мы говорим: надо учесть момент, сейчас свергать Керенского мы не станем, мы иначе теперь подойдем к задаче борьбы с ним, именно: разъяснять народу (борющемуся против Корнилова) слабость и шатания Керенского. Это делалось и раньше. Но теперь это стало главным: в этом видоизменение. Далее, видоизменение в том, что теперь главным стало: усиление агитации за своего рода «частичные требования» к Керенскому — арестуй Милюкова, вооружи питерских рабочих, позови кронштадтские, выборгские и гельсингфорские войска в Питер, разгони Государственную думу, арестуй Родзянку, узаконь передачу помещичьих земель крестьянам, введи рабочий контроль за хлебом, за фабриками и пр. и пр… Неверно было бы думать, что мы дальше отошли от задачи завоевания власти пролетариатом. Нет. Мы чрезвычайно приблизились к ней, но не прямо, а со стороны»[2212].

В «Рабочем» 31 августа вышла программная статья Зиновьева «Два пути»: «Первая перспектива. Заговор Корнилова подавлен. Керенский, в июле «спасший» Россию от большевиков, теперь выступает в роли «спасителя» России от «авантюры» Корнилова. Буржуазия и прежде всего ее наиболее опытный, энергичный и ловкий отряд — кадеты, — вовремя заключают новый союз с популярным Керенским, благо кадеты сумели вовремя прикинуться «нейтральными»… Вторая перспектива. «Корниловские» дни открывают глаза большинству нашей «революционной демократии». Они убеждаются, — наконец! — что вне теснейшего союза с рабочим классом нет спасения революции, нет земли и воли, нет конца голодовке и разрухе, нет окончания кровавой войны… Все дело в армии переходит в руки солдатских комитетов. Земля немедленно передается крестьянам… Контроль над производством и над банками организуется немедленно рабочими организациями…»[2213] Большевики, естественно, за второй путь.

В тот же день в Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов вносится резолюция большевистской фракции, призывавшая к созданию правительства без буржуазии, декретированию республики, чистке командного состава армии от «контрреволюционеров», конфискации помещичьих земель, предложению мира. Руководство Петросовета предсказуемо возражало.

— Не переоценивайте своих сил, — утверждал Церетели. — Ведь если заговор Корнилова не удался, то только исключительно потому, что не был активно поддержан всей буржуазией: иначе совладать с ним одними демократическими силами было бы невозможно…

Аудитория недовольна, и в пику Церетели устроила шумную овацию Стеклову, поддержавшего проект большевиков. Последующие ораторы — Каменев, Мартов, Володарский, Розанов — против коалиции. Эсер Болдырев присоединяется: чистка Ставки, роспуск Государственного совета и Думы, ответственность правительства, которое создадут Советы, перед революционным парламентом из демократических организаций вплоть до созыва Учредительного собрания. Церетели вновь пытался доказать, что передача власти Советам не опирается на действительное соотношение сил[2214].

Голосование всех привело в шок, продемонстрировав «резкий большевистский крен»: словами Троцкого — «В ночь на 1 сентября, под председательством все того же Чхеидзе, Совет проголосовал за власть рабочих и крестьян. Рядовые члены соглашательских фракций почти сплошь поддержали резолюцию большевиков. Конкурирующее предложение Церетели собрало полтора десятка голосов. Соглашательский президиум не верил своим глазам. Справа потребовали поименного голосования, которое затянулось до трех часов ночи. Чтобы не голосовать открыто против своих партий, многие делегаты ушли. И все же, несмотря на все средства давления, резолюция большевиков получила, при окончательном голосовании, 279 голосов против 115… Это было началом конца. Оглушенный Президиум заявил о сложении полномочий»[2215]. Этот Президиум состоял из всех советских звезд первой величины: Чхеидзе, Акимов, Гоц, Дан, Скобелев, Церетели и Чернов. Принятая резолюция почти дословно повторяла вышедшую в тот день статью Зиновьева. Впервые Петросовет выступил на стороне большевиков.

Луначарский 31 августа писал жене: «Победа сказывается во всем. Все положение нашей партии заметно улучшилось. Революция полна сюрпризами. На этот раз сюрприз был приятен. А я, по правде, уже собрался «прощаться с милой жизнью»… Политическая ситуация неопределенная, но полевение явное. Завтра выборы в думы. Почти наверняка пройду товарищем Городского головы. Начнется новая жизнь и совсем новый вид деятельности»[2216].

После возобновленного Исполнительным комитетом 2 сентября требования об отпуске арестованных большевиков, правительство рекомендовало прокурору Карчевскому изменить меру пресечения, что он и исполнил. 4 сентября был освобожден под залог в 3 тысячи рублей Троцкий. Вместе с ним выпущены еще несколько матросов и солдат. 9 сентября Петроградский совет принял резолюцию, требовавшую дать «товарищам Ленину и Зиновьеву (уклонявшимся от ареста) возможность открытой деятельности в рядах пролетариата»[2217].

Главными последствиями корниловской эпопеи для российской политики стали резкий рост популярности и авторитета Советов, популярности и авторитета большевиков. «Борьба с корниловщиной оживила захиревшие было Советы рабочих и солдатских депутатов, освободила их из плена соглашательской политики, вывела их на широкую дорогу революционной борьбы и повернула их в сторону большевистской партии»[2218], — утверждалось в «Кратком курсе». Что не удивительно. «Таков закон социальной жизни: истинный авторитет власти создается сочетанием веры масс в то, что эта власть осуществляет идеи, соответствующие желаниям этих масс, и веры в то, что эта власть обладает реальной силой»[2219], — выводил закономерность генерал Головин.

Ленин 1 сентября садится за статью, которая обретет название «О компромиссах» и 6 сентября будет опубликована в «Рабочем пути». Эта работа, как мало что иное, демонстрирует способность Ленина на лету менять тактику, чувствуя мимолетные дуновения политических ветров. Он возвращает лозунг: «Вся власть Советам!» «Теперь наступил такой крутой и такой оригинальный поворот русской революции, что мы можем, как партия, предложить добровольный компромисс — правда, не буржуазии, нашему прямому и главному классовому врагу, а нашим ближайшим противникам, «главенствующим» мелкобуржуазно-демократическим партиям, эсерам и меньшевикам… Компромиссом является, с нашей стороны, наш возврат к доиюльскому требованию: вся власть Советам, ответственное перед Советами правительство из эсеров и меньшевиков… Условием, само собой разумеющимся и не новым для эсеров и меньшевиков, была бы полная свобода агитации и созыва Учредительного собрания без новых оттяжек или даже в более короткий срок…

Может быть, это уже невозможно? Может быть».

Статья вышла с припиской, сделанной Лениным по прочтении свежих газет: «пожалуй, предложение компромисса уже запоздало… Керенский уйдет, так или иначе, и из партии эсеров и от эсеров и укрепится при помощи буржуа без эсеров, благодаря их бездействию… Да, по всему видно, что дни, когда случайно стала возможной дорога мирного развития, уже миновали»[2220].

К намеченному на 3 сентября пленуму ЦК Ленин пишет проект резолюции о политическом моменте, где доказывает, что «критическое положение неизбежно подводит рабочий класс — и может быть с катастрофической быстротой — к тому, что он, в силу поворота событий, от него не зависящего, оказывается вынужденным вступить в решительный бой с контрреволюционной буржуазией и завоевать власть»[2221]. Каких-либо следов обсуждения этого проекта в ЦК не обнаружено.

Рост популярности РСДРП(б) шел лавинообразно, выражаясь в «большевизации» Советов, в новых электоральных успехах партии. «Лопнул и рассыпался фронт Корнилова, — писал Милютин. — Но не расходятся отряды красногвардейцев. Они готовятся к новым боям. Н. И. Подвойский присылает нам в помощь еще офицеров. Организуем настоящее обучение рабочих военному делу. Ожил и «Стригунок» (так мы окрестили доставшуюся нам бронемашину). Кое-что забрали у Корнилова. Растут наши силы и боеспособность»[2222]. Вооруженные силы большевиков расширялись и за пределами столицы. 5 сентября «Московский Листок» сообщал: «В Москве учреждается по постановлению исполнительного комитета С.Р. и С. Д. Красная гвардия для защиты завоеваний революции и охраны порядка в городе наряду с милицией и войсками, а также для усиления охраны заводов»[2223].

Комитеты защиты революции, по подсчетам советских историков, были в корниловские дни созданы в 920 населенных пунктах страны[2224]. 4 сентября был опубликован закон (№ 479) о роспуске этих комитетов. Однако на межрайоном совещании при Петросовете 6 сентября была принята резолюция, где говорилось: «Революционных организаций по борьбе с контрреволюцией, созданных межрайонным совещанием, не распускать, о чем и довести до сведения центрального исполнительного комитета»[2225].

Троцкий, сразу возглавивший фракцию большевиков в Петросовете, был в восторге: «Мы едва успевали за приливом, — вспоминал он. — Число большевиков в Петроградском Совете росло со дня на день. Мы уже достигали половины»[2226]. Смольный все больше превращался в штаб-квартиру большевиков. Голубые купола Смольного монастыря, окаймленные темным золотом, а рядом — огромный казарменного вида фасад Смольного института с высеченным в камне имперским гербом над главным входом. На некоторых дверях сохранились эмалированные дощечки с надписями: «III класс», «Классная дама». Но над ними уже пришпилены листки с кривыми надписями «Исполком», «Фабрично-заводской комитет», «Фракция эсеров». В Смольный ворвалась улица, всюду следы толп, накурено, наслежено. В комнате № 18 на первом этаже заседала большевистская фракция Совета, вскоре туда переедет и исполнительная комиссия ПК.

Обретя большинство в Совете, большевики все еще не имели представительства в его Президиуме. Предложив эсерам и меньшевикам «коалиционный Президиум» и получив ожидаемый отказ, они спровоцировали их на ошибочный ход. Полагая, что голосование 31 августа была аномалией, прежнее руководство Совета предложило 9 сентября проголосовать за состав Президиума. «Формальным предлогом для столь опасного эксперимента послужило заявление ряда депутатов об отсутствии кворума на заседании 31 августа»[2227].

На заседании, открывшемся 9 сентября в 19.40, Чхеидзе заявляет об официальном сложении полномочий членами Президиума и о его перевыборах. Каменев берет слово и утверждает, что никто вопроса о доверии Президиуму не ставил, а значит, его отставка неправомерна. Речь может идти только о переформатировании Президиума, чтобы обеспечить в нем пропорциональное представительство всех политических течений. Каменева поддерживает Мартов и трудовик Бронзов. Встает Богданов:

— Президиум хочет проверить, действительно ли тактика и программа Совета так радикально изменилась.

О том, что речь шла именно о вотуме доверия прежнему руководству, заговорил и Церетели:

— В предыдущем заседании Совета была принята резолюция, в корне расходящаяся со всей линией большинства и Президиума… Речь идет не о доверии к политической части Президиума, а о том, может ли он оставаться политическим знаменосцем Совета. Если нет, Президиум должен уйти[2228].

Троцкий, впервые появившийся в Совете после освобождения из тюрьмы… потребовал перед голосованием разъяснения: входит ли по-прежнему в Президиум Керенский? «Дав после минутного колебания утвердительный ответ, Президиум, и без того отягощенный грехами, сам привесил к своим ногам тяжелое ядро.

— Мы были глубоко убеждены, — заявил Троцкий, — что Керенский в составе Президиума состоять не может. Мы заблуждались. Сейчас между Даном и Чхеидзе сидит призрак Керенского. Когда вам предлагают одобрить политическую линию Президиума, не забывайте, что вам предлагают тем самым одобрить политику Керенского.

«Заседание проходило при предельном напряжении… Решено голосовать путем выхода в двери… Рабочие и солдаты тянутся и тянутся к дверям. Сдержанный гул голосов, короткие вспышки споров. С одной стороны прорывается голос: «корниловцы», с другой: «июльские герои». Процедура длится около часа. Колеблются чаши невидимых весов. Президиум в едва сдерживаемом волнении. Наконец подсчитан и возвещен результат: за Президиум и коалицию — 414 голосов, против — 519, воздержалось — 67! Новое большинство бурно, восторженно, неистово рукоплещет… Не успев оправиться от удара, низложенные вожди с вытянутыми лицами сходят с эстрады. Церетели не может удержаться от грозного пророчества.

— Мы сходим с этой трибуны, — кричит он, полуобернувшись на ходу, — в сознании, что мы полгода держали высоко и достойно знамя революции. Теперь это знамя перешло в ваши руки. Мы можем только выразить пожелание, чтобы вы так же продержали его хотя бы половину этого срока!»[2229]

Весь состав Президиума во главе с Чхеидзе покинул трибуну. За этим последовало заседание солдатской секции Петросовета, куда впервые пришли Верховский и Полковников. «В заседании обсуждался вопрос о распределении полков петроградского гарнизона в связи с июльскими событиями. Выступавшие ораторы отметили необходимость восстановления расформированных частей, ибо эти полки в июльские дни пали жертвой тяжелого недоразумения, а в действительности были верными стражами русской революции»[2230].

Возглавив Петросовет, большевики вступали в права наследства, уже изрядно разворованного. «Центральный исполнительный комитет заблаговременно отнял у Петроградского Совета обе созданные им газеты, все отделы управления, все денежные и технические средства, включая пишущие машинки и чернильницы. Многочисленные автомобили, поступившие с февральских дней в распоряжение Совета, оказались все до одного переведены в распоряжение соглашательского Олимпа. У новых руководителей не было ни кассы, ни газеты, ни канцелярского аппарата, ни средств передвижения, ни ручек, ни карандашей. Ничего, кроме голых стен и — пламенного доверия рабочих и солдат. Этого оказалось вполне достаточно»[2231].

Выступая против коалиции с буржуазией, руководящие большевики в Петрограде не собирались отказываться от коалиции с эсерами и меньшевиками. Зиновьев писал 12 сентября: «Мы, которых так хулят за «твердокаменность», непримиримость, неуступчивость и неуживчивость, мы отнюдь не потребовали себе всех мест, как это делали эсеры и меньшевики даже тогда, когда их большинство было уже более чем сомнительным. Нет, мы предложили компромисс, мы предложили честную коалицию меньшинству, мы выдвинули план создания Президиума на основе пропорционального представительства… И такую политику наша партия, по моему мнению, должна продолжать и дальше»[2232]. За «честную коалицию» с эсерами и меньшевиками и коалиционный Президиум Петросовета высказывался и Троцкий[2233]. Ленин сочтет такое поведение ошибочным: надо было, полагал он, взять все места в Президиуме.

Вместе со сменой руководства Петроградский Совет изменил и внешний облик. «Соглашательские вожди совсем исчезли с горизонта, окопавшись в Исполнительном комитете; их заменили в Совете звезды второй и третьей величины. Вместе с Церетели, Черновым, Авксентьевым, Скобелевым перестали показываться друзья и почитатели демократических министров, радикальные офицеры и дамы, полусоциалистические писатели, образованные и именитые люди. Совет стал однороднее, серее, сумрачнее, серьезнее»[2234].

Корниловские и посткорниловские дни стали моментом истины для меньшевиков и эсеров. Поляризация внутри партий резко нарастала, размывая те правосоциалистические силы, которые составляли опору Керенского. Полевение меньшевиков было различимо еще на их упоминавшемся объединительном съезде, завершившимся 26 августа. На нем, по данным мандатной комиссии (похоже, завышенным), было представлено 272 организации, объединявшие 250 тысяч членов партии. Это был пик влияния меньшевиков — в тот момент партии правящей. Расхождения были серьезными. Предложенная Церетели резолюция — за коалицию — была поддержана 117-ю голосами против 79-ти. Оборонческая позиция, озвученная Либером, собрала 95 голосов против 44-х и 14 воздержавшихся. В ЦК РСДРП (объединенной) — как партия меньшевиков стала величаться после августовского съезда — были избраны 17 оборонцев и 8 интернационалистов. Но это был съезд скорее разъединения, чем объединения. По окончании съезда было создано Центральное бюро меньшевиков-интернационалистов под председательством Мартова, которое стало издавать «Искру». 12 делегатов под руководством Ларина (его дочь станет женой Бухарина) протестовали против антибольшевистского настроения партии[2235].

Картина, которую рисовал Суханов, была еще более печальной для меньшевиков: «Рабочие районы, особенно Васильевский остров, уже давно настаивали на окончательном и формальном расколе с официальным меньшевизмом. Все лето дело тянулось и, можно сказать, саботировалось усилиями старых и влиятельных меньшевиков, близких Мартову. Но сейчас фирма Церетели стала окончательно невыносимой для многих петербургских лидеров и для солидных рабочих кадров в районах. Начался массовый уход из организации… Кризис меньшевизма начался по всей линии и развивался быстро»[2236].

В конце сентября «Новая Жизнь» не скрывала разочарования: «Кто знаком с положением дел петроградской крупнейшей организации меньшевиков, еще недавно насчитывавшей около 10 тыс. членов, тот знает, что она перестала фактически существовать. Районные собрания происходят при ничтожном количестве 20–25 человек, членские взносы не поступают. Тираж «Рабочей газеты» катастрофически падает. Последняя общегородская партийная конференция не могла собраться из-за отсутствия кворума»[2237].

В партии социалистов-революционеров стремительно набирали вес левые эсеры, которые организационно оформились еще в июле, выступив в «Земле и воле» с декларацией от имени Организационного бюро левого крыла партии за подписями Камкова, Андрея Лукича Колегаева и Владимира Александровича Алгасова. Там говорилось, что руководство эсеров «отталкивает от партии наиболее сознательную часть трудовых масс, донельзя затрудняет партийную работу в войсках, на заводах и в революционной деревне». В ответ на это ЦК партии объявил подписавших заявление вне партии. Раскол удалось предотвратить благодаря энергичному вмешательству петроградской организации, настоявшей на своей V конференции на необходимости сохранения единства[2238]. На VII расширенном совете партии эсеров расклад сил составил: за резолюцию правых 54 голоса, левых — 35[2239]. А на состоявшейся 10 сентября VII Петроградской конференции эсеров левые одержали победу: была принята резолюция против коалиции с «цензовыми элементами» и за создание однородной власти, ответственной перед центральными органами революционной демократии. При перевыборах губкома партии левые получили большинство. Под напором партийных низов ЦК 14 сентября заявил, что «коалиция с партией кадетов ради составления нового Временного правительства уже невозможна». При этом не исключалась «коалиция с цензовыми элементами», если они будут в правительстве в меньшинстве и среди них не окажется кадетов[2240].

Левые эсеры все более активно заявляли о себе в Исполкоме Совета крестьянских депутатов. Быховский свидетельствовал: «Оппозиция бросала обвинения Исполнительному комитету и его вождям, что они вместе с Временным правительством затягивают войну и ничего не делают для передачи земли крестьянству. Чуть ли не в каждом заседании левоэсеровская оппозиция устраивала бурю. Надо однако сказать, что сами левые эсеры от органической работы в Исполнительном комитете уклонялись. Спиридонова, будучи членом Президиума, не была ни на одном заседании его»[2241].

Вильямс точно зафиксировал «явное движение влево: правые меньшевики и правые эсеры переходили в левые фракции своих партий, а многие левые меньшевики и левые эсеры присоединялись к большевикам. Даже некоторые анархисты стали большевиками»[2242].

Вслед за Питером большевики стали один за другим захватывать Советы по стране. Московский Совет впервые принял большевистскую резолюцию 5 сентября — 355 голосами против 254, не только выразив недоверие Временному правительству как орудию контрреволюции, но и осудив коалиционную политику ЦИК. Возглавляемый меньшевиком Львом Михайловичем Хинчуком Президиум заявил, что выходит в отставку. 19 сентября пленум Совета провел выборы нового Исполкома, в который теперь входили 32 большевика, 15 меньшевиков, 9 эсеров и три объединенца[2243].

На объединенном заседании русских советских органов в Финляндии 2 сентября принята была 700 голосами против 13 при 36 воздержавшихся резолюция за власть Советов[2244].

Открывшийся 5 сентября в Красноярске съезд Советов Средней Сибири весь прошел под знаменем большевизма. «Русское слово» сообщало: «Здесь власть фактически находится в руках самочинных организаций — главным образом, Советов рабочих и солдатских депутатов. Никакая законная власть Советом не признается»[2245]. 8 сентября большевистская резолюция была принята в Киевском Совете рабочих депутатов большинством 130 голосов против 66, несмотря на то, что в большевистской фракции числилось только 95 членов[2246].

Только в первой половине сентября постановления Петросовета и Моссовета о переходе всей власти в руки Советов были поддержаны более чем 8 °Cоветов[2247].

«В потрясенной до дна необъятной стране, с неисчерпаемым разнообразием местных условий и политических уровней, происходят повсеместно какие-нибудь выборы: в думы, земства, советы, завкомы, профсоюзы, воинские и земельные комитеты. И через все выборы красной нитью проходит один неизменный факт: рост большевиков»[2248]. Председателем Московского Совета стал Ногин, Бакинского — Степан Георгиевич Шаумян, Минского — Карл Иванович Ландер, Самарского — Валериан Вадимирович Куйбышев, Томского — Николай Николаевич Яковлев, Шуйского — Фрунзе и так далее.

Одновременно Советы неуклонно расширяют свои функции как органы все более реальной власти на местах. Дмитрий Андреевич Фурманов — будущий легендарный комиссар у Чапаева, а тогда лидер Иваново-Вознесенского Совета — писал: «На пленумах Совета, всегда многолюдных, шумных и оригинальных, в течение 6-8-часовых заседаний, тянувшихся чаще за полночь, — каких-каких только не разбирали мы тогда вопросов: не хватает хлопка на фабрике, угля, железа, тесу, красок — разбираем; где-нибудь кто-нибудь «хапнул», кого-нибудь оскорбили, поколотили, выгнали, наказали самостийно — разбираем; объявился шпион, подмастерья загрубили с рабочими, где-то надумали организовать детский приют, анархисты захватили купеческий дом, крестьяне укокошили помещичью усадьбу — разбираем. Не было вопроса, который прошел бы, минуя Совет; все стекалось сюда»[2249].

К осени провластным и правым силам выборы уже совсем не нравились: «Свобода выборов во многих местах оказалась злой насмешкой. Как явление широко распространенное по России — все несоциалистические, даже политически нейтральные группы, взятые под подозрение, подверглись гонению. Агитация их не допускалась, собрания срывались; в выборном делопроизводстве практиковались вопиющие злоупотребления; нередко в отношении их представителей применялось и прямое насилие — избиение и уничтожение избирательных списков. А в то же время солдатская масса многочисленных гарнизонов, буйных и распропагандированных — случайных гостей города, быть может, только вчера появившихся в нем — повалила к урнам, заполняя их списками крайних противогосударственных партий»[2250].

Выборы действительно были далеки от того, чтобы считаться манифестацией сознательного демократического волеизъявления. Бунин в дневнике 15 октября 1917 года описывал процедуру голосования в Ефремово: «В школе выборы в волостное земство. Два списка — № 1 и № 2. Какая между ними разница — ни едина душа не знает, только некоторые говорят, что разница в том, что № 1 «больше за нас»… Гурьбой идут девки, бабы, мужики, староста сует им номер первый, и они его несут к «урне»[2251]. Наживин «через несколько дней после выборов попал случайно в деревню Иваньково, где не хотели подписываться под каторжную девку Марию Спиридонову… Надо было видеть растерянность и недоумение федеративных социалистов перед неожиданным результатом «Земли и воли»! Но Маруся и партия социалистов-революционеров могли все же торжествовать: они с треском прошли на первом месте по Владимирской губернии и Маруся стала представительницей наших богомазов, подрядчиков староверов. Правда, все, что мы о ней знали, — это то, что она убила некогда человека и что ее в свою очередь изнасиловал какой-то казак, но, очевидно, этот политический стаж удовлетворял моих набожных земляков»[2252].

Весьма симптоматичными были выборы в районные думы Москвы 24 сентября, которые уместно сравнить с июньскими выборами в Городскую думу. «Несмотря на то, что день был праздничный и погода великолепная, — на улицах не наблюдалось того оживления, которого можно было ожидать… — писал журналист. — Даже и агитация вчера велась как-то вяло и неохотно. Правда, если около избирательного бюро и попадались одинокие фигуры лиц, предлагавших тот или иной список, то в большинстве случаев это были представители большевиков или кадетов… Один мой знакомый звонит мне по телефону и жалуется:

— Никак из домочадцев своих не отправлю никого, чтоб проголосовали… Иди, говорят, ежели тебе нужна районная дума, ты и голосуй. А нам, говорят, одной Городской достаточно»[2253].

Если на общегородских выборах голосовали 646,5 тысячи избирателей, то в районные думы — 382 тысячи. Большевики вышли на первое место с 49,5 % голосов (в июне — 11,7 %). На втором месте оказались кадеты, также заметно прибавившие — с 17,2 до 31,6 %. Зато эсеры набрали 14,7 % (было 58,9 %), меньшевики — 4,2 % (было 12,2 %). Гарнизон Москвы отдал большевикам 90 % голосов. В 17 районных дум в общей сложности были избраны 350 большевиков, 184 кадета, 104 эсера и 31 меньшевик.

Зрелище проседания проправительственных сил вызвало у Ленина острое чувство нетерпения. 12–14 сентября он пишет из Гельсингфорса депешу в ЦК — «Большевики должны взять власть»: «Получив большинство в обоих столичных Советах рабочих и солдатских депутатов, большевики могут и должны взять государственную власть в свои руки… Ибо, предлагая тотчас демократический мир, отдавая тотчас землю крестьянам, восстанавливая демократические учреждения и свободы, помятые и разбитые Керенским, большевики составят такое правительство, какого никто не свергнет. Большинство народа за нас… Вопрос в том, чтобы задачу сделать ясной для партии: на очередь дня поставить вооруженное восстание в Питере и Москве (с областью), завоевание власти, свержение правительства. Обдумать, как агитировать за это, не выражаясь так в печати… Ждать «формального» большинства у большевиков наивно: ни одна революция этого не ждет… Взяв власть сразу и в Москве, и в Питере (неважно, кто начнет, может быть, даже Москва может начать), мы победим безусловно и несомненно»[2254].

И вдогонку «Марксизм и восстание»: «…Маркс самым определенным, точным и непререкаемым образом высказался на этот счет, назвав восстание именно искусством, сказав, что к восстанию надо относиться как к искусству, что надо завоевать первый успех и от успеха идти к успеху, не прекращая наступления на врага, пользуясь его растерянностью и т. д., и т. д.

А чтобы отнестись к восстанию по-марксистски, т. е. как к искусству, мы в то же время, не теряя ни минуты, должны организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки на самые важные пункты, окружить Александринку, занять Петропавловку, арестовать генеральный штаб и правительство, послать к юнкерам и к «Дикой дивизии» такие отряды, которые способны погибнуть, но не дать неприятелю двинуться к центрам города; мы должны мобилизовать вооруженных рабочих, призвать их к отчаянному последнему бою, занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать с ним по телефону все заводы, все полки, все пункты вооруженной борьбы и т. д.»[2255]

Вождь вновь сильно шокировал большевистское руководство, породив новый тур внутрипартийных разногласий. Письма Ленина обсуждались в ЦК 15 сентября, присутствовали 16 членов. Решили созвать в ближайшее время собрание ЦК, «посвященное обсуждению тактических вопросов». Сталин предлагал ленинские письма разослать «в наиболее верные организации и обсудить их». 6-ю голосами против 4-х и при 6-ти воздержавшихся было принято удивительное решение: уничтожить все экземпляры писем Ленина, кроме одного. Партия о них почти не узнала, если не считать выступлений ряда членов ЦК в разных аудиториях.

Каменев внес проект резолюции: «ЦК, обсудив письма Ленина, отвергает заключающиеся в них практические предложения, призывает все организации следовать только указаниям ЦК и вновь подтверждает, что ЦК находит в настоящий момент совершенно недопустимым какие-либо выступления на улицу». При этом Каменев предложил потребовать от Ленина «разработать в особой брошюре поставленный в его письмах вопрос об оценке текущего момента и политике партии». Каменева тоже не поддержали. Но было решено поручить членам ЦК, работавшим в «военке» и в ПК, «принять меры к тому, чтобы не возникло каких-либо выступлений в казармах и на заводах»[2256].

И в последующих заседаниях ЦК — вплоть до 10 октября — вопрос о восстании больше вообще не поднимался. Большевистское руководство не спешило с реализацией ленинских директив, не только опасаясь повторения июльских событий, но и в надежде на продолжавшийся прилив сил партии, который мог позволить взять власть более безболезненно и хотя бы с видимостью законности. Исходили из того, что страна по-прежнему не приняла бы власть, захваченную одной партией, без «советской» легитимизации.

Ленин же пишет не только закрытые инструкции по организации восстания, но и открытые статьи для большевистской прессы. В «Грозящей катастрофе и как с ней бороться» он предлагал свой рецепт выхода из экономического кризиса, оттолкнувшись от опубликованного в «Известиях» 7 сентября постановления Экономического отдела ЦИК, в котором констатировалась «полная бездеятельность образованных при правительстве центральных органов регулирования экономической жизни». Ленин утверждал, что необходимые меры ясны, они предлагаются представителями всех политических течений и основаны на опыте экономической политики всех воюющих стран: «контроль, надзор, учет, регулирование со стороны государства, установление правильного распределения рабочих сил в производстве и распределении продуктов, сбережение народных сил, устранение всякой лишней траты сил, экономия их». Ленин назвал главнейшие шаги, которые были весьма залихватскими: 1) Объединение всех банков в один и государственный контроль над его операциями или национализация банков. 2) Национализация синдикатов (сахарного, нефтяного, угольного, металлургического и т. д.). 3) Отмена коммерческой тайны. 4) Принудительное синдицирование (т. е. принудительное объединение в союзы) промышленников, торговцев и хозяев вообще. 5) Принудительное объединение населения в потребительские общества.

Ленин полагал, что «война, ускорив огосударствление производства и потребления, привела к превращению монополистического капитализма в государственно-монополистический, создавая тем самым все материальные предпосылки для перехода к социализму»[2257].

В «Рабочем пути» 14 сентября Ленин публикует статью, в которой предлагает брать власть обновленным, принципиально иным Советам: «Несомненно, самым главным вопросом всякой революции является вопрос о государственной власти. В руках какого класса власть, это решает все… Власть Советам — это значит полная передача управления страной и контроля за хозяйством ее рабочим и крестьянам, которым никто не посмел бы сопротивляться и которые быстро научились бы на опыте, на собственной практике научились бы, правильно распределять землю, продукты и хлеб»[2258].

Об угрозе гражданской войны в случае захвата власти Советами предупреждали все политики и СМИ. «Рабочий путь» за 16 сентября пером Ленина уверяет, что ее не будет, ибо против «Советов, дающих всю землю без выкупа крестьянам и предлагающих справедливый мир всем народам, против таких Советов никакой союз буржуазии англо-французской и русской, Корниловых, Бьюкененов и Рябушинских, Милюковых с Плехановыми и Потресовыми совершенно не страшен, совершенно бессилен»[2259]

Ленин рвется к центру событий. В биохронике читаем, что 17 сентября он «переезжает из Гельсингфорса в Выборг для установления более тесной связи с ЦК партии. Первый день Ленин проводит на квартире Э. Хуттунена, главного редактора рабочей газеты «Туо» («Труд»); вечером того же дня переходит на квартиру финского журналиста Ю. К. Латукки, в рабочем предместье Выборга — Таликкала, где и живет до своего отъезда в Петроград»[2260]. Это была «самоволка». «В один прекрасный день, без ведома ЦК и моего, Владимир Ильич при содействии Э. Рахья переехал из Гельсингфорса в Выборг, по-видимому, намереваясь пробраться в Петроград, — вспоминал Шотман. — Узнав об этом, я немедленно поехал в Выборг и застал Ленина на квартире финского товарища, Латукка, в чрезвычайно возбужденном состоянии. Одним из первых вопросов, который он задал мне, как только я вошел к нему в комнату, был:

— Правда ли, что Центральный комитет воспретил мне въезд в Петроград?

Когда я подтвердил, что такое решение действительно есть, он потребовал у меня письменное подтверждение этого постановления». Шотман написал полушутливую расписку. «Взяв от меня этот «документ», Владимир Ильич бережно сложил его вчетверо, положил в карман и затем, заложив руки за вырезы жилета, стал быстро ходить по комнате, повторяя несколько раз:

— Я этого так не оставлю, так этого я не оставлю!»[2261]

Совещание демократов

Почти месяц после корниловского кризиса Россия проживет фактически без правительства. Очередной кризис власти получил неожиданное разрешение, если вообще можно было говорить о каком-то разрешении.

На заседании ВЦИКа, состоявшемся 30 августа, на котором в предварительном порядке обсуждался вопрос о формировании нового кабинета, «настроения против участия в правительстве кадетов были настолько сильны, что Н. Д. Авксентьев и М. И. Скобелев приняли решение выйти из состава правительства»[2262]. 31 августа ЦК меньшевиков (объединенный) принял решение о «недопустимости работы во Временном правительстве тех элементов, которые были либо причастны к контрреволюционному движению, либо способны парализовать борьбу с ним». При этом прямо указывалось, что кадеты уже не могут быть допущены в правительство. В тот же день очень похожее решение принимает и ЦК партии эсеров: если в состав Временного правительства войдут кадеты, то партия отзовет своих представителей из него.

В принятой на пленарном заседании ЦИК Советов и ИК В.С.К.Д. резолюции о Демократическом совещании и Временном правительстве заявлялось о необходимости создания сильной революционной власти, свободной «от всяких компромиссов с контрреволюционными цензовыми элементами, способной осуществлять программу революционной демократии и получающей поддержку с ее стороны»[2263]. ЦИК выработал новую формулу организации власти: необходимо созвать представительное Демократическое совещание — то есть совещание «небуржуазных» организаций, которое и сформирует правительство, ответственное перед этим совещанием. «31 августа ЦИК постановил созвать Демократическое совещание с целью окончательного и авторитетнейшего решения вопроса о власти»[2264], — подчеркивал Суханов.

Дан рассказывал о замысле: «Идея Демократического совещания, созванного после и в противоположность Общегосударственному совещанию в Москве, связывалась в умах инициаторов его с сознанием необходимости образования однородного демократического правительства взамен правительства коалиционного, правительства с участием представителей буржуазии, явно начавшего разваливаться после пресловутого июньского наступления на фронте и получившего смертельную рану в дни корниловского восстания… Мысль, руководившая нами при созыве Демократического совещания, состояла в том, чтобы попытаться создать демократическую власть, опирающуюся не только на те элементы революционной демократии, в тесном смысле этого слова, которые сосредоточились в Советах, но и на те, которые имели прочную базу в кооперативах и органах местного самоуправления (городских думах и земствах)»[2265].

Решения социалистических партий были доведены до Керенского делегацией ЦИК, прибывшей в Зимний дворец вечером 31 августа. Этот демарш совсем не обрадовал Керенского, который полагал, что развязал себе руки для любых правительственных комбинаций. Зензинов и Гоц «явились, чтобы заявить от имени своего ЦК, что если я осмелюсь включить в состав правительственной коалиции хотя бы одного кадета, то в нее не войдет ни один представитель партии эсеров. Сдерживая возмущение, я сказал:

— Сообщите вашему ЦК, что, во-первых, я передам ваше требование правительству; во-вторых, лично я считаю крайне важным включение в правительство кадетов, как и представителей всех других демократических партий; и, в-третьих, как глава национального правительства я не могу следовать приказам, исходящим от отдельных партий…

Возвратившись в зал заседаний, я сообщил о встрече, которую только что имел с посланцами партии эсеров. Мой ответ получил единодушное одобрение»[2266].

Не настроенная на открытый конфликт делегация ЦИК дала добро на реализацию идеи Керенского о переходе власти — до формирования нового состава правительства — в руки Директории из пяти человек. Но Керенскому пришлось спешно избавляться от Савинкова и Филоненко: им как вероятным «корниловцам» уже не доверяли социалисты. «31 августа Керенский по телефону уволил меня от должности генерал-губернатора, — писал Савинков. — В тот же день вечером я подал в отставку и от должности управляющего Военным и Морским министерствами (управляющим Морским министерством я был назначен 20-го)»[2267]. Через несколько дней его исключили даже из партии эсеров. «Но на должность генерал-губернатора тут же назначен был политически равноценный Савинкову Пальчинский, который начал с того, что закрыл газету большевиков. Исполнительные комитеты протестовали. «Известия» назвали этот акт «грубой провокацией». Пальчинского пришлось убрать через 3 дня»[2268].

Керенский разъяснял: «К тому времени по разным причинам вышло в отставку более половины всех министров, а чрезвычайные полномочия, которые были возложены на меня в период мятежа, потеряли свою силу… Насколько я помню, Терещенко после консультаций с лидерами кадетов и эсеров внес проект резолюции о создании комитета из пяти министров, наделенных, вплоть до формирования новой коалиции, всей полнотой исполнительной власти»[2269]. Так возникла Директория. Более слабый псевдокабинет трудно было себе представить. Троцкий издевался: «Кроме Керенского пятичленная директория включала министра иностранных дел Терещенко, который уже стал несменяемым, благодаря связи с дипломатией Антанты; московского командующего округом Верховского, поспешно произведенного для этой цели из полковников в генералы; адмирала Вердеревского, поспешно освобожденного для этой цели из тюрьмы; наконец, сомнительного меньшевика Никитина, которого его партия признала вскоре достаточно созревшим для исключения из ее рядов»[2270].

Чернов замечал, что с тех пор «присутствовала лишь единоличная власть министра-президента, фактическая персональная диктатура. Но это была диктатура на холостом ходу, ее носитель, Керенский, в это время менее всего управлял событиями и страной»[2271]. Гиппиус, назвав Керенского «самодержцем-безумцем», констатировала: «Пока у нас «совет пяти», т. е. Керенского с четырьмя ничтожествами. Некоторые бывшие министры не вовсе ушли, — остались «старшими дворниками», т. е. управляющими министерствами «без входа» к Керенскому (!)»[2272].

За подписью Керенского и министра юстиции Зарудного 1 сентября вышло официальное заявление. Оно удивительным образом совместило информацию о создании Директории с решением, которое — ни много ни мало — меняло характер государственного строя России. Она становилась республикой: «Мятеж генерала Корнилова подавлен. Но велика смута, внесенная им в ряды армии и страны. И снова велика опасность, угрожающая судьбе родины и ее свободе. Считая нужным положить предел внешней неопределенности государственного строя, памятуя единодушное и восторженное признание республиканской идеи, которое сказалось на Московском Государственном совещании, Временное правительство объявляет, что государственный порядок, которым управляется Российское государство, есть порядок республиканский, и провозглашает Российскую Республику»[2273].

Как писал сам Керенский, «двусмысленное положение России как государства без определенной формы правления стало нетерпимым. Было важно, однозначно используя слово «Республика», показать всем и каждому, что Россия как названием своим, так и конкретными делами сформировалась как демократия»[2274]. Керенский не мог игнорировать требования только что спасшей его «революционной демократии». 1 сентября 1917 года наша страна стала республикой. О, судьба России! — распоряжением фактического диктатора. И вопреки всем прежним торжественным обещаниям предоставить решение вопроса о будущем государственном устройстве России на усмотрение Учредительного собрания.

Следует, однако, заметить, что мало кто обратил большое внимание на изменение государственного строя. А Директория тут же повисла в полном политическом вакууме. Вечером 1 сентября состоялось второе, решающее заседание ВЦИК, на котором была принята внесенная меньшевиками и эсерами (!) резолюция: «Власть, созданная демократией и опирающаяся на ее органы, должна быть свободна от всяких компромиссов с контрреволюционными «цензовыми элементами»[2275]. За кадетами к этому времени помимо клички «буржуи» закрепилось еще более компрометирующее — «корниловцы». А сами кадеты и их союзники еще больше отдалились от власти. «В лагере либеральных и государственно-настроенных партий царила не только одна депрессия; поведение Керенского в конфликте с Корниловым породило там враждебность и полное недоверие к нему. Рассчитывать на поддержку этих партий, как на противовес требованиям крайних революционных партий, ему больше не приходилось»[2276].

«Теперь триумф большевизма — это лишь вопрос времени. Правительство, потеряв уважение всех несоциалистических групп, отныне висело на волоске, и его падение стало неизбежным»[2277], — ставил диагноз Питирим Сорокин. Добавим: не только несоциалистических.

Меж тем, сформировав Директорию, которая совсем ничем не управляла, сам Керенский отбыл в Ставку, чтобы принять дела Верховного главнокомандующего. Керенский активно включился в расследование мятежа, лично участвовал в допросах и инструктировал Следственную комиссию. Это было далеко не лишним, учитывая, что пресса всех направлений соревновалась в разоблачении роли премьера во всей этой истории. Но в Ставке Керенский не оставлял своего основного занятия на посту министра-председателя: составления состава очередного правительства.

Указы о назначении новых, казалось, бесспорных для «революционной демократии» министров были готовы к опубликованию к 10 октября, до возвращения Керенского из Ставки. Но это означало бы создание кабинета до Демократического совещания, а значит и без него. И это сильно не понравилось ВЦИК, от имени которого к Терещенко, замещавшему Керенского, вечером 9 сентября явилась депутация во главе с Чхеидзе и заявила: создание правительства до Совещания недопустимо, может работать только Директория. Опубликование новых назначений было отложено. В этот момент последний оставшийся в правительстве член кадетской партии Карташев, потеряв терпение, 10 сентября вручил Терещенко просьбу, «ввиду ясно определившегося засилья социалистов над Временным правительством и невозможности подлинной коалиционной структуры кабинета… уволить его от звания министра исповедания и члена Временного правительства». Из «цензовых элементов» в планировавшемся кабинете оставался один Терещенко, но и он ставил вопрос о своей отставке[2278].

Двенадцатого сентября в Смольном заседают и Петроградский Совет, и ВЦИК. Петросоветом большинством 463 против 248 принята резолюция большевиков, в которой говорится, что «для спасения революции и страны от ужасов контрреволюции и полной экономической разрухи необходим немедленный разрыв с помещичьими и буржуазными классами и создание власти из полномочных представителей рабочих и крестьянских организаций»[2279].

В тот момент и ЦИК был более расположен к сотрудничеству с большевиками, чем с кадетами. Корреспондент «Русской Воли» Вл. Самойлов угощался в буфете для членов бюро ЦИК в Смольном. «Рядом со мной сидит знаменитый Либер в черной бороде и беседует с не менее знаменитым врачом Даном. За соседним столом Троцкий о чем-то шепчется с Мартовым. Председатель солдатской секции Завадье, буржуазного вида вольноопределяющийся, читает вслух свои шуточные характеристики вождей демократии… Говорят об очередных «пакостях» буржуазной прессы и поругивают кадетов. Пришел грозный Каменев, приземистый господин прикащичьего типа, привел с собой свою супругу, с которой и уселся завтракать. Люди как люди. И в личной жизни даже очень милые люди. За исключением разве Троцкого, которого даже большевики недолюбливают…

— Большевики побеждают. Что же будет дальше? — спрашиваю у члена ЦИК.

— Ничего особенного. Большевики такие же люди, как все остальные…

— А сами они власть не возьмут?

— Да. Но в том только случае, если их будет абсолютное большинство.

— И скоро это наступит?

— Вероятно, скоро. Мы все левеем с часу на час. Каждый из нас стремится быть на полшага левее своего соседа…»[2280]

Однако идея чисто социалистического правительства — даже без участия большевиков — была отвергнута на заседании Центрального исполнительного комитета в ночь на 13-е. После выступлений Церетели, Чернова, Стеклова, Каменева, Либера «на голосование был поставлен вопрос о признании принципа коалиции в организации власти. Большинством 119 против 101 принцип коалиции принят». Дан объяснял, что это произошло из-за позиции уже съехавшихся на Демократическое совещание представителей «несоветской демократии» — кооператоров, деятелей дум и земств: «Переоценивая вес и значение своей «почвенной» связи с массами и относясь поэтому даже с оттенком презрения к большевизму, как к явлению налетному и едва ли не «столичной» выдумке, не имеющей «корней» в «низах», представители «не-советской» демократии не только не видели необходимости в резком разрыве с политикой коалиции, но наотрез отказались участвовать в образовании чисто демократической власти. Они не только начисто отрицали возможность каких бы то ни было попыток образовать правительство со включением в его состав большевиков, но, ссылаясь на свой «опыт», утверждали, что и без большевиков чисто демократическое правительство не будет «признано» населением, вызовет лишь анархию и немедленную гражданскую войну… Все они заявили, что в состав чисто демократического правительства не войдут. Тогда оставался — теоретически! — только один путь для немедленного разрыва коалиции: образование правительства с большевиками, не только без «не-советской» демократии, но и против нее. Этот путь мы считали неприемлемым при той позиции, которую занимали уже к этому времени большевики»[2281].

Правда, вслед за этим на заседании ВЦИК Богданов внес «поправку о том, что коалиция с партией народной свободы недопустима. Поправка эта принята большинством»[2282]. 13 сентября — чрезвычайно бурное заседание фракции меньшевиков в Демсовещании. 75 членов фракции высказались против коалиции, 65 — за. Таким образом, когда Церетели на совещании выступит от имени партии за коалицию, он нарушит волю большинства.

Что же касается Керенского, то он, вернувшись из Ставки 12 сентября, моментально приступил к интенсивным консультациям о пополнении кабинета именно «цензовыми элементами». Причем, как писал Суханов, «первый директор повел дело быстрым темпом и притом гораздо дальше, чем можно было даже ожидать. Правда, тут же ночью он призвал во дворец людей из «звездной палаты», своих партийных товарищей — Зензинова, Авксентьева и Гоца, и долго уламывал их дать ему свободу. Но эти благожелательные люди ни с какой стороны не были правомочны сказать премьеру что-либо утешительное. Между тем Керенский еще до приглашения эсеров вызвал из Москвы тамошних кадетов и биржевиков для переговоров с ними о власти… Гг. Кишкин, Бурышкин, Коновалов, Третьяков, Смирнов пожаловали в Петербург 14-го числа и немедленно имели совещание в Зимнем». На фоне стремительно левевшей страны это выглядело весьма опрометчиво. «Самое пикантное было в том, что всенародные сношения с кадетами и банковскими воротилами возобновились за сутки до открытия Демократического совещания. А утреннее заседание с промышленниками кончилось ровно за полчаса до него»[2283]. Дан полагал: «При таких условиях Демократическое совещание оказалось, в сущности, беспредметным. Главная цель, ради которой оно было задумано, исчезла. Оно превратилось просто в арену совершенно ненужной и даже вредной концентрированной перепалки с большевиками. Вместо укрепления позиций демократии оно привело к их ослаблению»[2284].

На Совещание были делегированы по квотам представители от различных «демократических» организаций — Советов, областных комитетов, партий, профсоюзов, кооперативов, земств, военных организаций, национальных групп и т. д.

Партия большевиков, заранее высказавшись за однородно-социалистический характер кабинета и демонстративно избрав в число делегатов Ленина и Зиновьева, в отношении которых как немецких шпионов никакая амнистия не действовала, приняла решение все-таки прощупать возможность использования Совещания для целей борьбы за власть. Ждали в Петрограде Ленина. В день открытия Совещания пресса писала: «Положение изменилось, и Ленин прибыл в Петроград, как говорят, из Финляндии. В тот же день вождь большевиков имел совещание со своими политическими друзьями… Считаясь с изменившимися условиями момента, в политических кругах полагают, что постановление об аресте Ленина и других большевиков едва ли будет приведено в исполнение»[2285]. Правительство отдало распоряжение арестовать Ленина и Зиновьева «при входе в здание театра, но не в самом зале заседания»[2286].

Но Ленин не рисковал пока приезжать в Петроград. И он был крайне возмущен самим фактом участия его партии в работе Демократического совещания, доказывая, что «большевики не должны были дать занять себя явными пустяками, явным обманом народа с явной целью притушить нарастающую революцию посредством игры в бирюльки»[2287].

Демократическое совещание открылось 14 сентября в Александринском театре. Число делегатов теоретически доходило до 1775, на открытии присутствовало около 1200. «Большевики, разумеется, были в меньшинстве, — замечал Троцкий. — Но, несмотря на все ухищрения избирательной системы, они представляли очень внушительную группу, которая по некоторым вопросам собирала вокруг себя свыше трети всего состава».

Встреченный аплодисментами, Керенский направился к президиуму, чтобы пожать руки сидевшим за столом. «Доходит очередь до нас (большевиков), сидевших неподалеку друг от друга, — рассказывал Шляпников. — Мы переглянулись и быстро условились не подавать ему руки. Театральный жест через стол, я отодвинулся от предложенной мне руки, и Керенский с протянутой рукой, не встретив наших рук, прошел далее»[2288].

Демократическое совещание открылось не отличавшимися большой новизной выступлениями Чхеидзе от ЦИК Всероссийского Совета рабочих и солдатских депутатов и Аксентьева — от Исполкома крестьянских депутатов.

— Страна жаждет власти революционной, власти, которая без всякого шатания делала бы революционное дело и выполняла бы ту программу, которая необходима теперь для страны, — заявил Чхеидзе.

— После тяжкого потрясения всей страны встала неотложная задача — задача доведения нашей родины до Учредительного собрания, задача организации страны на демократическом принципе, — произнес Авксентьев[2289].

«За внешней торжественностью чувствовалось внутреннее бессилие. Растерянно звучала речь Керенского»[2290], — писали «Известия». Министр-председатель не привык выступать в аудитории, где его постоянно, почти с самого начала, прерывают выкриками из зала, что хорошо видно из стенограммы.

— Я не могу говорить с собранием демократии, волю которой я творил и вместе с которой я делал русскую революцию, прежде чем я не почувствую, что здесь нет никого, кто мог бы бросить лично мне упреки и клевету, которые слышались в последнее время.

— Есть, есть, — раздается голос из ложи второго яруса. Но шумные аплодисменты почти всего зала заглушают этот голос.

— То, что называется корниловщиной, и то, что своевременно и до конца было накрыто и уничтожено мною…

— Советами и демократией, — демонстративно шумят из той же ложи второго яруса, «вызывая протесты и возмущение почти всего зала».

— А смертная казнь, Марат, — раздается слева.

— Когда хотя бы один смертный приговор будет подписан мною, Верховным главнокомандующим, тогда я позволю проклинать меня… Что бы ни ожидало нас завтра и впереди, мы остаемся такими же защитниками свободы и родины, и счастья народа, как и до сих пор.

— Какой родины? — раздается слева.

— Молчать! Долой друзей Вильгельма! Долой германофилов.

— Вы — горе родины, — отвечают из верхней ложи.

И далее в том же духе.

«Совершенно ясно, что в собрании с такой сильной, организованной и ненавидящей оппозицией Керенскому доселе в революции выступать не приходилось»[2291], — констатировал Суханов.

А Милюков приходил к заключению: «Неудача эта знаменательна. Она означала, что в результате постоянного противоречия между словом и делом власть потеряла оба противоположных способа действия на массы: доверие и страх. Точнее говоря, потеряв старый способ — действовать страхом, она не приобрела и нового средства — действовать доверием. Массы ей больше не верили, и ее никто не боялся»[2292].

— Шесть месяцев работы различных составов Временного правительства заставляют нас отказать во всяком доверии той политике, которая теперь возглавляется министром Керенским… Перед революционной Россией единственное спасение, единственный способ восстановить доверие в армии — солдат к офицерам, единственный способ восстановить в крестьянстве доверие к тому, что оно землю получит, единственный способ восстановить у рабочего представление, что он живет в республике — это способ взять власть в руки самих рабочих, крестьянских и солдатских организаций.

За ним Богданов, внезапно увидевший:

— В итоге шести месяцев существования революции мы можем бесспорно установить одно: это то, что у нас нет власти[2293].

Под конец дня появился Церетели и произнес длиннющую речь, буквально в каждой фразе которой встречалось слово «демократия», порой даже дважды. Смысл:

— Если коалиция обанкротилась потому, что она многого дать не могла, то я боюсь, что и однородная власть, которую мы создадим взамен этой, которой сугубо должны будут предъявить эти требования немедленной помощи населению, которое терпит тяжкие материальные лишения и стоит перед полной экономической разрухой, — я боюсь, что эти требования не выдержит и однородная демократическая власть[2294].

Поняли только то, что Церетели за коалицию с «буржуазией», хотя его партия против. 15 сентября заседали по группам. Расстановка сил быстро прояснилась Войтинским: «Представительство Советов, профессиональных союзов рабочих кооперативов образовало левый фланг Совещания. Здесь господствовали большевики, совершенно заслонявшие собою интернационалистов-меньшевиков и левых эсеров. На правом фланге Совещания, вместе с представителями крестьян, сидели новые для советских кругов люди — кооператоры и представители земств и городов. Среди них преобладали сторонники коалиции и при том — коалиции непременно с кадетами. Национальные фракции колебались между обоими флангами, но больше склонялись влево — выступала на сцену новая разновидность большевизма, большевизм национальный»[2295].

Делегаты Совещания, представлявшие Советы, собравшись, рассматривали два проекта резолюции: Троцкого — за передачу власти Советам, Мартова — за однородное социалистическое правительство. Первая формула собрала 86 голосов, вторая — 97. «Формально лишь около половины рабочих и солдатских Советов возглавлялась в этот момент большевиками, другая половина колебалась между большевиками и соглашателями, — объяснял Троцкий. — Но большевики говорили от имени наиболее мощных Советов наиболее промышленных и культурных центров страны; в Советах они были неизмеримо сильнее, чем на Совещании, а в пролетариате и армии — неизмеримо сильнее, чем в Советах»[2296].

В другом помещении шло заседание меньшевистской фракции, которое посетил корреспондент «Рабочего пути»: «Это была жалкая картина. Ряд ораторов занимался самобичеванием, резко набрасывались друг на друга и выискивали причины краха меньшевизма и мощного роста большевистских идей среди широких пролетарских масс… Голосовали несколько взаимно исключающих предложений. Заметно было, что в этой непролетарской фракции не два, не три, а гораздо больше течений»[2297].

На пленарном заседании 16 сентября выступали министры: Скобелев, Зарудный, Пешехонов, потом опять Авксентьев и Церетели — все в защиту коалиции. От воинов фронта речи держали Кучин и Войтинский. Верховский догадался полностью солидаризироваться с фронтовиками:

— Товарищи и граждане! В эти дни было сказано новое великое слово на всю Россию: впервые со дня русской революции было выражено единение командного состава с подчиненным составом не на словах, а на деле!

«Буря аплодисментов, шумных и долго несмолкаемых, переходящих в небывалую овацию по адресу военного министра»[2298]. Как вспоминал Войтинский, «это была, кажется, единственная единодушная овация за все время Совещания». На политической арене появился еще один кандидат в Наполеоны.

В воскресенье 17 сентября выступали в основном представители нацональных движений. Оглашается декларация Украинской Рады: «Вся власть должна перейти в руки революционной демократии и социалистов, ответственных перед революционным предпарламентом… Немедленно утвердить статут о Генеральном секретариате Украины, принятый Украинской Центральной радой 16 июля сего года». Поляки, горцы — тоже за однородную социалистическую власть и за максимальную автономию. Руководство Совещания явно теряло поддержку делегатов от национальных окраин. «Их речи были проникнуты тупым шовинизмом. Казалось бы, подобные речи должны были рождать негодование. Но из большевистских рядов их встречали аплодисментами и сочувственными криками: социальный экстремизм бунтарей протягивал руку национальному экстремизму сепаратистов»[2299], — возмущался Войтинский. Из «националов» президиум не раздражает разве только Цаликов, выступавший от имени мусульман:

— Русская революционная демократия должна явно отчетливо сказать на весь мир, признает ли она право на национальное самоопределение народов, населяющих мусульманский восток России, как она вообще понимает право на национальное распределение за народами Европы, Азии, Африки. Но в этот тяжелый момент испытаний мы вообще никаких требований революционной демократии не предъявляем. И всю полноту наших национальных требований мы развернем в Учредительном собрании[2300].

На следующий день слово получили фабзавкомы, от имени которых выступал большевик Скрыпник, обрушившийся на Скобелева за потворство «обществу фабрикантов и заводчиков в ущерб деятельности заводских комитетов»:

— Демократическое совещание могло бы сыграть большую роль, если бы оно явилось истинным представителем демократии в лице рабочих, солдат и крестьян. Но есть опасение, что оно явится исправленным изданием Московского совещания… Требования фабрично-заводской конференции сводятся к следующему: немедленная отмена смертной казни и репрессий против социалистов, освобождение арестованных, назначение гласного демократического суда для выяснения, кому место на скамье подсудимых.

Затем Скрыпник перечислил основные пункты большевистской программы и завершил:

— Мы все рабочие идем за этим знаменем.

— Неправда, не все! — громко доносилось из зала. — В объятия Вильгельма!

Бурными аплодисментами было встречено появление на трибуне Спиридоновой:

— Долой коалицию, да здравствует власть народа и революции!

На трибуне появляется Чернов и оглашает резолюцию большинства фракции эсеров:

— Признать дальнейшую коалицию с кадетами абсолютно для крестьянства неприемлемую… Не отступать перед созданием министерства народного.

В партии эсеров сильнейший раскол. Ну а в руководстве ВЦИК? Резолюцию его большинства зачитывает Мартов, что уже симптоматично:

— Правительственная коалиция с буржуазными классовыми партиями роковым образом осуждала центральную власть за бездействие. Делегация Советов рабочих и солдатских депутатов призывает решительно отвергнуть всякое соглашение с цензовыми элементами, всякую безответственную власть, власть единоличную или коллегиальную, и приложить свои силы к делу создания истинно революционной власти.

Советское меньшинство представлял Дан:

— Верные советской традиции, мы считаем нужным и теперь звать к участию во власти все цензовые элементы, способные осуществлять неотложные задачи революции, готовые идти революционным путем и не скомпрометировавшие себя ни прямым, ни косвенным участием в корниловском мятеже.

От фракции объединенных социал-демократов интернационалистов слово берет Стеклов:

— Правительственные кризисы будут неизбежны, если вновь создадите коалиционное правительство. Мы требуем однородного социалистического министерства[2301].

Большевики выпускают наконец тяжелую артиллерию, на трибуне Троцкий, сразу же обрушившийся на членов правительства за то, что вместо отчетов о работе, приведшей страну к катастрофе, они дают собравшимся советы, а вместо приведения аргументов в пользу коалиции говорят о безвредности буржуазии:

— Министры кадеты в составе коалиционного правительства не занимались саботажем — упаси Боже, а сидели и выжидали и говорили: а вот посмотрим, как вы, социалисты, провалитесь. Я здесь не слышал ни одного оратора, который взял бы на себя малозавидную честь защищать пятерку, Директорию или ее председателя Керенского.

— Да здравствует Керенский! — раздалось несколько голосов из зала, поддержанные аплодисментами. Троцкий, выждав паузу, бьет по больному.

— Если смертная казнь была необходима, то как он, Керенский, решается сказать, что не сделает из нее употребления? А если он считает возможным обязаться перед демократией не применять смертную казнь, то он превращает ее в акт легкомыслия, стоящий за пределами преступности. Недостойно великого народа, который переживает великую революцию, иметь власть, которая концентрируется в одном лице, безответственном перед собственным революционным народом. Лице, которое ничем не выявило ни гениальных талантов полководца, ни гениальных талантов законодателя.

Шум в зале, крики: «Хватит». Троцкого перебивали множество раз, но он закончил под бурные аплодисменты и здравицы в свой адрес словами:

— Какую бы власть вы ни создали, апеллируйте к Советам!

Советы отвечают самым своим тяжелым орудием — Церетели. Его путаная речь тоже неоднократно прерывалась выкриками, шумом и аплодисментами.

— Ни один из противников коалиции не выступил сюда, чтобы доказать, что идея коалиции, как она осуществлялась до настоящего времени, была верна, укрепляла страну и революцию, и что настал такой этап, когда революция переросла идею коалиции, что она дальше должна укрепляться при однородном министерстве. Керенский ли явился воплощением бонапартизма? К нам контрреволюция прорвется через большевистские ворота[2302].

Церетели негодовал на большевиков, которые сами власти не берут, а толкают к власти Советы. Мысль Церетели подхватили другие. «Полуиронические вызовы по поводу большевиков, проходившие и через речи с трибуны и через кулуарные беседы, были отчасти издевательством, отчасти разведкой… Неужели же они действительно посмеют захватить власть? Этому не верили»[2303], — замечал Троцкий.

Еще четыре дня выступлений. «Говорили министры-социалисты, говорили представители курий, — замечал Войтинский. — Собрание понемногу утрачивало внешнюю чинность первого дня. Все чаще речи ораторов прерывали криками:

— Позор! Хлеба!

Председатель совещания Чхеидзе долго пропускал мимо ушей эти крики, но наконец решил вмешаться…

— Вы ошиблись, товарищ! Здесь хлеба не дают, здесь не лавка!

Общий смех, на несколько минут настроение разрядилось, оратор мог закончить свою речь. А затем опять началось:

— Позор! Хлеба!

На работу Совещания ложился налет безысходности, — вспоминал Войтинский. — Скучно было и в зале, и за столом президиума, и на совещаниях по куриям, и на собраниях фракций. И даже блестящие сами по себе речи отдельных ораторов, даже такие моменты, как полемическая схватка Троцкого и Церетели, не рассеивали окрашивавшей совещание нудной скуки»[2304].

19 сентября приступили к голосованию резолюции. Решающей оказалась позиция эсеров. Чернов, который все больше расходился с правым крылом своей партии, писал: «Демократическое совещание составом своим не оправдало надежд правоцентровой группы ПСР. Ход общих прений показал, что коалиционистские настроения сильно ослабели не только в Советах… Делу не помогло и появление Керенского, который заявил, что сегодня же передаст в руки Совещания тяжелое бремя власти, если Совещание не приемлет принцип коалиции, отвержение которой Керенский считает гибельным и без которой он никакого участия в правительстве не примет…»[2305]

За коалицию голосовали 766 депутатов, против — 688 при 38 воздержавшихся. Оба лагеря почти уравновесились. Тут же голосуется поправка, исключающая кадетов из коалиции: за — 595, против — 493 при 72 воздержавшихся. Но устранение кадетов делало идею коалиции бессмысленной. «Поэтому резолюция в целом была провалена большинством 813 голосов, т. е. блоком крайних флангов, решительных сторонников и непримиримых противников коалиции, против центра, растаявшего до 183 голосов при 80 воздержавшихся»[2306].

Таким образом, по основному вопросу, ради которого собственно и созывалось Демократическое совещание — о составе правительства — не было принято вообще никакого решения. «Шумное ликование большевиков, растерянность среди руководителей, бурные пререкания в различных местах зала… Ночные совещания по куриям и фракциям… Все чувствовали, что дело не в случайностях голосования, не в том, что президиум неудачно поставил вопрос или голосовавшие не смогли выразить свою волю, — дело в том, что единой воли у Совещания нет, как нет ее у демократии»[2307].

Но лидеры ВЦИК вовсе не собирались признавать своего поражения. Они придумывают новый ход, который описал Троцкий: «Созывается президиум с представителями партий и групп для перерешения вопроса, уже разрешенного пленумом. Результат: 50 голосов за коалицию, 60 — против… Вопрос об ответственности правительства перед постоянным органом Демократического совещания принимается тем же расширенным президиумом единогласно. За дополнение этого органа представителями буржуазии поднимается 56 рук против 48, при 10 воздержавшихся. Появляется Керенский, чтобы заявить: в однородном правительстве он участвовать отказывается. После этого задача сводится к тому, чтобы отправить злополучное Совещание по домам, заменив его таким учреждением, в котором сторонники безусловной коалиции были бы в большинстве»[2308].

Так возникла идея Предпарламента — «идея, которая еще до Совещания носилась в демократических кругах, но которой раньше не придавалось большого значения. Теперь Церетели выдвинул эту идею вновь, связав с нею вопрос о создании правительства»[2309].

Авторство идеи Предпарламента принадлежала… не угадаете кому? В литературе ее смело приписывают счастливо избежавшему ответственности за участие в корниловской эпопее Аладьину, почерпнувшему ее якобы из британской парламентской практики, хотя этой практике никакой «предпарламент» не был известен. В любых известных революциях на Западе сразу вступал в дело либо уже существовавший парламент, либо создавался новый, выполнявший функции Учредительного собрания.

Состав Предпарламента мыслился шире, чем состав Демократического совещания: в него предлагалось включить и «цензовые элементы». Еще 18 сентября те группировки и фракции, которые поддержали идею возвращения к коалиционному правительству, собрались в столичной Городской думе под председательством Скобелева.

На заседании президиума Демократического совещания 20 сентября, когда коалицию провалили, Дан озвучил идею создания постоянного учреждения, наделенного функцией создания власти, которая признала бы обязательной для себя выполнение программы 14 августа, действовала в тесном контакте с «демократией» и была ей подотчетной. И тут появляется новая поправка: если во вновь формируемое Временное правительство будут введены «цензовые элементы», то и в представительный орган должны быть введены буржуазные партии. Наконец-то президиум получает большинство: 56 — за, 48 — против, 10 воздержавшихся.

Итоги консультаций о Предпарламенте на заседании Демократического совещания в тот же день озвучил Церетели:

— Этому органу должно быть поручено принятие практических мер для того, чтобы демократия в лице этого органа могла содействовать организации власти на основе общедемократической платформы 14 августа, и затем создания такого органа, перед которым власть была бы ответственна.

С этим согласились практически все фракции, кроме меньшевиков-интернационалистов и, естественно, большевиков. Троцкий заявил, что готов согласиться с созданием ответственного правительства, но не со способом формирования Предпарламента:

— Мы не считаем возможным голосовать за такой орган, ибо не считаем такой орган отвечающим развитию революции и правильно отражающим соотношение революционных сил внутри демократии[2310].

Уяснив, что влиять на решения Демократического совещания не получается, большевики, «обидевшись» на реплику Церетели, ближе к трем часам ночи 21 сентября вовсе покинули зал. В отчете «Известий» это выглядело так: «Тов. Церетели во время речи по мотивам голосования между прочим заявил:

— По-видимому, когда заключаешь политический договор с большевиками, необходимо приглашать нотариуса и свидетелей.

Это заявление вызвало бурные протесты большевиков. Ногин заявил, что если президиум не сделает замечания Церетели, то большевики покинут зал заседания. Президиум не счел возможным сделать это замечание, и большевики с шумом и протестами покинули зал заседания… Около 4 часов ночи заседание возобновляется, без участия большевиков. Резолюция в целом ставится на голосование и принимается собранием»[2311]. Решение о созыве Предпарламента было принято большинством в 829 голосов, при 106 против, при 69 воздержавшихся. Председательствовавший Авксентьев милостиво заметил при этом, что большевиков из собрания никто не исключал, «и если вам угодно пригласить большевиков и вы знаете, где они находятся — милости просим!».

Вечером 21 сентября дня, когда Войтинский озвучивал предложения о порядке формирования Предпарламента, или Всероссийского Демократического совета, как он стал называться, скамьи большевиков пустовали.

Большевистский ЦК меж тем определялся с предпарламентской тактикой. Вопрос был признан настолько важным, что было также решено рекомендовать созвать новый съезд партии (в «Рабочем пути» за 28 сентября будет объявлено о созыве экстренного партийного съезда). Сам ЦК перевесом в 1 голос высказался за бойкот. За это же решение бился на заседании большевистской фракции Совещания ее лидер Троцкий, поддерживаемый Сталиным, Свердловым, Иоффе[2312]. Луначарский жене: «И в ЦК, и во фракции дискуссия была страстная. Троцкий стал на точку зрения бойкота Предпарламента, его поддерживала ровно половина ЦК. Другая — стояла за использование этой трибуны: в ЦК защищал эту точку зрения я, а во фракции — Рыков, Каменев и Рязанов. Неприятие участия могло бы быть истолковано массами как призыв к выступлениям. С этой стороны, принятие мнения Троцкого было чревато опасностями. К счастью, оно было отклонено 78 голосами против 50.

Вчера я совсем не был на Демократическом совещании, не пойду и сегодня. Там уже все ясно. Засилье «Либерданов» (так большевики ласково называли Либера, Дана и их сторонников. — В.Н.) и кооператоров. Наша роль является довольно слабой внутри, но мощной извне оппозиции. Вообще говоря, для нас теперь в 1000 раз важнее поскорее созвать съезд Советов»[2313]. Ленин напишет: «Троцкий был за бойкот. Браво, товарищ Троцкий!»[2314]

В это же время в Смольном собралось заседание Петроградского Совета, принявшее резолюцию, на которую в тот день мало кто обратил внимания: «Страна находится перед угрозой новой опасности со стороны контрреволюции… Революционные комитеты, созданные в корниловские дни, должны иметь наготове весь свой аппарат… Для решения вопросов об организации революционной власти необходим немедленный созыв Съезда Советов Р. С. и Крестьянских Депутатов». Второй Всероссийский съезд Советов должен был состояться через три месяца после съезда первого, но все об этом забыли. Большевики вспомнили.

Между 10 и 11 часами утра 21 сентября не спавшие Авксентьев, Гоц, Церетели и Чхеидзе прибыли в Зимний, где были немедленно приняты Керенским. В ходе переговоров согласились, что инициатива в деле создания нового кабинета должна принадлежать самому Временному правительству, которое сразу же разразилось сообщением для прессы: «Из осведомленных правительственных кругов сообщают, что политический кризис, вызванный корниловским заговором, накануне благополучного разрешения. Ночное заседание Демократического совещания подтвердило уверенность правительства, что государственно мыслящие круги демократии сумеют освободиться от анархического дурмана… В правительственных кругах полагают крайне необходимым сплотить вокруг коалиционного правительства представителей всех слоев народа для постоянного совещания»[2315].

В 11 часов Керенский на заседании Директории с удовлетворением информировал, что Демсовещание не будет препятствовать созданию коалиционного кабинета, а образование Предпарламента приемлемо при условии вхождения в его состав «цензовых элементов».

В 15.00 Керенский на заседании Директории и управляющих министерств «предложил ускорить формирование коалиционного кабинета». Вне всякого сомнения, потребовались люди, которые знали хоть что-то об экономике, знали, где можно раздобыть деньги, и могли хоть немного подкрепить сильно зашатавшийся правый фланг правительственной коалиции. Уговаривал их войти в состав правительства в Москве Терещенко. Но крупные московские промышленники ответили ему решительным отказом, не желая нести ответственность перед непонятным Предпарламентом. Тем не менее Терещенко удалось уговорить их вечером сесть в поезд, уезжавший в Петроград. Правительство через прессу стало готовить общественное мнение к отказу от идеи ответственного правительства. В этом же русле выступили и кадеты. Поддержав идею Предпарламента, они настаивали на его совещательном статусе и безответственности перед ним членов правительства.

Демократическое совещание завершало свою работу 22 сентября выборами из своего состава членов Демократического совета. Голосовали уже не по профессиональным группам, а по партийным фракциям. Последнее заседание открылось в шестом часу вечера. Перед взором председательствовавшего Минора был почти пустой зал. Огласили и утвердили имевшиеся на тот момент списки избранных, остальные оставили на утверждение президиумом.

Чтобы поставить весомую точку в работе Демократического совещания, Дан предложил принять декларацию «К демократии всего мира» с призывом бороться против пораженцев и созвать международную социалистическую конференцию, которая оказала бы «активное содействие мирным стремлениям российской революции». Но появившиеся в это время в зале большевики запротестовали, предложив открыть прения. Минор объявил перерыв, чтобы фракции могли определиться со своим отношением к декларации.

После перерыва на трибуне появился большевик Рязанов:

— Что касается Предпарламента (или Демократического совета), то мы констатируем: 1) что состав его подобран, как и состав Совещания, в ущерб интересам крестьян, солдат и рабочих; 2) что в связи с таким составом задачей организаторов и авторов Предпарламента является не создание демократической власти, а по-прежнему поиски соглашения с буржуазией, руководимой контрреволюционной партией к.-д. С еще большей силой отстаивая теперь, после опыта Демократического совещания, необходимость передачи всей власти Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в центре и на местах и призывая все Советы подготовить в кратчайший срок Всероссийский съезд, мы посылаем своих представителей в Предпарламент для того, чтобы и в этой новой крепости соглашательства развернуть знамя пролетариата, обличать всякие попытки коалиции с буржуазией и облегчить Советам создание истинно революционной власти, способной обеспечить действительный и без дальнейших оттяжек созыв (неподтасованного) Учредительного собрания.

В похожем ключе высказался и выступавший от левых эсеров член ВЦИК Алексей Михайлович Устинов. Большинство совещания пропустило эти заявления мимо ушей, сосредоточившись на принятии предложенного Даном заявления — теперь уже в крайне обтекаемой форме — с предложением бороться за мир без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов. Против этого почти никто не возражал[2316].

По поручению президиума Войтинский должен был выступить с заключительной речью. «Положение обязывало сказать что-нибудь бодрое. Искал подходящих к случаю слов — и не находил. С трудом выдавил из себя несколько фраз о том, что, может быть, в конце концов, результаты Совещания окажутся более значительными и ценными, нежели они представляются на данный момент… Затянули Марсельезу. Песня обрвалась на второй строке. Зал и сцена стали пустеть. В тот же день я выехал снова в Псков, на фронт, унося с собой из Петрограда гнетущее, тяжелое чувство бессилия и безнадежности. Начиналась агония Февральской революции»[2317].

Вильямс вслед за делегатами потянулся к выходу. «В скверике, напротив театра, мы задержались у памятника Екатерине II. Со скипетра, который она держала в руке, свисал, трепыхаясь на ветру, выцветший от солнца и полинявший от дождей кусок красной ленты»[2318].

Деникин констатировал: «Совещание проявило поразительное отсутствие чувства государственности и полный разброд мысли, полное отсутствие среди демократии какого бы то ни было единства взглядов, даже по основным вопросам государственной жизни… Почти вся пресса, хотя и по различным побуждениям, напутствовала безвременно угасшее Демократическое совещание однообразной эпитафией:

«В потоке слов погибла еще одна революционная иллюзия».

Неудивительно, что Керенский счел возможным игнорировать все положения Совещания»[2319].

А Ленин в двух номерах «Рабочего пути» — 26 и 27 сентября — публикует статью «Задачи революции», в которой прямо излагает свои цели и предлагает эсерам и меньшевикам присоединиться к их реализации. «Вся власть в государстве должна перейти исключительно к представителям Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов на основании определенной программы и при полной ответственности власти перед Советами. Должны быть немедленно произведены перевыборы Советов как для учета всего народного опыта за последние, особенно богатые содержанием, недели революции, так и для устранения вопиющих несправедливостей (непропорциональности, неравенства выборов и т. п.), оставшихся кое-где неисправленными…

Перед демократией России, перед Советами, перед партиями эсеров и меньшевиков, открывается теперь чрезвычайно редко встречающаяся в истории революций возможность обеспечить созыв Учредительного собрания в назначенный срок без новых оттяжек, возможность обезопасить страну от военной и хозяйственной катастрофы, возможность обеспечить мирное развитие революции». Советам в этом случае обеспечена поддержка девяти десятых населения страны и всей армии.

«Взяв всю власть, Советы могли бы еще теперь — и, вероятно, это последний шанс их — обеспечить мирное развитие революции, мирные выборы народом своих депутатов, мирную борьбу партий внутри Советов, испытание практикой программы разных партий, мирный переход власти из рук одной партии в руки другой. Если эта возможность будет упущена, то весь ход развития революции, начиная с движения 20 апреля и кончая корниловщиной, указывает на неизбежность самой острой гражданской войны между буржуазией и пролетариатом»[2320].

Последний кабинет

Инициативу формирования Предпарламента перехватил в свои руки Керенский. На заседании кабинета 22 сентября, прошедшем с участием Президиума Демсовещания, московских промышленников и кадетов он заявил о решении восстановить коалицию и создать консультативный Временный совет республики, который бы работал до созыва Учредительного собрания. Начался переговорный марафон, который приведет 26 сентября к формированию правительства. «В пятом часу дня в Малахитовом зале Зимнего дворца собрался полный состав правительства, представители Демократического совещания в лице Чхеидзе, Церетели, Гоца, Авксентьева, городских голов двух столиц, Шрейдера и Руднева, представителя земской группы Душечкина и представителя кооператоров Беркенгейма, четверо приглашенных москвичей, кандидатов в министры, и двое членов ЦК партии народной свободы, Набоков и Аджемов»[2321].

Керенский вспоминал: «Я указал, что на нынешней критической стадии нам следует не столько заниматься разработкой новой программы, сколько немедленным формированием нового кабинета на основе баланса политических сил в стране и на следующий день опубликовать имена министров. После продолжительных и довольно бурных дебатов мое предложение было принято. На следующий день, 23 сентября, был опубликован новый состав правительства. Помимо членов тех партий, которые вошли в коалицию до 27 августа, в состав нового кабинета вошли два представителя от профсоюзов и группы промышленников»[2322]. Их имена мы скоро узнаем.

Первое заседание избранного на Демократическом совещании Демократического совета, оказавшееся одновременно и последним, открылось в 16 часов 23 сентября. Заседали «в Александровском зале Городской думы под многообещающей вывеской на входных дверях: «Вход в Предпарламент». Но дальше собственного конституирования пойти не могли и разошлись по фракциям в ожидании результата переговоров своих представителей в Зимнем дворце. Только в 8 часов вечера заседание возобновилось».

Обсуждение резолюции затянулось до 6 утра 24 сентября: большевики и левые эсеры прилагали все усилия, чтобы в последний момент «сорвать коалицию». В итоге принята была резолюция Дана. «Демократическое совещание… признает образование Предпарламента, перед которым правительство обязано отчетностью, крупным шагом в деле создания устойчивости власти… Демократический совет находит необходимым установить формальную ответственность правительства перед Предпарламентом и, признавая в данных условиях приемлемым намеченное делегацией соглашение, заявляет, что власть может принадлежать лишь такому правительству, которое пользуется доверием Предпарламента»[2323].

Определились с формулой формирования Предпарламента: предполагалось, что в его состав войдут все избранные на Демократическом совещании 313 членов Демократического совета и 120 представителей «цензовых элементов». То есть речь шла о том, чтобы добавить к Демсовещанию кадетов, олигархат, казачество. Но советским лидерам не было доверено определение принципов работы Предпарламента.

Разработку положения о нем Керенский на заседании правительства 25 сентября возложил на Юридическое совещание, переложив тем самым на Временное правительство роль учредителя Предпарламента. Ведущие правительственные юристы приступили к разработке положения, взяв за основу — для скорости — документы, учреждавшие Госсовет и Госдуму в 1905 году.

Предполагалось, что проект утвердит сам министр-председатель. Но Керенский, отбыв 26 сентября в Ставку, там слег с простудой. Поэтому проект положения о Временном совете Российской республики будет утвержден 30 сентября на заседании Временного правительства под председательством Коновалова. Предпарламент «образуется и 555 членов, приглашаемых в состав Временным правительством по представлениям общественных и политических организаций». Ему предоставлялось право обсуждать те законы, «по коим Временное правительство признает необходимым иметь заключение»[2324]. Из 555 388 представляли «демократические элементы», а 167 — «цензовые». Он однозначно определялся как совещательный орган. По принципам формирования и функциям Предпарламент напоминал скорее современную Общественную палату, только сильно увеличенную в размерах.

«Утро России» 26 сентября сообщало: «Реорганизация закончилась, и с сегодняшнего дня вступает в управление страной новая коалиционная власть, в состав которой вошли представители правого крыла социалистической демократии и левого крыла организованной буржуазии… Представители демократии отказались от формальной ответственности перед Предпарламентом и предоставили образование его новому кабинету. Цензовые элементы согласились на частичное осуществление программы Н. С. Чхеидзе. И есть все основания думать, что достигнутое соглашение будет прочным и длительным»[2325]. Создание наконец правительства вызвало позитивную реакцию рынков, «биржевое собрание прошло в твердом настроении для всех категорий дивидендных бумаг и государственных фондов»[2326].

Из состава первого кабинета — либеральной мечты — остались только Керенский и Терещенко, вернулся Коновалов. Из предыдущего состава Временного правительства сохранили портфели министр продовольствия Прокопович, Никитин, добавивший к должности министра почт и телеграфа ответственный портфель министра внутренних дел. Героическими усилиями вернули в кабинет Карташева, который, как мы помним, 10 сентября подал в отставку. В этот момент продолжавший заседать Поместный Собор пришел к неутешительному выводу о том, что заменить Карташева могут только социалисты, среди которых верующих не наблюдалось, и решил встать на его защиту. К Керенскому была направлена делегация во главе с Тифлисским митрополитом Платоном, которая уговорила оставить Карташова при исполнении обязанностей[2327]. 20 сентября Карташев заходил к Мережковскому и Гиппиус. «Он как бы ушел… а в сущности нет. Занимается ведомством, отставка его не принята, «соборники» и синодчики всполошились, как бы к церкви не был приставлен «революционер», социалист, т. е. «не верующий в нее»[2328]. Из известных нам советских деятелей добавился Гвоздев — новый министр труда.

Остальные фигуры в составе последнего Временного правительства (оно же третье коалиционное) — для нас новые. Председателем Экономического совета стал один из богатейших людей страны, 35-летний представитель известной семьи московских текстильных фабрикантов Сергей Николаевич Третьяков, выпускник физмата Московского университета, фактический руководитель Московского биржевого комитета, товарищ председателя Всероссийского союза торговли и промышленности. Он был уверен, что Временному правительству и России не обойтись без олигархов: «Мы нужный народ, мы нужны им, как хлеб насущный, как воздух»[2329]. Народ в этом не был уверен.

Человек с похожей судьбой, еще один крупный текстильный фабрикант, выпускник Московской Практической академии коммерческих наук и историко-филологического факультета Московского университета, член советов Московского торгового и Московского банков, фактический руководитель Московского Военно-промышленного комитета, глава политотдела Всероссийского союза торговли и промышленности 34-летний кадет Сергей Алексеевич Смирнов стал государственным контролером.

Министром государственного призрения был назначен кадет Николай Михайлович Кишкин, врач-физиотерапевт, совладелец и директор частной клинки и санатория в Москве, член ЦК кадетов с 1905 года, один из лидеров Всероссийского союза городов. Примечательно, что Кишкин был сторонником Корнилова, а после его провала рекомендовал Керенскому уйти в отставку, передав власть генералу Алексееву. Тем не менее Керенский захотел видеть Кишкина в составе правительства как представителя Москвы[2330].

Очередная кадетская четверка — Третьяков, Кишкин, Смирнов, Карташев — могла опираться в работе на партийные структуры. Милюков подтверждал: «С.Н. Третьяков, входивший в правительство впервые, готов был вложить в это искание плана свежую энергию и веру, которых не хватало уже измученному и против воли вернувшемуся к власти А. И. Коновалову. Н. М. Кишкин принадлежал к числу действенных натур, которые по природе не могут оставаться пассивными… Тесно сблизившийся между собой кружок этих людей искал и нашел поддержку в центральном комитете партии народной свободы, которая делегировала для постоянных сношений с этим кружком министров своих членов: Набокова, Аджемова и вернувшихся после отлучки П. Н. Милюкова и М. М. Винавера»[2331].

Новый министр окончательно расстроенных российских финансов Михаил Владимирович Бернацкий был выпускником Киевского и Берлинского университетов, профессором политэкономии Политехнического и Технологического институтов в Петербурге. После Февраля он трудился в министерстве торговли и промышленности, где был главным сторонником идеи усиления милитаризации промышленности, одним из организаторов некрасовской полумифической Радикально-демократической партии.

Министром юстиции стал меньшевик Павел Николаевич Малянтович, выпускник Дерптского (Юрьевского) университета, видный адвокат на более чем ста политических процессах. Завадский свидетельствовал: «Как адвокат он был гораздо известнее всех трех своих предшественников». То есть и Керенского — тоже. Но при этом «Малянтович кланялся в левый угол, видимо, усиленнее, чем его предшественники при Временном правительстве». Ленина он поймать не мог, а ближайших его сподвижников сажать не собирался: «Малянтович настойчиво проводил мысль об отсутствии в действиях обвиняемых состава преступления. Он даже приводил смелые сравнения: большевики такие же пораженцы, какими были и мы в японскую войну»[2332].

Транспортную отрасль возглавил (редкий случай) беспартийный профессионал — Александр Васильевич Ливеровский — выпускник физмата Петербургского университета и Института инженеров путей сообщения, участник и руководитель всех ударных строек железных дорог начала ХХ века, а после Февраля товарищ министра путей сообщения.

Сергей Сергеевич Салазкин был народовольцем со стажем, доктором медицины, который стал известен в стране в 1911 году, когда за поддержку студенческих протестов его уволили с поста директора Женского медицинского института в Петербурге и отправили в провинцию. При Временном правительстве он возглавил рязанское земство. Почему именно ему было предложено сменить академика Ольденбурга на посту министра просвещения — загадка.

Еще один врач по образованию — Семен Леонтьевич Маслов — возглавил министерство земледелия. Он имел опыт работы в земских органах, кооперации и в редактировании эсеровской прессы. В революционные месяцы Маслов входил в руководство Совета Всероссийских кооперативных съездов и в Исполком Всероссийского Совета крестьянских депутатов.

Но самая большая ответственность в кабинете — в условиях войны, когда Верховным главнокомандующим было предельно гражданское лицо — ложилась на военного и военно-морского министров — Верховского и Дмитрия Николаевича Вердеревского. Выбор был странным. «Главной причиной, которая послужила к выдвижению этих лиц, была удивительная приспособляемость к господствующим советским настроениям, постепенно переходившая в чистую демагогию, — считал Деникин. — Этот элемент ярко окрашивает их двухмесячную деятельность»[2333].

Генерал Краснов описывал биографию Верховского, которого называли в армии «революционным пажом»: «В бытность в Пажеском корпусе за какую-то проделку, показавшуюся корпусному начальству слишком либеральной, Верховский был отправлен рядовым в Туркестан. Там был произведен в офицеры и кончил Академию Генерального штаба. Репутация либерала и революционера осталась за ним»[2334].

Вердеревский только в 1916 году, являясь командующим дивизией подлодок Балтфлота, был произведен в контр-адмиралы. Став после Февраля начальником штаба Балтфлота, он во время большевистского восстания в июле отказался выполнять приказ о направлении в Петроград эсминцев на поддержку Временного правительства и рассказал о приказе Центробалту, как и о планах топить революционные суда. Пловцов арестовал и отдал под суд Вердеревского за «разглашение служебной тайны и неподчинение центральным органам власти». Он стал адмиралом с самой что ни на есть революционной репутацией. Оказавшись по этой причине на посту военно-морского министра, он доказывал, что «дисциплина должна быть добровольной… Необходимо, чтобы дисциплина перестала носить в себе неприятный характер принуждения»[2335].

Итак, в последнем составе Временного правительства оказались 4 кадета, 2 эсера, 3 меньшевика, один трудовик, один — «независимый» и двое военных — Верховский и Вердеревский.

Компромисс с формированием правительства и его состав, как могло показаться, устроили руководство эсеров, меньшевиков, кадетов. Эсеровский орган писал: «Правительство коалиции — факт. И если эта коалиция не будет агрессивна в отношении демократии, перетерпим ее до Учредительного собрания»[2336]. 27 сентября появилась декларация «пополненного в своем составе Временного правительства», в котором словами вернувшегося с летнего отдыха Милюкова «были сведены в одно целое все отдельные компромиссные решения, выработанные по соглашению представителей Демократического совещания с представителями «цензовых элементов» и партии народной свободы»[2337]. Но это было на публику. В своем же кругу — и в мемуарах — лидеры партий, входивших с правительственную коалицию, были в ужасе.

Руководить на глазах левеющей страной почему-то был поставлен едва ли не самый правый из временных кабинетов, составленный из малоизвестных в стране людей.

Следует заметить, что в конце сентября закончится большая политическая карьера лидеров эсеров и меньшевиков. 24 сентября Церетели последний раз — до Октября — выступал публично. Он еще появится 29 сентября на заседании ЦК РСДРП(о), но затем, вместе с Чхеидзе, они взяли отпуск и отправились отдыхать в Тифлис. ЦИК Совета рабочих и солдатских депутатов лишился двух своих наиболее ярких и авторитетных лидеров, которые предпочли просто дезертировать с политического фронта.

Вскоре обезглавленными оказались и эсеры: фактически сбежал Чернов. Предпарламент он сочтет «учреждением безвластным и ненужным», а в ЦК партия «предоставляет новому большинству без помехи проводить свой «новый курс», неся всецело ответственность за него и за его результаты перед партией. 2 октября Чернов получил месячный отпуск «для объезда России и непосредственного общения с массами», от которых, как он считал, ЦК совершенно оторвался»[2338].

Дан, оставшийся за главного во ВЦИК после бегства Церетели и Чхеидзе, в ужасе: «В результате Демократического совещания мы получили даже не коалиционное правительство, а какой-то коалиционный недоносок: ни один из сколько-нибудь видных вождей социалистических партий в правительстве не участвовал; но и «министры-капиталисты» не принадлежали к руководящим буржуазным партиям, а были сплошь «дикими»… Понятно, почему отношение социалистических партий к политике коалиционных правительств становилось, выражаясь мягко, все более критическим, а после Демократического совещания — зачастую и прямо враждебным: напомню, что наша партия сочла даже нужным исключить из своих рядов А. М. Никитина, занимавшего в последнем коалиционном правительстве пост министра внутренних дел»[2339].

Суханов тоже приходил к печальным выводам: «Министров нет, либо не то есть, не то нет. А когда они есть, от этого не лучше. Кто из населения признает их? Кто из сотрудников им верит? Ни для кого не авторитетные, ни к чему не нужные — они дефилируют и мелькают, как тени под презрительными взглядами курьеров и писцов. А их представители, их аппараты на местах — о них лучше не думать. Развал правительственного аппарата был полный и безнадежный»[2340].

У правительства не было идеологии и программы деятельности, была игра в термины и штампы. Набокову приходило прозрение: «Я постепенно приходил к убеждению, что эта вечная торговля из-за отдельных слов и выражений, какое-то староверческое упорство в отстаивании одних и в оспаривании других, все это — самое жалкое бесплодное византийство, важное и интересное только для партийных кружков, разных центральных комитетов и проч., но на жизни совершенно не отражающееся, ей чуждое»[2341].

И во главе этой разобранной государственной машины находился человек большой энергии, который искренне пытался привести Россию к торжеству демократии, как он ее понимал, но не обладал ни качествами стратега, ни умом аналитика, ни железной волей и хитростью потенциального диктатора.

Милюков был уверен, что «все добрые желания членов кабинета неизбежно наталкивались на одно и то же препятствие: на психологию А. Ф. Керенского. Министр-председатель перенес и в новый кабинет свою привычку самовластных и бесконтрольных решений… Потеряв под собой почву, чем дальше, тем больше, Керенский обнаруживал все признаки того патологического состояния души, которое можно было бы на языке медицины назвать «психической неврастенией». Близкому кругу друзей было давно известно, что от моментов крайнего упадка энергии утром Керенский переходил во вторую половину дня в состоянии крайнего возбуждения под влиянием медицинских средств, которые он принимал… Между тем гипертрофированный инстинкт и вкус к власти, своеобразное самолюбие, раздутое исключительным положением, не допускали и отказа или ухода. Жажда власти приняла при возраставшей трудности удержать власть форму желания как-нибудь дотянуть свое пребывание у власти до открытия Учредительного собрания. Этой цели приносились в жертву все остальные. Для этого избегались конфликты, а чтобы избежать конфликтов и трений, избегались вообще определенные решения»[2342].

Станкевич в начале октября был вызван в Ставку: ему прочили пост Верховного комиссара. «Керенский произвел на меня впечатление какой-то пустынностью всей обстановки и странным, никогда не бывалым спокойствием. Около него были только его неизменные «адъютантики». Но не было ни постоянно раньше окружавшей толпы, ни делегаций, ни прожектеров. И не только в Могилеве — во время болезни, то же самое поразило меня и в Петрограде в Зимнем дворце. Появились какие-то странные досуги, и я имел редкую возможность беседовать с ним целыми часами, причем он обнаружил какую-то странную неторопливость»[2343]. В Петроград он вернулся только для того, чтобы открыть Предпарламент. Керенский убегал от судьбы, которая преследовала его по пятам.

Для большевиков и такое правительство, и такой Предпарламент были все более легкими мишенями.

«Цепляясь за власть, сам Керенский боялся сделать из нее какое-либо употребление, — писал Троцкий. — Возрастающая мощь сопротивления парализовала вконец его волю… Налет непроизвольного комизма лежал на всей деятельности Временного правительства: эти люди не знали, что им делать и как повернуться. Они не правили, а играли в правителей, как школьники играют в солдатиков, только гораздо менее забавно»[2344]. Росло желание такое правительство свергнуть.

24 сентября в «Рабочем пути» — с большими купюрами — вышла статья Ленина «О героях подлога и об ошибках большевиков», где он продолжал клеймить участие большевиков в Демсовещании и в Демсовете: «Партия дала себя завлечь, на время, в ловушку презренной говорильни… К чему было метать бисер перед друзьями Керенского? К чему было отвлекать пролетарские силы на комедийное совещание»[2345]. Но эта ошибка не должна повториться с Предпарламентом. Для Ленина все предельно ясно («Из дневника публициста», написано 22 сентября): «Вся суть Предпарламента — бонапартистский подлог не только в том смысле, что единственное назначение Предпарламента — надуть массы, обмануть рабочих и крестьян, отвлечь их от новой растущей революции, засорить глаза угнетенных классов новым нарядом для старой, уже испытанной, истрепанной, истасканной «коалиции» с буржуазией (т. е. превращения буржуазией господ Церетели и Ко в гороховых шутов, помогающих подчинять народ империализму и империалистической войне)…

Надо бойкотировать Предпарламент. Надо уйти в Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, уйти в профессиональные союзы, уйти вообще в массы. Надо их звать на борьбу. Надо им дать правильный и ясный лозунг: разогнать бонапартистскую банду Керенского с его поддельным Предпарламентом, с этой церетелевски-булыгинской думой. Меньшевики и эсеры не приняли, даже после корниловщины, нашего компромисса, мирной передачи власти Советам (в коих у нас тогда еще не было большинства), они скатились опять в болото грязных и подлых сделок с кадетами. Долой эсеров и меньшевиков. Беспощадная борьба с ними. Беспощадное изгнание из всех революционных организаций, никаких переговоров, никакого общения с этими друзьями Кишкиных, друзьями корниловских помещиков и капиталистов»[2346].

24 сентября собираются большевистские ЦК, ПК вместе с делегатами от партии на Демократическом совещании. Заклеймили наступление буржуазии, раскритиковали соглашателей, призвали к мобилизации масс вокруг Советов. Но подтверждалось, вопреки позиции Ленина, участие в Предпарламенте с той лишь оговоркой, что «деятельность в Предпарламенте должна носить лишь вспомогательный характер, будучи всецело подчинена задачам массовой борьбы»[2347].

На следующий день избирался новый Исполком Петроградского Совета. Отчет в «Известиях» зафиксировал: «За большевиков подано 230 голосов, за с.-р. 102 гол., за меньшевиков 54 гол. и за мен. — интернационалистов 10 гол. Затем председатель предлагает собранию принять намеченный фракциями президиум в следующем составе: от большевиков тт. Троцкий, Каменев, Рыков и Федоров, от с.-р. тт. Чернов и Каплан, и от меньшевиков тов. Бройдо… Председателем избран тов. Троцкий»[2348]. Всего в президиуме оказываются 13 большевиков, 6 эсеров и 3 меньшевиков.

С докладом о текущем моменте в связи с созданием нового правительства выступал Каменев:

— Есть ли у нас средства предотвратить гражданскую войну, которую нам навязывает власть? Есть! Мы должны заранее сказать этой власти и соглашающимся с ней, что отказываем ей во всякой поддержке и будем стараться ей противопоставить истинный источник власти — съезд Советов рабочих и солдатских депутатов.

Троцкий внес резолюцию, которую Совет поддержит: «Мы выражаем свою твердую уверенность в том, что весть о новой власти встретит со стороны всей революционной демократии один ответ: «в отставку». И опираясь на этот единодушный голос подлинной демократии, Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов создаст и истинно революционную власть»[2349].

И тут же Троцкий жестко поставил перед Всероссийским ЦИК вопрос о дате созыва нового съезда Советов. Несмотря на явное нежелание созывать форум, где у большевиков могло оказаться преобладание, ЦИК все же дал согласие созвать на 20 октября II съезд Советов. 26 сентября вышла статья Зиновьева: «Полновластным хозяином земли русской мы считаем созываемый на 20 октября съезд Советов. Если этому съезду дано будет состояться, то к тому времени опыт с «новой» коалицией, мы убеждены, окончательно провалится, и ряд промежуточных элементов присоединится, наконец, к нашему лозунгу: «Вся власть Советам!» Каждый день будет увеличивать наши силы»[2350].

«Речь» писала о резолюции Петросовета от 25 сентября: «Большевики не изменились, они делают то же самое, что в первый день переворота. Но со вчерашнего дня они стали делать это открыто. Резолюция, о которой идет речь, представляет тяжкое государственное преступление. Она зовет к неповиновению верховной власти Временного правительства, к свержению его и открыто готовит вооруженное восстание, предостерегая лишь против частичных выступлений»[2351].

Однако Ленин все равно недоволен: «Съезд Советов отложен до 20 октября. Это почти равносильно отсрочке до греческих календ при том темпе, каким живет Россия. Второй раз повторяется комедия, разыгранная эсерами и меньшевиками после 20–21 апреля». Ленину вообще предельно претит эта легалистская, делающая упор на съезд Советов позиция. Он вновь апеллирует ко второму эшелону партийного руководства. 27 сентября лидер большевиков пишет председателю Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии Смилге: «…партия должна поставить на очередь вооруженное восстание… История сделала коренным политическим вопросом сейчас вопрос военный… Кажется, единственное, что мы можем вполне иметь в своих руках и что сыграет серьезную военную роль, это финляндские войска и Балтийский флот. Не терять времени на «резолюции», а все внимание отдать военной подготовке финских войск + флота для предстоящего свержения Керенского». Не надеясь на цековские каналы коммуникаций, которые всячески фильтровали его радикальные призывы, Ленин просил Смилгу перепечатать письмо и доставить его «питерцам и москвичам»[2352].

Страна вразнос

«Сентябрь семнадцатого года, мрачный вечер, темные с желтоватыми щелями тучи на западе. Остатки листьев на деревьях у церковной ограды как-то странно рдеют, хотя под ногами уже сумрак. Вхожу в церковную караулку. В ней совсем почти темно. Караульщик, он же и сапожник, небольшой, курносый, с окладистой рыжей бородой, человек медоточивый, сидит на лавке в рубахе навыпуск и в жилетке, из карманчика которой торчит пузырек с нюхательным табаком. Увидав меня, встает и низко кланяется, встряхивает волосами, которые упали на лоб, потом протягивает мне руку.

— Как поживаешь, Алексей?

Вздыхает:

— Скушно.

— Что такое?

— Да так. Нехорошо. Ах, милый барин, нехорошо. Скушно!

— Да почему же?

— Да так. Был вчера я в городе. Прежде, бывало, едешь на свободе, а теперь хлеб с собой берешь, в городе голод пошел. Голод, голод! Товару не дали. Товару нету. Нипочем нету. Приказчик говорит: «Хлеба дадите, тогда и товару дадим». А я ему так: «Нет, уж вы ешьте кожу, а мы свой хлеб будем есть». Только сказать — до чего дошло! Подметки 14 рублей! Нет, покуда буржуазию не перережут, будет весь люд голодный, холодный. Ах, милый барин, по истинной совести вам скажу, будут буржуазию резать, ах, будут!»[2353] Это — Бунин.

Хозяйственный развал нарастал. Осенние месяцы показали особенно резкое падение экономических индикаторов. Шахты, рудники, металлургические и машиностроительные предприятия, включая военные, закрывались десятками. В Петрограде к октябрю прекратили работу пять десятков крупных предприятий, число безработных перевалило за 50 тысяч. «С 1 октября в Москве, — сообщала пресса, — ликвидируют свое дело многие крупные промышленные учреждения. Прекращает торговлю за отсутствием товаров Мюр и Мерилиз. Закрывает все магазины фабрика кондитерских изделий Сиу»[2354]. Стало физически не хватать угля, металла. У железных дорог не было топлива. Ежедневная погрузка вагонов упала с 70,1 тысячи в январе до 43 тысяч в октябре[2355]. «Советы подвергали секвестру и социализации одну за другой фабрики и заводы, и в то же время шло массовое закрытие промышленных заведений — к половине октября до тысячи, создавая быстро растущую безработицу и выбрасывая на улицу сотни тысяч обездоленных, голодных людей — готовые кадры будущей Красной гвардии»[2356], — замечал Деникин.

Для большевиков причины развала экономики тоже не представляли загадку: «Ясно, что проводится всероссийский локаут, всероссийский заговор, имеющий целью схватить рабочий класс за горло костлявой рукой безработицы и голода»[2357]. Пошла во многом подстегиваемая большевистскими профсоюзами и фабзавкомами забастовочная волна. 27 сентября началась всеобщая стачка 65 тысяч рабочих на Бакинских нефтепромыслах. 3 октября прекратили работу 12 тысяч пролетариев завода Юза на Донбассе. Крупнейшей забастовкой в Центральной России стала стачка текстильщиков, в которой участвовали 300 тысяч человек. Больше двух месяцев длилась стачка 110 тысяч рабочих кожевенной промышленности московского региона. По всей стране бастовали металлисты, типографские рабочие, транспортники. Причем все чаще на первый план выходили политические требования, связанные с властью Советов.

Характеризуя осенние настроения пролетариата, американский историк Давид Мандель отмечал: «Требуя перехода власти к Советам, рабочие реагировали не на безответственные обещания большевистских демагогов о социалистическом рае за углом. Большевистская агитация таких обещаний не содержала. Она представляла власть Советов как единственную альтернативу торжеству контрреволюции. И рабочие в своем большинстве разделяли этот анализ политической обстановки»[2358]. «В рабочей среде «большевистские» настроения в самом деле были преобладающими. Это была та часть населения России, из которой комплектовались наиболее крайние и активные сотрудники большевиков: «диктатура пролетариата» сулила им превращение в господствующее сословие»[2359].

И без подсказки большевиков вопреки запрету ВЦИК с 24 сентября началась железнодорожная забастовка. Стачечный комитет извещал, что «только голод и крайняя нужда, а также нежелание министерства путей сообщения пойти навстречу даже самым скромным требованиям железнодорожников вызвали объявление забастовки… Все солдаты и офицеры будут отправляться воинскими поездами. Продовольственные грузы для питания будут перевозиться беспрепятственно»[2360]. В течение трех дней было прекращено движение поездов дальнего следования на 39 из 51-й железной дороги России, прекращалось и пригородное сообщение. Забастовка продолжалась, пока правительство не подчинилось требованиям железнодорожников и не выделило на повышение им зарплаты 705 млн. рублей. Но и это не удовлетворило Викжель, который продолжал предъявлять различные политические ультиматумы, грозя возобновлением забастовки.

В расстройство приходила финансовая система. «Так как приток вкладов почти прекратился и в государственные (поступление налогов), и в банковские кассы (вклады, покупка бумаг), то все государственное и частное хозяйство свелось к простому расходованию ранее накопленных капиталов»[2361], — констатировал известный юрист и публицист Изгоев.

Печатный станок не справлялся. «Новые казначейские знаки, выпущенные за недостатком кредитных билетов мелких купюр, принимаются населением крайне неохотно вследствие изумительной небрежности в технике их изготовления: знаки 20 и 40-рублевого достоинства печатаются без указания №, года, серии выпуска, печатаются в форме, не представляющей затруднений для подделки. Едва ли может быть признано желательным добивать рубль таким невнимательным отношением к технике печатания: в Персии уже отказываются принимать новые 1000-рублевые билеты на том основании, что на них нет надписи «обеспечиваются всем достоянием государства»[2362]. Всего за 8 месяцев своего существования Временное правительство выпустило в обращение бумажных денег на 9,5 млрд. рублей, больше, чем царское правительство за предшествовавшие 32 месяца войны. Обменный курс рубля за восемь месяцев упал вдвое[2363]. Деньги обесценились настолько, что многие рабочие просто переставали трудиться, убегая в деревню, производительность резко падала.

От экономических организаций на Демократическом совещании с более чем откровенным докладом выступал Громан — о выполнении декларации правительства о хозяйственной политике от 14 августа:

— С тех пор прошел месяц, и за этот месяц ничего для осуществления этой программы сделано не было. Правительство за это время провело три мероприятия: повышение твердых цен на хлеб на 100 %, взятие на учет всей хлопчатобумажной продукции и выпуск двух миллиардов бумажных денег… Страна идет к экономической катастрофе. Расстройство финансов и денежной системы достигли той степени, при которой всему народу грозит холод и голод, отсутствие одежд, обуви, жилищ. Грозит остановка промышленности, остановка транспорта[2364].

Скачок закупочных цен на зерно потянул вверх стоимость всего продовольствия. Новости из Таврической губернии: «Повышение хлебных цен на 100 процентов произвело ошеломляющее действие: цены на некоторые продукты питания увеличились в два раза». Более того, столь резкий подъем закупочных цен породил надежды крестьян и на их дальнейшее повышение. «Экономически сильное крестьянство, — сообщали из Харькова, — надеется на новое повышение цен, вера в твердую продовольственную политику правительства нарушена». Хлеб стали попросту утаивать. Установление плановых заданий по хлебозаготовкам мало помогло: сентябрьский план был выполнен на 31,3 %, октябрьский — на 19 %. При этом министерство продовольствия подтверждало: «Система принудительного отчуждения хлеба… продолжает быть самым действительным способом осуществления хлебной монополии»[2365].

Снабжение по карточкам все время ухудшалось. К осени на каждую основную карточку отпускалось по ½ фунта муки в день. Было запрещено выпекать кулебяки, пироги и печенье, отпускать хлеб трактирам, частным столовым. Исчезли яйца как результат введения госмонополии на этот продукт. Объявленная в сентябре и октябре монополия на сахар, махорку, спички и кофе так и не была реализована.

К осени стало совсем плохо с повседневными товарами. Мартов 9 октября писал: «Конечно, едим только черный хлеб, мясо в небольшом количестве, молока и яиц почти не видим, сахар тоже «рационирован», но жить можно — в некоторых других городах хуже. А вообще скудость большая. В ресторанах обед, стоивший до войны 1 ½ рубля, а при моем приезде 4 рубля, теперь стоит 9-11 рублей, не меньше. Вообще деньги перестали что-нибудь стоить. Приобретаю пальто на зиму и если найду за 400 рублей, то это будет дешево. За починку тех сапог, что мне дал Михаил Петрович, заплатил 25 рублей, причем сапожник предложил продать их ему за 100… Поэтому, когда пишут, что рабочие требуют несуразную зарплату, что прислуга получает 60 рублей, или дворники требуют 120 рублей, то вовсе не свидетельствует об «анархии». Просто жизненный минимум вырос раза в 4, и все высшие заработки квалифицированных профессий соответственно повышаются»[2366]. Уровень экономических познаний лидера меньшевиков впечатляет. По озвученным большевиками на Демократическом совещании подсчетам, цены на продукты выросли с начала года в 6,5 раза, а зарплата в 3,5 раза[2367].

Голод навис над армией, ибо между местами закупок хлеба и фронтом — сплошное пространство, объятое анархией, и нет сил преодолеть его. На всех железных дорогах, на всех водных путях идут разбои и грабежи. Так, в караванах с хлебом, шедших по Мариинской системе в Петроград, по пути разгромлено крестьянами, при сочувствии или непротивлении военной стражи, 100 тыс. пудов из двухсот»[2368]. Поставки в столицу продовольствия не превышали четверти от потребного, да и то, что доходило, в основном, разворовывалось. Министр внутренних дел Никитин 19 октября приказывал «принять меры, вплоть до применения вооруженной силы, по организации охраны хлебных запасов, хлебных грузов в пути, складах»[2369].

Совершенно на мели оказались все органы городского самоуправления по всей стране. «Надо было ожидать закрытия всех их учреждений: школ и больниц и т. п. Ремонта и очистки улиц — никакой»[2370].

Общественные скрепы начали рассыпаться. Фразеология «Великой Революции» больше не работала. «Теперь всюду и все говорят о революции как о пропащем деле и не считают это даже революцией»[2371], — записал Пришвин в дневник 10 октября.

Старая элита приходила к выводу (возможно, опрометчиво), что «лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Во всяком случае, к октябрю дворянство было уверено, что ничего хуже Временного правительства для него быть не может. Княгиня Ольга Палей писала: «Куда ни кинь, большевистские агенты. На каждом углу они собирались и бунтовали зевак, понося Временное правительство. Признаться, и я, ненавидя Керенского и Савинкова, прислушивалась не без сочувствия… И многим стало казаться, что уж лучше Ленин со своей красной шайкой, чем ненавистный Керенский»[2372]. Ее дочь Мария Павловна подтверждала: «Большевистского переворота ждали каждую минуту. Насколько я понимала, все были готовы радостно приветствовать его; никто больше не верил во Временное правительство. Керенский всем опротивел своими бесконечными речами, своей страстью к роскоши, своей позицией в отношении радикалов, своим лицемерием»[2373].

Крупная буржуазия исчезала с политической арены. Рябушинский, поддавшись общему поветрию, уехал на лечение в Крым, откуда слал указания по подготовке к выборам в Учредительное собрание от имени торгово-промышленной группы. По московскому городскому округу, где успехи ее были наивысшими, группа получит 0,35 % голосов, большевики — 48 %[2374].

Интеллигенция, та так вообще ничего хорошего вокруг себя уже не видела. «Да, неужели же — спросят — так и не было ничего светлого в эти дни? — пишет Наживин. — Нет, я не видел ничего, если не считать нескольких жалких донкихотов революции, которые из последних сил боролись за свои, уже захватанные толпой идеалы и лозунги и которых разбушевавшаяся темная сила пугачевщины уже все более и более нетерпеливо теснила к сумрачному подземелью со страшной надписью у входа: «контрреволюция». Было так томительно тяжко, так угнетало это бесплодное толчение воды в ступе и разные бесплодные нечеловеческие слова Керенского и других героев минуты, выскочивших неожиданно для самих себя и зрителей на авансцену истории, что хотелось только одного: уйти как можно дальше, где можно было бы ничего не видеть, ничего не слышать…»[2375]

Головин утверждал, что «к осени 1917 года либеральная интеллигенция утратила всякое влияние на народные массы. Последние относились к ней прямо враждебно, видя в интеллигенции, под влиянием социалистической пропаганды, «цензовый элемент», преследующий свои «классовые цели», и «врагов народа»… К осени «моральное расцепление между интеллигенцией и народными массами России стало полным. Это явилось лишней причиной тому, что всякого рода «советы» были гораздо ближе сердцу русских народных масс, чем Государственное и Демократическое совещания и Предпарламент, созываемые Керенским. Победа над Корниловым, в глазах этих масс, была победой Советов, и, в частности, наиболее левого их крыла — большевиков»[2376].

Дорогие гостиницы крупных городов были переполнены состоятельной публикой. «Помещики из провинции готовились к бегству. Бежали они не столько от опасности немецкого вторжения, сколько от готовящегося восстания. Когда бы я ни возвращался в «Асторию», где одно время снимал номер, я встречал этих господ и их жен, слетавшихся сюда, как стая птиц, которые присели на дерево передохнуть перед дальним перелетом»[2377].

При этом люди, кто мог себе это позволить, психологически компенсировали страх от зловещего ожидания будущего, погружаясь в водоворот развлечений. Леонид Миронович Леонидов писал в «Театральной газете» 3 сентября: «Мы мечтали об освобождении искусства от правительственной опеки… Но дело вышло так, что искусство вообще отступило на второй план… Мы видим переполненные театры, битком набитые концерты. Обыватели, будут ли они опролетарившиеся буржуи или обуржуазившиеся пролетарии — все жаждут с какой-то смертельной жаждой развлечения… Веселый жанр преобладает, господствует, бьет через край, давая какую-то жуткую картину пира во время чумы»[2378].

Петроград терял черты столичности и приходил во все более возбужденное состояние. 7 сентября Гиппиус писала в дневнике: «Петербург в одну неделю сделался неузнаваем. Уж был хорош! — но теперь он воистину страшен. В мокрой темноте кишат, — буквально, — серые горы солдатского мяса; расхлябанные, грегочущие и торжествующие… Люди? Абсолютно праздные, никуда не идущие даже, а так шатающиеся и стоящие, распущенно-самодовольные»[2379].

Глобачев, бывший начальник Петроградского охранного отделения, оценивал профессиональным взглядом: «Весь сентябрь и октябрь, в сущности, в Петрограде царила анархия. Уголовщина увеличилась до невозможных размеров. Ежедневно наблюдались грабежи и убийства, не только ночью, но и среди бела дня. Обыватель не мог быть спокоен за безопасность своей жизни. Население, видя, что помощи от существующей номинально власти ожидать нельзя, стало организовываться само. Образовывались домовые охраны и обороны на случай нападения на дом грабителей. В каждом доме на ночь выставлялись вооруженные посты, но и это не помогало, так как грабежи не уменьшались»[2380].

Разграблены дворцы великих князей Александра Михайловича и Андрея Владимировича, царский Александровский дворец, исчезли драгоценности, картины, коллекционная посуда, монеты, краденным торгуют почти открыто. Борис Пастернак в «Докторе Живаго» вкладывает в уста персонажа из народа такие слова: «Такой кабак и бедлант развели, что чертям, брат, тошно, не разбери-бери-что! Улицы не метены, дома-крыши не чинены, в животах, что в пост, чистота, без анекцый и контрибуцый»[2381].

Драшусов — морской офицер, помещик — свежим глазом фронтовика оценивал изменения в Петрограде: «Нервное напряжение было чрезвычайное, доходящее до физического недомогания. Во всем Петрограде невозможно было найти ни одного сколько-нибудь спокойного и уравновешенного человека… Почти на каждом углу и на середине улицы толпились кучки людей, преимущественно солдат и рабочих с притупленно напряженными серыми лицами… Главная сущность пропаганды — это возбуждение ненависти и злобы, злобы и ненависти; краткий и торопливый выпад в области грядущего социалистического блага — и опять злоба, злоба и злоба. Жутко и омерзительно было слушать из уст этих ядовитых исчадий подполья проклятия и жестокие оскорбления того, что для тебя было и осталось святым. Но взглянешь на лица, неподвижные, напряженные, грозные — и остывает горячий протест. Жуткий холод, бессилие и безнадежность овладевает душой. Тут только с поражающей ясностью раскрылась та бездна, которая была между нами и народом. Что им сказать, на что опереться? Слова, как бы сильны и красноречивы они не были, повисли бы в воздухе, не вызвав желательного отклика»[2382].

В городах протестовали рабочие, солдаты, мелкий городской люд. Солдатские жены требовали повышения пособий, снижения квартплаты, дров на зиму[2383].

Газеты ежедневно сообщали о все новых очагах столкновений и бунтов. «Еще в начале осени 1917 года даже слепым стало совершенно ясно, что революция с головокружительной быстротой вырождается в пугачевщину»[2384], — ужасался Наживин. Журналист «Русской Воли» писал в середине сентября: «Идет, гудет по Руси погромный гул, трещат продовольственные лавки, морем разливанным льется спирт и вино, трещат кости продовольственников, бессмысленно, дико и нелепо идет братоубийственная борьба. Тамбов, Козлов, Орел, Харьков, Елисаветград, Астрахань, Баку, Ташкент — везде одна и та же жуткая картина… В Киеве погромы приняли антисемитский характер… Волна погромов из Европейской России перекинулась в Туркестан… В русло голодных бунтов втянуты все инстинкты народные: и тяга к водке, и национальная вражда, и органическая нелюбовь к интеллигенции, и дикое озорство и варварство, порожденное безграничной темнотой и невежеством. Все служит погрому. Все идет на потребу… В роли главного действующего лица выступает солдат, тыловой солдат, распустившийся, позабывший свой долг перед Родиной, а вместе с тем утративший свое моральное чутье»[2385].

Региональные сводки напоминали фронтовые. «Саратов. 25 сентября. Ввиду аграрных беспорядков в Сердобском уезде двинуты войска. Губернский комиссар в воззвании взывает к чувству гражданственности, указывая, что неизбежно применение воинской силы»[2386]. «Житомир. 29 сентября. Губернским комиссаром получен ряд сообщений о начавшихся в губернии беспорядках. Уничтожаются леса и посевы. Для успокоения посланы войска»[2387]. Начальник одной дивизии, дислоцированной в Подольской губернии для наведения порядка, докладывал: «Теперь нет сил дольше бороться с народом, у которого нет ни совести, ни стыда. Проходящие воинские части сметают все, уничтожают посевы, скот, птицу, разбивают казенные склады спирта, напиваются, поджигают дома, громят не только помещичьи, но и крестьянские имения… В каждом селе развито винокурение, с которым нет возможности бороться, вследствие массы дезертиров. Самая плодородная страна — Подолия — погибает. Скоро останется голая земля»[2388].

В «Русском Слове» можно было прочесть в подборке информации с мест под заголовком «Царь-голод»: «В Калужской губернии давно уже царит голод в полном смысле этого слова. По сведениям, идущим с мест, за отсутствием хлеба население употребляет в пищу растертую в порошок солому, истолченные деревянные «гнилушки» и т. п… На Волге полная анархия. Толпы полуголодных людей из Костромской и Нижегородской губерний с детьми и женщинами двинулись перед закрытием навигации добывать сами себе хлеб путем покупки его на низовых пристанях и на Каме. Наблюдается зрелище, напоминающее первые времена волжских пароходов: под буксиром пароходов идут грузовые баржи, наполненные народом… В Черниговской губернии самым большим бедствием является надвигающийся голод. Приходится прибегать к реквизициям, иначе неизбежны голодные бунты»[2389].

Погромы помещичьих усадеб приняли массовый характер. «Воронеж. 7 октября. В Задонском уезде, в районе села Животинного, крестьянами частично разгромлены имения Черткова и других помещиков. Сожжено более 60 тысяч пудов пшеницы и других хлебов»[2390]. «Пенза. 13 октября. В Наровчатском уезде разгромлено 8 имений. Для ликвидации беспорядков послана кавалерия. В Краснослободском уезде ограблено имение Лебедевой и в Инсарском уезде — имение Андронова»[2391]. Статистика крестьянских волнений показывает снижение, начиная с июля, количества незаконных порубок, потрав и покосов, но зато резкий рост «погромно-захватных правонарушений»: 112 — в июне, 387 — в июле, 440 — в августе, 958 — в сентябре[2392].

Драшусов, еще не разоренный, не скрывал своих чувств: «Сад уже почти обнажился. Далекое холодеющее небо безоблачно синело над тоскливо пригорюнившейся усадьбой. Так не вязалась эта тихая, умиротворяющая грусть несравненной родной осени с хищной, злобной и подленькой суетней тут же кишащей кучки помраченных и жалких людей. Отвратительная и часто бессмысленная жадность обуяла всю эту толпу столь хорошо знакомых и так недавно близких и дружественных людей. Они шныряли по усадьбе, высматривая, вынюхивая и растаскивая все, что ни попадалось под руку… В усадьбе заколачивались ставнями окна дома. Постепенно, гвоздь за гвоздем, забивалась крышка гроба, где хранился весь вековой уклад нашей жизни, и вместе с ним и частица всей ломающейся и гибнущей исторической жизни России… Поздно вечером, под прикрытием непроглядной тьмы, прокрадывались к нам из села некоторые, сохранившиеся еще доброжелатели, преимущественно бабы. Они настойчиво просили нас скорее уехать, так как, по их словам, мы каждую ночь рискуем быть заживо сожженными в нашем доме»[2393].

19 октября глава МВД Никитин писал Верховскому: «Растущее с колоссальной быстротой погромно-аграрное движение в значительной части России, согласно многочисленным сообщениям комиссаров, может быть остановлено ввиду слабой организованности гражданской милиции только при содействии военной силы. Пехотные части, принимающие нередко сами участие в погромах, не могут служить надежной опорой, почему только кавалерийские части оказываются полезными в противодействии погромному движению. Вследствие сего является крайней необходимостью командирование в распоряжение губернских комиссаров эскадронов кавалерии с тем, чтобы последние были расквартированы в пределах губернии на более или менее продолжительный срок»[2394]. Посылали войска, казаков, усмиряли, вводили военное положение, где-то стреляли. За сентябрь-октябрь, как зафиксировали советские историки, было 105 случаев подавления крестьянских выступлений с помощью военной силы[2395].

Совет крестьянских депутатов был возмущен. Быховский писал: «В конце сентября и в начале октября вся Россия уже пылала заревом горящих помещичьих усадеб. А новое коалиционное Временное правительство вместо того, чтобы успокоить крестьянскую массу проведением законов, которых она давно ждала, скорейшим заключением мира и немедленным созывом Учредительного собрания, изыскивало способы, чтобы унять бушевавшую стихию репрессиями»[2396].

Конечно, это также не имело серьезных последствий, как и другие декларации последней коалиции. Это Временное правительство было наиболее бессильным из всех.

Совет Крестьянских депутатов настаивал: «Необходимо отнять у крестьянства поводы подозревать и Временное правительство и местные революционные власти и революционных вождей в «контрреволюции», в нежелании передать землю трудовому крестьянству»[2397]. Чернов бил тревогу: «Медлить нельзя. Ответственность правящих в такой момент слишком велика. Остановите пожар! Не шутите с огнем! Декретируйте немедленно передачу земли в ведение земельных комитетов!»[2398]

Но максимум, чего удалось добиться, — 11 октября министр земледелия Маслов внес на рассмотрение Временного правительства законопроект, который должен был передать землю земельным комитетам и «обеспечить доведение земельного фонда до Учредительного собрания в полной сохранности»[2399]. Проект «Правил об урегулировании земельными комитетами земельных и сельскохозяйственных отношений» будет рассмотрен на последнем заседании Временного правительства 24 октября. И отклонен.

Правительство теряло опору в церкви. А ведь возможность опереться на нее против большевиков была. Осенью 1917 года РПЦ призывала голосовать на выборах в Учредительное собрание за «православномыслящих» и «церковно настроенных» кандидатов. «Всероссийский церковно-общественный вестник» давал ответ на вопрос о том, что из себя представлял большевизм: «Это смесь интернационалистического яда со старой русской сивухой. Этим ужасным пойлом опаивают русский народ несколько неисправимых изуверов, подкрепляемых кучей германских агентов»[2400].

На фоне идущей вразнос страны церковь жила Собором. Митрополит Евлогий вспоминал: «Русская жизнь в те дни представляла собой море, взбаламученное революционной бурей. Церковная жизнь пришла в расстройство. Облик Собора, по пестроте состава, враждебности течений и настроений, поначалу тревожил, печалил, даже казался жутким… Необъединенность, разброд, недовольство, даже взаимное недоверие — вот вначале состояние Собора. Но — о, чудо Божие! — постепенно все стало меняться… Толпа, тронутая революцией, коснувшаяся ее темной стихии, стала перерождаться в некое гармоничное целое, внешне упрядоченное, а внутренно солидарное»[2401]. 4 октября Поместный Собор обратился к пастве: «Уже не первый раз в нашей истории рушится храмина… государственного бытия, а Родину постигает гибельная смута… Непримиримостью партий и сословным раздором не созидается мощь государства»[2402].

Докладом епископа Астраханского Митрофана 11 октября на Соборе началось обсуждение главного вопроса — о восстановлении патриаршества. И против этого выступили как раз проводники правительственной обновленческой линии, которые доказывали, что учреждение патриаршества скует соборное начало. «Соборность не уживается с единовластием, единовластие несовместимо с соборностью»[2403], — настаивал профессор Титлинов. Но в целом радикально антипатриаршая партия не превышала на Соборе 60 человек[2404].

Одновременно фокус внимания Собора сосредоточился на вопросах преподавания Закона Божьего и судьбы церковно-приходских школ. По докладу архиепископа Тамбовского Кирилла было принято решение добиваться немедленной отмены решения министерства народного просвещения от 20 июня и просить «все церковно-приходские школы и школы грамоты передать в ведение православных приходов». Делегация во главе с Кириллом направилась в Петроград для переговоров с Временным правительством, которому поддержка РПЦ в тот момент тоже была не лишней. 11 октября делегацию принял Карташев, который сказал, что «церковно-приходская школа — детище старого режима и не может служить новому государственному строю». Уважая гражданские свободы, власть не станет запрещать открытие церковных школ на средства приходов, но это будут единичные случаи.

В этот же день состоялась беседа иерархов с Керенским. Министр-председатель объяснил, что у Церкви отбираются лишь те школьные помещения, на постройку которых затрачены казенные средства, остальные государство берет в аренду на два года. Новый государственный строй, заявил он, должен быть внеконфессиональным, и потому закон от 20 июня отмене не подлежит. Отчитываясь перед Собором о поездке в Петроград, член делегации Н. Д. Кузнецов поведал, что беседа оставила у него тяжелое впечатление: «Нить, связующая государство с Церковью в их заботах о христианском просвещении народа, теперь уже порвалась. Мне до боли стало жаль народа, который будет воспитываться теперь в государственных школах вне необходимой для него связи с христианским началом жизни»[2405]. Настроение Собора менялось на откровенно антиправительственное. «По отношению к Временному правительству церковные иерархи сохраняли недружелюбный нейтралитет, который перерос в открытую враждебность к тому моменту, когда правительство пало»[2406], — справедливо замечал Ричард Пайпс.

Потеряло Временное правительство симпатии и старообрядцев, которые стояли на государственнической позиции и были вовсе чужды идей социализма. Отказав в поддержке правительству, на выборах в Учредительное собрание старообрядцы поддержат правых — кадетов и бывших октябристов[2407].

Вразнос пошла страна. Националистические силы в различных регионах нашли надежных союзников в лице большевиков, всячески поддерживавших автономистские настроения под флагом реализации права наций на самоопределение.

Польша уже жила своим будущим. Польские солдаты охраняли Корнилова и иностранные посольства в Петрограде. Но они оказались совершенно бесполезны для целей войны, поскольку категорически не собирались выступать на фронт, а берегли себя для предстоящей мирной конференции, дабы продемонстрировать, что у новой Польши есть своя армия. К октябрю части 1-го польского корпуса, насчитывавшие 29 тысяч человек, дислоцировались в районе Орша — Смоленск — Жлобин — Гомель, запасной полк стоял в Белгороде[2408]. Одновременно создавались польские части на территории Франции под командованием генерала Галлера. В Париже работал Польский национальный комитет под председательством Дмовского, координировавший усилия эмигрантских организаций Франции, Великобритании и США[2409]. 5 сентября французское правительство направило Национальному комитету послание с поддержкой притязаний Польши на ее «восстановление в границах 1772 года с предоставлением ей выхода к Балтийскому морю». Заметим, это была формула, при которой к Польше должны были отойти районы России с исконным украинским и белорусским населением[2410].

Та часть Польши, что была оккупирована немцами, была уже окончательно отрезанным ломтем. Власть формально принадлежала там марионеточному Временному государственному совету. Пилсудский вышел из его состава, был арестован и увезен в военную крепость Магдебурга. «В политическом смысле такая развязка была для него огромным благодеянием… В глазах польской общественности он из союзника Австрии и Германии превратился в жертву их преследований. Становился даже символом борьбы с оккупантами»[2411]. Польша обретала лидера. Ну а формально верховной властью в Королевстве Польском стал назначенный немцами и австрийцами марионеточный Регентский совет (Рада Регенцыйна), наделенный правом формировать правительство[2412].

Финляндия, провозгласив автономию, требовала вывода русских войск со своей территории. Вновь назначенный генерал-губернатором Финляндии Некрасов угрожал применить силу, если Сейм попробует собраться вновь[2413]. Но на 15 сентября финские социал-демократы разослали всем политическим фракциям Сейма повестки его заседания. Некрасов спешно выехал в Гельсингфорс и понял, что разогнать Сейм он уже не в состоянии: городской Совет и Центробалт отказали в предоставлении войск.

Антонов-Овсеенко напишет: «Вместе с левыми эсерами мы взяли в руки Областной комитет Финляндии и на деле установили в ней власть Советов. Временное правительство запретило финляндцам созыв Сейма. Мы разрешили Сейму собраться, взяв на себя его охрану»[2414].

Керенский прочел на Демократическом совещании телеграмму, что «революционные силы не позволят никому, в особенности Временному правительству, помешать явочному открытию Сейма». Спешно посланные делегаты ВЦИК не были допущены для переговоров на суда. Некрасову пришлось ограничиться символическим приказом «наложить печати на двери Сейма, дабы всем ясна была незаконность назначенного на 15 сентября собрания». Тальман Сейма Маннер в сопровождении 80 депутатов, в основном, социалистов (40 % от списочного состава), снял печати, открыл двери и объявил заседание открытым. За 20 минут был рассмотрен в трех чтениях и принят закон о верховных правах Финляндии. Временное правительство ответило актом, направленным в судебный департамент Сената для судебного преследования нарушителей общественного порядка.

На 18 сентября в Финляндии были назначены выборы в Сейм, которые при очень высокой явке дали перевес «буржуазным» партиям, призывавшим действовать конституционными методами. После этого Временное правительство разрешило Сейму собраться законно 19 октября[2415]. «До открытого восстания дело не дошло: благоразумная часть населения, если не из побуждений лояльности, то учитывая последствия междоусобной борьбы, в особенности те методы действий, которых можно было ожидать от распущенной солдатской и матросской вольницы, удержала край в известных границах»[2416].

При этом правительство 20 сентября отдало приказ Черемисову вывести из Финляндии разложившиеся части, заменив их на казачьи. Не тут-то было. Областной комитет армии, флота и рабочих Финляндии постановил организовать на пограничной станции Белосток пункт контроля за передвижением транспорта и просто не выпускал из Финляндии войска. Керенский приказал Черемисову 4 октября «принять решительные меры к ликвидации преступной деятельности Финляндского областного комитета и к полному водворению порядка среди войск, находящихся на территории Финляндии»[2417]. С тем же успехом.

Вполне себе буржуазная газета «Хувудстатсбладет» писала: «Россия находится в настоящее время в состоянии разложения и распадения и корчится в непрерывных конвульсиях революции. Русский народ одержим анархической разнузданностью и самоуничтожением, и не должны ли мы при таких условиях стремиться к тому, чтобы по возможности отделиться от этого хаоса, дабы самим не быть вовлеченными в гибель?»[2418]

На Украине процесс обретения самостоятельности, как отмечал Милюков, «шел более бурно как ввиду темперамента населения, так и ввиду отсутствия «непрерывности» права, ввиду полной невозможности опираться на правовую традицию, доказываемую практикой учреждений и основными актами государственного права»[2419]. Большевизация вполне органично сочеталась с украинизацией. Еще 9 августа в Центральную Раду вступили большевики, выпустившие по этому поводу специальную декларацию: «Не путем национального единения с буржуазией, а путем классовой борьбы, не путем национального союза, а путем интернационального братства пролетариев смогут трудящиеся добиться своего освобождения… Мы будем самым решительным образом бороться против великорусского империализма, который проявляется в лице контрреволюционного правительства»[2420]. Впрочем, темпы большевизации Украины отставали и от скорости и национализации, и большевизации в других частях страны. К октябрю большевистские организации на Украине насчитывали 42 тысячи человек, из них 22 тысячи — в Екатеринославской губернии, которая включала в себя и Донбасс[2421]. Даже в таких промышленных центрах, как Харьков, Екатеринослав, Одесса и Николаев, большевики не имели большинства в Советах.

Между тем, помимо установления налогов в собственную казну, Центральная рада занялась сносом памятников русским царям, на месте которых планировалось воздвигать монументы Мазепе, Грушевскому и другим национальным героям. Делопроизводство переводилось на украинский язык, что создавало большие проблемы для чиновников. Генеральный секретариат Рады во главе с Винниченко приступил к массовому увольнению с госслужбы лиц «неправильной национальности». «Для идеологической работы в губернии и уезды направлялись украинские комиссары и инструкторы-агитаторы»[2422].

С 8 по 14 сентября в Киеве в торжественной обстановке прошел Съезд народов России. Из основных национальностей не приехали только поляки и финны, уже считавшие себя независимыми. В итоге на Съезд прибыли около 100 делегатов (из них голоса 86 были признаны действительными) от эстонцев, латышей, литовцев, евреев, белорусов, украинцев, молдаван, грузин, крымских татар, закавказских тюрков, бурят, киргизов, также представители ряда мусульманских военных комитетов. Армяне, якуты, башкиры, калмыки, горцы Кавказа и Дагестана прислали приветствия и заранее присоединились к любым решениям съезда. Были и представители Союза казачьих войск. «Само собой разумеется, что представлены были лишь определенные политические течения среди всех этих народностей, и представлены зачастую довольно случайно, — писал Милюков. — Характерно, что правительство, или, лучше сказать, Керенский (это было при «Директории»), отнесся к Съезду положительно и послал на него своего делегата, М. А. Славинского, тогда еще умеренного украинца и сотрудника «Вестника Европы». Участники Съезда дружно выступили за преобразование России в демократическую федеративную республику, продекларировали право каждого народа на «национальную автономию» и на созыв «национального Учредительного собрания», ответственного за создание «органа национальной автономии»[2423].

На Демократическом совещании представитель Рады Величко потребовал добавить «в компетенцию Генерального секретариата Екатеринославскую, Херсонскую, Харьковскую и Таврическую губернии (включая Крым), установив для более точного размежевания принцип референдума»[2424]. После Совещания, где украинские представители встретили, как им показалось, холодный прием, автономистские настроения усилились. Украинский войсковой комитет признал себя высшей военной властью, что привело 20 сентября к отставке Оверучева с поста командующего Киевским округом. Он заявил, что украинские части «не желают исполнять моих приказов без согласия на то Генерального комитета, и я бессилен заставить исполнять таковые, ибо всякие действия, направленные для принуждения к выполнению приказов, трактуются как покушение на национальную свободу»[2425].

Генеральный секретариат 24 сентября односторонним актом заявил о вступлении в управление краем. Правительство этого не оценило, минюст получил указание готовить против Центральной рады судебный процесс с обвинением ее в государственной измене. На подготовку обвинительного заключения уйдет почти месяц, за который произойдет многое. В начале октября в Чигирине прошел съезд «вольного украинского казачества», избравший своим атаманом генерала Скоропадского.

Осенью в процессе украинизации находились 10 дивизий Юго-Западного фронта, в тыловых гарнизонах были украинизированы многие запасные полки[2426]. Вслед за армией пришла очередь флота. 12 сентября в Севастополе был объявлен приказ Керенского об украинизации «Светланы». Тут же Украинский воинский комитет решил украинизировать весь Черноморский флот, который украсился желто-голубыми флагами и выбросил сигнал: «Хай живе вильна Украина».

Только 16 октября Временное правительство по докладу Коновалова решило принять необходимые меры. Малянтович предложил прокурору Киевской судебной палаты произвести строжайшее расследование о действиях Рады и Секретариата как органа государственной власти, члены которого назначаются Временным правительством». Вердеревский отправил Центральной раде телеграмму, в которой заявлял, что «поднятие другого флага, кроме военного, на судах Черноморского флота, который является флотом Российской республики и содержится на средства Государственного казначейства, является недостойным актом сепаратизма». Правительство пригласило телеграммой Винниченко и его коллег прибыть в Петроград для выяснения позиции Рады в вопросе об Учредительном собрании. Пока же решено было не посылать секретариату очередной кредит. Лидеры Рады временно сыграли отбой. Винниченко обнародовал заявление, что «суверенность Учредительного собрания вовсе не предрешает проявления воли украинской демократии в сторону отделения от России и независимости»[2427].

Тем не менее Малянтович 21 октября приказал киевскому прокурору привлечь к ответственности руководство Генерального секретариата и Малой Рады по обвинению в госизмене. Но реализовать его уже не представлялось возможным. 22 октября начальник киевской уездной милиции доносил: «Появление где-либо милиции для производства дознания вызывает такой отпор, что милиция с драгунами должна ретироваться, видя перед собой тысячную толпу, среди которой отпускные солдаты с револьверами и винтовками»[2428].

В Минске в июле тоже была создана Белорусская Рада. Но она по популярности и влиятельности не могла сравниться с украинской: накал националистических настроений там традиционно был гораздо ниже, а большевизация шла в ускоренном режиме. С 15 по 18 сентября в Минске провели I-ю Северо-Западную областную и фронтовую конференцию РСДРП(б), которая завершила оформление организации большевиков Белоруссии и Западного фронта. 88 делегатов представляли 7132 члена партии и 2058 сочувствующих. 5–7 октября — всего через 20 дней — проводится II конференция. Теперь 453 делегата от 38 591 члена РСДРП(б) и 27 856 сочувствующих. Рост числа большевиков за три недели — в 6 раз![2429] В результате перевыборов Минского Совета в сентябре большевики вместе с сочувствовавшими получили 70 % мандатов.

В Молдавии Съезд представителей молдавских солдат и офицеров Румынского фронта принял резолюцию, в которой объявил «единственной приемлемой формой власти Бессарабии лишь национально-территориальную и политическую автономию, а для неотложного достижения этой цели — создать Верховный Совет Бессарабии»[2430]. 20 октября Первый солдатский съезд постановил создать верховный законодательный орган Бессарабии — Сфатул Цэрий (Совет страны). Оргбюро по его формированию возглавил Василий Цанцу.

Оккупированная немцами с осени 1915 года Литва уже не чувствовала себя частью России. На I Вселитовской конференции 18–22 сентября была создана Литовская тариба (Совет) во главе с Антанасом Сметоной. Часть ее делегатов из числа социал-демократов и клерикалов направилась в Берлин добиваться образования самостоятельной Литвы с превращением Тарибы в Государственный совет. Германское правительство предпочло не спешить, многие ее представители видели Литву просто частью Пруссии.

В соответствии с июньским законом «О временном устройстве административного управления и местного самоуправления Лифляндской и Эстляндской губерний» туда были назначены губернские комиссары Временного правительства. При них были созданы губернские и уездные земские Советы. Общеэстонский губернский Совет распространял свою деятельность на Эстляндскую губернию исевер Лифляндской; Общелифляндский — на оставшуюся часть Лифляндии.

В Латвии большевики получили большинство в Советах еще в мае, когда на их сторону перешел Рижский Совет и объединенный Совет латышских стрелков. Меньшевики до Октября контролировали только Исполком Совета солдатских депутатов дислоцировавшейся там 12-й армии. На выборах в местные органы самоуправления летом 1917 года большевики получили в Риге 41 % мест, на перевыборах Лифляндского Земского совета 20 августа — 60 % мандатов[2431]. Потеря Риги еще больше радикализировала политические настроения в оставшейся под российским контролем части Лифляндии и в латышских частях. 3 октября Исполком Совета латышских стрелков полностью солидаризировался с оценкой Петросоветом кабинета Керенского как правительства гражданской войны и выразил готовность двинуть «свои вооруженные силы, отстоять завоевания революции от посягательств контрреволюционных керенских, коноваловых и компании»[2432].

В середине августа на II конференции Северо-Балтийских организаций РСДРП(б) было создано Эстляндское бюро партии. Почти в то же время прошла конференция сельскохозяйственных рабочих и безземельных, которая приняла резолюцию «Об автономии Эстонии». При перевыборах Городской думы Ревеля (Таллина) в августе большевики получили 31 место из 101-го, эсеры — 22, меньшевики — 12, председателем Думы стал большевик Ян Янович Анвельт. В Нарве на выборах в гордуму большевики получили 17 мест из 35-ти. 27 сентября Ревельский Совет и Исполком Советов Эстонии заявили о готовности ревельского гарнизона поддержать переход власти Советам. На II съезде Советов Эстонии из 34 делегатов 26 были большевиками. Позиция эстонских большевиков по нацвопросу заключалась в том, чтобы «Эстляндия, оставаясь частью Российской демократической республики, получила автономию, т. е. чтобы эстляндское самоуправление было во всех местных делах вполне самостоятельным»[2433].

Бурлили Северный Кавказ и Закавказье. Генерал Половцев был назначен командиром Кавказского туземного конного корпуса и из Петрограда подался во Владикавказ. «Русские части… состоящие главным образом из дружин ополчения, сформированных во время войны для несения гарнизонной и караульной службы в тылу, распропагандированы большевиками вовсю… У казаков старики, оставшиеся дома, настроены скорей консервативно, но молодежь, возвращающаяся с фронта, очень ненадежна и пропитана большевистскими идеями. Большевики основали свой центр в Моздоке и оттуда ведут энергичную пропаганду, имеющую успех и среди туземцев».

Ситуация там была — черт ногу сломит. Владикавказ являлся одновременно столицей «двух автономных держав: Терского Казачьего войска и Союза горских племен. Этот союз был составлен из представителей Дагестана, Чечни, Ингушетии, Осетии, Кабарды и черкесских племен, но последние, находясь на Кубани, были, кроме того, объединены с Кубанским казачьим правительством. Союз именовал себя Горской республикой, хотя определить границы этого государства не всякий мог бы. Председателем республики был избран мой старый приятель Чермоев… Терским атаманом состоит Караулов… Горцы совместно с казаками образовали объединенное Терско-Дагестанское правительство, и сие правительство постановило назначить меня главнокомандующим всех вооруженных сил своей территории, как туземных, так и казачьих, и русских строевых… Как командир Кавказского туземного конного корпуса я подчинен штабу Кавказского фронта, ибо война еще не кончена, а с другой стороны, я военачальник самостоятельной державы… Один из моих полков, Тарский, стоит в Елисаветполе, на территории другого государства, а именно Закавказского союза, а Черкесский — в пределах Кубанского государства. Казачьи части подчиняются мне только в оперативном отношении, да и то из милости».

Половцову влиять на ситуацию на Северном Кавказе не удавалось никак: «А хаос — невероятный! Грабежам и междоусобным браням нет конца, разные правительства издают декреты, пишут воззвания и занимаются дипломатической перепиской друг с другом, но жизнь и, весьма притом бурная, идет своим чередом, а во многих местах власть фактически захвачена комитетами с определенно большевистскими тенденциями».

Постоянно вспыхивали межнациональные конфликты. «Особенно плохо между терскими казаками и ингушами, главным образом из-за земель, отобранных у ингушей в пользу казаков при покорении Кавказа. Картина борьбы между ними получается такая: обыкновенно в воскресенье казаки, подвыпив, совместно с артиллеристами русских частей, расформированных в их станицах, выкатывают пушку и начинают угощать шрапнелью ингушские аулы, а затем мирно заваливаются спать. В понедельник ингуши производят мобилизацию и переходят в энергичную контратаку на казаков, вторник идет война, а в среду заключается перемирие, и прикатывают во Владикавказ депутации обеих сторон, каждая к своему правительству, с горькими жалобами на противную сторону. В четверг происходят дипломатические переговоры, в пятницу заключают мир, в субботу депутаты разъезжаются после торжественных клятв в вечной дружбе, а в воскресенье вся история начинается сначала»[2434].

В Закавказье ситуация была не менее запутанной. ЦК Армянского военного Союза 12 сентября сообщал: «Союз наш ныне является широко разветвленной организацией и имеет отделы не только на Кавказе, но и на Западном фронте и в Петрограде». На повестке дня стоял вопрос о создании общей армянской организация, дополняя ее Туркестанским краевым комитетом Армянского Военного Союза»[2435]. К октябрю было создано 6 армянских полков, которые дислоцировались в районе Урмия и Эрзерума. Армянские организации вопрос о самоопределении не ставили. Генерал-квартирмейстер Ставки Дитерихс подтверждал 12 октября, что «выборными представителями армянской национальности было вынесено вполне определенное постановление, в смысле отказа от постановки на очередь вопроса об автономии областей с армянским населением до созыва Учредительного собрания»[2436].

Но выступавший 18 октября в Предпарламенте от имени армянской группы кадет Алексей Карапетович Дживелегов уже заявит:

— Долг русского народа помочь Армении добиться полной автономии. Свободная Армения должна быть образована решением международного конгресса, от которого армяне надеются получить вечный нейтралитет, подобный швейцарскому[2437].

От России уже ничего не ждали. Капитан Левицкий беседовал с армянским священником: «Не тайна для нас, что Россия заболела. Не сегодня-завтра ваши полки уйдут отсюда, а с тем рухнут и наши надежды. Опять нас зальет волна крови, опять над нами нависнет страшный удар мести за любовь и за преданность к вам. Но в отчаяние мы не впадем. Мы привыкли страдать и надеяться, а в предстоящих тяжелых испытаниях нам поможет наша святая вера»[2438].

В Тифлисе Половцов обнаруживает все признаки разложения: «В штабе полное уныние, фронт окончательно разваливается, дезертирство идет не отдельными личностями, а целыми полками и дивизиями, и вся эта масса самовольно демобилизованных хлынула в тыл и творит всякие бесчинства, запружая все без того скудные пути сообщения Кавказского фронта»[2439]. Большевизация шла, в Тифлисе 2–7 октября прошел I краевой съезд большевистских организаций Кавказа, который избрал краевой комитет. Но краевой орган Советов — Тифлисский Совет — оставался в руках меньшевиков. В деревне позиции большевиков были еще слабее. Махарадзе информировал Ленина: «В деревнях за некоторым исключением, партия не смогла еще создать организации, и, таким образом, почти вся крестьянская масса всецело была предоставлена в одно и то же время одурманивающему и растлевающему влиянию меньшевистских демагогов. Крестьянство Грузии в большинстве случаев знало о нас то, что им говорили про нас меньшевики»[2440].

В Баку в середине октября руководство Совета фактически перешло к большевикам: после ухода из его исполкома эсеров и меньшевиков был сформирован Временный исполнительный комитет во главе с Шаумяном. Но одновременно укреплялись и позиции национальных организаций. Половцов по дороге в Баку попадает на «съезд представителей всех мусульманских племен, где нахожу настроение весьма… самостийное, скорее панисламистическое». Генерал приходил к общему выводу о ситуации на Кавказе: «Масса властей, но никто не слушается, а действительная власть всюду быстро переходит в руки большевистских комитетов… Сосредоточиваюсь на довольно трудной, но занимательной задаче — спасении собственной шкуры»[2441].

Центральная Азия долгое время оставалась относительно спокойным местом, что большевики объясняли недостаточно развитым классовым сознанием местного населения и немногочисленностью пролетариата. До осени там существовали объединенные организации РСДРП, включавшие в себя и большевиков, и меньшевиков. Отмечались нечастые факты самовольных захватов дехканами земли, порубок леса. С осени начались попытки рабочих брать под свой контроль предприятия.

Но 11 сентября на проходившем в Ташкенте совещании демократических организаций, где обсуждался продовольственный кризис, большевики предложили брать власть. На следующий день в Александровском парке прошел массовый митинг с участием пролетариев и солдат гарнизона, на котором был организован ревком с участием большевиков, левых эсеров, меньшевиков-интернационалистов и анархистов. 15 сентября был переизбран Исполком Ташкентского Совета, который заявил о переходе в его руки полноты власти[2442]. «Русские Ведомости» 16 сентября писали: «В Ставке получено сообщение, что вся власть в Ташкенте фактически уже перешла к местному Совету солдатских и рабочих депутатов. Командующий войсками генерал Черкесс, избранный прежним составом Совета, отрешен от должности… Командующим войсками округа назначен поручик Перфильев. Распоряжения устраненных начальников не исполняются»[2443].

Туркестанский краевой Совет, где большинство удерживали эсеры и меньшевики, счел за благо переместиться в город Скобелев и оттуда просить Временное правительство о подмоге. Керенский объявил события в Ташкенте контрреволюционным мятежом. Из Казани были направлены войска во главе с полковником Коровиченко, который 24 сентября вступил в Ташкент — уже произведенным в генералы за успех в подавлении восстания. Ташкентский Совет был разогнан[2444]. Петросовет протестовал, приняв 2 октября резолюцию: «Оказать поддержку справедливым требованиям ташкентской революционной демократии и обратиться в ЦИК с указанием на необходимость принять все меры к восстановлению деятельности Ташкентского Совета»[2445].

К осени 1917 года активизировались крымские татары, создавшие в июле партию «Милли-Фирка» (национальная партия), которая имела и свои воинские формирования. Выдвигая лозунг «Крым для крымцев», она ориентировалась на Турцию[2446]. «В Крыму трудящиеся татары заставили съезд крымских мусульман, собравшийся 8 октября в Симферополе, требовать открытия Крымского мусульманского сейма до созыва Учредительного собрания»[2447].

Но в целом можно согласиться с Цаликовым, который в сентябре утверждал: «Можно удивляться той беспримерной лояльности, тому тяготению к русской государственности, которое обнаружило мусульманское население, более чем какое-либо другое инородческое население, подвергшееся издевательствам и насилиям царских опричников. Можно удивляться тому отсутствию центробежных сил на мусульманских окраинах, которые, казалось бы, должны были получить огромное развитие»[2448].

В то же время, Всероссийский мусульманский военный съезд выступил с предложением об «исламизации» армии. Верховский наложил резолюцию: «Дать указания Казанскому округу, что мусульманам разрешено в каждом городе соединяться в один запасной полк. Избрать в действующей армии части с преобладанием мусульман…, приписать эти полки для широкого комплектования мусульманами». К октябрю были сформированы мусульманские полки в Уфе и Оренбурге, создавались — в Казани, Симферополе, Москве, Елисаветполе, Томске. 1-й мусульманский стрелковый корпус формировался на Румынском фронте, несколько дивизий — на других фронтах[2449].

Сталин напишет: «Поскольку «общенациональные» институты на окраинах проявляли тенденцию к государственной самостоятельности, они встречали непреодолимое противодействие со стороны империалистического правительства России. Поскольку же они, утверждая власть национальной буржуазии, оставались глухи к коренным интересам «своих» рабочих и крестьян, они вызывали среди последних ропот и недовольство… Становилось очевидным, что освобождение трудовых масс угнетенных национальностей и уничтожение национального гнета немыслимы без разрыва с империализмом, низвержения «своей» национальной буржуазии и взятия власти самими трудовыми массами»[2450].

Последний бой: Моонзунд

Пресечение корниловского мятежа стало одним из последних гвоздей, забитых в крышку гроба российской армии. «Впечатление, которое произвело на солдатскую массу выступление Верховного главнокомандующего, было убийственное, — свидетельствовал Войтинский. — В два дня были стерты плоды шестимесячной работы армейских организаций и командного состава, был нанесен последний, смертельный удар доверию солдат к офицерам, были разрушены остатки дисциплины, уничтожена сама возможность беспрекословного исполнения боевых приказов, была дана новая пища для подозрительности и злобы темной солдатской массы… Для солдат существенно было то, что генералы сделали попытку обманно повести их против народа, против других солдат… Непоправимо, ужасно было другое: в раскрывшемся заговоре против революции и свободы вместе со Ставкой участвовала часть Временного правительства»[2451].

Началась расправа над офицерами под предлогом их нежелания защищать Петроград от Корнилова или за симпатии к нему. В Выборге солдатами были арестованы, а затем расстреляны 11 офицеров штаба 42-го Отдельного армейского корпуса, включая его командира, генерала от кавалерии Владимира Алоизовича Орановского, обер-квартирмейстера генерал-майора Виктора Николаевича Васильева. «Эти лица были арестованы и под конвоем отправлены на гауптвахту, — сообщали «Известия». Вскоре, по отъезде с гауптвахты представителей комитета, огромная толпа солдат ворвалась в помещение гауптвахты, вывела арестованных из помещения и сбросила их с Абосского моста в воду»[2452].

Такие же расправы произошли в Гельсингфорсе. На борту крейсера «Петропавловск» четверо офицеров были расстреляны за отказ подписать обязательство «полного подчинения Временному правительству и Совету» в редакции, предложенной матросами. «Матросы, как дикие звери, бросились на офицеров, стали их расстреливать в упор из револьверов, колоть штыками и бить прикладами. В результате вся грудь у них была изрешечена пулями, каждый имел не менее шестнадцати ран»[2453]. Керенский признавал: «Сначала флот, потом армия, наконец, вся страна целиком почти с невероятной быстротой покатилась назад ко временам анархии и беспорядков первых революционных дней»[2454].

Министр-председатель 1 сентября издал приказ, первый пункт которого гласил: «Прекратить политическую борьбу в войсках и обратить все усилия на нашу боевую мощь, от которой зависит спасение страны». А шестой — «Немедленно прекратить самовольное формирование отрядов под предлогом борьбы с контрреволюционными выступлениями»[2455]. Но было уже поздно. Отряды и возникли, и хорошо вооружились.

Предотвратить немедленный крах армии позволило лишь назначение генерала Алексеева на пост начальника штаба при Главковерхе Керенском. «Если генерал Алексеев решил стать начальником штаба «Главковерха из Хлестаковых», — замечал Врангель, — то, видимо, есть еще надежда на какой-то исход»[2456]. Генерал Головин рассматривал это как «последнюю попытку хотя бы как-нибудь примирить два лагеря, слив их опять в единую Российскую Армию. Генерал Алексеев представлял собой лицо, которому верило офицерство, Керенский — лицо, которое в первые месяцы революции являлось кумиром солдатских масс». Но примирения не состоялось.

На пятый день после принятия генералом Алексеевым Ставки в Могилев прибыл Керенский в сопровождении Верховского. После докладов Алексеева и председателя следственной комиссии Шабловского министр-председатель решил «произвести полную чистку Ставки от контрреволюционных элементов с одной стороны, с другой — привлечь новые, более молодые силы». В Ставку были вызваны молодые и перспективные генералы — начальник штаба Западного фронта Николай Николаевич Духонин и уже известный нам генерал Черемисов. Вернувшись через день в Петроград, Верховский заявил на заседании бюро ВЦИК, что «Алексеев не может оставаться на своем месте — он не понимает психологии современного войска».

Положение Алексеева становилось более чем двусмысленным. Он писал одному из союзных представителей в Ставке: «Я сознаю свое бессилие восстановить в армии хоть тень организации: комиссары препятствуют выполнению моих приказов, мои жалобы не доходят до Петрограда; Керенский рассыпается в любезностях по телеграфу и перлюстрирует мою корреспонденцию». Алексеев призывал проявить снисходительность к Корнилову, чтобы полностью не потерять поддержку офицеров. И что же? Из письма, которое Алексеев направил Каледину: «Три раза я взывал к совести Керенского, три раза он давал мне честное слово, что Корнилов будет помилован; на прошлой неделе он показывал мне даже проект указа, одобренный якобы членами правительства. Все это ложь и ложь, Керенский не подымал даже этого вопроса. По его приказу украдены мои записки. Он или к… или сумасшедший. По-моему к…»[2457]

Алексеев подал в отставку без публичного объяснения мотивов. Обходил этот щекотливый для него вопрос и Керенский, принявший отставку 10 сентября. Он ограничивается коротким замечанием, звучащим весьма цинично: «Как бы то ни было, задачу, возложенную на него по ликвидации Ставки генерал Алексеев выполнил. Длительное сотрудничество для нас обоих было невозможно… Я без возражений принял отставку»[2458].

Алексеева заменил, словами Керенского, «молодой, высокоодаренный офицер Генерального штаба генерал Духонин, которого я хорошо знал, когда он был начальником штаба командующего Юго-Западным фронтом. Духонин был широко мыслящий, откровенный и честный человек, далекий от политических дрязг и махинаций. В отличие от некоторых, более пожилых офицеров, он не занимался сетованиями и брюзжанием в адрес «новой системы» и отнюдь не идеализировал старую армию… Он внес большой вклад в быструю и планомерную реорганизацию армии в соответствии с новыми идеалами»[2459]. Как замечал Троцкий о Духонине, «преимущество этого генерала состояло в том, что его не знали»[2460].

В Ставке много времени проводил и сам Керенский, который на посту Главковерха, словами Войтинского, оказался «фигурой комической и трагической в одно и то же время. Он стал мишенью всеобщих насмешек, и при нем на Ставку, уже скомпрометированную в глазах демократии Корниловым, легла тень всеобщего пренебрежения. Для солдат Керенский был ненавистен как соучастник Корнилова, офицерство обвиняло его в том, что он покинул Корнилова на полпути и предал его. И солдаты, и офицеры считали, что председатель правительства сидит в Могилеве лишь потому, что боится, как бы следствие по делу Корнилова не открыло что-нибудь лишнего»[2461]. В Ставке, как свидетельствовал служивший там Константин Александрович Бенкендорф, к концу сентября «установилось настроение тревоги и покорности, а так как на фронте было затишье, служба шла в состоянии сонной апатии»[2462].

Огромная военная машина почти не управлялась. Долго пытались определить даже численность вооруженных сил: разные источники в военном министерстве и Ставке называли разные цифры — от 7 до 12 млн. Наконец, Верховский выяснил: «Численность штыков во всей армии при ее фронте в 1 800 верст — 1 500 пехоты и 500 тысяч бойцов в артиллерии и в других специальных частях боевого назначения, как-то: в инженерных, авиационных и пр.; 3 500 тысяч считается в тыловых учреждениях армии: парки, обозы, хлебопекарни и т. п. Во всевозможных организациях, как то: Красный крест, Земгор, Земсоюз, на постройке дорог, позиций и пр. — 2 900 тысяч человек и в тыловых округах — 1 500 человек, из которых только около 400 тысяч человек, зачисленных в маршевые роты, т. е. годных к отправке на фронт. Итого под ружьем 10 миллионов человек, из которых только 2 миллиона несут службу на фронте»[2463]. И вся эта масса тоже шла вразнос.

Верховский начал реформы. 7 сентября он заявил для печати, что программа оздоровления армии, выработанная Корниловым, должна быть отвергнута, ибо «при данном психологическом состоянии армии» она привела бы лишь к еще большему разложению ее… Здоровые начала армии надо прививать «не пулеметами и нагайками, а путем внушения идей права, справедливости и строгой дисциплины»[2464].

Краснов писал о Верховском: «Он решительно не знал, что ему делать, и пошел по самой модной линии. Приемная его наполнилась солдатами, делегатами и депутатами, он проводил, выслушивая их, целые дни, начиная прием с 8 часов утра. Когда я был у него со своей отставкой 18 сентября, ему представлялись какие-то представители нового, не то Польского, не то Украинского корпуса, бравые молодцы, одетые в опереточную форму с малиновыми и голубыми лампасами на черных рейтузах»[2465].

«Верховский ввел в свою деятельность «комический элемент», — не скрывал эмоций Деникин. — К этому определению можно добавить еще легкую возбуждаемость на почве не то истерии, не то пристрастия к наркозам… Военный министр приступил к работе, носившей необыкновенно сумбурный характер, не оставившей после себя никакого индивидуального следа и как будто заключавшейся исключительно в том, чтобы излагать грамотным военным языком безграмотные по смыслу советские упражнения в военной области».

Начался новый раунд изгнания лиц командного состава. «В течение месяца было уволено «за контрреволюцию» 20 высших чинов командования и много других войсковых начальников. Они были заменены лицами, по определению Верховского, имевшими в своем активе «политическую честность, твердость поведения к корниловском деле — и контакт с армейскими организациями»[2466]. Как напишет Головин, в октябрьские дни «Керенский стал перед результатами своего собственного подбора высших военных начальников. Этот подбор, основанный не на цензе профессиональных знаний, а на цензе «революционной благонадежности», таил в себе роковые опасности… Около него собрался, так прозванный в Армии, «детский сад». Это были неопытные, молодые полковники, согласившиеся пойти в ближайшие сотрудники Керенского из карьерных соображений. Типичными представителями этого «детского сада» являлись: сам военный министр Верховский со своими ближайшими помощниками, командующий войсками Петроградского военного округа — Полковников и командующий войсками Московского военного округа — Рябцев. Ждать от них умения распоряжаться, особенно в столь трудных условиях борьбы, какие создались в ноябрьские дни, не было никаких оснований»[2467]. К числу оппортунистов Головин относил и не относившегося к «детсадовцам» генерала Черемисова, который был назначен Главкомом Северного фронта. Этот пост с политической точки зрения был важнейшим в действующей армии, ему подчинялись также войска Петрограда и Кронштадта. «Он всегда слыл левым генералом, и Исполнительный комитет выдвигал его усиленно на высокие командные посты»[2468]. Врангель вспоминал: «Маленький, худенький, с бегающими черными глазками и приятным, несколько вкрадчивым голосом, генерал Черемисов произвел на меня впечатление живого, неглупого человека»[2469].

Роль комиссаров и комитетов в армии после провала похода Корнилова, который собирался их уничтожить, стала возрастать. Приказом, который Савинков успел издать в день отставки — «Основные положения о военных комиссарах и войсковых организациях» от 30 августа — им были «предоставлены прокурорские обязанности в отношении войсковых организаций в смысле наблюдения за закономерностью деятельности последних, надзор за печатью и устной агитацией и регламентирование права собрания в армии». Вместе с тем на комиссаров возложено было уже официальное наблюдение за командным составом армии, аттестация лиц «достойных выдвижения» и возбуждение вопроса об удалении начальников, «не соответствующих занимаемой ими должности». Революционный сыск, возведенный в систему, подчеркивал Деникин, парализовал «деятельность даже крайних оппортунистов».

Комитеты изменяли свой облик. Высшие комитеты — фронтовые, флотские — которые с весны не переизбирались, сохраняли еще прежние традиции оборончества и условной поддержки правительству, теряя постепенно авторитет в войсках, а большинство низших переходило в большевистский лагерь. Особенно критическое отношение к правительству заняли флотские организации. «Если главный общеармейский комитет завел междоусобие с оппортунистической Ставкой Керенского, то Центрофлот предъявлял уже ультиматумы Керенскому и Вердеревскому, угрожая «прервать с ними дальнейшие отношения»[2470].

В первых числах сентября по инициативе большевиков ряд кораблей Балтийского флота вынес протест против декрета Временного правительства, объявившего Россию республикой без слова «демократическая». В связи с этим 7 сентября Центробалт вынес решение «поднять в 8 часов утра 8 сентября на стеньгах всех судов и в береговых частях Балтийского флота красные флаги и не спускать таковые до окончательного учреждения Федеративной демократической республики»[2471]. 18 сентября Керенский отдал приказ о роспуске Центрального комитета военного флота. Ответ звучал: «Приказ о роспуске Центрофлота как незаконный считать недействительным и требовать его немедленной отмены». В дело вмешался ВЦИК и предоставил Керенскому формальный повод, чтобы через три дня отменить свое решение[2472].

Центробалт 25 сентября созвал II съезд моряков Балтийского флота в Гельсингфорсе. «Все делегаты были исключительно революционно настроены, среди них было подавляющее число большевиков и им сочувствующих»[2473]. Председатель собрания — Дыбенко, секретарь — анархист Железняков. Главный докладчик — Антонов-Овсеенко:

— Может быть, скоро придется увидеть баррикады, но будем знать, что через них мы идем прямо к социальной революции[2474].

Антонов-Овсеенко со съезда сообщает в ЦК: «Масса идет через нашу голову — на съезде балтийцев оборонцами не пахнет, но есть — небывалое у нас явление — 6 анархов. В «провинции» и того хуже — бурлят, невтерпеж. Надо спешить с организацией»[2475].

Попытки прекратить деятельность самозваных организаций, возникших для защиты революции от Корнилова, тоже ни к чему не привели. Из комитетов и революционных самозваных организаций непрерывно в Петроград текли делегации, причем, по большей части, в Смольный. Там они слышали «иногда от немногочисленных представителей оборонческого блока упреки и просьбы потерпеть, но находили зато полное сочувствие в большевицкой фракции Совета, унося с собой в грязные и холодные окопы убеждение, что мирные переговоры не начнутся, пока вся власть не перейдет к большевистским Советам»[2476]. К октябрю количество большевиков на фронте превысило 50 тысяч человек[2477]. Духонину оставалось одно: «поддерживать умеренные, не большевицкие элементы в Советах и в связи с ними работать над поддержанием хотя бы остатков самого ничтожного порядка в Армии»[2478].

Для восстановления порядка в армии возникло непреодолимое препятствие, на которое указывал и Краснов: «Не было офицеров. Офицеры — даже и лучшие, кадровые, ушли от солдат, как солдаты ушли от офицеров. Испытавши унижение ареста, они уже боялись своих солдат и не верили им… Злобно отворачивались серые глаза солдата от офицера, и на кроткую беседу слышался дикий выкрик: «Га — мало кровушки нашей попили…»[2479] Офицерские организации — а осенью 1917 года на фронте и в тылу было около 250 тысяч офицеров, из них в действующей армии 130 тысяч — были после корниловской истории запрещены Керенским. Офицеров поголовно унизили. «От всех офицеров была отобрана подписка о признании Временного правительства и непричастности их к корниловскому выступлению…Было очень тяжело подтвердить свое подчинение Временному правительству, которое все презирали»[2480], — писал капитан 2-го ранга Граф.

Уничтожалась сама возможность найти поддержку правительству в офицерской среде в случае большевистского восстания: «Офицерство, исстрадавшееся и загнанное, находилось теперь всецело в руках озверевших солдатских масс. Если раньше организационная работа среди офицеров была трудна, то теперь, после неудачи корниловского выступления, она стала невозможной. Сознание своего полного бессилия во много крат усиливало озлобленность офицерства против Временного правительства, во главе которого стоял «победитель» Корнилова — Керенский… Разрыв между офицерским составом и солдатами становится уже окончательным. Солдаты видят в офицерах не только контрреволюционеров, но и основную помеху к прекращению войны».

Ударные части растворялись, «вместо того, чтобы возбуждать среди солдат других частей воодушевление и восхищение, они вызывают в них лишь чувство озлобления. Они почувствовали себя чем-то вроде «штрейкбрехеров». Теперь Духонин решил оседлать подъем «местных патриотизмов», активизировав формирование «национальных» частей — украинских, сибирских (!), польских, татарских и других — чехословацкого корпуса и сербской дивизии. В них действительно было немного больше порядка. Но, замечал Головин, «избранный генералом Духониным путь заключал в себе опасность привести к расчленению России»[2481].

Из подчинения правительства выходило казачество. Обвинения Керенского против Каледина было решено расследовать по старинному казачьему праву — Войсковым Кругом, который только и мог судить выборного Атамана. Круг собрался 5 сентября, Каледин сложил перед ним свои полномочия и предстал как частное лицо. «Большой Войсковой Круг устроил Каледину овацию и постановил заслушать его речь стоя»[2482]. Каледин дал честное слово гражданина-Донца, что телеграммы-ультиматума с объявлением войны России он Временному правительству не посылал, о передвижениях казачьих частей не знал. Тут на Круге появился Скобелев, чтобы поддержать обвинения против Атамана. «Ни на один из вопросов, которые ему в упор ставил Каледин, Скобелев ответить не мог. Выяснялось, что все обвинения строились исключительно на сообщениях прессы».

— Как могло правительство, питаясь ложными слухами и сплетнями, отдать приказ о моем аресте, зная, что приказ может вызвать самосуд толпы надо мною? — поинтересовался Каледин.

Скобелев смог только выдавить несколько слов про прерогативы верховной власти.

— Теперь вы видите, каково правительство! — закончил атаман под бурю оваций Круга[2483].

Войсковой Круг назвал обвинения в адрес Каледина «плодом расстроенного воображения трусов»[2484]. Решение Круга от 10 сентября гласило: «Донскому Войску, а вместе с ним всему казачеству нанесено тяжелое оскорбление… Признавая устранение народного избранника грубым нарушением начал народоправства, Войсковой Круг требует удовлетворения: немедленного восстановление Атамана во всех правах, срочного опровержения всех сообщений о мятеже на Дону и немедленного расследования, при участии представителей Войска Донского, виновников ложных сообщений и поспешных мероприятий, на них основанных». Каледин вновь вступил в обязанности Атамана.

Ответом стала сколь покаянная, столь и самонадеянная телеграмма Верховского: «От имени Временного правительства счастлив засвидетельствовать, что недоразумения первых дней рассеяны… Клеветнические наветы на казачество должны умолкнуть, виновность отдельных лиц может быть установлена судебным разбирательством. Генерал Каледин во исполнение своего гражданского долга должен безотлагательно явиться в Могилев к председателю Следственной комиссии для дачи показаний». Следует ли говорить, что Круг постановил, чтобы Каледин ни в коем случае не ехал в Могилев: «1) Временное правительство не имеет власти гарантировать безопасность Каледину от самосудов разнузданной черни, направленной Керенским против Корнилова и Каледина. 2)«С Дона выдачи нет»[2485]. Если следствию что-то надо узнать, пусть комиссия приезжает в Новочеркасск.

Приказы правительства перестали выполняться. «Утро России» 21 сентября рассказывало, как Верховский отдал «приказ Донской бригаде двинуться на усмирение Туркестана. В ответ на это представители казаков категорически заявили военному министру, что донские казаки на усмирение не пойдут… Когда казаки были посланы в Петроград на усмирение большевиков, казачьи части, исполнившие этот приказ Временного правительства, были названы мятежниками и «корниловцами». Больше такого отношения к ним казаки терпеть не желают и поэтому на усмирение не пойдут. Верховский спросил депутатов, для чего собственно держит Дон у себя две казачьи дивизии… Казачьи части необходимы для защиты матерей, сестер и дочерей находящихся на фронте казаков от произвола рабочих и солдатских депутатов на Дону»[2486].

С Петроградом казачество говорило уже таким языком: «Когда же Временное правительство отрезвится от этого угара (большевистское засилье) и положит решительными мерами конец всем безобразиям?»[2487] Керенский объявится у Каледина в Новочеркасске после его свержения в двадцатых числах ноября. Каледин его не примет.

Меж тем расследование дела о корниловском мятеже неспешно катилось в никуда. Корнилова и других фигурантов его дела перевозили из Могилева в Быхов. Возмущенный представитель ВЦИК Советов в Следственной комиссии Шубников доносил: «Ночью с 11 на 12 в 3 часа Корнилов и другие арестованные были посажены на автомобили и отправлены на вокзал. На вокзале арестованные совсем не были укарауливаемы… Создавалось впечатление, что здесь не изменники и предатели родины, а милые друзья, которые расстаются для скорого свидания. Изменники и предатели свободно по платформе переходят из вагона в вагон, пока, наконец, не устраиваются очень удобно в одном вагоне… Поезд ночью же прибыл в г. Быхов, где без всякого караула, в несколько приемов арестованные и их громоздкий багаж перевезены на автомобилях в здание женской гимназии. Предатели устроились более чем комфортабельно. Свобода полнейшая. Из Ставки на автомобилях везут им яйца, молоко, масло. Не забыт и лучший повар Могилева, взятый из гостиницы «Бристоль»[2488].

Корнилов в новом месте своего заключения — женской гимназии, где раньше был католический монастырь — давал интервью корреспонденту «Раннего Утра»:

— Меня обманули. Лица, бросившие меня в последнюю минуту, знали о каждом моем шаге. О, трусы! О, предатели! Мои верные текинцы спасли меня от самосуда толпы. Судить военно-революционным судом им, по-видимому, не удастся. Ведь они прекрасно понимают, что на суде я раскрою эту неслыханную, чудовищную историю. У меня есть неопровержимые доказательства.

Принесли газеты, и Корнилов весь ушел в чтение, иногда восклицая вслух:

— Какая ложь! О, трусы![2489]

Пресса 19 сентября сообщала: «По полученным в Киеве сведениям, дела об арестованных на Юго-Западном фронте генералах Деникине, Маркове, Орлове, Эрдели и Ванневском будут слушаться совокупно с общим делом ген. Корнилова… Пока же предложено названных генералов перевести из Бердичева в город Быхов, где содержатся ген. Корнилов и прочие арестованные»[2490]. Транспортировка Деникина и компании едва не закончилась плохо. «Солдаты заставили провести генералов с гауптвахты на вокзал пешком через весь город. Шествие генералов по городу сопровождалось тысячами возбужденных солдат и представляло жуткое зрелище. Толпа неистовствовала, свистала и кричала:

— Деникин, выше голову! Марков, тверже ногу, шире шаг, иди веселей…

Солдаты не допустили посадки генералов в классный вагон, требуя отправки их в арестантском вагоне… Поезд отошел под свист и улюлюканье толпы»[2491].

— Нет ругательства, нет гнусности на русском языке, которые бы мы не услышали, — говорил Деникин. — Мне даже назвали сумму 20 тысяч, за которую я будто бы продал Россию. Толпа выворачивала из мостовой камни и бросала в арестованных, поранив многих»[2492].

Возмущение властью в связи с ее «мягкостью» в отношении Корнилова и его единомышленников разливалось в солдатской массе. В письмах с фронта, приходивших в ЦИК Советов, можно было прочесть: «Им суд: отрубил голову — нехай их черви едят, хватит такой сволочи. А вы с ними путляетесь. Не путляйтесь, дорогие товарищи»[2493].

Правовед и философ Николай Васильевич Устрялов в сентябре отправился на Юго-Западный фронт с лекциями и потом делился своими впечатлениям: «До сих пор на фронте вы на каждом шагу слышите имя «мятежного» генерала. Солдаты и комитеты произносят это имя с ненавистью, которая целиком переносится и на «корниловскую программу». А противоположная «программа» — германо-большевистская — приобретает широчайший успех. Комитеты «оборонческого» типа перестают пользоваться сочувствием масс. Большевики, притаившиеся при Корнилове, подняли головы. Вновь выбираемые комитеты составляются под знаком большевизма. «Старые революционеры» объявляются буржуями…

— В армии сейчас только две партии: октябристы и декабристы. Октябристы хотят идти домой в октябре, а декабристы — те «правее», те соглашаются ждать до декабря, — это мне говорил один член армейского комитета»[2494].

Как остановить окончательный развал армии и флота?

В конце сентября Духонин и Дитерихс предложили свою программу военных реформ. «Записка Духонина представляет попытку согласования основных начал военной службы с «завоеваниями революции» и поэтому вся проникнута была двойственностью идеи и половинчатостью мер», — напишет Деникин. Было выдвинуто требование «полного прекращения какой бы то ни было агитации в войсках, независимо от партий», что вступило в неумолимое противоречие с тем, что комиссары и комитеты должны были обеспечить предвыборную кампанию в Учредительное собрание. Устанавливались два положения военнослужащего — «на службе» и «вне службы». В последнем случае он являлся равноправным гражданином. Предлагалось восстановить дисциплинарную власть начальников и право предания ими подчиненных суду. Начальник становился «представителем власти правительства», а комиссар его помощником «по части проведения в армии начал государственности». Намечались также меры по изменению уставов и поддержке военного и технического образования. Это была долгосрочная программа, временной горизонт которой сильно выходил за срок, который история отпустит Временному правительству.

Но даже и эти предложения оставались в области теории. Претворять их в жизнь должно было военное министерство, а Верховский не спешил. Единственное мероприятие (кроме увольнения старших генералов), которое им было проведено быстро — это демобилизация четырех старших возрастных классов, что убедило всех солдат в скорой всеобщей демобилизации. На деле никаких мер к поднятию дисциплины не было принято. Исполнение смертных приговоров в армии было остановлено[2495].

И в этот момент российским армии и флоту пришлось вступить в свой последний — до Октябрьской революции — бой.

Пресса писала: «29-го сентября под прикрытием морских сил, во много раз превышающих средства обороны в северной части Эзеля, противник высадил десант в бухте Тавна-Вахта и на прилегающем побережье. Кроме того, десантный отряд высадился у деревни Серро на острове Даго. Приморские батареи после боя были сбиты мощным огнем дредноутов противника. Операции неприятеля благоприятствует мгла и дурная видимость. Гарнизон Эзеля вступил в бой с высадившимися силами»[2496]. Бой на острове был недолгим. «Наши сухопутные войска в Эзеле, за исключением некоторых артиллерийских частей, не оказали никакого сопротивления, и немцы на другой день появились уже у дамбы, соединяющей острова Эзель и Моон, и в Аренсбурге; островные батареи наши были частью сметены огнем немецкой судовой артиллерии, частью захвачены войсками десанта»[2497].

Это было начало германской операции против островов Моонзунда, получившей кодовое название «Альбион». Ее цели были довольно ограниченными и скорее отражали стремление руководства Германии подтолкнуть Петроград к миру. О скорее политическом и психологическом значении операции свидетельствовал и планировавший ее начштаба десантного корпуса Эрих фон Чишвиц: «Настоятельной необходимости занятия островов не было, и их роль для последующих операций была ничтожна. Логические результаты такого удара по русскому фронту: «удар, нацелен на Петербург»[2498].

Комментарии российских военных были паническими. «Острова Эзель и Даго прикрывают собой Финский залив. Потеря островов, естественно, влечет за собой потерю Рижского залива, где германский флот теперь получает полную свободу действий»[2499]. Для широкой публики это выглядело «как поход на Петроград, — справедливо замечал Деникин. — Для немецкой главной квартиры — только частная операция, вызванная кроме необходимости психологического воздействия на нас желанием создать выход накопившимся воинственным настроениям в стране и армии и дать работу германскому флоту, который на почве долгого бездействия и пропаганды «независимых с. д.» только что пережил тревожные дни мятежа»[2500].

Деникин имел в виду действительно серьезное восстание, вспыхнувшее в августе на кораблях германского флота в Киле и охватившее до 10 тысяч человек. Крейсер «Нюрнберг» — прямо по примеру броненосца «Потемкина» — поднял красный флаг и отправился в Балтийское море брататься с русскими моряками. «Нюрнберг» был окружен германскими миноносцами и подводными лодками, и его экипаж сдался. Репрессии были под стать военному времени: зачинщиков расстреляли, сотни моряков сослали на каторжные работы. Но сведения о бунте проникли в печать (и сильно вдохновили Ленина как верный признак приближения мировой революции).

Немецкий удар — в том числе для большего психологического эффекта — наносился большими силами. В восточную часть Балтийского моря были переброшены 2/3 германского флота: более 300 боевых и вспомогательных кораблей, включая 11 дредноутов, 9 крейсеров, 56 эсминцев, для высадки на островах подготовлен 25-тысячный десантный корпус. Отряду были приданы 6 дирижаблей и 94 самолета. Наступление немецкого флота принял на себя отряд морских сил Рижского залива под командованием адмирала Михаила Коронатовича Бахирева: два линкора, три крейсера, 3 канонерские лодки, 12 новых эсминцев типа «Новик», 22 эсминца и миноносца старых серий. Острова защищали войска Моозундской укрепленной позиции в составе 14 тысяч человек с 30 самолетами[2501].

В ночь на 4 октября германская эскадра, завершив траление, проникла в Рижский залив. Здесь неравный бой с ней приняли линкоры «Гражданин» и «Слава», крейсер «Баян» и миноносцы. После потери линкора «Слава» и тяжелых повреждений, нанесенных остальным судам эскадры, она отошла во внутренние воды Моонзунда. Главные силы Балтийского флота в боях участия не приняли, не в последнюю очередь, учитывая моральное состояние личного состава Балтийского флота. К 7 октября весь архипелаг — острова Эзель, Моон, Даго — был захвачен врагом. Немцы взяли в плен 20 тысяч человек, захватили сотню орудий. И начали демонстративную высадку десанта на материк южнее Гапсаля[2502].

Но легкой прогулки у немцев не получилось. Русский флот в последней для себя битве Первой мировой войны продемонстрировал сохранявшуюся боевую мощь. Было потоплено 15 германских миноносцев и эсминцев, 4 тральщика, 7 других кораблей. Повреждены 5 линкоров, крейсер и 14 эсминцев и миноносцев. Российские потери в родных водах были меньше: потоплены два корабля (броненосец «Слава» и «эсминец «Гром»), повреждены еще семь кораблей. Русский флот ушел в Финский залив[2503].

Тем не менее Гинденбург был доволен: «Эзельская операция являет собой пример единственного полностью удавшегося совместного предприятия двух наших основных сил в этой войне — сухопутной армии и флота… Нервное напряжение в Петербурге нарастает, грозя перейти в неконтролируемый процесс… То, что посреди всеобщего хаоса еще кажется прочным и устойчивым, все сильнее захлестывает пенящаяся красная волна; камень за камнем рушатся государственные основы»[2504].

Расчеты немецкого командования оправдались. «Петроградом действительно овладело паническое настроение, но страна и армия в толще своей отнеслись к новому поражению совершенно равнодушно… Совет решил, что Керенский желает отдать немцам столицу и что спасение Петрограда и страны заключается в переходе власти в руки Советов и в скорейшем заключении мира»[2505].

Основная российская и западная пресса писала о разгроме российского флота, порожденном большевистским разложением флота. Неудачу боевых операций Керенский в своем приказе отнес на счет развала дисциплины Балтийского флота. II съезд Балтийского флота, обсудив «провокационный приказ Керенского», вынес постановление, в котором потребовал от ВЦИКа и Центрофлота «немедленного удаления из рядов Временного правительства авантюриста Керенского как лица, позорящего и губящего своим бесстыдным политическим шантажом в пользу буржуазии великую революцию, а также вместе с ней весь революционный народ». Одновременно съезд решил: «Тебе же, предавшему революцию, Бонапарту-Керенскому, шлем проклятия в тот момент, когда наши товарищи гибнут под пулями и снарядами и тонут в волнах морских, призывая защищать революцию»[2506].

Деникин справедливо замечал: «Армии предстояло сыграть решающую роль в октябрьском перевороте: как прямым содействием ему Петроградского гарнизона, так и отказом фронта от борьбы и сопротивления»[2507]. Головин подтверждал, что у «крайне левой стороны уже была готова и вооруженная сила: запасные (тыловые) войска. Эти войска всецело попали под влияние большевиков. Депрессия после неудачи июльского восстания была теперь совершенно смыта «победой» над генералом Корниловым… Расположенные в главных городах Империи, с общей численностью в 1 000 000 солдат, они представляли собой большую силу, которая совершенно обеспечивала большевикам захват власти, когда они пожелают»[2508].

Особое внимание большевики, естественно, уделили столичному военному округу, который стремительно переходил под их контроль. 3 октября Нокс записал в дневник: «Помощник командующего округом Кузьмин, хотя он и друг Керенского, считает, что карьера последнего подошла к концу. Он считает, что весь гарнизон перешел на сторону большевиков»[2509].

Новый командующий Петроградским округом полковник Георгий Петрович Полковников вряд ли был в состоянии этому помешать. Генерал Краснов назвал его «продуктом нового времени»: «Это тип тех офицеров, которые делали революцию ради карьеры, летели, как бабочки на огонь, и сгорали в ней без остатка… 34-летний полковник становится главнокомандующим важнейшим в политическом отношении округом с почти двухсоттысячной армией». Всем было известно о его измене Корнилову[2510]. Крупным военным организатором или авторитетным начальников Полковников точно не был, он не мог держать в порядке собственный штаб, не говоря уж об округе.

Глобачев после полугодового заключения в тюрьме (квартира разгромлена, имущество растащено) был зачислен в резерв округа. «Жалкое зрелище представлял из себя некогда блестящий и строгий штаб Петроградского военного округа. Личный состав служащих, особенно писарей и мелких чиновников, обнаглел до последней степени. Порядка и дисциплины никакой; каждый, кто хотел, особенно из солдат или лиц гражданских, входил куда угодно без доклада, лазил в шкафы, рассматривал даже самую секретную переписку — без малейшего сопротивления чинов штаба… Начальство штаба и сам начальник штаба генерал Багратуни были всецело в руках различных депутатов от разных совдепов и не могли проявить не только инициативы, но даже отдать приказания в пределах предоставленной им законом власти»[2511].

В начале октября Керенский пришел к выводу о необходимости подчинить Петроградский военный округ главнокомандующему Северным фронтом Черемисову и вывода частей Петроградского гарнизона на фронт. «Гарнизон решительно отказал в повиновении, и Петроградский Совет всеми доступными мерами противодействовал выводу частей из столицы. Такое отношение усилило в значительной степени влияние Совета и самыми тесными узами связало судьбу гарнизона с судьбой большевизма»[2512]. «Легальное восстание», по утверждению Троцкого, началось 9 октября с момента принятия Петроградским советом резолюции по поводу проекта правительства вывести из города часть гарнизона для обороны подступов к столице[2513].

По сути, последней опорой Временного правительства в армии станут училища юнкеров, готовившихся стать офицерами. Юный Борис Георгиевич фон Лайминг, который был тогда юнкером Михайловского артиллерийского военного училища, вспоминал, что «после отпуска в конце сентября у юнкеров старшего курса появилось новое занятие — дежурство в Зимнем дворце для охраны Керенского и его правительства. Мое отделение ходило в этот наряд приблизительно каждые пять дней и через сутки сменялось юнкерами других отделений. После двух-трех дежурств в Зимнем дворце мы обнаружили, что Керенский стянул туда целый гарнизон, который состоял из двух рот юнкеров Павловского и Владимирского военных училищ, сотни казаков и полуэскадрона от Николаевского кавалерийского училища, и двух батарей артиллерии, по одной от нашего Михайловского и Константиновского артиллерийских училищ. Как видно, на защиту со стороны многочисленных резервных батальонов Петроградского гарнизона он не рассчитывал.

Вся эта масса юнкеров была расквартирована по разным комнатам в первом этаже дворца, где вероятно в царское время жили служители или посетители, или гости из других мест России. Вся мебель была оттуда вынесена, и на полу были разбросаны старые матрасы, на которых юнкера спали между сменами часовых, уходом за лошадьми и орудиями, и выходом во двор, где получали еду из походной кухни. Остальное время не было занято ничем, сидели на матрасах, болтая друг с другом или наблюдая за прохожими на Дворцовой площади, лежа на широчайших пятифунтовых подоконниках невероятно солидного дворцового здания… Нечего и говорить, что на текущих занятиях в училище это вредно отражалось, хотя занятия продолжались нормально между этими дежурствами».

Но. «Уже и юнкерам перестали выдавать белые булки к утреннему чаю и обеду; лошадям рацион все уменьшался, они делались злые, худые и заболевали; цены все время росли. Никто уже не верил, что возможна война «до победного конца»[2514]. Как и во всей армии, в юнкерских училищах действовали комитеты, в которых наряду с курсантами участвовали и солдаты, находившиеся там в качестве нестроевых и уборщиков казарм. И часто именно солдаты, которые были намного старше юнкеров, и задавали тон в комитетах.

А что же 3-й конный корпус, который Крымов вел к столице по приказу Корнилова? Краснов, избежавший ареста, предлагал освободить корпус от малонадежных дивизий, пополнить казачьими частями и сосредоточить его в ближайших окрестностях Петрограда, причем одну треть держать непосредственно в городе — против большевиков. Генерал доложил Полковникову и получил согласие на реализацию этого плана. «Прошла неделя, а мы не могли добиться эшелонов для спешной перевозки корпуса. Шла какая-то невидимая борьба. В штабе округа мне передавали, что Совет солдатских и рабочих депутатов очень недоволен присутствием корпуса в Царском Селе и настаивает, чтобы его убрали подальше… 28 сентября я представлялся в Пскове главнокомандующему Северным фронтом Черемисову… Выяснил, что он очень считается с местным Советом… и большой сторонник демократизации армии». Как полагал Краснов, с октября корпус начали сознательно растаскивать на части.

Штаб фронта потребовал два полка в Ревель, один полк с орудиями в Витебск, 6 сотен и 4 орудия в Боровичи для усмирения тамошнего гарнизона. «Вместо грозной силы в 50 сотен мы имели только 18 сотен разных полков»[2515]. Пишу об этом потому, что именно этот корпус останется последним основным вооруженным ресурсом Временного правительства.

Фронтовые части тоже не могли стать серьезным подспорьем правительству. Ситуацию описывал Войтинский: «Поздняя осень, дороги разбиты, затоплены грязью, почти непрерывный дождь, холодный пронизывающий ветер. Ночи я проводил в автомобиле, а день — на позициях среди возбужденной, озлобленной солдатской толпы, под горящими ненавистью глазами, под градом упреков, угроз, ругательств, повторяя бессильные призывы. Я говорил солдатам, что ненавижу войну не меньше, чем любой из них; согласен с ними, когда они жалуются, что тыловики предали их, оставляя их в окопах без поддержки и смены, но ведь нельзя покинуть фронт, пока не кончилась война! Нельзя, и ни один полк революционной армии этого не сделает!

В ответ одни из солдат говорили:

— Покидать-то фронт и мы не покинем, а только чтобы к 1 ноября мир был!

А другие кричали:

— Корниловцы вы все! Довольно кровушки нашей попили![2516]

15-я кавалерийская дивизия считалась едва ли не лучшей на Западном фронте. Ее командующий генерал-лейтенант Анатолий Иванович Мартынов с ужасом наблюдал за утратой боеспособности и стрелковыми, и кавалерийскими полками: «Ежедневное общение с развращенной пехотой и настойчивая пропаганда сделали то, что к половине октября стрелки по своему настроению уже мало отличались от пехоты: совершенно не интересовались войной, интересовались только отпусками и спектаклями, а также всевозможными вещевыми и денежными получками… Гусарский полк и конные батареи, расквартированные вне города и состоявшие из кадровых солдат, сохранились гораздо лучше. Зато, вследствие расстройства транспорта и недостатка фуража, их конский состав был в плачевном виде. Когда я однажды потребовал, чтобы гусарский полк прибыл в Двинск, то командир полка доложил, что лошади не дойдут, а ведь предстояло пройти не более 10–20 верст!..

10 октября главнокомандующий Северо-Западным фронтом выразил желание, чтобы где-либо на фронте 5-й армии наши войска перешли в наступление. Командующий армией генерал-лейтенант Болдырев собрал всех корпусных командиров (XIX, XXVII, XIV и XXXV) и спросил их в моем присутствии, каково настроение войск. Первым говорил генерал-лейтенант барон Будберг, командир XIV-го армейского корпуса, который в 5-й армии считался лучшим. Он сказал:

— Если я сегодня отдам приказ о наступлении, то завтра же все мои офицеры будут перебиты.

Другие командиры корпусов ответили более или менее так же. Командующему армией пришлось послать телеграмму: «Настроение войск таково, что наступление было бы несвоевременно»[2517]. Комиссар 2-й армии Гронский 18 октября сообщал: «Настроение чрезвычайно нервное, нарастает с каждым часом и близится к грозному отказу от выполнения приказаний… В массах говорят, что если мир не будет заключен в ближайшие дни, то мы уйдем с фронта». 22 октября комиссар Западного фронта Жданов доносил в еженедельной сводке: «Нервное настроение в армии нарастает с каждым днем; нарушения дисциплины захватывают новые части. Пропаганда большевиков преобладает и пользуется успехом… Настроение комитетов, офицеров и командного состава, подавленных стихийным количеством нарушений дисциплины, паническое. Руки опустились. Развал достигает своего предела»[2518].

Сводка донесений о настроении действующей армии за 15-е Гронский 30 октября констатировала: «Главными мотивами, определяющими настроение солдатских масс, по-прежнему является неудержимая жажда мира, стихийное стремление в тыл, желание поскорее прийти к какой-нибудь развязке. Кроме того, недостаток обмундирования и продовольствия, отсутствие каких-либо занятий, ввиду ненужности, бесполезности их, по мнению солдат, накануне мира, угнетающе действуют на настроение и приводят к разочарованию[2519].

Ленин напишет: «Армия была… уже к октябрю-ноябрю 1917 года наполовину большевистской. Без этого мы не могли бы победить. Но, имея почти половину голосов в армии вообще, мы имели подавляющий перевес на фронтах, ближайших к столицам и вообще расположенных не чрезмерно далеко… Следовательно, в армии большевики имели уже к ноябрю 1917 года политический «ударный кулак», который обеспечивал им подавляющий перевес сил в решающем пункте в решающий момент»[2520].

Предпарламентаризм

Поражение в Моонзундском сражении, вызвавшее панику в столице, привело, помимо прочего, к обсуждению возможности переезда правительства в Москву. На его заседании 4 октября произошли «бурные прения». «Министры-социалисты полагали, что не следует форсировать вопроса о переезде правительства, чтобы не раздражать «революционные организации», которые могут «отнестись к нему отрицательно, как к стремлению правительства выйти из-под их влияния». Вынесение окончательного решения было отложено правительством до обсуждения вопроса во Временном совете Республики, открытие которого должно было состояться 7 октября»[2521].

Пятого октября в Москву из столицы прибыла комиссия, чтобы осмотреть помещения, пригодные для эвакуации в них петроградских учреждений и предприятий. Естественно, что Петросовет самым решительным образом протестовал против эвакуации правительства, подозревая его в намерении отдать столицу немцам. Для Ленина не было сомнения: буржуазия и Керенский решили «сдать Питер немцам для того, чтобы нанести удар в спину революции».

Напряженность с Советами была немного снята решением Керенского исполнить их давнее желание и распустить наконец Государственную думу, что и было сделано 6 октября. Обоснование этого шага было исключительно невнятным: «Согласно с постановлением Временного правительства от 9 августа 1917 г. о назначении выборов в Учредительное собрание на 12 ноября с. г. и ввиду начала 3 октября избирательного производства в сие собрание, Государственную думу четвертого созыва распустить, а полномочия членов Государственного совета по выборам признать утратившими силу»[2522].

Но, конечно, наибольшие надежды на подкрепление позиций власти были связаны с Предпарламентом. Это был именно тот орган, в котором правительство, кадеты и эсеро-меньшевистские руководители ВЦИК объединяли усилия для противостояния большевизму. «Русская Воля» 6 октября справедливо подчеркивала, что Предпарламент был ставкой в игре за Россию. «И эта ставка — уже последняя. Если она не удастся, то всякое руководство событиями будет у нас потеряно, наступит действие стихий, конечно, не созидательных, а разрушительных, и что тогда станется с нашей несчастной родиной — никто не может сказать»[2523].

Что ж, последняя ставка была сделана на институт без каких-либо властных полномочий. В положении о создании Временного Совета республики Суханов отмечал некоторые нюансы, которые «не были лишены прелести. Члены Совета «приглашаются» правительством «по представлению общественных организаций». Заключения Совета, конечно, не обязательны. Проекты вносятся или не вносятся по благоусмотрению министров. Инициатива Совета осуществляется при условии письменного заявления 30 членов, так же как и вопросы. На эти вопросы правительство, вообще говоря, отвечает в недельный срок. Но может не ответить вовсе — по соображениям государственной безопасности… Положили нам и приличное для советников жалованье: по 15 рублей в сутки и по 100 рублей единовременно. А также освободили от воинской повинности и дали иммунитет от арестов и от предания суду»[2524].

«Звездную палату» Предпарламента составили знакомые все лица, только второго ряда. Владимир Набоков, который в тот момент возглавлял кадетов («Милюков и Винавер были в отъезде, я фактически стоял во главе Центрального комитета»), рассказывал: «Когда заключена была работа по намечанию будущих членов Совета республики, я и Аджемов сговорился с Гоцем, Даном и Скобелевым и условились встретиться (на квартире Аджемова), чтобы выяснить дальнейший план действий и установить тактический план… Я живо вспоминаю то чувство безнадежности и раздражения, которое постепенно овладевало мною во время этих разговоров… Дан вилял, мямлил, вел какую-то талмудическую полемику… Мы разошлись с тяжелым чувством — с сознанием, что начинается опять старая канитель»[2525]. В председатели Совета намечен был Авксентьев.

Временный Совет Российской республики, он же Предпарламент, открыл заседания 7 октября в Мариинском дворце, прежней резиденции Государственного Совета и Временного правительства. Глубокие мягкие кресла в известном по знаменитой картине Репина зале, чтобы увеличить число мест для делегатов, заменили на скромные стулья. Саму картину, как и царские символы, завесили холстом. «Ложи напротив президиума было решено предоставить печати, боковые ложи — публике, нижние боковые ложи — членам Временного правительства, дипломатическому корпусу и канцелярии Временного совета. Последняя была составлена из чинов канцелярии Государственной думы».

В дождь и слякоть в зал собиралось то, что осталось от цвета российской нации. Из знаменитых россиян, имена которых были у всех на устах, отсутствовали пожелавший уйти в тень после роспуска Думы Родзянко, ставший членом Украинской Рады Шульгин, больной Плеханов, уехавшие отдохнуть в Грузию Церетели и Чхеидзе, в Кисловодск — Гучков. Не было поначалу Милюкова, отдыхавшего после корниловских событий в Крыму, и Чернова, поехавшего знакомиться с жизнью страны. Не было и скрывавшегося Ленина. То есть Предпарламент открылся без формальных лидеров всех без исключения основных политических партий, что само по себе было симптоматичным.

Точно воспроизвести партийный состав Предпарламента невозможно, тем более, что в нем было множество людей, не относивших себя ни к каким партиям. Поэтому цифры условны: эсеров — 135, меньшевиков — 92, кадетов — 75, большевиков — 58. Они перекочевали в Совет республики из Демократического совещания. Добавились 75 кадетов, а также представители олигархата — от Совета съездов промышленности и торговли, Советов съездов биржевой торговли и сельского хозяйства, Совета горнопромышленников Юга России, Комитета коммерческих банков, Московского торгово-промышленного комитета — Кутлер, Путилов, Каменка, Бурышкин и другие. В группу общественных деятелей входили генерал Алексеев, Бердяев, Струве, бывшие лидеры октябристов Никанор Васильевич Савич и Шидловский. Военно-промышленный комитет представлял не подъехавший Гучков, земельных собственников, помимо прочих, князь Кропоткин. Казачьей группой руководил председатель Совета Союза казачьих войск Атаман Дутов, здесь же был Савинков.

В кулуарах наиболее заметной фигурой стал генерал Алексеев, а самой обсуждаемой темой — ожидавшееся поведение большевиков. Рассаживались по фракциям. «На правой половине зала расположились представители Московского совещания общественных деятелей, Союза земельных собственников, торгово-промышленная фракция, казаки, фракция народной свободы. В центре — земская группа, народные социалисты, трудовики и социалисты-революционеры. На левой — меньшевики, интернационалисты и большевики…»[2526]

Крайняя левая треть зала оставалась почти пустой, так как фракция большевиков отсутствовала. «Общее настроение было далеко от обычной торжественности первых заседаний. Сюда пришли люди, привыкшие встречаться друг с другом, пришли случайно и на короткое время, как будто по дороге… Словом, тут было не место и не время для фраз и пышных речей: настроение складывалось скорее будничное и деловое, и даже шумные заседатели Смольного здесь, среди тихой обстановки верхней палаты, лицом к лицу с «цензовыми элементами», как будто несколько оробели и притихли. Другая среда, другие нравы — и даже другие костюмы»[2527]. Публицист Марк Александрович Алданов писал: «Одуревшие от странных событий дворцовые лакеи, кажется, с досадой сменили расшитые золотом ливреи и белые чулки на обыкновенные серые тужурки. Члены Предпарламента не называли друг друга ни по имени-отчеству, ни «ваше превосходительство», как их предшественники по этому дворцу Государственного совета; но и классического обращения «товарищи и граждане» тоже старались избегать»[2528].

В 17.10 председательское место занял Керенский. Наступила тишина, обычных аплодисментов не последовало, так холодно его еще не принимали. Но премьер быстро разогрел зал, особенно — кадетов, которые наградят его самыми громкими аплодисментами.

— От имени Временного Совета Российской республики правительства объявляю Совет Российской республики открытым. Впервые с великой русской революции правительство получило возможность встретиться и совместно работать с представителями организованных сил русского народа. Да здравствует отныне и навсегда свободная, общая родина наша! Да не возродится никогда гибельное самовластие и да не осмелится никто — ни отдельный человек, ни отдельная группа — посягнуть на суверенную волю русского народа, который скажет свое решительное слово в грядущем и приближающемся Учредительном собрании. Мы же, Временное правительство, обладающее всей полнотой власти, мы — только слуги страны и просим сказать нам правду, но именно правду по чести и совести.

Ведение Керенский затем передал старейшему члену Предпарламента — Брешко-Брешковской, которая — в белом платочке на голове — побрела к председательской трибуне. Как отмечала пресса, особенно восторженно и недоуменно это приветствовали иностранные представители: нигде в мире женщины еще не председательствовали в парламентах (а тем более — в предпарламентах). Вспомнив революционную молодость, «бабушка» сразу взяла быка за рога:

— Корень всего теперешнего положения — земельный вопрос. И если это собрание действительно хочет помочь России выйти из бедственного положения, то оно должно решить этот вопрос согласно желаниям всей крестьянской России.

Затем прошли выборы руководящих органов — в полном соответствии с предварительными планами его организаторов: председателем стал Авксентьев. Как председатель Совета, он держал себя безукоризненно, а в личных отношениях был и корректен, и приятен, — замечал Набоков. — При всем том, однако, о нем менее всего можно было бы сказать, что он был выдающейся, сильной личностью, способной импонировать другим и вести их за собой»[2529]. Авксентьев сменил «бабушку» на председательском месте:

— В грозный час собирается Совет Российской республики. Не может быть между нами разделений, по крайней мере, в одном — в горячем и страстном стремлении спасти и отстоять родину. Мы, организованная общественность — великая сила, ибо организованная общественность есть то основание, без доверия, без совместной работы с которым не может быть плодотворного государственного правительства[2530].

«Ораторские неудачи научили обоих быть осторожными, — оценивал Милюков речи Керенского и Авксентьева. — Керенский на сей раз говорил без экспромтов и почти без отступлений от основных положений речи, одобренных правительством. Авксентьев прочел свою благодарственную речь по бумажке»[2531]. Аплодисменты звучали, в основном, из центра, весь зал присоединялся хлопками только к приветствиям армии, а левые сидели и угрюмо молчали, даже когда остальные поднялись с мест, чтобы устроить овации союзным дипломатам. Избрали заместителей председателя — меньшевик Виктор Николаевич Крохмаль, Пешехонов, Набоков, секретарем — эсера Марка Вениаминовича Вишняка.

И тут слово попросил появившийся Троцкий. Вопрос об отношении к Предпарламенту большевики до его открытия так и не решили. Стоит ли напоминать, что Ленин был однозначно за бойкот. В тезисах для доклада на конференции Петербургской организации он настаивал: «Участие нашей партии в «Предпарламенте» или «Демократическом совете» или «Совете республики» есть явная ошибка и отступление от пролетарски-революционного пути»[2532]. Исправлялся согласно ленинским установкам и Центральный Комитет. В его протоколе за 5 октября записано: «После дискуссии принимается всеми против одного решение уйти из Предпарламента в первый же день по прочтении декларации»[2533]. Против голосовал Каменев, который в тот день подал также заявление об освобождении его от работы в ЦИК Совета. Тем не менее 66 делегатов от РСДРП(б) явились из Смольного с опозданием, не имея единой позиции: не все согласились с ЦК. Почти пропустили речь Керенского. Но уже во время перерыва, когда выбирали президиум, Троцкий вновь собрал фракцию. Большинством в 2 голоса было решено покинуть Предпарламент, о чем Троцкий и заявил:

— Безответственная власть отныне закреплена и провозглашена формально. Совет республики объявлен совещательным учреждением. На восьмом месяце революции безответственная власть создает себе прикрытие из нового издания булыгинской Думы.

— Ложь! — шум, крики в зале.

— После 40 месяцев войны столице грозит смертельная опасность, — выждав немного, продолжал Троцкий, просто пожимая плечами на прерывавшие его выкрики. — Руководящая партия Временного совета служит для всей этой политики добровольным прикрытием. За спиной Демократического совещания, путем закулисных интриг Керенского, кадет и вождей эсеров и меньшевиков идет создание власти, в которой и вокруг которой явные и тайные корниловцы играют роковую роль. Мы, фракция социал-демократов большевиков, заявляем: с этим правительством народной измены…

— Мерзавец! — весь зал гудит.

— С этим Советом контрреволюционного попустительства…

— Вон! Долой! Вы подготовили сдачу Петрограда, гражданин Троцкий!

— Большевики не имеют ничего общего… Покидая Временный Совет (зал шумит), мы взываем к бдительности и мужеству рабочих, солдат и крестьян всей России.

— Германских, а не русских!

— Мы обращаемся к народу, — заканчивает Троцкий. — Да здравствует немедленный честный, демократический мир. Вся власть Советам, вся земля народу. Да здравствует Учредительное собрание!

Под ободряющие крики цвета нации — «мерзавцы!», «германские шпионы!», «скатертью дорога!» — большевики отправились выполнять заветы Ленина. А Авксентьев объявил перерыв до 11 утра вторника 9 октября[2534]. После ухода большевиков в Предпарламенте осталось 497 членов, из которых 314 проходили по списку «демократических организаций», а 156 — от «цензовых элементов».

Особого энтузиазма в стране начало работы Предпарламента не вызвало. Бунин пишет в дневник 12 октября: «В Ефремове газеты за девятое и десятое. Открытие «Совета Республики», подлейшая болтовня негодяя Керенского, идиотская этой стервы Брешко-Брешковской («понятно, почему анархия — борьба классов, крестьяне осуществляют свою мечту о земле»). Мерзавец… Троцкий призывал к прямой резне». И на следующий день: «Вот-вот выборы в Учредительное собрание. У нас ни единая душа не интересуется этим»[2535].

Восьмого октября совещался президиум Предпарламента. Договорились считать кворумом треть от списочного состава, явно не рассчитывая на большую явку участников. Собрали Совет старейшин, или сеньорен-конвент. Помимо председателя, его замов и секретаря туда вошли от кадетов Винавер и Аджемов, от эсеров Гоц, Карелин и Зензинов, от меньшевиков — Мартов, Дан, Богданов, от промышленников — Кутлер. Наметили перечень комиссий, договорились о повестке следующего заседания: 10 октября начать обсуждение вопросов обороны — с докладом Керенского.

Развалились эсеры. Когда на заседании их фракции было принято решение о введении фракционной дисциплины, группа левых вышла из состава фракции и официально оформилась в самостоятельную фракцию левых эсеров[2536].

На утреннем заседании Временного правительства 9 октября было решено в закрытом режиме обсудить вопросы международной политики, подготовки к Парижской конференции союзников и положение дел на фронте. Керенский ждал Бьюкенена, который намеревался выразить озабоченность по поводу намерений ВЦИК делегировать своего представителя на Парижскую конференцию с директивами в отношении условий будущего мирного договора. После заседания правительства премьер полдня проговорил на эту тему с британским послом. Остальное время Керенский посвятил в тот день беседе с Авксентьевым в Зимнем дворце о деятельности Предпарламента — так и не было понятно, чем он должен заниматься, — и ответному визиту в Мариинский дворец — с той же повесткой.

А Авксентьев еще дал интервью «Биржевым ведомостям», поведав о совпадении интересов Временного правительства и Предпарламента: «Мы отнюдь не хотим в каком бы то ни было отношении узурпировать права Учредительного собрания, но мы считаем себя обязанными выполнить подготовительную к нему работу в той мере, в какой это будет для нас по силам». Уход большевиков? Для них «это — потеря возможности внутри самого Совета отстаивать свою точку зрения и даже протестовать против самого Совета»[2537].

Десятого октября приступили к обсуждению основного вопроса — о войне и армии. Долго собирались, Авксентьев умолял собрание «быть аккуратнее». Потом утверждали перечень комиссий. Ближе к полвторого стали подтягиваться члены кабинета, последним торопливой походкой в правительственную ложу прошествовал Керенский. «Все как будто чувствовали, — замечал Милюков, — что политическая жизнь уже идет мимо этой залы и что за ее пределами принимаются важнейшие решения»[2538]. На трибуне Верховский:

— Люди, говорящие, будто русская армия не существует, не понимают того, что говорят. Немцы держат на нашем фронте 130 дивизий — вот во что они оценивают русскую армию.

«Анархические вспышки» часты, и они гасятся армией.

— Одна из причин этого — непонимание войсками цели войны, и задача Временного правительства и Совета сделать для каждого человека совершенно ясным, что мы воюем не ради захватов своих или чужих, а идем на смерть только для спасения родины… Если мы сами в себе не найдем силы и возможности устроить порядок внутри страны, то этот порядок будет у нас установлен германскими штыками[2539].

Милюков приходил к выводу: «Этот молодой человек, видимо, не хотел в своей головокружительной карьере остановиться на портфеле военного министра и уже искал себе точки опоры, чтобы подняться выше. Но он слишком спешил и потому слишком выдавал себя. Все в нем: и не успевшая стать солидной тоненькая фигура, и голос, срывавшийся на фальцет в самых патетических местах, и чересчур смелые, рискованные, не взвешенные и выскакивающие как-то неожиданно для самого оратора обороты фраз… — все это отзывало чем-то недоделанным и недозрелым… Проще и непосредственнее выступил морской министр Вердеревский»[2540].

— И если между офицерством и матросами до сих пор лежит пропасть, то это — пропасть, на дне которой лежит беспричинно пролитая кровь, — утверждал Вердеревский. — Надо сговориться с массой на основании общей любви к родине побудить ее добровольно принять на себя все тяготы воинской дисциплины, так как к этому ее обязывает необходимость спасти страну, иначе ввергаемую в величайшую опасность.

Пресса отметила изрядную дозу маниловщины[2541]. Более резок был и генерал Алексеев:

— Масса, вкусившая сладость неповиновения и невыполнения оперативных приказов, вкусившая сладость полной праздности, погрязшая в стремлении и идеях скорейшего заключения мира, который якобы придет сам собой, стремящаяся в лице каждого почти бойца к спасению жизни, — представляет явную опасность… Войска перестали работать, они перестали учиться. Проверявший недавно в одной из армий боевую подготовку частей выразился, что ни одна рота, ни один батальон не выказали уменья вести бой… Устали и наши враги, устали и наши союзники. Однако в них не сказалось той слабости духа, которая заразила только русский народ. Пусть все дряблое, не имеющее решимости жертвовать собой сойдет со сцены, пусть смолкнет проповедь мира во что бы то ни стало.

Этими тремя речами вопрос об обороне был, по сути, исчерпан. Далее разговор сразу переключился на политику. Выступил Мартов, напомнивший, что «буржуазия» пожелала сделать армию орудием своих классовых интересов и сама положила начало ее разложению:

— Ведь не кто иной, как члены бывшей Думы Родзянко и Милюков обращались в февральские дни с речами к солдатам и офицерам, пришедшим к Государственной думе против воли командного состава и вопреки его приказаниям. Я напомню, что до приказа № 1 был опубликован другой приказ, подписанный временным комендантом Петрограда бароном Энгельгардтом. Этот приказ предписал разоружать вооруженных офицеров, а в случае сопротивления не останавливаться перед расстрелами. Русская армия будет демократично-республиканской или ее вовсе не будет, а все попытки вернуться частично к планам Корнилова являются фактами разложения армии и подрыва ее боеспособности[2542].

После речи Мартова, замечал Милюков, «для Керенского появилась возможность занять привычную позицию посредине между двумя крайностями. И он ею воспользовался. Он защищал здравый смысл от Мартова и «честь русской армии»… от Алексеева»[2543].

— Армия в ее целом, и в командном составе, и в составе солдатской массы, решительно и навсегда перешла на сторону свободного народа и служит государству демократическому. Первая попытка диктаторской власти происходила 3–5 июля (аплодисменты в центре) во время горячих боев на фронте. Русская армия морально не разложилась, как думают те, кто не чувствует нового дуновения жизни, нового духа, который охватывает постепенно все слои русского населения. Я счастлив заявить, что в настоящее время ни на одном фронте, ни в одной армии вы не найдете руководителей, которые были против той системы управления армией, которую я проводил в продолжение четырех месяцев[2544].

Что верно, то верно. Действительно в руководстве армии остались исключительно неопытные и в низких званиях конъюнктурщики, которые и не думали возражать Верховному главнокомандующему. После пленарного заседания собралась в закрытом режиме комиссия по обороне. Духонин рисовал печальную картину развала системы продовольственного и вещевого обеспечения армии, ее транспортного снабжения. Верховский рассказывал о развивавшейся анархии, с которой невозможно бороться одним лишь насилием.

Общее мнение собравшихся: никаких новых рецептов повышения боеспособности не прозвучало. На следующий день прения продолжились, еще ярче высвечивая противоречия даже между оставшимися в зале. Суть разногласий четко сформулировал левый эсер Карелин:

— Если для цензовых элементов революция была нужна, чтобы расчистить дорогу для наших военных успехов, то для демократии революция была первым шагом к тому, чтобы войну прикончить[2545].

Керенский 13 сентября вновь появился в Предпарламенте, чтобы выступить на тему — не самую патриотичную — о планах «разгрузки Петрограда» и постепенной эвакуации в Москву «учреждений, не связанных с основными функциями управления и законодательствования будущего, чье отсутствие в центре политической и государственной жизни страны не могло бы отразиться вредно на деле и повлиять на успешный ход работ»[2546].

Предпарламент кисло выслушал и, утомившись от трудов, взял перерыв. Ведущие предпарламентские партии и движения использовали его для проведения совещаний. А «буржуазия» в эти дни проводила два крупных мероприятия в Москве — съезд общественных деятелей и Х съезд партии кадетов.

Видные общественники, представлявшие конгломерат сил, которые кадеты желали вовлечь в орбиту своего влияния, собрались под председательством Родзянко. Тот видел миссию съезда так:

— Он должен сказать, что власти нельзя сидеть между двух стульев. Или большевики, или министерство спасения![2547]

Видные генералы клеймили разруху в армии, требовали решительных мер для объединения сил порядка. Брусилов начал:

— Все говорят о сильной власти. Но сильное правительство явится только тогда, когда большинство народа и войска почувствует всю глубину падения страны, когда скажут: довольно нам разрухи, хотим порядка, хотим пользоваться своей свободой, а не анархией. Когда это будет, явится и сильная власть.

Градус критики Временного правительства был крайне высоким. Особенно запомнился радикализмом своих выступлений философ Иван Александрович Ильин, который к тому же снял табу с имени Корнилова:

— Теперь в России есть только две партии: партия развала и партия порядка. У партии развала — вождь Александр Керенский. Вождем же партии порядка должен был быть генерал Корнилов. Не суждено было, чтобы партия порядка получила своего вождя. Партия развала об этом постаралась. Мы — партия порядка. Если революция в том, что каждый хватает, что можно, то мы контрреволюционеры[2548].

Бурные аплодисменты. О большевиках почти нет речи. Большевизм, говорил князь Евгений Трубецкой, — это «эпидемическая зараза, у которой есть свое течение и свой срок. Оратор считал, что признаки грядущего выздоровления имеются уже налицо»[2549].

Совещание потребовало восстановить дисциплинарную власть воинского начальства, очистить офицерский корпус от «позорящего его элемента, который в последнее время участвует во всех движениях солдатских масс», признать за Союзом офицеров армии и флота права государственного учреждения, вернуть к руководству армии уволенных военачальников[2550]. Суворинская «Новая Русь» приходила к выводу: «Россия идет к спасению широким половодьем. Уже открыто слагается второе правительство в Москве, туда собираются русские люди, и народ сам организует свой центр, который так бессильно оказался организовать нынешнее «бред-правительство», правительство Керенского. Москва потребует к себе Корнилова»[2551].

В похожем ключе, хотя и в более мягкой тональности 14–15 октября проходил Х съезд кадетов. Разногласия были серьезными. Но о чем? Опять о коалиции и идейной чистоте партии. «Набоков, Аджемов и Винавер считали необходимым дальнейшее развитие той же тактики соглашения, которая привела к созданию, при деятельном участии двух первых, третьей коалиции и Совета республики… Напротив, П. Н. Милюков, к которому присоединился А. И. Шингарев, полагали, что здоровых элементов для составления прочного большинства в Совете республики не найдется, ибо даже умеренные социалистические партии не рискнут открыто войти в соглашение с «цензовыми элементами»… При этих условиях они — союзники бессильные, а следовательно, и бесполезные, и нет основания жертвовать этому сомнительному и непрочному союзу ясность программы к.-д., постепенно принимаемой все более широкими общественными кругами… Центральный комитет и фракция были на этот раз в большинстве на стороне соглашения. Но съезд в огромном своем большинстве высказался за тактику П. Н. Милюкова — и готов был идти еще дальше его».

На съезде Кишкин делился своим опытом пребывания в правительстве:

— Основное зло в том, что у революционного правительства нет революционного дерзания. Второе зло — во всевластии слов, которые все покрывают густым слоем. И третье зло: на знамени, которое теперь развевается над страной, написано: «безнаказанность». Слабость правительства в значительной мере есть продукт самогипноза[2552].

Предпарламент продолжил произносить слова 16 сентября. Фракция меньшевиков внесла законодательное предложение о борьбе с погромным движением и другими нарушениями революционного порядка. Как? Путем создания на местах Временных комитетов общественной безопасности, опирающихся на «содействие правильно организованных демократических масс и способных вернуть вверенную ему местность к спокойной гражданской жизни и правовому созиданию новых форм государственного и общественного уклада жизни». Очень практичное предложение. Министр продовольствия Прокопович рассказал о не менее практичном проекте мер правительства по выправлению финансовой ситуации: необходимо формирование полновластных местных органов, способных оказывать принуждение в отношении людей, потерявших совесть.

Шестое заседание Предпарламента — 18 октября — открылось с более чем часовым опозданием: ждали кворум. Затем долго спорили по вопросу о процедуре рассмотрения законодательных предложений. Потом меньшевики устами Суханова предложили направить запрос Временному правительству: намерено ли оно внести на рассмотрение предпарламентариев разрабатываемое им Положение о земельных комитетах. И вновь вернулись к обсуждению, а затем и голосованию формул перехода по вопросу об обороне.

Кадеты, правые эсеры, кооператоры и казаки внесли резолюцию, за которую в 14.00 был подан 141 голос, против 132. Через десять минут меньшевики заявили, что посчитали неправильно, и потребовали проверки путем выхода голосующих в дверь. Резолюция на этот раз набрала 135 голосов против 139. Далее голосовалось еще пять формул: две от эсеров и три от разных фракций меньшевиков. И ни одна из них так и не была поддержана. По вопросу об обороне не договорились вообще ни о чем! «В зале общее движение и смущение»[2553]. И только.

Деникин возмущенно недоумевал: «Но что делала соль земли, верхние слои народа, социалистическая, либеральная и консервативная интеллигенция, наконец, просто «излюбленные люди», более или менее законно, более или менее полно, но все же представлявшие подлинный народ, это выходит за пределы человеческого понимания. Перечтите отчеты всех этих советов, демократических, государственных и проч. совещаний, комитетов, заседаний, предпарламентов, и вас оглушит неудержимый словесный поток, льющий вместо огнегасительной — горючую жидкость в расплавленную народную массу. Поток слов умных, глупых или бредовых; высокопатриотических или предательских; искренних или провокаторских. Но только слов. В них отражены гипноз отвлеченных формул и такая страстная нетерпимость к программным, партийным, классовым отличиям, которая переносит нас к страницам Талмуда, средневековой инквизиции и спорам протопопа Аввакума»[2554].

Итак, по важнейшему вопросу — о войне — позиция не выработана. Что делать? Авксентьев предложил просто перейти к следующему пункту повестки — внешней политике. Примечательно, что вопросы внешней политики впервые с Февраля стали предметом публичного обсуждения.

Отступничество Запада

Корниловская история ознаменовала новую веху в отношениях с союзниками — веху кризисную. В России все левые издания обрушились с жесткой критикой на них — за поддержку Корнилова, клеймя подстрекателей «империалистического заговора против русской революции» и «наемных писак продажных органов прессы, пытающихся скрыть свою работу под громкими и лживыми фразами о «большевистской опасности». Послы союзных стран нашли это оскорбительным. Бьюкенен заявил протест по поводу особенно возмутившей его публикации в московской большевистской газете о незаконном использовании британских броневиков в силах Корнилова. Посол получил от Терещенко заверения, что газета будет закрыта. Как бы не так. Закрывать большевистские газеты больше не получится.

Не успели ослабеть атаки на союзников по делу Корнилова, как тут же с новой силой возобновились в связи с «делом Гурко». Временное правительство выслало заслуженного генерала из страны 6 сентября. «Позднее генерал был принят королем Георгом в Букингемском дворце — новость, которая не могла прибавить симпатии к союзникам в глазах русских»[2555].

А через несколько дней — новое восстание российских войск. На сей раз — во Франции, где храбро сражались и несли большие потери три бригады в 16–17 тысяч человек, которые давно почувствовали себя «попросту пушечным мясом, проданным во Францию в обмен на военную технику». Еще во время апрельского выступления одна из бригад образовала Совет солдатских депутатов и отказалась воевать. В июне 10 тысяч бойцов с заразной идеологией были переведены в лагерь в Ла-Куртене — в 80 км южнее Лиможа, — где их полностью изолировали от внешних контактов. Начались переговоры об их эвакуации в Россию, но Керенский приказал не позориться перед союзниками и навести в войсках порядок, вплоть до использования смертной казни, и отправить их воевать в Грецию. Солдаты отказались, после чего лагерь был окружен французскими войсками с пулеметами и артиллерией. После серии ультиматумов 3 сентября начался обстрел. Полсотни солдат были убиты, сотни посажены в тюрьму и лагеря. Французская военная цензура постаралась полностью замолчать всю историю. Когда на этот счет появится короткое заявление Временного правительства — 17 октября, — возмущались жестокостями «французских империалистов» далеко не только большевики[2556].

Британское правительство в начале осени под угрозой ареста потребовала отъезда из Англии Чичерина, представлявшего политэмигрантов. Тот отказался, объяснив российском генконсулу в Лондоне Ону: «Я не вижу разницы между Александрой Федоровной и Александром Федоровичем». Чичерина посадили. «После ареста Чичерина — место его в эмигрантской комиссии занял Литвинов-Финкельштейн (его фамилия Валлах — В. Н.). Этот последний был также признан «нежелательным» (undesirable), и генеральное консульство наше получило доверительное сообщение лондонской полиции, что Литвинов подлежит высылке из Англии»[2557]. Еще один минус правительству и плюс большевикам.

От России требовали войны до победы в то время, когда вопрос о мире витал в мировой политике. 16 августа Римский Папа Бенедикт XVI направил ноту всем воюющим правительствам с предложением условий: всем отказаться от компенсаций, признать полную свободу и общность морей, Германии — очистить Бельгию и занятые ею территории Франции, западным союзникам — освободить немецкие колонии; проблемы Польши, Балкан, Армении и других — обсудить позднее[2558]. Германский рейхсканцлер Михаэлис 9 сентября ответил согласием, далее последовало заявление в том же духе австрийского императора Карла. Страны Антанты после коротких раздумий ответили отказом. Госсекретарь Лансинг доказывал папе, что мир на этом этапе может быть лишь перемирием перед восстановлением Германией ее мощи.

Ну а что же российская внешняя политика в преддверии большевистского восстания? 14 сентября Терещенко беседовал с российской прессой и закончил встречу такими словами:

— Впредь общая русская политика не будет больше политикой парадоксов, которая нам так дорого стоила в течение последних месяцев. В самом деле, мы выступили во имя мира, но на деле создали условия, вследствие которых затянулась война. Мы стремились к сокращению жертв, но в результате только увеличили кровопролитие. Мы работали в пользу демократического мира, но вместо него приблизили торжество германского империализма. Такие недоразумения недопустимы.

Советские «Известия» в редакционной статье недоумевали: «Нам не доводилось слышать, чтобы когда-нибудь в какой-нибудь стране, хотя бы и совершенно фантастической, остающийся у власти министр подобным образом критиковал общую политику министерства. В сущности это даже не критика и даже не тяжкое обвинение, а нечто большее: это язык человека, приставившего револьвер к своему виску»[2559].

Терещенко в стремлении удержаться на своем посту, как замечал Деникин, «безнадежно запутался в сочетании идей интернационализма, преобладавшего в Совете, «революционного оборончества», искренно проводимого Исполнительным комитетом, и национальной обороны, исповедуемой «цензовыми элементами». В последней внешнеполитической декларации Временного правительства — от 25 сентября — смешение идеологий вылилось в такую дипломатическую формулу: «Правительство будет неустанно развивать свою действенную внешнюю политику в духе демократических начал, провозглашенных русской революцией, сделавшей эти начала общенациональным достоянием, стремясь к достижению всеобщего мира и исключая насилие с чьей-либо стороны… Временное правительство все свои силы приложит на защиту общесоюзнического дела, на оборону страны, на решительный отпор всяким попыткам отторжения национальной территории и навязывания России чужой воли, на изгнание неприятельских войск из пределов родной страны». Такая внешняя политика «имела своим прикладным результатом лишь возможность длительного пребывания на посту г. Терещенко и встречала осуждение решительно со всех сторон»[2560].

Никакие декларации Временного правительства уже не влияли на настроения союзников. Как пишет Уорт, «государственных деятелей Британии и Франции больше уже не трогали обещания и заявления. Они давно уже разочаровались в Керенском и революции, ведь те упорно отказывались следовать курсу, который был им предписан в Лондоне и в Париже. Происшедшую в России революцию всячески одобряли и поддерживали до тех пор, пока не стало ясно, что солдаты почему-то не проявляют должного энтузиазма в войне с германцами»[2561].

Константин Набоков утверждал, что с конца августа отношение британского правительства к России вошло в фазис «разочарования и раздражения»: «Сношения русского представителя с министерством иностранных дел становились все более трудными. Каждый раз, как приходилось иметь личные свидания с Бальфуром или лордом Хардингом, — в их словах звучали нотки упрека, недоумения и досады по адресу «правительства Керенского»[2562].

Представитель американского Красного Креста Робинс писал жене 11 сентября: «Каждый день мы обсуждаем, проживет ли правительство еще 24 часа, выступят ли большевики под лозунгом создания коммуны, возьмут ли немцы Петроград, перебьют ли в армии еще больше офицеров, хватит ли продовольственного обеспечения еще на несколько дней и тому подобное. Самое дикое и неопределенное время, в которое мне довелось жить». Его коллега Томпсон супруге: «У нас ожидают мятежа, и много всяких разговоров о революции»[2563]. Но в донесениях американских дипломатов в сентябре-октябре звучала надежда на то, что Временное правительство справится с большевистским восстанием.

26 сентября, сразу после того, как было сформировано третье коалиционное правительство, английский, французский и итальянский послы были приняты в Зимнем дворце. Фрэнсис не приехал, поскольку не получил из Вашингтона инструкций на свои неоднократные запросы об отношении к новому правительству. Произнеся несколько вводных слов, Бьюкенен стал зачитывать написанную на французском ноту, стараясь сохранять сухой и жесткий тон, который, как показалось Нуленсу, придавал «вполне безобидным жалобам» союзников «характер безапелляционного приказа». Человеком, чьи рекомендации военному кабинету Англии явились основанием для ноты протеста, был генерал Нокс. В ноте говорилось: «Российскому правительству следует действиями доказать свою решимость использовать все надлежащие средства для установления дисциплины и должного воинского духа в сражающихся войсках и одновременно обеспечить функционирование коммунальных служб и восстановить порядок на фронте и в тылу». Союзное государство предупреждали, что «вскоре правительства союзников могут столкнуться с мнением, которое поднимет вопрос о целесообразности поставок в Россию оружия, военной техники и прочего военного снаряжения, с упреком по поводу того, что они не сохранены для Западного фронта, где воля к победе проявляется без всяких колебаний»[2564].

Керенский воспринял это таким образом: послы «продемонстрировали председателю Временного правительства в высшей степени неприязненное к нему отношение… Грозить официальным разрывом военного и союзнического сотрудничества правительству, которое, рискуя всем своим авторитетом, боролось с опасными для союзников тенденциями!..

Впрочем, я подавил возмущение и, прежде чем выйти из зала, где стояли три посла, предложил ради общего дела союзников всеми способами постараться, чтобы ни единого слова об их визите не просочилось в печать. Оставил растерявшихся дипломатов с министром иностранных дел М. И. Терещенко и без всяких протокольных формальностей помчался в автомобиле прямо к Зимнему дворцу, к послу Соединенных Штатов г-ну Фрэнсису с просьбой немедленно телеграфировать в Вашингтон горячую благодарность российского правительства за неучастие Соединенных Штатов в недружественном акте Антанты»[2565]. Правда, Фрэнсиса он не застал, и тот не получил ничем им не заслуженную благодарность. Любопытно, что поведение Керенского оскорбило послов, и потом «Бьюкенен выговаривал Терещенко, что Керенский не имел права столь бесцеремонно обращаться с представителями союзников».

Но Временное правительство направило официальный протест через своих представителей в Лондоне, Париже и Риме с вежливым требованием, чтобы инцидент, связанный с нотой, держался в полной тайне, чтобы избежать «опасного раздражения» общественного мнения России. Британский и итальянский послы позднее получили инструкции извиниться, Нуленс, который настаивал на том, чтобы его правительство поддержало эту ноту, отказался[2566].

В начале осени в Петрограде начал действовать резидент английской и американской разведок, коим, как мы помним, был известный писатель Сомерсет Моэм, притворившийся летописцем великих исторических событий. Он получил для работы, по его словам, «неограниченные средства». Помимо посольств двух стран опорной структурой для Моэма стали организации чехословаков, которые осенью имели в России 1200 отделений, объединявших более 70 тысяч человек. Контакты обеспечивали Масарик и «четыре верных чеха» из Комитета американских граждан славянской национальности, которых отправили в Россию через Японию.

Моэм завалил Лондон и Вашингтон сообщениями, связанными, в основном, с описаниями политической ситуации в России, а также некоторыми рекомендациями. Он справедливо усматривал основную угрозу англо-американским интересам в стремлении неразумных россиян к миру, которое только усилилось после провала Корнилова, дискредитировавшего к тому же и страны Антанты. Справедливо уловив, что США обладают наибольшим авторитетом из всех держав, Моэм настоятельно просил Вильсона «сделать какое-либо заявление». Президент предпочел отмолчаться[2567].

В сентябре Брешко-Брешковская написала письмо Вильсону — приветствие от одного свободного человека другому свободному человеку — и попросила выделить России дополнительную финансовую помощь. Три недели президент США обдумывал свой ответ, в котором ничего не оказалось о деньгах, зато выражалась полная солидарность с высокими моральными принципами «бабушки русской революции»: «Интеллектуальное развитие и моральное соответствие являются самыми мощными элементами в национальном прогрессе». До Вильсона была донесена телеграмма Томпсона, в которой тот предлагал спасать ситуацию в России, выделяя на пропаганду по 1 млн. долл. каждые 10 дней. Президент был не в восторге:

— Три миллиона в месяц! Не сошел ли он с ума?[2568]

Пятого октября Моэм добился аудиенции у Керенского, который использовал встречу со знаменитым писателем (он-то не знал, что собеседник — резидент разведки), чтобы излить душу. Премьер был настроен предельно критично в отношении союзников, которые не ценят усилий, уже принесенных Россией, не видят безумную усталость народа, отсутствие у армии одежды и питания.

— Нам сделали три мирных предложения. Мы их отвергли.

А что в ответ? Союзники не поддержали дипломатию демократической России, они ее по сути предали, не дав солдатам в окопах ни одного аргумента для продолжения войны. Страна не получила значимой материальной и технической помощи, военные и другие поставки безнадежно задерживались. А изображение политики Временного правительства в прессе союзников лишь оказывало бесценную услугу большевикам, которые легко находили подтверждение справедливости своей критики режима в западной печати.

— Западные газеты сделали многое для того, чтобы убедить людей в России, что союзники думают заключить мир за ее счет. А ей, как воздух, нужна симпатия и немного денег.

Отдельно досталось от министра-председателя британскому посольству, склонному поддерживать реакционные силы. Моэм испытал весьма противоречивые чувства. Он так и не понял, что Керенский собирался делать. Сам же резидент внушал своими донесениями в Вашингтон и Лондон ту мысль, что положение в России непредсказуемо, а потому следует «подыскать изношенному союзнику более надежную, свежую замену». Масарик прямым текстом предлагал отправить на российско-германский фронт 300 тысяч японских солдат. В качестве вознаграждения Токио должно было получить Маньчжурию, а потери территории Китаю планировалось компенсировать за счет российской Средней Азии… «Россию не просто «списывали» со счетов — ее уже делили»[2569], — справедливо замечает Листиков.

Похоже, президент Вильсон к осени 1917 года отчетливо видел, что в России уже вряд ли удастся что-то существенно изменить. Но попыток начать пропагандистскую работу в России американцы не оставляли. Однако велась по инициативе лиц, формально не зависимых от официального Вашингтона: тех же лидеров миссии Красного Креста Томпсона и Робинса. Средства были немалыми, и шли они, судя по всему, весьма широкому кругу политических сил, включая большевиков. Так, «Вашингтон пост» 2 февраля 1918 года сообщала: «Уильям Б. Томпсон находился в Петрограде с июля по ноябрь прошлого года и сделал личный вклад в 1 млн. долларов в пользу большевиков для распространения их учения в Германии и Австрии… Он считает, что большевики составляют самую серьезную силу против германофильства в России и что их пропаганда подрывает милитаристские режимы Центральных держав». А Джона Рида — в будущем американского члена исполкома Третьего Интернационала — финансировал и поддерживал Юджин Бауссевейн, частный нью-йоркский банкир. Работал Рид на журнал «Метрополитэн», который принадлежал крупнейшему бизнесмену Гарри П. Уитни, директору «Гаранти Траст».

Зачем было американцам поддерживать большевиков? Саттон доказывает, что «синдикат финансистов с Уолл-стрита расширил свои монопольные амбиции до глобального масштаба. Гигантский российский рынок надлежало захватить и превратить в техническую колонию, которая будет эксплуатироваться немногими мощными американскими финансистами и подконтрольными им корпорациями… Финансисты имели один мотив — власть — и поэтому помогали любому политическому инструменту, который обеспечил бы им доступ к власти: будь то Троцкий, Ленин, царь, Колчак, Деникин — все они получали помощь в большей или меньшей степени»[2570].

Как замечал Уорт, «единственное, что поддерживало умеренных российских социалистов в их преданности делу союзников, были заверения правительства, что в ближайшем будущем будет созвана конференция союзников по пересмотру целей войны. Все лето Керенский и Терещенко пытались убедить Британию и Францию в необходимости немедленно созвать эту конференцию… Дата ее проведения постоянно откладывалась. Наконец было определено, что она состоится в ноябре в Париже»[2571].

В правительстве начал обсуждаться состав русской делегации. Терещенко считал недопустимым, чтобы на ней оказались эмиссары и от Временного правительства, и от Советов, предлагая представителю «демократии» стать просто одним из членов делегации. ВЦИК согласился, определив своим участником Скобелева. Ему был выдан наказ, который, полагал Деникин, «перейдет в историю как яркий показатель того политического, морального и патриотического уровня, на котором стояли умеренные вожди революционной демократии… Было ясно, что это просто предательство Родины, для которой безразлично, поступаются ли ее интересами за сребреники или даром». В соответствии с наказом, все воюющие страны отказывались «от требования возмещения всяких издержек в прямом и скрытом виде». Россия должна была добиваться восстановления Бельгии, Сербии, Черногории и Румынии в прежних границах, возмещения им убытков из международного фонда (то есть за счет союзных и нейтральных держав). «Идея самоопределения вылилась по существу в отторжении от России — Литвы и Латвии, от Румынии — Добруджи и от Турции — Армении, в сохранении за Германией ее колоний, Познани и польской Силезии (в Эльзасе и Лотарингии допущен был плебисцит); за Австрией — румынской Трансильвании и всех славянских земель; только в итальянских областях ее допускался плебисцит. Зарубежные поляки, чехо-словаки, южные славяне, румыны, по-видимому, не заслуживали самоопределения»[2572].

Отрицательный ответ Запада на предложения Совета не заставил себя ждать. Константину Набокову в британском МИДе было решительно заявлено о нежелательности приезда Скобелева: «Мы не понимаем, в каком качестве намеревается ехать в Париж представитель Советов. Ясно одно — он не будет допущен на конференцию союзников». Фрэнсис писал Лансингу, что ее стоит по меньшей мере отложить, чтобы не усиливать в России антивоенные настроения. Следовало лишь заверить румынское и сербское правительства, что их интересы не будут принесены в жертву требованиям российских радикалов. Бьюкенен считал неблагоразумным отказываться от обсуждения условий мира и возражать против присутствия Скобелева на конференции, поскольку союзников это ни к чему не обязывало, а в России играло бы только на руку противникам войны. Мнением Бьюкенена пренебрегли. В палате общин 16 октября канцлер казначейства Эндрю Бонар Лоу заявил, что конференция будет рассматривать «ведение войны, а не ее цели». Французский МИД 18 октября также подтвердил, что на конференции смогут присутствовать исключительно члены правительств, а вопрос о целях войны не будет рассматриваться вовсе[2573].

Впрочем, мнение России уже мало кого волновало. «С развалом армии она теряла всякий авторитет и влияние на союзническую политику. В союзных правительствах, парламентах, в печати, не исключая части социалистической, за редкими исключениями отзывались на откровения русской революционной демократии поучающе снисходительно, с иронией или с осуждением, но не придавали им слишком серьезного значения»[2574]. О военной и иной помощи России уже не вспоминали, и понятно почему: она не использовалась по назначению. 13 октября Нокс «миновал бурлящую толпу из двух или трех тысяч солдат, которые активно продавали гражданским обувь и военную форму. Это называется «рынок военного имущества»! И какой смысл отправлять такому народу военные материалы. Я отправился к военному министру, чтобы выразить свой протест и спросить, ради чего наши моряки должны рисковать жизнями, доставляя все это в Россию. Верховский ответил, что, как он думает, можно будет (!) принять меры для того, чтобы прекратить такую торговлю»[2575].

Западные посольства и консульства заваливали Временное правительство жалобами от своих сограждан, чьи капиталы и собственность улетучивались так же быстро и непринужденно, как и у состоятельных россиян. Имущество предприятий, принадлежавших иностранным собственникам, разворовывалось, рабочие на них бастовали и требовали удвоения — утроения зарплаты. Зарубежные специалисты в массовом порядке покидали Россию. Японская колония получила инструкцию на немедленный отъезд от своего правительства. Англичане уезжали сами, поскольку свертывали работу нанимавшие их компании. Американский посол, напротив, просил у Терещенко разрешение на ввод американских войск, которые могли бы защитить жизни и собственность граждан США.

18 октября Керенский дал интервью агентству Ассошиэйтед Пресс, в котором опроверг слухе о выходе России из войны. При этом, выражая свое недовольство давлением союзников, он признал, что Россия изнурена войной и «имеет право требовать, чтобы теперь союзники взяли на свои плечи самое тяжелое бремя». Но «Вашингтон пост» поместил интервью под заголовком «Россия выходит из войны». Лансингу пришлось доказывать, что журналисты сильно преувеличили[2576].

Разочарование Запада в Керенском стало уже всеобщим. 19 октября Нокс записал в дневник: «Терещенко говорит о необходимости избавиться от Керенского и запретить Советы. Если бы у них только хватило на это сил! Проба сил большевиков ожидается в среду 7 ноября (25 октября. — В.Н.)»[2577]. Как писал Милюков, «потеря нашего международного веса не сознавалась так быстро и непосредственно, отчасти благодаря традиционной условности дипломатического языка, отчасти ввиду необходимости считаться хотя бы со слабеющим союзником. О России продолжали говорить как о «великой державе». Но ненормальность создавшегося положения прекрасно понималась»[2578].

Последняя просьба Временного правительства к союзникам прозвучала в связи с продолжавшейся активностью германского флота в Балтийском море. 16 октября Керенский телеграфировал Терещенко: «Было бы желательно подтвердить английскому правительству, что демонстрация английского флота в районе Гельголанда в значительной мере облегчила бы положение России на Балтийском море, в тесной зависимости от которого находится и оборона Финляндии». Терещенко лично доложил телеграмму Бьюкенену, тот передал ее в Лондон, откуда прозвучал последний ответ Временному правительству — от британского адмиралтейства: английскому флоту даны распоряжения о демонстративных операциях против Германии, но операции эти «затрудняются штормовыми погодами, отдаленностью английских баз и особенно недостатком миноносцев»[2579]. Естественно, никаких распоряжений о помощи российскому флоту не было сделано.

Худшего контекста для начала внешнеполитических дискуссий в Предпарламенте трудно себе представить. «Это был, конечно, «большой день». К нему готовились фракции. Во дворце были шум и возбуждение. Можно было действительно ждать кое-чего интересного, если не от самого выступления Терещенки, то от его результатов»[2580], — замечал Суханов.

Милюков полагал, что в создавшемся положении имело смысл «заговорить открыто о «настоящей национальной политике». М. И. Терещенко не был лишен понимания, в чем она заключалась. Но, боясь рассориться с «демократией», он мог говорить только вполголоса. И такой половинчатой, хромающей на обе ноги и никого не способной удовлетворить, явно неискренней и не отвечающей достоинству руководителя русской внешней политики, оказалась его речь перед Советом республики»[2581].

«Министр иностранных дел говорил достаточно ясно, толково, — показалось Суханову. — Но, лягнув Милюкова, он всю свою дипломатию свел к рабскому подражанию своему предшественнику. И, конечно, был не в состоянии проявить оригинальность или самостоятельную мысль. Речь была выдержана целиком в плоскости защиты «независимой России» и ее «интересов».

— Как и все человечество, мы жаждем мира, но не такого, который был бы унизителен и нарушал бы наши интересы. Мир могло бы дать июньское выступление. Но оно было сорвано»[2582].

Милюков отметил для себя такие слова в речи Терещенко:

— Нельзя России оставаться одинокой, и та группировка сил, которая в настоящее время создавалась, оставляя в стороне вопросы обязательства и чести, для нее целесообразна.

И пояснил: «Вероятно, это был единственный министр иностранных дел и единственная в мире аудитория, перед которой в такую минуту нельзя было говорить об «обязательствах чести и достоинства» родины, не извиняясь за эти слова и не устраняя их из доказательства как спорные!»[2583]

Советские лидеры — Дан, Гоц, Скобелев — были решительно недовольны выступлением Терещенко, не услышав объяснений, «почему армия должна переносить нечеловеческие страдания». Кафедру занял Милюков, не нашедший принципиальных отличий политики Терещенко от его собственной. Закончил свою речь здравицей в адрес «света человечества» — передовых демократий Запада и особенно нового бодрого союзника — Америки, «которая неустанно готовит средства вооружения и новые легионы воинов, с которыми, даже если мы будем ослаблены вконец, дело человечества все-таки будет выиграно»[2584].

И это — самое яркое из того, что происходило на главной площадке государственной власти России в дни национальной катастрофы, предшествовавшие большевистскому выступлению.

Ленин в октябре

В сознании Ленина ясность в отношении организации восстания созрела давно. Рассуждая о том, почему одних объективных предпосылок для революции мало, он приходил к выводу: «Потому что не из всякой революционной ситуации возникает революция, а лишь из такой ситуации, когда к… объективным переменам присоединяется субъективная, именно: присоединяется способность революционного класса на революционные массовые действия, достаточно сильные, чтобы сломить (или надломить) старое правительство, которое никогда, даже и в эпоху кризисов, не «упадет», если его не «уронят»[2585].

Трудно припомнить в истории случай, когда бы намерение свергнуть правительство так активно обсуждалось на каждом углу. «Революция, как известно, не театральная постановка, которая начинается с ежедневных репетиций, а после генерального прогона завершается широко разрекламированной премьерой, — замечал Вильямс. — Однако в сентябре 1917 года в Петрограде казалось, будто люди именно этого и ожидают… Даже от богатых коммерсантов и помещиков не удивительно было услышать рассуждения о том, что у большевиков, безусловно, имеются сейчас все шансы захватить власть и даже более того — услышать упреки в медлительности»[2586].

Уже в сентябре появились в прессе статьи, где обсуждались возможные перспективы прихода к власти большевиков.

Обозреватель «Русской Воли» Борис Мирский писал 23 сентября: «Рабочие, взыскивающие прибавки, крестьяне, громящие помещичьи усадьбы, и солдаты, не приемлющие боя, — все это плохие социалисты… В этом основная ошибка всевозможных эсеров и меньшевиков… Истерические кликуши из лагеря меньшевиков считают Ленина фантазером, утопистом, чуть ли не маньяком. Да ничего подобного! Он трезвый русский социалист, он истинно реальный политик… Большевики победят. За большевиков логика, за большевиков сила. Их логика — желудок, их сила — кулак. Диалектика брюха проста и не сложна; ее постулат — «до отвала». Меньшевики и эсеры предлагают отложить это «до отвала», а большевики настаивают на немедленном обжорстве… Победа большевиков близка, неминуема, логически правильна и неизбежна»[2587].

Но в основном о шансах большевиков писали в ироничном ключе. Передовица «Речи» 16 сентября утверждала, что «несмотря на весь словесный вздор, на хвастливые фразы, на демонстрацию самоуверенности, большевики, за исключением немногих фанатиков, храбры лишь на словах. Взять «всю власть» они не попытались бы по собственному побуждению… Лучшим способом на долгие годы избавиться от большевизма, низвергнуть его, было бы вручение его вождям судеб страны»[2588]. Эсеровский официоз «Дело Народа» восклицал о большевиках: «И пусть они не делают бесполезных усилий скрыться за наскоро создаваемые теории о невозможности им взять власть»[2589]. И так далее. Полагаю, подобные публикации, скорее, играли на руку большевикам, поскольку внушали мысль о них как более чем реальной политической силе.

Не случайно, что и Ленин терял терпение. Как мы помним, еще в 20-х числах сентября он перебрался из Гельсингфорса в Выборг, чтобы быть ближе к месту главного политического действа, и начал торопить события. Возвращение же Ленина в Петроград было окружено такой секретностью, что до сих пор неизвестно, когда же он приехал. Даже в воспоминаниях Крупской можно найти две даты — 7 и 9 октября. Что уж говорить о других авторах. Данилкин справедливо замечает, что «в лениноведении существовали даже две «партии» историков — «сентябристы» и «октябристы»: в сентябре вернулся Ленин или в октябре»[2590].

Хозяйка последней подпольной квартиры Ленина Фофанова называет время его приезда — «в пятницу 22 сентября вечером. О том, что день приезда Владимира Ильича была пятница, я помню совершенно точно, так как он пришел ко мне на квартиру в момент, когда у меня происходило совещание группы педагогов, работавших вместе со мной по внешкольному образованию подростков, а эти совещания проходили у меня по пятницам»[2591]. Правда, по этой логике датой приезда могла с таким же успехом быть и следующая пятница — 29 сентября. Шотман, находившийся на связи с Лениным, пишет: «Проживая с конца сентября (курсив мой. — В.Н.) в Лесном, Владимир Ильич время от времени встречался с некоторыми членами ЦК то на квартире М. И. Калинина, то на квартире Н. Кокко, рабочего завода «Айваз». Выходил из дому Владимир Ильич обычно, когда стемнеет. В парике, без усов и бороды его трудно было и днем узнать»[2592].

Появление в 1930-е годы официальной даты приезда Ленина — 7 октября — понятно. Не мог же Ленин, всегда настаивавший на партийной дисциплине, вернуться в Питер до соответствующего разрешения ЦК от 3 октября. А после ему понадобилось время, чтобы добраться до столицы. И не мог же Ленин сразу по возвращении не пригласить своего самого преданного соратника — Сталина. Официальная дата их первой встречи после вынужденного отсутствия Ленина — 8 сентября. В сталинской трактовке революции все должно было сходиться. В «Кратком курсе» было зафиксировано: «7 октября Ленин нелегально приехал из Финляндии в Петроград»[2593]. Вслед за этим дата вошла во все ленинские биохроники и примечания к собраниям сочинений.

В Петроград воинствующий атеист Ленин вернулся в облике пожилого лютеранского пастора с густой седой шевелюрой[2594]. Адреса Ленина не знали даже члены ЦК, а остановился он в квартире Фофановой в большом доме на углу Сампсоньевского и Сердобольской. Фофанова вспоминала, что Ленин накричал на нее и за присутствие в конспиративной квартире посторонних (педагогов), и за то, что по их уходу назвала его Владимиром Ильичом.

— А вот совсем и не так: я Константин Петрович Иванов, рабочий Сестрорецкого завода. Прочитайте, — он протянул ей паспорт, — заучите и называйте меня: Константин Петрович. Маргарита Васильевна, и если я к Вам в столовую буду приходить без парика — гоните меня, я должен к нему привыкать!

Ленин также попросил не заклеивать бумагой — на зиму — окно в комнате Фофановой, поскольку рядом с ней проходила водосточная труба, которой он собирался в случае опасности воспользоваться для бегства (черного хода не было). И аккуратно выломать две доски в заборе — чтобы держались, но в нужный момент их можно было раздвинуть. Ленин занял самую большую комнату, принадлежавшую хозяйке. Всегда запирался в ней на ключ и даже Фофанову пускал только по условному стуку. Впрочем, сам Ленин порой нарушал законы конспирации: слишком громко разговаривал и смеялся, вышагивал по комнате в отсутствии хозяйки, чем мог привлечь внимание соседей. А однажды Крупская обнаружит на лестничной площадке кузена Фофановой — студента Политеха, который позвонил в дверь, и ему ответил мужской голос. Студент решил, что в квартире воры. Крупской удалось заморочить студенту голову, но потом она строго отчитала супруга за его забывчивость.

Ленин получает информацию из свежих газет, которые ему к десяти часам приносит Фофанова, и пишет — по десять-двенадцать страниц ежедневно. Постоянно заканчивались чернила. Его заметки, письма, статьи, в которых он говорит о себе как о «постороннем», «публицисте», находящемся вне основного русла истории, свидетельствует о кипящей злобе от изоляции от основных центров принятия решений. Вечерами вели беседы о политике и сельском хозяйстве. Фофанова — агроном[2595].

Ленин все более интенсивно бомбардировал партийные инстанции требованиями форсировать вооруженный мятеж. Первого октября он закончил работу над большой статьей «Удержат ли большевики государственную власть» (она выйдет в журнале «Просвещение» и отдельной брошюрой). «Я продолжаю стоять на той точке зрения, что политическая партия вообще — а партия передового класса в особенности — не имела бы права на существование, была бы недостойна считаться партией, была бы жалким нолем во всех смыслах, если бы она отказалась от власти, раз имеется возможность получить власть».

Пролетариат не сможет технически овладеть государственным аппаратом? Не сможет. «Но он может разбить все, что есть угнетательского, рутинного, неисправимо-буржуазного в старом государственном аппарате, поставив на его место свой, новый аппарат. Этот аппарат и есть Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». Пролетариат не сможет «привести в движение государственный аппарат? Еще как сможет, введя для всех хлебные карточки и введя принцип: «Кто не работает, тот не должен есть»[2596].

Одновременно Ленин заканчивает статью «Кризис назрел», первые главы которой были предназначены для печати, а две последние — исключительно «для раздачи членам ЦК, ПК, МК и Советов».

Открытая часть статьи выйдет в «Рабочем пути» в день открытия Предпарламента — 7 октября: «Нет сомнения, конец сентября принес нам величайший перелом в истории русской, а, по всей видимости, также и всемирной революции… Массовые аресты вождей партии в свободной Италии и особенно начало военных восстаний в Германии — вот несомненные признаки великого перелома, признаки кануна революции в мировом масштабе… В России переломный момент революции несомненен. В крестьянской стране, при революционном, республиканском правительстве, которое пользуется поддержкой партий эсеров и меньшевиков, имевших вчера еще господство среди мелкобуржуазной демократии, растет крестьянское восстание. Это невероятно, но это факт…

Мы видели полный откол от правительства финляндских войск и Балтийского флота. Мы видим показание офицера Дубасова, небольшевика, который говорит от имени всего фронта и говорит революционнее всех большевиков, что солдаты больше воевать не будут (он выступал 21 сентября в Петросовете. — В.Н.). Мы видим правительственные донесения о том, что настроение солдат «нервное», что за «порядок» (т. е. за участие этих войск в подавлении крестьянского восстания) ручаться нельзя. Мы видим, наконец, голосование в Москве, где из семнадцати тысяч солдат четырнадцать тысяч голосуют за большевиков… Что вместе с левыми эсерами мы имеем теперь большинство и в Советах, и в армии, и в стране, в этом ни тени сомнения быть не может…

Кризис назрел. Все будущее русской революции поставлено на карту. Вся честь партии большевиков стоит под вопросом. Все будущее международной рабочей революции за социализм поставлено на карту»[2597]. Статью перепечатали большевистские газеты по всей стране — московский «Социал-Демократ», кронштадтское «Пролетарское Дело», минский «Буревестник», уфимская «Вперед», тульская «Пролетарская Правда», «Бакинский Рабочий», «Уральский Рабочий», «Красноярский Рабочий».

В части же, адресованной только партийному активу, Ленин с возмущением писал, что «у нас в ЦК и в верхах партии есть течение или мнение на ожидание съезда Советов, против немедленного взятия власти, против немедленного восстания. Надо побороть это течение или мнение. Иначе большевики опозорили себя навеки и сошли на нет, как партия… «Ждать» съезда Советов есть полный идиотизм, ибо это значит пропустить недели, а недели и даже дни решают теперь все. Это значит трусливо отречься от взятия власти, ибо 1–2 ноября оно будет невозможно (и политически, и технически: соберут казаков ко дню глупеньким образом «назначенного» восстания)…

Победа восстания обеспечена теперь большевикам: 1) мы можем (если не будем «ждать» Советского съезда) ударить внезапно и из трех пунктов, из Питера, из Москвы, из Балтийского флота; 2) мы имеем лозунги, обеспечивающие нам поддержку: долой правительство, подавляющее крестьянское восстание против помещиков! 3) мы в большинстве в стране; развал у меньшевиков и эсеров полный; 5) мы имеем техническую возможность взять власть в Москве (которая могла бы даже начать, чтобы поразить врага неожиданностью); 6) мы имеем тысячи вооруженных рабочих и солдат в Питере, кои могут сразу взять и Зимний дворец, и Генеральный штаб…

Видя, что ЦК оставил даже без ответа мои настояния в этом духе с начала Демократического совещания, что Центральный Орган вычеркивает из моих статей указания на такие вопиющие ошибки большевиков, как позорное решение участвовать в Предпарламенте, как предоставление места меньшевикам в президиуме Совета и т. д. и т. д. — видя это, должен усмотреть тут «тонкий» намек на нежелание ЦК даже обсудить этот вопрос, тонкий намек на зажимание рта, и на предложение мне удалиться.

Мне приходится подать прошение о выходе из ЦК, что я и делаю, и оставить за собой свободу агитации в низах партии и на съезде партии»[2598].

Следуя своему обещанию-угрозе, 1 октября Ленин направил письма одинакового содержания напрямую в Петербургский и Московский комитеты партии: «…Промедление становится положительно преступлением. Большевики не вправе ждать съезда Советов, они должны взять власть тотчас. Этим они спасают и всемирную революцию (ибо иначе грозит сделка империалистов всех стран, кои после расстрелов в Германии будут покладисты друг к другу и против нас объединятся), и русскую революцию (иначе волна настоящей анархии может стать сильнее, чем мы), и жизнь сотням тысяч людей на войне»[2599].

Протоколы ЦК не оставили никаких следов обсуждения адресованных ему секретных глав статьи «Кризис назрел». Может, и обсуждались они тайно, хотя никто из членов ЦК никогда об этом не вспомнит. Но 3 октября было вынесено постановление «Об Ильиче»: «Принято решение предложить Ильичу перебраться в Питер, чтобы была возможной постоянная и тесная связь»[2600]. Такое постановление могло означать что угодно. Или то, что позиция Ленина представлялась настолько неадекватной, что ему предлагалось опуститься на землю, соприкоснувшись со столичной реальностью. Или имелась в виду необходимость в каждодневных консультациях с вождем. В любом случае, ситуация в Петрограде изменилась настолько, что угроза жизни Ленина представлялась явно меньшей, чем в июле-сентябре.

А вот на заседании Петербургского комитета письмо обсуждалось 5 октября. Председательствовал Калинин, который заметил:

— Нам сейчас трудно учесть, сможем ли мы завтра выступить. Но для борьбы нельзя терять настоящий момент. Вопрос о захвате власти встал ребром. Надо только найти момент для стратегического нападения.

Основной докладчик — Володарский — был категорически против восстания:

— Ни в коем случае не можем брать власть, чтобы продержаться 1–2 месяца.

После взятия власти нечем будет кормить народ, у правительства больше сил с оружием, революционного движения на Западе нет. Ждать съезда.

— К съезду Советов еще больше обнаружится острота положения, — солидаризируется Лашевич. — В съезде Советов мы будем иметь аппарат: если за взятие власти выскажутся все делегаты, которые съедутся со всей России, тогда дело другое.

От ЦК выступал Сокольников:

— Относительно съезда Советов. В ЦК нет резолюции, что съезд Советов возьмет власть в свои руки. Точка зрения ЦК — мы берем власть до созыва Учредительного собрания.

Поддерживает Фенигштейн, колеблется Бубнов. Молотов — за восстание:

— Теперь власть идет в руки большевиков. Теперь мы накануне переворота, а тогда были профанами этого переворота. Наша задача теперь — не сдерживать массы, а выбрать наиболее удобный момент, чтобы взять власть в свои руки. В тезисах Ленина говорится о том, чтобы мы не увлекались сроками, а выбирали бы удобный момент для взятия власти, не ждали бы, когда массы могут перейти в анархию. Момент точно определить нельзя. Может быть, этим моментом будет переезд Временного правительства в Москву. Но к выступлению мы должны быть готовы каждую минуту[2601].

Эту позицию разделяют Смилга, Калинин, Сокольников, Лацис, Евдокимов, Рахья. Но до голосования дело не доходит — решают подождать с решением до третьей общегородской конференции, которая открывалась через два дня. Ленин настоятельно предлагал на ней резолюцию: «Конференция настоятельно просит ЦК принять все меры для руководства неизбежным восстанием рабочих, солдат и крестьян для свержения противонародного и крепостнического правительства Керенского»[2602].

Московский комитет большевиков собрал руководящий состав 7 октября. Осип Аронович Пятницкий, видный член МК, рассказывал: «Для обсуждения письма было созвано в конце сентября или в начале октября частное собрание в Мертвом переулке у Обуха… Был очень оживленный обмен мнений: одни участники совещания думали, что хотя рабочее население Москвы поддерживает нашу партию, ибо на выборах в районные думы большевики получили — 51 % всех поданных голосов, однако гарнизон Москвы не был боевым и был плохо вооружен, и МК имел тогда с ними немного связей, а Исполком солдатской секции Совета почти сплошь, за малым исключением, состоял из меньшевиков и эсеров. Рабочие же были слабо вооружены, а потому взять на себя почин выступлений не могли. Москва может лишь поддержать выступление, когда оно где-либо начнется. К этому же течению принадлежал и я. Противоположного взгляда придерживались Осинский и, кажется, Ломов. Они думали, что если сорганизовать маленький боевой кулак, то при расхлябанности военных органов Москвы может что-нибудь выйти. Собрание закончилось тем, что все согласились, что выступать мы сейчас не можем и что нужно сугубо усилить работу Военной организации и в печати»[2603].

Предлагалось также начать массовую продовольственную и жилищную кампанию, воспользоваться одним из конфликтов для вооруженного выступления. Но 10 октября Московская общегородская конференция большевиков постановила, что только свержение правительства Керенского и замена его рабочим и крестьянским правительством даст возможность передать землю крестьянам, предложить справедливый мир народам, повести решительную борьбу с разрухой. Было предложено принять меры к «приведению революционных сил в боевую готовность»[2604]. Московское областное бюро вынесло жесткую резолюцию против ЦК, обвиняя его в нерешительности и внесении замешательства в ряды партии.

Ленин меж тем 8 октября написал «Советы постороннего», где напомнил Марксовы правила искусства восстания и сделал вывод: «В применении к России и к октябрю 1917 года это значит: одновременное, возможно более внезапное и быстрое наступление на Питер, непременно и извне, и изнутри, и из рабочих кварталов, и из Финляндии, и из Ревеля, из Кронштадта, наступление всего флота, скопление гигантского перевеса сил над 15–20 тысячами (а может и больше) нашей «буржуазной гвардии» (юнкеров), наших «вандейских войск» (часть казаков) и т. д… Окружить и отрезать Питер, взять его комбинированной атакой флота, рабочих и войска, — такова задача, требующая искусства тройной смелости»[2605].

В тот же день Ленин шлет письмо большевикам, участвующим в съезде Советов Северной области: «Флот, Кронштадт, Выборг, Ревель могут и должны пойти на Питер, разгромить корниловские полки, поднять обе столицы, двинуть массовую агитацию за власть, немедленно передающую мир, свергнуть правительство Керенского, создать эту власть. Промедление смерти подобно»[2606].

Девятого октября был обнародован приказ об отправке войск Петроградского гарнизона на фронт, после чего, напомню, по словам Троцкого, началось «легальное восстание». По отработанной схеме, полки, не желавшие воевать, обратились в Совет. На заседании Исполкома меньшевик Марк Исаевич Бройдо предложил резолюцию, предлагавшую гарнизону приготовиться к защите города от немецкого наступления под руководством специально создаваемого Революционного комитета обороны. Многие большевики проголосовали против резолюции, сочтя ее оборонческой и проправительственной. Тем не менее она была принята большинством в два голоса. Но потом большевиков осенило, что судьба сама идет в руки: появлялась возможность создать непартийный, советский орган руководства военными частями, вполне пригодный для целей вооруженного восстания, или «в.в.», как предпочитал выражаться Ленин. На вечернем заседании пленума Петроградского Совета большевики, посмеиваясь, поддержали меньшевистскую резолюцию, добавив к ней «безобидный» пункт о том, что создаваемая при Совете организация должна защищать столицу не только от немцев, но и «от открыто подготовляющейся атаки контрреволюционных сил».

«Следует отметить одну оригинальную особенность тактики революции в этот период, — писал Сталин. — Состоит она, эта особенность, в том, что каждый или почти каждый шаг своего наступления революция старается проделать под видом обороны… Несомненно, что образование Военно-революционного комитета было еще более серьезным шагом наступления на Временное правительство, тем не менее оно было проведено под лозунгом организации советского контроля над действиями штаба округа»[2607].

Одновременно большевики дают указание об усилении митинговой активности. Коллонтай вспоминала: «Выступление за выступлением. Говорю то на Марсовом поле, то на площадях с грузовиков, с броневика или на чьих-то плечах. Говорю хорошо, зажигающе и понятно. Женщины плачут, а солдаты перебегают от трибуны к трибуне, чтобы еще раз послушать «эту самую Коллонтай». Под моросящим дождем митинг возобновляется. Я говорю на чьих-то услужливо подставленных коленях, опираясь о чье-то плечо. И снова поднимается, растет волна энтузиазма»[2608].

Десятого октября членам ЦК большевиков по конспиративным каналам был сообщен адрес, куда им надлежало прибыть к десяти вечера на заседание, которому предстояло стать историческим. «О, новые шутки веселой музы истории! — писал Суханов. — Это верховное и решительное заседание состоялось у меня на квартире, все на той же Карповке (32, кв. 31)… На тот раз к моей ночевке вне дома были приняты особые меры: по крайней мере, жена моя точно осведомилась о моих намерениях и дала мне дружеский бескорыстный совет — не утруждать себя после трудов дальним путешествием»[2609]. Квартира Сухановых находилась на Петроградской стороне, красный модерновый — 1911 года постройки — шестиэтажный дом, напротив через речку Карповку — Иоанновский монастырь. Выбор места встречи был обусловлен, помимо прочего, наличием черного хода и проходных дворов, а также относительной «близостью к квартире Фофановой: тоже северная часть города, километра четыре быстрой ходьбы по не самому людному району города — через Большую и Малую Невку, для Ленина — минут сорок. У самой Фофановой устраивать собрание было неконспиративно»[2610]. В длинной и узкой столовой — тесно.

Из 21 члена ЦК присутствовали 12 — Ленин, Бубнов, Дзержинский, Зиновьев, Каменев, Коллонтай, Ломов, Свердлов, Сокольников, Сталин, Троцкий, Урицкий. Остальные не добрались. Вспоминал Троцкий: «Ленин прибыл в парике и очках, без бороды. Заседание длилось около 10 часов, до глубокой ночи. В промежутке пили чай с хлебом и колбасой для подкрепления сил. А силы были нужны: вопрос шел о захвате власти в бывшей империи царей»[2611].

На повестке дня шесть вопросов. По первым трем — итоги конференции социал-демократов Румынского фронта, конференции литовских социалистов, положение в Минске и на Северном фронте — докладчиком был Свердлов. Ничего сенсационного он не поведал: гарнизон и фронт в основном за большевиков, но правительство и Ставка чинят козни[2612]. Затем — по вопросу о текущем моменте — слово взял Ленин, по-прежнему облаченный в одеяния лютеранского пастора, и устроил коллегам разнос:

— С начала сентября замечается какое-то равнодушие к вопросу о восстании. Между тем это недопустимо, если мы серьезно ставим лозунг о захвате власти Советами. Поэтому давно уже надо обратить внимание на техническую сторону вопроса. Теперь же, по-видимому, время значительно упущено. Тем не менее вопрос стоит очень остро, и решительный момент близок. Большинство теперь за нами. Политически дело совершенно созрело для перехода власти. Ждать до Учредительного собрания, которое явно будет не с нами, бессмысленно, ибо это значит усложнять нашу задачу[2613].

Плохо пригнанный парик постоянно сползал с головы, и вождь все время придерживал его обеими руками. Прения открыл Ломов, рассказавший о решениях, принятых большевиками Москвы. Урицкий жаловался на недостаточность подготовительной работы к восстанию, но звал к действию:

— Петроградский гарнизон после июльских дней не может внушать больших надежд. У рабочих 40 тысяч винтовок, но это не решает дела; это — ничто. Надо решиться на действия определенные.

Свердлов информирует о подготовке восстания. Звучит предложение Дзержинского:

— Создать для политического руководства на ближайшее время Политическое бюро из членов ЦК.

Каменев, Зиновьев считали переворот в тот момент нецелесообразным.

— Восстание неизбежно. В перспективе.

Остальные, вслед за Троцким и Сталиным — за то, чтобы приурочить его к съезду Советов[2614]. Ленин собственноручно написал резолюцию: «ЦК признает, что как международное положение русской революции (восстание во флоте в Германии, как крайнее проявление нарастания во всей Европе всемирной социалистической революции, затем угроза мира империалистов с целью удушения революции в России), — так и военное положение (несомненное решение русской буржуазии и Керенского и Ко сдать Питер немцам), — так и приобретение большинства пролетарской партией в Советах, — все это в связи с крестьянским восстанием и с поворотом народного доверия к нашей партии (выборы в Москве), наконец, явное подготовление второй корниловщины (вывод войск из Питера, подвоз к Питеру казаков, окружение Минска казаками и пр.), — все это ставит на очередь дня вооруженное восстание. Признавая таким образом, что вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело, ЦК предлагает всем организациям партии руководиться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы»[2615].

За эту резолюцию голосовали все, кроме Каменева и Зиновьева. Но это не помешало включению обоих в состав созданного для руководства восстанием Политбюро, куда кроме них вошли Ленин, Троцкий, Сталин, Сокольников и Бубнов. Хотя в таком составе Политбюро так ни разу не собралось, сам созданный в квартире Суханова институт доживет до 1991 года. «Именно здесь Ленин продавил решение, изменившее мир, здесь — историческое «горло», отсюда история ХХ века пошла именно так, как пошла»[2616], — замечал Данилкин.

Разошлись утром. «Светает. Снова бесконечно длинный Каменноостровский. Скучно, долго трусит извозчик. А на душе торжественно, серьезно. Почти благоговейно. Будто осязаешь, что стоишь на пороге великого часа. Пробьет он, и конец старому миру… Торжественно, серьезно и чуть нервно»[2617], — напишет Коллонтай.

Итак, Ленин убедил ЦК, но остальная часть партии была еще не в курсе того, что ей предстояло. Узнала она об этом не от ЦК, а от Зиновьева и Каменева, которые 11 октября обратились к Петербургскому, Московскому, Московскому областному, Финляндскому и другим комитетам со своей платформой, в которой не соглашались с Лениным. Борьба за партию продолжалась.

В тот день заканчивала работу III Петроградская городская партконференция, принявшая резолюцию в ленинском ключе: «Наступил момент последней решительной схватки, долженствующей решить судьбу не только революции российской, но и революции мировой»[2618]. А в актовом зале Смольного института уже открывался съезд Советов Северной области, которая включала в себя и столицу с окрестностями, и Прибалтику, и Финляндию, и Новгород, и Архангельск. 94 делегата, из которых 51 большевик, 24 левых эсера, 10 эсеров, 4 меньшевика. Принятая накануне директива ЦК большевиков оказывается в центре обсуждения. Меньшевики заявили, что покидают съезд в знак протеста, и под смех зала все четверо покинули собрание.

— Правительство может бежать из Петрограда, — патетически восклицал Троцкий, — но Петроградский Совет и революционный народ никуда не уйдет, будет бороться и, если понадобится, умрет на своем посту»[2619].

Съезд 12 октября примет резолюцию о передачи всей власти Советам: «Наступил час, когда только решительным и единодушным выступлением всех Советов может быть спасена страна и революция и решен вопрос о центральной власти»[2620].

На закрытом заседании Исполкома Петросовета 12 октября по докладу молодого фельдшера из левых эсеров Павла Евгеньевича Лазимира было утверждено «Положение о временном революционном комитете и гарнизонном совещании». В составе комитета члены президиума и солдатской секции Петросовета, представители Центрофлота, Финляндского обкома, Викжеля, почтово-телеграфного союза, фабзавкомов, профсоюзов, военных организаций, рабочей милиции, военного отдела Петросовета крестьянских депутатов. Впрочем, состав не ограничивался. Задачами комитета объявлялось установление минимума сил, необходимых для защиты столицы, связь с Центробалтом и армиями Северного фронта, штабом Петроградского военного округа, разработка плана обороны Петрограда, учет личного состава, снаряжения и продовольствия, поддержание порядка в городе. Меньшевики возражали против подобного органа. Бройдо возмущался:

— Практикуемый здесь Революционный комитет есть не что иное, как организация революционного штаба для захвата власти.

Он был недалек от истины. Исполком в тот же день отказался от слова «оборона» и назвал новый орган Военно-революционным комитетом (ВРК)[2621]. 13 октября солдатская секция Петросовета большинством в 283 голоса при одном против и 23 воздержавшихся утвердила проект организации Военно-революционного комитета.

Это событие уже не прошло мимо внимания правительства и ВЦИК. В своем выступлении в тот день в Предпарламенте Керенский выплеснул тему приготовлений большевиков в публичную плоскость, дав понять, что правительство жестко пресечет любую подрывную деятельность большевиков.

— Временное правительство в курсе всех предположений и предполагает, что никаких оснований для паники не должно быть — всякая попытка, если бы она была, противопоставить воле большинства и Временного правительства насилие меньшинства встретит достаточное противодействие.

В тот день министры добивались от Керенского принятия конкретных мер против большевиков. Журналистам «Новой Жизни» было известно: «В частном совещании Временного правительства обсуждался вопрос о готовящемся выступлении большевиков. Выяснилось, что вопрос этот уже обсуждался в кругах ЦИК Советов р. и с. д., причем встретил единодушное осуждение со стороны всех небольшевистских фракций, не исключая социал-демократов интернационалистов… Временное правительство признало необходимым принять все меры к предупреждению выступления, а если оно все-таки состоится, то подавить его, не останавливаясь ни перед какими мерами, вплоть до применения вооруженной силы. Временное правительство намерено действовать, в данном случае, в полном контакте с ЦИК Советов»[2622]. С этого дня правительство неизменно подчеркивало, что все свои меры против большевиков осуществляло в полном согласии с ВЦИК.

Коновалов настоял на приглашении в правительство на следующий день — 14 октября — Полковникова. «Из этого доклада выяснилось, что по существу дела никаких предупредительных мер не принято и что Правительство будет застигнуто восстанием врасплох. Недовольный повторным настоянием Коновалова, Керенский стал просто уклоняться и от прямых ответов на прямые вопросы. Единственными мерами, принятыми в те дни, являлись приказы по Петроградскому военному округу полковника Полковникова»[2623]. Эти приказы информировали о подготовке вооруженного восстания и предписывали всем офицерам и солдатам не поддаваться призывам к выступлению, ибо это приведет только к ненужным жертвам. Для охраны Зимнего дворца было приказано в течение суток добавить к двум орудиям еще четыре, 2-й Ораниенбаумской школе прапорщиков — прибыть[2624].

Полковников в тот день заявил журналистам: «Определенных сведений у нас не имеется, и мы питаемся слухами. Я думаю, что Петроградский гарнизон… найдет в себе благоразумие, чтобы удержаться от участия в выступлении. Во всяком случае, мы готовы». А Керенский вечером 14-го уехал в Ставку и вернется только к вечеру 17-го, «все еще имея в виду в ближайшие дни снова уехать»[2625].

На объединенном заседании ЦИКов двух всероссийских Советов 14 октября прозвучал прямой вопрос Дана: готовят ли большевики выступление. Назвав вопрос Дана «прокурорским допросом с пристрастием», Рязанов принимает вызов:

— Выступление готовят не большевики; выступление подготовляется той политикой, которая в течение семи месяцев революции сделала столько для буржуазии и ничего для масс. Восстание подготовляют те, кто создает в массах настроения отчаяния и индифферентизма. Мы не знаем дня и часа для выступления, но мы говорим народным массам: готовьтесь к решительной борьбе за землю и мир, за хлеб и свободу. Если в результате этой политики правительства рабочие и крестьянские массы восстанут, мы будем в первых рядах восставших.

Богданов делает однозначный вывод:

— Большевики готовят вооруженное восстание и будут во главе восставших. Но всякая попытка к выступлению будет задавлена правительством. На улицу выйдут не массы, а отдельные кучки.

Мартов от имени меньшевиков-интернационалистов солидаризировался с Рязановым. Почва для восстания «подготовляется правительством», но не время сейчас «перестраивать власть», выступление в «период застоя революции» явится полной «авантюрой». Принимается резолюция, предложенная Даном: выступление в настоящий момент «будет гибельно для обороны страны и приведет к контрреволюции»[2626].

Газета «Петроградский Листок» 15 октября писала: «Вчера в цирке Модерн при полной, как говорится, аудитории прекрасная Коллонтай читала лекцию. «Что будет 20 октября?» — спросил кто-то из публики, и Коллонтай ответила: «Будет выступление. Будет свергнуто Временное правительство. Будет власть передана Советам», то есть большевикам. Можно сказать спасибо г-же Коллонтай за своевременное предупреждение. Третьего дня Луначарский клялся, что слухи о выступлении — злая провокация»[2627].

Резолюцию ЦК о вооруженном восстании в тот день вынесли на рассмотрение Петербургского комитета. Заседали вечером в помещении ПК в начале Петергофского шоссе. Докладчиком был Бубнов:

— Общая оценка настроения в данный момент такова — мы приближаемся к развязке, кризис уже назрел, и события начинают развертываться. Мы стоим накануне выступления. И если мы хотим, чтобы Учредительное собрание было наше, то сперва должны взять власть в свои руки.

— В массах наблюдается серьезная сосредоточенность и работа, масса нас поддержит, — докладывал Лацис о настроениях в Выборгском районе. — Это совсем иначе, чем прежде.

— У финнов такое настроение, что чем скорее, тем лучше, — подхватил Рахья.

От Военки выступал Невский, слегка охладивший пыл собравшихся словами о недостаточной подготовленности восстания и об отсутствии гарантии его поддержки в армии и в провинции.

— Все мы прекрасно понимаем, что назрел момент вооруженного восстания. Гарнизон поднять можно, рабочие пойдут, конечно, даже впереди солдат, но ведь ясно, что ограничить восстание Питером только нельзя. Как Москва, вообще как провинция отзовется на это?[2628]

По воспоминаниям Невского, на том заседании ПК посланцы только восьми районов (в столице их было 19) твердо и решительно высказались за выступление[2629]. Единого мнения не сложилось, скорее общее настроение: дело может повернуться как угодно, поведение рабочих и солдат — труднопредсказуемо, оружия мало. Калинин, соглашаясь с резолюцией ЦК о восстании, считал, что до ее реализации может пройти и год.

После завершения прений Молотов огласил от имени Исполкома ПК тезисы по подготовке восстания. Пропагандистская часть предусматривала немедленный созыв совещания районных агитаторов, подготовку для них тезисов выступлений, издание дополнительной — вечерней — газеты. Организационная — установление надежной связи районных комитетов с фабкомами, профсоюзами, а также с ЦК, организация в каждом районе боевых технически-информационных центров, ускорение массового обучения рабочих владению оружием, активизация дружественных военных частей[2630].

«Новое время» информировало и о шагах правительства: «Тревожные слухи о предстоящем выступлении большевиков и получаемые сведения о возможном присоединении к ним городских подонков, рассчитывающих поживиться при погроме, заставили Временное правительство обратить особое внимание на защиту жизни и имущества граждан и для поддержания порядка в республике. В особых распоряжениях Временного правительства по этому поводу не было надобности, т. к. Петроград находится на военном положении, а военная власть имеет достаточные полномочия для поддержания порядка. Правительство уверено, что если большевики даже решатся на выступление в ближайшие дни, то их выступление встретит противодействие населения и гарнизона Петрограда, понимающих, что гражданская война является в настоящее время предательством»[2631].

Шестнадцатого октября план действий ВРК вынесен на пленарное заседание Петросовета. Фракция эсеров заявила, что не будет принимать участие в обсуждении этого вопроса. Меньшевики отказывались быть участниками в «похоронах революции»[2632]. Как невежливо написал о коллегах Антонов-Овсеенко, «против примерно 50 мемекающих. Положение о ВРК одобрено»[2633]. Формальным председателем ВРК большевики выдвинули Лазимира, подкрепив его замами из собственной Военной организации — Подвойским и Антоновым-Овсеенко. В его состав были избраны многие руководители большевиков, включая Троцкого, Сталина, Свердлова, Молотова, Дзержинского. «Всего в Военно-революционный комитет входило 66 человек, из них 14 — левых эсеров, 4 — анархиста, остальные — большевики… Большая, длинная, в несколько окон комната в третьем этаже Смольного. У барьера часовой проверяет пропуска. Говор, толкотня, стук пишущих машинок. В конце комнаты — дверь, ведущая в другую небольшую, с одним окном. В ней заседал Петроградский Военно-революционный комитет»[2634]. Троцкий утверждал, что с созданием ВРК, который фактически возьмет управление гарнизоном в свои руки, судьба Временного правительства была фактически решена на три четверти, если не больше»[2635].

Повстанческие структуры множились, резолюции принимались, дата открытия съезда Советов приближалась, но никаких признаков начала «в.в.» не было. Ленин в сердцах собирает еще одно — на сей раз расширенное — заседание ЦК с той же повесткой, что и 10-го.

Шотман рассказывал: «Организовать такое собрание Я. М. Свердлов поручил мне. Подыскивая подходящее помещение, куда могли бы незаметно собраться человек тридцать и куда могли бы прийти все еще скрывающийся В. И. Ленин, я остановился на помещении районной городской думы в Лесном, недалеко от Муринского проспекта. В этой думе председателем был М. И. Калинин… Когда вопрос о помещении был благополучно решен, я рано утром пошел в ЦК, помещавшийся тогда на Фурштадтской улице, в доме № 19, где и предложил созвать совещание в тот же день вечером…

Около 6 часов вечера мы с Эйно Рахья разошлись недалеко от станции Ланская — он пошел за Владимиром Ильичом, условившись встретиться в 7 вечера на углу Выборгского шоссе и Муринского проспекта. Вечер был темный, шел мелкий дождь, дул сильный, порывистый ветер. Ровно в 7 часов подошли Владимир Ильич и Э. Рахья». Шотман и Рахья несколько раз ходили на разведку: народ собирался крайне медленно. «Прождали мы таким образом около часа, гуляя по пустынным улицам Лесного. Владимир Ильич весьма крепко ругался по поводу неаккуратности ответственных товарищей. Когда, наконец, Э. Рахья, вернувшись с разведки, сообщил, что собралось человек двадцать, мы решили войти в дом».

«Лютеранский пастор» появился в симпатичном деревянном здании Лесновско-Удельнинской районной думы. «Когда Владимир Ильич вошел в комнату, где собрались товарищи, все наперебой бросились пожимать ему руки, некоторые расцеловались с ним, закидывали его вопросами… Владимир Ильич уселся в конце комнаты на табуретке, вынул из кармана исписанные мелким почерком листочки, по привычке поднял руку, чтобы погладить парик, и, спохватившись, улыбнулся»[2636]. Сохранилась только протокольная запись его выступления:

— Если бы партии меньшевиков и эсеров порвали с соглашательством, можно было бы предложить им компромисс. Это предложение было сделано, но ясно было, что данными партиями этот компромисс был отвергнут. Из политического анализа классовой борьбы и в России, и в Европе вытекает необходимость самой решительной, самой активной политики, которая может быть только вооруженным восстанием[2637].

«Речь его, продолжавшаяся около двух часов, была выслушана с величайшим вниманием, затаив дыхание… Много я слышал в течение 20-летнего моего знакомства с Владимиром Ильичом его докладов и речей, но из всех этот доклад был самый лучший»[2638], — считал Шотман. Слово берет Свердлов:

— Рост партии достиг гигантских размеров; можно считать, что теперь она объединяет не менее 400 тысяч.

От имени Петроградского комитета Бокий предостерегает: настроения в районах трудно учесть, настроение бесшабашное, выжидательное, стремления выступить нет, только в Невском районе и Шлиссельбурге настроение круто повернулось в пользу большевиков. Крыленко от Военки:

— Большая часть бюро полагает, что не надо заострять вопроса практически, но меньшинство думает, что можно взять на себя инициативу.

— Общее впечатление, что на улицу никто не рвется, но по призыву Совета все явятся, — мнение Петросовета озвучил Володарский.

От профсоюзов выступил Шмидт:

— Все признают, что вне борьбы за власть нет выхода из положения. Требуют всей власти Советам. Но настроение таково, что активных выступлений ожидать не приходится.

— Выступление не является популярным — слухи об этом вызвали даже панику, — поддакнул Шляпников, представлявший Союз металлистов.

Скрыпник от фабзавкомов:

— Повсюду намечается тяга к практическим результатам, резолюции уже не удовлетворяют.

Зиновьев предлагал принципиально иную линию:

— Если 20-го соберется съезд, мы должны ему предложить не разъезжаться до того момента, пока не соберется Учредительное собрание. Должна быть оборонительно-выжидательная тактика на фоне полной бездеятельности Временного правительства. Наш трезвон за последнее время неправилен даже с точки зрения резолюции ЦК. Ибо зачем нам давать подготовиться?

Следом выступил Каменев, утверждавший, что со времени принятия резолюции от 10 октября ничего не сделано.

— Аппарата восстания у нас нет, у наших врагов этот аппарат гораздо сильнее и, наверное, за эту неделю еще возрос. Этой резолюцией только дана была возможность сорганизоваться правительству. Вся масса, которая теперь с нами, находится на их стороне. Мы их усилили за наш счет. Здесь борются две тактики: тактика заговора и тактика веры в движущие силы русской революции.

В бой с маловерами бросается Свердлов:

— В Питере же сила наша, юнкера не страшны, особенно если мы выступим первыми. Резолюции отменять не приходится, но внести коррективы, что техническая подготовка должна быть энергичнее.

— Все доводы, которые здесь приводились, — только отсрочка, — возражал Каменеву и Зиновьеву Скрыпник. — Гарантии победы нет. Здесь повторяют то, что говорили меньшевики и эсеры, когда мы предлагали брать власть.

Свое веское слово сказал и Сталин:

— День восстания должен быть целесообразен. Только так надо понимать резолюцию. То, что предлагают Каменев и Зиновьев, это объективно приводит к возможности контрреволюции сорганизоваться; мы без конца будем отступать и проиграем всю революцию.

Калинин против оборонительно-выжидательной позиции:

— Ждать, пока нападут, тоже не следует, ибо сам факт наступления дает шансы победе.

— Если вопрос о выступлении ставится как вопрос завтрашнего дня, — возражает Володарский, — то мы должны прямо сказать, что у нас для этого ничего нет.

Дзержинский возражает:

— Заговорщичеством именно и является требование, чтобы к восстанию было все технически подготовлено. Когда будет восстание, тогда будут и технические силы.

— Либо мы сделаем первый шаг, либо этот шаг будет сделан нашими врагами, — говорил Милютин, предостерегая от недооценки сил противника. — Мы выиграли от того, что 3–5 июля не было восстания, и теперь, если не будет, мы не погибнем. Резолюция ЦК должна быть для внутреннего употребления.

Прения продолжались, большинство выступавших — за восстание. Зиновьев не сдается:

— Если восстание ставится как перспектива, то возражать нельзя, но если это приказ на завтра или послезавтра, то это авантюра. Пока не съедутся наши товарищи и мы не посоветуемся, мы не должны начинать восстания.

— Назначение восстания есть авантюризм, — настаивает Каменев. — Мы обязаны разъяснять массам, что в эти три дня на выступление не зовем, но считаем, что восстание неизбежно[2639].

Ленин, рассказывал Иоффе, так разнервничался, что даже сорвал с головы парик и принялся им размахивать[2640]. Помогло. Уже где-то в семь утра Ленин предлагает:

— Резолюцию подтвердить, к подготовке решительно готовиться и предоставить ЦК и Советам решить когда.

Решение гласило: «Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центральным Комитетом центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы наступления»[2641]. За это решение проголосовали 19 человек, двое — Каменев и Зиновьев — были против, четверо воздержались. Резолюцию Зиновьева — «никакие выступления впредь до совещания с б-ской (не подумайте ничего плохого, «большевистской». — В.Н.) частью съезда Советов — недопустимы» — поддержали шестеро, трое воздержались и 15 были против. Если при таком раскладе сил, когда даже треть большевистского руководства не хотела восстания, переворот все-таки удался, значит действительно в те хмурые осенние дни власть буквально валялась на мостовой.

Для практического руководства восстанием избирается Военно-революционный центр — Свердлов, Сталин, Бубнов, Дзержинский, Урицкий. Постановлено, что этот центр должен войти «в состав революционного Советского комитета», то есть в Военно-революционный комитет[2642]. «Уходя с заседания 16-го, каждый по собственному разумению мог толковать принятое решение и на свой фасон успокаивать свою политическую совесть»[2643], — считал Мельгунов.

Временное правительство тоже весь день заседало, обсуждая планы большевиков. Журналисты сообщали: «В течение дня 16 октября Временному правительству точно не был известен день выступления большевиков. Еще накануне во Временное правительство стали поступать сообщения о том, что большевики решили выступить не 20-го, как это предполагалось, а 19-го. По-видимому, сами большевики еще точно этого вопроса не решили». Большевики, как мы знаем, действительно с датой не определились. В правительстве, судя по всему, исходили из хорошо уже всем известной установки Ленина о необходимости взять власть до съезда Советов, который по-прежнему предполагалось открыть 20-го. Коновалов заявил прессе, что «правительство располагает достаточным количеством организованной силы для того, чтобы подавить возможное выступление в корне». Полковников убеждает кабинет, что «все слухи о неблагонадежности Петроградского гарнизона, в смысле его готовности вступить в борьбу с анархией, совершенно неверны и что выступление большевиков встретит достойный отпор»[2644]. Тем не менее, «впредь до отмены» были выставлены самокатные наблюдательные посты на Миллионной улице, на Полицейском мосту и у Александровского сада против Гороховой улицы и Вознесенского проспекта[2645].

На следующий день планы большевиков вновь в центре внимания правительства. Кишкин, анализируя меры по противодействию большевикам, приходил к выводу, что для отражения атаки сил достаточно, но для перехода в наступление их может не хватить. Диссонанс вносит Прокопович:

— Маразм в нас, ибо мы не можем создать власть в стране.

Терещенко и Малянтович предлагали спровоцировать большевиков на выступление, чтобы решительно его подавить. Верховский внес элемент реализма: необходимых для этого сил он предоставить не может. Подал в отставку. Но она не была принята. Решили просить министра труда Гвоздева уговорить ЦИК вообще отменить II съезд Советов.

Но отменять съезд уже поздно. Объявив грядущий II съезд Советов непредставительным (большевики действительно позаботились о повышенном представительстве от симпатизировавших им Советов), бюро ЦИК все-таки позволило ему собраться, максимально сузив повестку дня и перенеся срок открытия с 20-го на 25 октября. Подозреваю, многие в большевистском руководстве — не Ленин — восприняли это решение как подарок. У большевиков оказалось в запасе еще пять дней на подготовку «в.в.».

Юнкерами усилили караулы в «Крестах», к зданиям экспедиции заготовления государственных бумаг, государственного банка, почтамта, центральной железнодорожной телеграфной станции и Николаевского вокзала отправлены были бронемашины, каждая с 12-ю пулеметными лентами. Было приказано выдать милиции дополнительно 5 тысяч «наганов», организовать милицейские патрули по всему городу, немедленно арестовывать лиц, являющихся в казармы и призывающих к восстанию. Запрещались любые уличные манифестации, митинги и процессии[2646].

Коновалов совещался с Черемисовым. Вечером, когда Керенский вернулся в столицу, возобновилось официальное заседание правительства, на котором Верховский и Никитин, докладывая о подготовке большевиками выступления, высказывали «полную уверенность», что «всякую попытку вызвать уличные беспорядки удастся ликвидировать в самом начале». К Керенскому явились делегаты Донского казачьего Войскового Круга для выяснения отношений. Делегация требовала, чтобы правительство восстановило Атамана Каледина в правах командующего войсками и публично признало свою ошибку перед Доном. Керенский обещал в ближайшие дни сделать официальное заявление, признав эпизод с Калединым «печальным недоразумением». Никакого официального заявления от правительства не последует[2647].

Большевики в тот день тоже уделили основное внимание мобилизации своих вооруженных сил. Подвойский вспоминал: «После митинга в одном из полков спешу в Смольный. В комнате много народу. Это ответственное совещание представителей всех районов Петроградской организации большевиков и Военной организации при ЦК партии. Обсуждение вопроса о вооруженном восстании. Председательствует товарищ Свердлов. Посредине комнаты — небольшой стол, совсем простой, ничем не покрытый. Напряжение в этот час вечера было сильное, а речи короткие. Район за районом устами своих организаторов говорили о том, что пролетариату их района уже нечего говорить. Ему сейчас надо только действовать. Это был основной голос всех районов. Такой же голос был и у руководителей военных организаций в отношении бывших царских полков… Но на этом совещании были и Зиновьев, и Каменев, которые пошли против партии. Я докладываю совещанию о Красной гвардии, войсковых частях и флоте. Свердлов шепчет:

— Не открывай всего, в другом месте скажешь.

И Сталин настаивает на этом». Подвойский рассказал о растущей боеготовности Красной гвардии — Выборгского, Петроградского, Московско-Нарвского районов. «Коротко рапортую о десяти гвардейских полках. Впереди наиболее распропагандированные Павловский и Гренадерский егерские полки, а также Петроградский, Литовский, Волынский, Финляндский и Измайловский полки. В этих гвардейских полках большевики вели огромную пропаганду еще до июльских дней… 180-й полк, артиллерия Петропавловской крепости идут за большевиками… Гарнизоны, стоящие по Варшавской, Балтийской, Витебской железным дорогам, в Царском Селе, Гатчине, Луге и другие — все они переизбирают ротные, батальонные комитеты, ставят во главе их большевиков… Моряки Кронштадта, Гельсингфорса, артиллеристы и пехота Выборга, латышские стрелки, солдаты армии Северного фронта… в своих газетах «Солдат», «Волна», «Окопная правда» оповестили страну о своей верности знамени Ленина… Кончаю доклад и отхожу в сторону. Начались прения. Среди других выступили Володарский, Сталин, Молотов, Орджоникидзе, Калинин.

— Осталось только найти момент для стратегического нападения, — этими словами М. И. Калинин выразил общее мнение выступавших»[2648].

Ленин торопил. Он пишет «Письмо к товарищам», которое «Рабочий Путь» будет публиковать в трех номерах — с 19 по 21 октября. Это была прямая полемика с Каменевым и Зиновьевым, хотя их имена не назывались. Ленин темнил по поводу места своего пребывания: «Мне удалось только в понедельник, 16-го октября, утром увидеть товарища, который участвовал накануне в очень важном большевистском собрании в Питере и подробно осведомил меня о прениях. Обсуждался тот самый вопрос о восстании, который обсуждается и воскресными газетами всех направлений… Ничтожнейшее меньшинство собрания, именно всего-навсего двое товарищей заняли отрицательное отношение. Доводы, с которыми выступали эти товарищи, до того слабы, эти доводы являются таким поразительным проявлением растерянности, запутанности и краха всех основных идей большевизма и революционно-пролетарского интернационализма, что нелегко подыскать объяснение столь позорным колебаниям… Отказ от восстания есть отказ от передачи власти Советам и «передача» всех надежд и упований на добренькую буржуазию, которая «обещала» созвать Учредительное собрание… Голод не ждет. Крестьянское восстание не ждало. Война не ждет»[2649].

А вечером 17 октября (некоторые историки оспаривают эту дату) Ленин совещался со своими силовиками, о чем они сами расскажут. К Подвойскому в Смольном подошел Свердлов:

— Теперь пойдешь к Ильичу. Он вызывает тебя с отчетом о подготовке.

«Свердлов сводит меня с Антоновым-Овсеенко. Ему тоже идти. Кроме нас, Ильич вызывает еще Невского. Все трое мы будем отчитываться перед ним о том, как Военная организация партии подготовила массы к восстанию. По соображениям осторожности решаем идти порознь, каждый со своим сопровождающим… Поднимаемся на второй этаж. Осматриваемся. Стучим, как условлено. Дверь открывается — перед нами незнакомый человек»[2650].

Антонов-Овсеенко «вышел следом за торопившими меня Невским и Подвойским. В белесых сумерках вечера автомобиль наш долго крутился разными закоулками, наконец остановился на одной из уличек Выборгской стороны… Перед нами стоял седенький, в очках, довольно бодренький старичок добродушного вида, не то учитель, не то музыкант, а может быть, букинист. Ильич снял парик, очки и искрящимся обычным юмором взглядом окинул нас.

— Ну, что нового?

Новости наши не согласовывались. Подвойский выражал сомнение, Невский то вторил ему, то впадал в уверенный тон Ильича; я рассказывал о положении в Финляндии»[2651]. Интерпретация Подвойского: «Усадив нас, Владимир Ильич начал с Антонова-Овсеенко… Он не берется уверенно судить о положении в Петроградском гарнизоне, но что ему хорошо известно состояние Гельсингфорсского и отчасти Кронштадтского флота. Моряки готовы к выступлению. Они могут переброситься в Петроград по железной дороге, а в крайнем случае и подойти к городу с моря. Войска, стоящие в Финляндии, все распропагандированы и всячески поддержат восстание…

Невский, специально ездивший по поручению Военной организации в Гельсингфорс… высказался в том смысле, что флот восстанет — Антонов-Овсеенко прав, — но продвижение флота к Петрограду встретило бы огромнейшие затруднения. После ареста офицеров, который окажется неизбежным в первый же час восстания, на их место станут люди малоопытные, малознакомые с картой минных полей, вряд ли смогут провести суда среди минных заграждений.

Я сказал, что подготовка восстания проводится Военной организацией самым интенсивным образом… принято решение направить ответственных товарищей на фронт: в 12-ю, 5-ю, 2-ю армию, на Юго-Западный фронт, в Минск, в Брянск… Принятому нами решению в связи с действующей армией Военная организация придает серьезное значение, а выполнение его потребует известного срока. Поэтому целесообразно было бы восстание несколько отложить, дней на десять. Тем более что время явно работает на нас: каждый новый день прибавляет нам сил, и наоборот — с каждым днем из-под ног Временного правительства все более и более ускользает почва… Я также обратил внимание Владимира Ильича на то обстоятельство, что Керенский может опереться на особые сводные отряды и другие реакционные части с фронта, могущие воспрепятствовать успеху восстания…

— Вот именно! — перебивает он меня. — Как раз поэтому-то и нельзя откладывать. Всякое промедление даст возможность подготовиться более решительно к разгрому нас с помощью вызванных для этого надежных войск с фронта. Восстание должно произойти до съезда Советов — особенно важно, чтобы съезд, поставленный перед свершившимся фактом взятия рабочим классом власти, сразу же закрепил бы декретами и организацией аппарата власти новый режим…

Простились мы трогательно. Было уже далеко за полночь. Словно на крыльях несся я обратно. В голове, как молотом, стучали ленинские слова: «Массы налицо. Наладить военное руководство ими. Дать им в руки возможно больше оружия — вот что надо»[2652].

Антонов-Овсеенко: «Осторожно выходим на улицу. У самых ворот вдруг наталкиваемся на высокую фигуру, прилаживающуюся влезть на велосипед, — неужели шпик?… Невский повернул в дом предупредить, я, сжимая револьвер, прошел за угол. Подвойский остановился на другом углу, велосипед тронулся. Через 2 минуты Ильич, снова неузнаваемый, направлялся в другое убежище. Мы успокоенно зашагали к автомобилю»[2653]. Антонов-Овсеенко тоже вдохновлен: «Эта деловая четкость Ильича бодрит, рассеивает сомнения моих спутников, крепит мою энергию. Да, надо дать «полный ход»[2654].

Успеху «в.в.» в тот момент могли помешать только колебания в самой большевистской партии. Именно поэтому Ленин столь болезненно воспринял «предательство» Каменева, который не только заявил о выходе из ЦК, но и дал интервью «Новой жизни», где рассказал о своем и Зиновьева несогласии с планами взятия власти. Горький в той же газете 18 октября комментировал: «Все настойчивее распространяются слухи о том, что 20-го октября предстоит «выступление большевиков» — иначе говоря, могут быть повторены отвратительные сцены 3–5 июля… На улицу выползет неорганизованная толпа, плохо понимающая, что она хочет, и, прикрываясь ею, авантюристы, воры, профессиональные убийцы начнут «творить историю русской революции». Центральный комитет большевиков обязан опровергнуть слухи о выступлении 20-го, если он действительно является сильным и свободно действующим политическим органом, способным управлять массами, а не безвольной игрушкой в руках бесстыднейших авантюристов или обезумевших фанатиков»[2655].

Откровения Каменева и Зиновьева подтверждают для правительства серьезность угрозы. Усиливается караул вокруг Зимнего дворца. В тот день его охраняли 650 юнкеров 1-й и 2-й Ораниенбаумских школ прапорщиков, пулеметная команда с шестью пулеметами и семь бронемашин. Добавили команду самокатчиков. В милицию было направлено подкрепление из шестисот специально отобранных солдат. Начальник милиции Петрограда приказал организовать постоянное дежурство начальствующего состава, держать наготове в любой момент половину всего состава милиционеров.

ВЦИК публикует воззвание против большевистского выступления. За этим следует заявление меньшевиков-интернационалистов, где, помимо прочего, утверждалось, что восстание сделает возможной высадку немцев в столице. Против выступления предупреждал Центрофлот. Городской голова столицы бил тревогу, что восстание остановит снабжение города продовольствием.

Ленин в ярости. Письмо членам партии: «Когда мне передали по телефону полный текст выступления Каменева и Зиновьева в непартийной газете «Новая Жизнь», то я отказался верить этому… Молчать перед фактом такого неслыханного штрейкбрехерства было бы преступлением… И по такому вопросу, после принятия центром решения, оспаривать это неопубликованное решение перед Родзянками и Керенскими, в газете непартийной — можно ли себе представить поступок более изменнический, более штрейкбрехерский?

Я бы считал позором для себя, если бы из-за прежней близости к этим бывшим товарищам я стал колебаться в осуждении их. Я говорю прямо, что товарищами их обоих больше не считаю и всеми силами и перед ЦК и перед съездом буду бороться за исключение обоих из партии… Тяжелая измена… Теснее сплотим ряды, — пролетариат должен победить!»[2656]

В партии раскол. Луначарский писал супруге 18 октября: «Мы образовали нечто вроде блока правых большевиков. Каменев, Зиновьев, я, Рязанов и др. Во главе левых стоят Ленин и Троцкий. У них — ЦК, а у нас все руководители отдельных работ: муниципальной, профсоюзной, фабрично-заводских комитетов, военной, советской»[2657]. Обращение Ленина в ЦК не рассматривают. Он не успокаивается и на следующий день направляет новое письмо: «Каменев и Зиновьев выдали Родзянке и Керенскому решение ЦК своей партии о вооруженном восстании и о сокрытии от врага подготовки вооруженного восстания, выбора срока для вооруженного восстания… Вопрос о вооруженном восстании… не снят… На угрозу раскола я отвечаю объявлением войны до конца, за исключение штрейкбрехеров из партии»[2658].

Как бы то ни было, откровения Зиновьева с Каменевым и усиление военных приготовлений правительства заставили большевиков притормозить с осуществление плана восстания. На заседании Петроградского Совета 18 октября, осаждаемый со всех сторон вопросами о планах большевиков, Троцкий заявляет:

— Я заявляю от имени Совета: никаких вооруженных выступлений нами не было назначено. Но если бы по ходу вещей Совет был принужден назначить выступление, рабочие и солдаты, как один человек, выступили бы по его зову… Правительственные круги знают нашу точку зрения относительно роли съезда Советов. Буржуазии известно, что Петроградский Совет предложит съезду взять власть в свои руки, предложит воюющим народам демократический мир, дать крестьянам землю. Но при первой попытке с ее стороны сорвать съезд Советов, при первой попытке наступления мы ответим контрнаступлением, которое будет беспощадным и которое мы доведем до конца[2659].

В тот же день Троцкий выступал на Всероссийской конференции фабзавкомов:

— На предстоящем съезде Советов ребром встанут вопросы власти, мира, земли. И когда Совет скажет свое слово, вы на местах должны ответить: «Мы здесь»[2660].

Такие разъяснения и опровержения мало кого успокоили. Кадетская «Речь» 19 октября била тревогу: «К предстоящему выступлению большевиков спешно вооружаются рабочие фабрик и заводов. 17 и 18 октября было выдано оружие — винтовки и револьверы — рабочим главной цитадели — рабочим Выборгского района. 18 октября получили оружие рабочие Большой и Малой Охты и Путиловского завода»[2661].

Малянтович по приказу Керенского предписал прокурору судебной палаты Карчевскому распорядиться об аресте Ленина, «скрывающегося, по сведениям Временного правительства, в Петрограде. Прокурор обратился к главнокомандующему Петроградским военным округом, комиссару Временного правительства по управлению градоначальством и начальнику общей и уголовной милиции с просьбой приказать подведомственным им чинам оказать содействие в производстве ареста и доставлении Ленина судебному следователю по особо важным делам П. А. Александрову»[2662]. Было распоряжение и об аресте тех ранее освобожденных из тюрьмы большевиков, которые выступали с агитацией за вооруженную борьбу. В первую очередь, имели в виду Троцкого.

Карчевский подтверждал, что, получив предписание, собрал «весь прокурорский надзор и отправился к Полковникову с просьбой дать надлежащую воинскую часть для производства обысков и арестов, но Полковников будто бы не мог дать «надежной» части». Прокурор обратился и к милиции, насчитывавшей в своих рядах уже 4 тысячи правоохранителей. Но начальник милиции Иванов, получив приказ, «попросту положил его в карман — милиция считала себя подчиненной Городской думе и занимала уже «нейтралитет» в политической борьбе»[2663].

На заседании Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов тот же вопрос — о намерениях большевиков. «Все ораторы высказались против выступления. Они указывали, что выступление это выгодно только тем, кто не желает созыва Учредительного собрания, а не хотят его только большевики и помещики-дворяне»[2664].

У состоятельной публики паника. «В связи с ожидающимся выступлением большевиков, в частных кредитных учреждениях замечается усиленное требование клиентами ценностей, а также изъятие ценностей из несгораемых ящиков… В связи с ожидающимся выступлением большевиков неимоверно пала цена на бриллианты. Вчера бриллианты, которые предлагали утром за 20 000 рублей, к концу биржи продавались за 12 000 рублей»[2665].

Вильямс писал: «Курок давно взведен, все напряженно ждут выстрела, а выстрела все нет, будто некому спустить курок»[2666].

Набоков за 4–5 дней до восстания спросил Керенского о его планах в случае большевистского выступления и услышал в ответ:

— Я был бы готов отслужить молебен, чтобы такое выступление произошло.

— А уверены ли Вы, что сможете с ним справиться?

— У меня больше сил, чем нужно. Они будут раздавлены окончательно[2667].

Бьюкенен подтверждал настроение Керенского: «В наших последних разговорах с ним он не раз восклицал: «Я желаю только того, чтобы они вышли на улицу, и тогда я их раздавлю»[2668]. Министр-председатель сильно переоценивал свои возможности.

Готовность большевиков к восстанию — и политическая и силовая — была уже высокой. Завершались выборы на Второй съезд Советов. Более 500 губернских и уездных Советов рабочих и солдатских депутатов высказались за передачу власти Советам: помимо уже известных нам Советов Северной промышленной области во главе с Петроградом и Центральной области во главе с Москвой, идею поддержали Советы Урала, Поволжья, Западной области с центром в Минске, Прибалтики, Северного Кавказа, Западной Сибири, промышленных районов Украины[2669].

Назначенный первоначально на 17 октября съезд партии большевики перенесли на неопределенный срок (соответствующее сообщение появилось в «Рабочем Пути» еще 6 октября). Но механизм подготовки к съезду никто не останавливал: шли губернские и областные партконференции. К 20-м числам их число перевалило уже за 80, и на всех был поддержан лозунг власти Советов[2670]. Большевики возглавляли Центральные бюро профсоюзов Петрограда, Москвы, Киева, Екатеринбурга, Луганска, Красноярска, Орехово-Зуево и других городов. Фабзавкомы были за большевиков повсеместно. Открывшаяся в Петрограде 17 октября Всероссийская конференция фабрично-заводских комитетов приняла решения, непосредственно нацеленные на подготовку вооруженного восстания.

Невский писал о работе Военной организации в те дни: «Шум, толкотня, все новые и новые группы солдат и рабочих, вливающихся в наше помещение на Литейном, беспрерывные телефонные звонки из районов, сообщения о малейшем событии в части, тут же обсуждение важнейших событий текущей политической жизни — вот обычная картина нашего дня. И ночью не засыпала наша Военка»[2671]. Большевистские организации активно действовали во всех 16 гвардейских запасных полках и практически во всех других частях Петроградского гарнизона. Число членов партийной Военной организации в столице достигало 5 800 человек[2672]. Большевистские настроения доминировали также в московском гарнизоне, в войсках, дислоцированных в Финляндии, на Северном фронте, в Балтфлоте.

Отряды Красной гвардии, сильно прибавившие в численности после корниловских дней, насчитывали по всей стране до 75 тысяч человек, из них в Петрограде более 20 тысяч бойцов, в Москве — 10 тысяч, в Киеве — 3 тысячи. Это были добровольческие отряды, создаваемые по строго классовому принципу, вступавшие пролетарии обязательно имели рекомендации от большевистской организации, профсоюзов или фабзавкомов. В первой половине октября во всех районах столицы проходили конференции Красной гвардии, создавались штабы. По уставу она действовала при Советах, теперь большевистских, руководство Красной гвардии принадлежало Центральной комендатуре под руководством Константина Константиновича Юренева[2673]. Обучение военному делу шло достаточно открыто. «День» 19 октября сообщал: «В Выборгском невдалеке от дачи Дурново ежедневно проходит усиленное обучение Красной гвардии, причем для стрельбы в цель приспособлен особый тир. Под руководством собственных инструкторов красногвардейцы прилежно проходят строй, учатся штыковой атаке и производят впечатление хорошо обученных воинов»[2674].

Прочной политической опорой большевиков был Петроградский Совет, не прекращавший своих заседаний. «Здесь все находилось в движении, куда-то неслось, куда-то рвалось, — делился ощущениями Степун. — Это была какая-то адская кузница. Вспоминая свои частые заезды в Смольный, я до сих пор чувствую жар у лица и помутнение взора от едкого смрада кругом. Воля, чувство и мысли массовой души находились здесь в раскаленном состоянии… Особенно блестящ, надменен и горяч был в те дни Троцкий, особенно отвратителен нагл и пошл — Зиновьев. Первому хотелось пустить пулю в лоб, второго — растереть сапогом. Унижало чувство бессильной злобы и черной зависти к тому стихийно-великолепному мужеству, с которым большевики открыто издевались над правительством, раздавали купленные на немецкие деньги винтовки рабочим и подчиняли себе полки петроградского гарнизона. Конечно, задача большевиков облегчалась тем, что заодно с ними действовали и все низменные силы революции: ее нигилистическая метафизика, ее народно-бунтарская психология, требующая замирения на фронте и разгрома имущих классов, ее марксистская идеология, согласно которой задача пролетариата заключалась не в овладении государственным строем, а в окончательном разрушении его. Все это так, но надо все же признать, что в искусстве восстания, изучением которого особенно увлекался Ленин, большевики показали себя настоящими мастерами»[2675].

Очевидная и наглядная поляризация — Смольный институт против Мариинского дворца. «На одной стороне Совет рабочих и солдатских депутатов, уже превратившийся в послушное орудие большевистского ЦК, на другой стороне — раздираемый спорами, сплетенный из взаимоисключающих друг друга элементов, бессильный, беспомощный Временный совет Российской республики; вокруг Смольного — наэлектризованная рабочая толпа и гарнизон, вокруг Мариинского дворца — пустота всеобщего равнодушия, недоверия»[2676], — писал Войтинский.

Глава 8

Большевики берут власть

«Революции в белых перчатках не делаются».

Владимир Ильич Ленин

Революция в воздухе

«Мы подошли вплотную к двадцатым числам октября, с которыми уже не только Петербург, но и Россия связывает новые тревоги и ожидания. Надо отдать справедливость большевикам. Они используют все средства, чтобы поддержать тревогу на должной высоте, чтобы обострить ожидание и довести напряжение до той крайности, когда ружья начинают стрелять»[2677]. Это передовица кадетской «Речи» за 20 октября. 20 октября (2 ноября). Пятница

Революция разлита в воздухе. «Русские Ведомости» в тот день писали: «На окраинах, на петроградских заводах, Невском, Обуховском, Путиловском, большевицкая агитация за выступление идет вовсю. Настроение рабочих масс таково, что они готовы двинуться в любой момент. За последние дни в Петрограде наблюдается небывалый наплыв дезертиров. Весь вокзал переполнен ими. На Варшавском вокзале не пройти от солдат подозрительного вида, с горящими глазами и возбужденными лицами. Все окраины производят в этом отношении ужасающее впечатление. По набережной Обводного канала бесцельно движутся толпы пьяных матросов… Имеются сведения о прибытии в Петроград целых воровских шаек, чувствующих наживу. Организуются темные силы, которыми переполнены чайные и притоны. В связи с ожидаемым выступлением большевиков, в частных кредитных учреждениях замечается усиленное требование клиентами банков принадлежащих им ценностей»[2678]. Газеты публикуют предписание Малянтовича прокурору Петроградской судебной палаты «сделать немедленное распоряжение об аресте Ленина. Приказ исходит от Верховного главнокомандующего»[2679].

Ленин, безусловно, с утра прочел этот — очередной — приказ о его аресте. Но, полагаю, его больше взволновало другое. Зиновьев публикует в «Рабочем пути» письмо, которое вряд ли можно было считать покаянным: он назвал свои разногласия с Лениным «несущественными». Письмо сопровождалось припиской от редакции: «Вопрос можно считать исчерпанным». Автором этой либеральной приписки был Сталин, что быстро выяснилось на последовавшем заседании ЦК, созванном для рассмотрения письма Ленина о Зиновьеве и Каменеве. Высший орган большевиков был настроен заметно более примирительно, нежели их лидер. ЦК осудил их антипартийное поведение, однако предложение Ленина об исключении из партии не поддержал. Как рассказывал Молотов, Каменева с Зиновьевым в тот момент прикрыли Сталин и Свердлов, считавшие, что надо заниматься более серьезными вещами, чем исключением кого-то из партии. Но было принято заявление Каменева от 16 октября о его выходе из состава ЦК. От двойки потребовали больше «не выступать ни с какими заявлениями против решений ЦК и намеченной им линии». Согласились и с предложением Милютина, чтобы вообще «ни один член ЦК не имел права выступать против принятых решений ЦК»[2680].

Ленин долго не сможет успокоиться по поводу этого решения партийного ареопага. Он напишет Свердлову: «На пленуме мне, видно, не удастся быть, ибо меня «ловят». По делу Зиновьева и Каменева, если вы (+ Сталин, Сокольников и Дзержинский) требуете компромисса, внесите против меня предложение о сдаче дела в партийный суд (факты ясны, что и Зиновьев срывал умышленно): это будет отсрочкой.

Отставка Каменева принята? Из ЦК? Пришлите текст его заявления»[2681]

В качестве основного провокатора напряженности теперь выступал Военно-революционный комитет. «Пестрый состав! Наряду с боевыми товарищами по военке, Питерскому совету — неизбежный Богданов от военного отдела ЦИК, какие-то молодые офицерики от союза социалистической народной армии, несколько железнодорожных и почтово-телеграфных фуражек, еще кто-то и что-то мемекающий, да несколько около ходящих эсеров, — узнаваемый слог Антонова-Овсеенко. — Хорошее формальное прикрытие для боевой работы партии!»[2682]

Во главе стола юный Лазимир. Подвойский — худой, бородатый, в штатском. Сильно засветившийся в июле, он осторожен в отношении ближайших перспектив. Небритый, сонный Антонов-Овсеенко — тонколицый, длинноволосый математик и шахматист, младший офицер. Импульсивный оптимист, больше способный на импровизацию, чем на расчет. Крыленко — коренастый солдат с постоянной улыбкой на лице, оживленной жестикуляцией и резкою речью. Столь же улыбчивый Дыбенко — огромный бородатый матрос.

Налаживается постоянная служба связи со столичными и пригородными воинскими частями. В связи с планировавшимся на 22 октября крестным ходом казаков решено отправить в казачьи части агитаторов, чтобы попытаться отменить это мероприятие[2683]. Но, главное, ВРК начал посылать в каждую воинскую часть Петрограда комиссаров, которые, опираясь на большевистские ячейки, должны сместить комиссаров Временного правительства. Весь день 20-го и ночь на 21 октября ВРК продолжал направлять в полки своих комиссаров. «Официальным предлогом для их назначения выдвигалась необходимость защиты Петроградского Совета от возможного нападения контрреволюционных сил. На деле в задачу комиссаров входили установление контроля над действиями командования, изоляция офицеров и сторонников Временного правительства, осуществление распоряжений Военно-революционного комитета»[2684].

Они начали активно действовать. Один из них — член ВРК, 21-летний прапорщик 3-го Петроградского запасного полка Освальд Петрович Дзенис вспоминал: «Для практической военной работы во всем питерском гарнизоне Военной организации удалось набрать 9 офицеров-партийцев. Их Военно-революционный комитет и разослал по важнейшим войсковым частям гарнизона своих комиссаров… Я был назначен в гвардейский Павловский полк»[2685].

Но ключевым элементом военной инфраструктуры центра столицы была Петропавловская крепость, ставшая предметом наиболее пристального внимания ВРК. Прапорщик 180-го пехотного запасного полка 23-летний Михаил Карлович Тер-Арутюнянц с бойцами 20 октября появился у коменданта Петропавловки полковника Васильева, «показал ему свой мандат комиссара Военно-революционного комитета и предупредил, что с данной минуты ни одно распоряжение коменданта крепости без моего утверждения недействительно». Тот возражал, на что услышал категорическое заявление, что «неисполнение им воли Военно-революционного комитета, от чьего имени я действую, повлечет тяжелые для него последствия. Полковник Васильев побледнел и замолчал. Комендант Арсенала Филиппов встретил меня так же враждебно, как и полковник Васильев. Я предупредил Филиппова, что без моего разрешения ничто не может быть отпущено из Арсенала… Не прошло и часа после этого, как заходит ко мне вновь назначенный караульный начальник Арсенала и докладывает, что у ворот вооруженные юнкера с подводами просят впустить их в Арсенал».

Не впустили, оружия по ордеру не выдали. «Офицер стал угрожать, что он силой возьмет то, за чем послало его высшее начальство. На это я сказал, указывая на пулемет, направленный на офицера и команду юнкеров:

— На силу отвечают силой. Никто из вас живым отсюда не уйдет.

Офицер на мгновение задумался, повернулся к юнкерам и увел их… Вскоре после ухода юнкеров приехали вооруженные казаки под командой офицеров и несколько грузовых автомашин за 10 тысячами винтовок для Войска Донского в Новочеркасск. Предыдущая картина повторилась и с казаками, но с еще большими угрозами бряцанием оружия с их стороны. Они уехали, также ничего не получив… Таким образом с вечера 20 октября 1917 г. Кронверкский арсенал при Петропавловской крепости, в котором хранились 100 тысяч винтовок, большое количество пулеметов, пистолетов разных систем, артиллерийские орудия вместе с зарядными ящиками и множество боевого снаряжения, как и вся Петропавловская крепость в целом, перешел в безраздельное подчинение Военно-революционному комитету»[2686].

Не менее важна стратегическая артерия столицы — Нева. Туда должны войти суда, способные и продемонстрировать власти жерла своих орудий, и высаживать десанты в центре города. Еще 17 октября, рассказывал Дыбенко, Центробалт поручил «судовым комитетам линейных кораблей и крейсеров, а также боевых частей, имеющих команды более 200 человек, срочно организовать постоянные боевые взводы, которые по первому требованию поступают в распоряжение Центробалта. 20 и 21 октября проверяются эти боевые взводы и назначенный командный состав. Подвозится необходимый запас продовольствия и вооружения для приготовляемых к отправке в Петроград отрядов». Сигнал на наступление — «телеграмма из Петрограда за подписью Свердлова на мое имя: «Выслать устав». Это значит: выслать в Петроград миноносцы и десант в пять тысяч человек…

Крейсер «Аврора» спешно заканчивал тогда ремонт, чтобы отправиться в Гельсингфорс на присоединение к своей бригаде. Необходимо было как можно дольше задержать ее в Петрограде. От имени Центробалта передаю председателю судового комитета «Авроры» Куркову: «В случае, если последует приказ о выходе «Авроры» на рейд, приказ без санкции Центробалта не выполнять»… Итак, все подготовлены. Один только флотский гвардейский экипаж в Петрограде да оборончески настроенный Центрофлот еще живут керенщиной. Направляем туда наших преданных и стойких товарищей»[2687].

А что же власть? Внешне правительство демонстрировало повышенную активность в борьбе с большевиками. Как сообщала пресса, на окраины города высылались дополнительные военные заставы, в места возможных выступлений направлены конные разъезды и патрули. В Зимний дворец прислали самокатчиков. Под особый надзор брался Михайловский манеж, где размещался бронедивизион. На улицы вышли патрули 9-го кавалерийского запасного полка и казаков. Но на последних надежда уже слабая. Верховский телеграфировал в Ставку: «Казачьи части в Петрограде застоялись и подпадают под большевистскую пропаганду. Поэтому прошу произвести смену этих полков другими»[2688].

В тот день генерал Алексеев беседовал с Терещенко.

— Скажите правительству, что в Петрограде сейчас находится не менее 15 тысяч офицеров. Если мне разрешат, то завтра же уже 5 000 из них под моей командой будут охранять Временное правительство.

Но к Алексееву никто из правительства не обратится. Некоторые офицеры сами стучались в разные двери и предлагали свои услуги. «Но получался стереотипный ответ, что все предохранительные против беспорядков меры приняты, что опасности никакой нет и что Керенский-де приказал не муссировать пустых слухов и не повышать и без того уже беспокойное настроение… В итоге наполнявшие гостиницы и общежития фронтовые офицеры все же продолжали беспомощно толкаться, не зная, «куда им приткнуться», или, безнадежно махнув рукой, скрывались в своих номерах»[2689]. Никаких обращений к офицерам с приглашением прийти к Зимнему дворцу не будет. Напротив, будет приказ: оставаться в своих частях.

Грозные заявления звучали со стороны ЦИК. «Биржевые ведомости» сообщали: «В связи с предполагаемым выступлением большевиков военный комитет при ЦИК Советов намерен взять в свои руки ликвидацию большевистского выступления. В течение последних дней состоялся ряд заседаний комитета, на котором детально был разработан план действия комитета в случае вооруженных выступлений большевиков… Члены комитета указывали, что всякие выступления как слева, так и справа, направленные к ослаблению обороноспособности фронта, должны быть пресекаемы в корне и в этом случае комитет должен санкционировать все распоряжения главнокомандующего Петроградским военным округом, касающиеся ликвидации подобных выступлений»[2690].

Но самые примечательные события в лагере партии власти происходили в Предпарламенте. Его заседание вновь начинается с часовым опозданием. Продолжились начатые двумя днями ранее дебаты по внешней политике. Это был последний шанс властей попытаться предложить формулу мира, которая могла бы выбить хоть какие-то козыри из рук большевиков. Но руководство ЦИК было озабочено другим: оно делало более приемлемым для правительства «наказ» Скобелеву. «Ко дню возобновления прений бюро Исполнительного комитета спешно выработало другой «Наказ» Скобелеву на Парижскую конференцию»[2691]. На трибуне Дан. И вновь теоретические рассуждения:

— Наш делегат и вся делегация должны поставить на очередь вопрос о декларировании всеми союзными державами готовности немедленно приступить к перемирию, как только все страны согласятся отказаться от насильственных захватов.

Интернационалист Лапинский призывал опуститься на землю:

— Настал момент, когда революционная Россия должна открыто сказать союзникам, что дальше воевать она не может и что затягивать войну без определенной цели — бессмысленно.

— Заблуждаются утверждающие, будто бы они обладают магическими средствами окончить войну, провозгласив перемирие на всех фронтах, — настаивает подтянувшийся в столицу Чернов. — Перемирие явится естественным следствием гласности результатов будущей союзной конференции. При нашей формуле — без аннексий и контрибуций на основе самоопределения национальностей — не может быть также никаких разговоров о сепаратном мире…

Всем резко возражает Струве, защищая правительство и отметая наивные, как он полагал, расчеты на германскую революцию:

— Терещенко дал хоть минимум того, чего могли требовать здравое национальное чувство и истинные интересы России… Германские социал-демократы суть, прежде всего, немцы и добрые буржуа. Как немцы они не будут бунтовать во время войны, а как добрые буржуа, они вообще неспособны делать революцию. Самые смирные русские кадеты — гораздо более революционеры, чем самый свирепый германский социал-демократ. Пропагандисты вводят русский народ в заблуждение, обещая, что при немедленной ликвидации войны народу станет легче. Революционная ликвидация войны ввергнет массы непосредственно же в испытания более тяжкие, чем те, которые налагает война.

— Корниловец!

На что Струве отрезал:

— Корнилов бежал из германского плена после смертельных ран, и имя его все мы здесь признаем честным. И за его честное имя мы отдадим и жизнь[2692].

— Бонапарт! — кричал с места Мартов.

— После революции начались плачевные уступки новой власти и оргия большевистско-интернационалистической пропаганды. Большевизм — смесь интернационалистического яда со старой русской сивухой. Я нисколько не стыжусь того, что ни прямо, ни косвенно никого не призывал к революции, ибо революцию в условиях войны я считал и считаю несчастьем русского народа[2693].

«На левой это вызвало бурные протесты, — зафиксировал Милюков, — а правая часть отвечала на них, вставши с мест и устроив в честь «государственного изменника», как его тут же назвал Чернов, импровизированную овацию. Было ясно, что при таком расхождении взглядов, почти при двух миросозерцаниях, общая формула перехода была еще невозможнее, чем это казалось при обсуждении военных вопросов… И опять пришлось отсрочить окончание дебатов до следующего заседания 23 октября».

Все, дебаты закончились? Неожиданно на поступок решился Верховский.

С утра 20 октября он объехал «все руководящие партийные центры, пытаясь доказать лидерам правящих партий невозможность продолжения войны и необходимость немедленного предложения мира. Встречи ничего не дали, военный министр получил отпор, особенно от кадетов. После встречи с ними, писал Милюков, «Верховский имел вид поколебавшегося и смущенного этими возражениями»[2694]. Тогда Верховский решил идти в Предпарламент. «Я шел на все последствия и толкования моего поступка, т. к. в минуту, когда все готово рухнуть, не место дипломатии… Вопрос о мире, как лампочка Аладдина: кто ее взял, тому служат духи, тому дается власть в руки»[2695].

Совместное закрытое заседание комиссий Предпарламента по обороне и иностранным делам было едва ли не самым дельным (хотя и здесь это слово не подходит) собранием за все дни его работы. И тогда прозвучали предложения, сразу отвергнутые — которые оставляли власти шанс. Заседание в 21.30 открыл председатель комиссии по иностранным дела Скобелев и сразу предоставил слово Верховскому для «весьма секретного сообщения». Тот вышел на трибуну и сразу огорошил собравшихся данными о состоянии армии:

— Численность наших сил выражается цифрой в 10,2 миллиона, из коих 6 миллионов приходится на фронт и непосредственный тыл, 3 миллиона на разные организации военного времени и 1,2 миллиона на тыл в строгом смысле слова… Содержать такую огромную армию в настоящее время не по средствам… Сокращение намечено в размере 59 дивизий, за счет коих уже отпускаются призывы 1895–1898 годов и подготовляется отпуск 1899 года. В итоге все возможные сокращения дадут не более 1,2 млн., то есть армия уменьшится до 9 миллионов. Между тем, по заявлению министра продовольствия представляется возможным прокормить лишь 7 млн. Однако на сокращение до этой цифры не согласна Ставка. Война обходится в настоящее время от 65 до 67 млн в день… В сентябре доставка муки по всем фронтам не превышала 26 % потребности, зернового фуража — 48 %. На Западном фронте сейчас подается не больше 20 вагонов вместо необходимых 122.

Основной двигатель войны — власть командного состава и подчинение масс — в корне расшатан. Ни один офицер не может быть уверен, что его приказание будет исполнено, и роль его сводится, главным образом, к уговариванию. О восстановлении дисциплины путем издания законов и правил или посредством смертной казни нечего и думать, так как никакие предписания не исполняются. Достаточно сказать, что насчитывается не менее 2 миллионов дезертиров, которых нет никакой возможности изловить.

Отсюда Верховский делал выводы, которые прозвучали для собрания, как ушат холодной воды:

— Первое. Сокращение армии в желательных размерах не может быть произведено по стратегическим соображениям. Второе. Армия не может быть при таких условиях прокормлена. Третье. Равным образом она не может быть должным образом одета и обута. Четвертое. Командовать некому. Пятое. Большевизм продолжает разлагать наши боевые силы. Указанные объективные данные заставляют прямо и откровенно признать, что воевать мы не можем… Если до сих пор большевики не выступили для захвата власти, то только потому, что представители фронта пригрозили им усмирением. Но кто поручится, что через пять дней эта угроза сохранит свою силу и большевики не выступят. Единственная возможность бороться со всеми этими тлетворными и разлагающими влияниями — это вырвать у них почву из-под ног, другими словами, самим немедленно возбудить вопрос о заключении мира.

Шокированный Скобелев произносит, что услышанное — не более, чем «материал для суждения о внешней политике» и призвал задавать вопросы, чем немедленно воспользовался Терещенко:

— Является ли цифра 9 миллионов бумажной или действительной, входят ли в нее 2 миллиона дезертиров? И невольно напрашивается вопрос: неужели Вы полагаете, что можно успешно бороться с немецкой пропагандой мира предложением осуществить те цели, которые он себе ставит?

— Приведенные цифры означают не фиктивное, а реальное число лиц, получающих казенный паек. Состав армии на 2 млн. превышает число людей, могущих быть прокормленными государством, — отвечал Верховский. — По второму вопросу. Я ставлю его гораздо шире. Речь идет не об осуществлении немецких притязаний, а о спасении государства, то есть о сохранении всего того, что возможно по реальному соотношению сил.

— Взгляды военного министра Временному правительству не докладывались, я их выслушиваю здесь впервые, — ошарашил собравшихся Терещенко.

— Формально это так, — заявил дезориентированным депутатам Верховский. — Но сущность моих мнений была давно известна Временному правительству… Надо решать, что нам по карману и что нет. Если нет средств для лучшего мира, надо заключать тот, какой сейчас возможен[2696].

«Дрожь прошла от этих жутких слов по всему собранию, — вспоминает Винавер. — Кто стоял за сепаратный мир, тот невольно объединялся с большевиками. Тогда Терещенко пояснил, что Временное правительство не только не уполномочивало Верховского на такое заявление, но никогда военный министр правительству об этих своих взглядах не докладывал, тогда создалось впечатление, что речь военного министра имела целью дискредитировать правительство перед лицом общества в страшную минуту, когда именно под лозунгом мира старались поднять против него бунтующую стихию»[2697].

Струве настаивает на невозможности обсуждения столь важной проблемы, не выяснив мнение всего правительства. Терещенко согласился. Мартов поинтересовался у Верховского совсем другим, если не прямо противоположным:

— Стоит ли понимать Ваше заявление о подавлении анархии внутри страны в смысле установления диктатуры?

— Суть не в названии. Но для борьбы с анархией так же необходима сильная единоличная власть, как и для командования армией, и в этом смысле означенная власть может считаться диктатурой, — ответил Верховский.

Решение совместного заседания комиссий Предпарламента: «Рассмотреть технические данные, связанные с докладом министра, в особом заседании комиссии по обороне, для обсуждения же вопроса об обороне и внешней политике во всем объеме назначить вновь соединенное заседание. В 12 ч. 10 мин. ночи заседание было закрыто председателем»[2698]. Вновь — как будто им отпущена вечность. Как будто Верховский только что не предупредил о пяти оставшихся им днях.

Дан вспоминал: «В числе прочих членов «левой» части Совета я горячо поддерживал Верховского и резко обрушился на внешнюю политику Временного правительства, которое, на мой взгляд, слепо шло на поводу у дипломатов Антанты и вело и армию, и революцию к катастрофе. По окончании заседания ко мне подбежал с искривленным от бешенства лицом Терещенко и, швырнув свой министерских портфель на стол, прошипел:

— Вам нужен мой портфель? Берите его! Я не стану за него цепляться.

Видно было, что человек от злобы не помнит себя. Я сухо ответил:

— Мне ваш портфель не нужен; но если вы не можете вести политику мира, то, конечно, вам надо с поста министра иностранных дел уйти.

Терещенко молча забрал свой портфель и вышел из комнаты». Это отражало характер сложившихся в те дни отношений между правительством и руководством ЦИК. Дан продолжал: «Но прошло несколько дней, и стало известно, что уходит — только не Терещенко, а Верховский. Правительство, возглавляемое Керенским, не только «отделяло» себя от «левой» части Совета республики, но явно шло ей наперекор. Это сказывалось и во внешних признаках: не только у меня, но, сколько мне известно, и у многих вождей с. — р-ов — Гоца и др. — в это время почти прекратились какие бы то ни было личные, неофициальные сношения с членами правительства»[2699].

Пока Предпарламент обсуждал внешнюю политику, представители союзных стран в Петрограде обсуждали политику внутреннюю: как помочь Временному правительству. Робинс, Томпсон встретились с военными атташе Британии — Ноксом, Франции — Нисселем и США — Джадсоном. Правительство направило на встречу генерала Константина Францевича Неслуховского. Руководители делегации американского Красного Креста предлагали подвигнуть Временное правительство на социально-политический маневр: сближение с лидерами ЦИКа, провозглашение аграрной реформы, условий мира и обещание начала мирных переговоров. Любопытно, что именно это предложат Керенскому 24 октября Дан и Гоц. Нокс решительно возражал:

— Раздайте сейчас землю в России, и через два года нам придется раздать ее в Англии.

И разразился длинной тирадой о бестолковости и бесполезности Временного правительства, выражая сожаление, что союзники открыто не поддержали Корнилова. Когда британский атташе назвал русских «трусливыми собаками», Неслуховский хлопнул дверью[2700]. Консультации на этом закончились.

21 октября (3 ноября). Суббота

Реакция правительства и поддерживавших его политических и интеллектуальных кругов на выступление Верховского была яростной: измена! «Неосторожное выступление Верховского в комиссиях оказалось той апельсиновой коркой, на которой военный министр поскользнулся даже во мнении левых, — писал Милюков. — Вопрос об отставке министра был поставлен М. И. Терещенко, приехавшим прямо из заседания комиссии в Зимний дворец к Керенскому… Официальное постановление правительства об этом было сделано после обычных колебаний Керенского только 23 октября и опубликовано 24 октября»[2701]. Это надо было догадаться отправлять в отставку военного министра в канун восстания большевиков, обвиняя его в том, что он хочет мира!

Утром газета «Общее Дело» старого народовольца Владимира Львовича Бурцева сообщила, что на закрытом заседании комиссии Предпарламента обсуждался вопрос о заключении мира. Верховский, утверждала газета, поддерживаемая французскими грантами, «вскочил на подножку колесницы товарища Троцкого». В качестве причины столь неожиданного изменения позиции военного министра содержался намек на германское золото[2702]. Керенский не нашел ничего лучшего, как своим распоряжением закрыть «Общее Дело» за утечку секретной информации. Даже сторонники правительства возмущены: «Карающая длань правительства, в данном случае его главы, имевшего диктаторские права Верховного главнокомандующего, со всей тяжестью обрушилось не на большевиков, а на одного из наиболее непримиримых их врагов»[2703]. Кроме того, как заметил Головин: «Это только усилило общественный интерес к уходу Верховского с должности военного министра»[2704].

Большевики продолжают беспрепятственно набирать очки. На гарнизонном собрании казачьих полковых комитетов представитель сначала 4-го, а затем 14-го Донских полков, где хорошо поработали большевистские агитаторы, заявили, что в воскресном крестном ходе участвовать не будут. Учитывая настроения казаков и опасаясь эксцессов, ЦИК Советов распоряжается крестный ход не проводить. Ленин в восторге пишет Свердлову: «Отмена демонстрации казаков есть гигантская победа. Ура! Наступать изо всех сил, и мы победим вполне в несколько дней!»[2705] Не все в этом уверены. Так, Луначарский в пессимизме: «Плоть немощна. Не моя. Я очень здоров, хотя и исхудал и разбился… но тело России. Истощилась она. Голод идет и разруха. Идут фатально. Вряд ли что-нибудь в состоянии остановить их. Быть может, левая демократия сделает героическое усилие одновременно социалистического и глубоко патриотического характера, но, вероятно, погибнет на этом»[2706].

Военно-революционный комитет, избрав бюро в составе пяти человек — большевики Антонов-Овсеенко, Подвойский, Андрей Дмитриевич Садовский, левые эсеры Лазимир и Сухарьков, — во все более наступательном настроении. Его комиссары продолжают овладевать войсками гарнизона. Прапорщик 180-го запасного полка 23-летний Александр Федорович Ильин-Женевский, сын адмирала, дворянин, который позже прославится как шахматист, получил назначение от Военно-революционного комитета — комиссаром Огнеметно-химического батальона. Поставил об этом в известность не слишком обрадовавшегося командира батальона, и с тех пор его больше не видел. После чего отправился в Смольный, где Подвойский назначил его по совместительству комиссаром запасного Гренадерского полка. Особых проблем и там не возникло: в Гренадерском полку заправлял полковой комитет, состоявший из левых эсеров, которые встретили почти дружественно, зато солдаты — без почти[2707].

Флотское командование предприняло попытку вывести «Аврору» из Петрограда. Команда информирует Центробалт: «Приказано выйти в море на пробу и после пробы следовать в Гельсингфорс. Как быть?» Центробалт, посоветовавшись с ВРК, отвечает: «Произвести пробу 25 октября». Несмотря на посылку к крейсеру броневиков с юнкерами, «Аврора» не трогается с места[2708].

ВРК назначает своих комиссаров к главнокомандующему Петроградского округа полковнику Полковникову взамен правительственных комиссаров. Получившие это назначение восемь комиссаров под руководством Лазимира, Мехоношина и Садовского вечером отправились исполнять свои обязанности. Константин Александрович Мехоношин пишет: «Полковников тотчас же нас принял, выслушал наше заявление, спокойно и уверенно переданное тов. Садовским, и ответил, что никаких комиссаров он не признает и в опеке не нуждается, а постановление Питерского Совета для него необязательно… Твердость Полковникова была искренней, ничего напускного не чувствовалось, очевидно, он не понимал действительного положения в гарнизоне»[2709]. С тем и ушли. Полковников приказал войскам не подчиняться приказам «различных организаций», отстранить всех комиссаров Совета, сообщать о незаконных действиях комиссаров для предания их суду.

На вечернем заседании бюро ВРК Мехоношин сообщил об отказе Полковникова. В ответ Петроградский Совет выпустил гневное воззвание: «Порвав с организованным гарнизоном столицы, штаб становится прямым орудием контрреволюционных сил». Совет объявил любые распоряжения по гарнизону, не санкционированные ВРК, недействительными[2710].

Однако Керенский все еще совершенно спокоен. В своем телеграфном разговоре с Духониным он сообщал о причинах задержки с возвращением в Ставку. «Мой приезд, в общем, задержан отнюдь не опасениями каких-либо волнений, восстаний и тому подобное». Все дело в осложнениях в правительстве, вызванных необходимостью удалить Верховского. «Сейчас в Петербургском гарнизоне идет усиленная попытка большевицкого военно-революционного комитета совершенно оторвать полки от командования. Сегодня они разослали явочных комиссаров, а центральный комитет Совета р. и с. д. объявил их незаконными и так далее. Думаю, что мы с этим легко справимся»[2711].

22 октября (4 ноября). Воскресенье

Главной новостью в столичных утренних газетах были списки 19 партий и блоков, решивших баллотироваться на выборах в Учредительное собрание по Петрограду. Кадетам достался № 2, большевикам № 4, эсерам № 9. Меньшевики выставили аж три списка. «В некоторых губерниях уже началась предвыборная кампания. В деревнях агитация ведется почти исключительно Советами крестьянских депутатов, которые повсеместно идут рука об руку с партией с. р.»[2712].

Второй новостью — воззвание Исполнительного комитета ЦИК, который возмущенно протестовал против решения Петросовета об обязательности санкции его ВРК на приказы штаба округа: «Только безумцы и непонимающие последствия выступлений могут к нему призывать. Всякий вооруженный солдат, выходящий на улицу по чьему-либо призыву, помимо распоряжения штаба округа… явится преступником против революции». Деникин не удержался от комментария: «Это воззвание было актом лицемерия. Ибо те же люди, когда они, казалось, обладали властью, в конце апреля говорили Петроградскому гарнизону: «Только Исполнительному комитету принадлежит право располагать вами»[2713]. ЦИК Советов решил учредить свой собственный комиссариат при штабе Петроградского военного округа, который должен был подорвать советскую легитимность комиссаров ВРК[2714].

В ответ Военно-революционный комитет собрал представителей всех полковых комитетов гарнизона, и те подтвердили, что намерены выполнять лишь приказы, подписанные ВРК.

«Штаб Петроградского военного округа, — констатировал Головин, — превращался фактически в маховое колесо, с которого был снят приводной ремень»[2715].

В связи с объявленным Днем Петроградского Совета по всему городу — несмотря на запреты — были организованы митинги, на которых большевики доминировали. Повсюду принимались резолюции о передаче власти Советам. Суханов в полдень должен был выступать на митинге в Народном доме. Но, по его собственному свидетельству, после речи Троцкого делать ему было уже нечего: «Троцкий немедленно начал разогревать атмосферу — с его искусством и блеском…

— Советская власть отдаст все, что есть в стране, бедноте и окопникам. У тебя, буржуй, две шубы — отдай одну солдату, которому холодно в окопах. У тебя есть теплые сапоги? Посиди дома. Твои сапоги нужны рабочему…

Вокруг меня было настроение, близкое к экстазу. Казалось, толпа запоет сейчас без всякого сговора и указания какой-нибудь религиозный гимн… Троцкий формулировал какую-то общую краткую резолюцию или провозгласил какую-то общую формулу, вроде того, что «будем стоять за рабоче-крестьянское дело до последней капли крови». Кто — за?… Тысячная толпа, как один человек, подняла руки. Я видел поднятые руки и горевшие глаза мужчин, женщин, подростков, рабочих, солдат, мужиков и типично мещанских фигур… Троцкий кончил. На трибуну вышел кто-то другой. Но ждать и смотреть больше было нечего. По всему Петербургу происходило примерно то же самое. Везде были последние смотры и последние клятвы. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч людей… Это, собственно, было уже восстание. Дело было уже начато…»[2716].

А лидеры ЦИК и социалистических партий провели почти весь воскресный день в Предпарламенте, где совещались представители фракции эсеров, меньшевиков, кооператоров, народных социалистов и интернационалистов. Догадайтесь, о чем? Согласовывали возможность выработки общей формулы перехода по внешнеполитическим вопросам. Наконец-то договорились: союзники должны объявить о шагах к скорейшей ликвидации войны и заключению мира при условии, что Центральные державы откажутся от захватных целей войны и экономической эксплуатации других стран. Кадетов, которые намеревались выработать собственную формулу вместе с торгово-промышленной фракцией и казаками, позиция «демократии» не устроила: не зная, на какой точке зрения по вопросу о мире стояли тогда союзники, Россия не могла выступать самостоятельно, а значит изолированно. Сначала союзники должны выработать собственную позицию.

Терещенко в тот день информировал Лондон, Париж, Рим, Вашингтон, Токио и Стокгольм: «Прения во Временном совете о внешней политике, являющиеся как бы естественным продолжением прений об обороне, обнаружили значительные разногласия. Большую сплоченность проявила правая часть Совета, а в социалистических партиях намечаются все более глубокие расхождения… В Петрограде много толков о готовящемся выступлении большевиков. Созываемый ими съезд Советов, первоначально назначенный на 20 октября, теперь на несколько дней отложенный, возможно вовсе не состоится. Против него высказываются многочисленные армейские организации, предоставляющие свои силы в распоряжение Временного правительства, которое, опираясь на них, намерено твердо подавлять могущие возникнуть беспорядки. Все же опасность их возникновения не устранена»[2717]. Иностранные представители и без правительства знают даже дату большевистского выступления. Нокс ее точно называет в дневнике[2718].

В ночь на 23 октября были предприняты меры по усилению охраны Смольного и создания плацдармов для наступления (или обороны, если наступление захлебнется). По чугунным плитам коридоров Смольного института застучали сапоги красногвардейцев. Отряды бойцов занимали первый и второй этажи здания, втаскивали пулеметы, ящики с винтовками и патронами. Вошли в ворота и развернулись в боевом порядке шесть броневых машин.

23 октября (5 ноября). Понедельник

«Город был настроен нервно и настораживался при каждом резком шуме. Но большевики не подавали никаких внешних признаков жизни; солдаты оставались в казармах, рабочие — на фабриках, — рассказывал Джон Рид. — Мы зашли в кинематограф Казанского собора. Шла итальянская картина, полная крови, страстей и интриг. В переднем ряду сидело несколько матросов и солдат. Они с детским изумлением смотрели на экран, решительно не понимая, для чего понадобилось столько беготни и столько убийств.

Из кинематографа я поспешил в Смольный. В 10-й комнате на верхнем этаже шло беспрерывное заседание Военно-революционного комитета. Председательствовал светловолосый юноша лет восемнадцати, по фамилии Лазимир. Проходя мимо меня, он остановился и несколько робко пожал мне руку. «Петропавловская крепость уже перешла на нашу сторону!» — с радостной улыбкой сказал он… В комнату беспрерывно входили и выходили связные и комиссары»[2719].

Утром ВРК публично проинформировал о назначении комиссаров «при воинских частях и особо важных пунктах столицы и ее окрестностей. Приказы и распоряжения, распространяющиеся на эти пункты, подлежат исполнению лишь по утверждении их уполномоченными нами комиссарами. Комиссары как представители Совета неприкосновенны. Противодействие комиссарам есть противодействие Совету рабочих и солдатских депутатов»[2720]. Издается распоряжение, запрещающее выезд из Петрограда и въезд в него без разрешения Военно-революционного комитета. Подвойский писал: «Военная помощь Временному правительству могла пройти только через трупы нескольких полков, оборонявших все петроградские заставы уже с 23 октября»[2721].

На многолюдном заседании Петросовета Антонов-Овсеенко сделал доклад о первых двух днях деятельности Военно-революционного комитета:

— Сейчас же по образовании Военно-революционного комитета к нему с разных сторон стали поступать заявления о необходимости контроля и принятия целого ряда мер в интересах защиты революции… Со стороны товарищей рабочих и служащих Кронверкского арсенала при Петропавловской крепости был поднят вопрос о необходимости контроля над выдачей оружия. И в настоящее время ни одна винтовка без ведома нашего комиссара из Кронверкского арсенала выпущена не будет. На Патронном заводе установлен контроль над складом взрывчатых веществ и т. д. Наши комиссары назначены во всех складах оружия. Комиссары эти, разумеется, везде признаны рабочими и служащими складов… Во все воинские части назначены комиссары. Везде они принимаются радушно. Никакие приказы и распоряжения без санкции комиссаров выполнены не будут. Военный штаб уже имел случай убедиться, что это не пустые слова: распоряжения штаба о выдаче оружия, автомобилей и т. д. приведены в исполнение не были.

Ваша твердость делает неприкосновенными нас. Несмотря на крики буржуазии, вопли ЦИК, несмотря на угрозы арестами, трогать нас не смеют и не посмеют. Мы выполняем волю революционного Совета, мы идем вперед, утверждая революционный порядок и приближаясь к моменту, когда Советская власть, разоружив контрреволюцию, подавит ее сопротивление и водворит торжество революционных сил. (Бурные, продолжительные аплодисменты)»[2722].

Заметив подозрительную активность полковника Васильева, Тер-Арутюнянц настоял на направлении в Петропавловскую крепость бронемашины и второго комиссара — прибыл назначенный ВРК комендантом крепости 21-летний подпоручик Георгий Иванович Благонравов. Вечером началась выдача оружия рабочим отрядам. «Первым явился Кирилл Орлов с Путиловского завода… Начиная с этой минуты и до глубокого вечера 25 октября без перерывов производилась выдача оружия рабочим и солдатам Питера»[2723].

Зашевелилась Москва. Ольга Афанасьевна Варенцова из Военного бюро МК рассказывала: «Вечером 23 октября состоялось совещание с представителями от районов и воинских частей. Обсуждался вопрос о предстоящем вооруженном выступлении. Представители воинских частей без колебаний и сомнений утверждали, что время настало, медлить нельзя, момент благоприятен, чтобы поднять солдат на борьбу с оружием в руках. Представители мастерских тяжелой осадной артиллерии, мызараевского гарнизона, 56-го пехотного запасного полка, N-ской батареи запасной артиллерийской бригады (в селе Богородском) заявили, что их части выйдут по призыву Московского комитета и Военного бюро. Другие указывали на необходимость призыва со стороны Совета. При обсуждении вопроса о восстании выяснилось, что московский гарнизон из рук вон плохо вооружен: в одних полках у половины солдат не было винтовок, в других — патронов»[2724].

В это время Предпарламент обсуждал на пленарном заседании — нельзя сказать активно — внешнюю политику. Прения уже мало интересовали даже его участников. В зале не было и сотни человек, и те не слушали ораторов. «Заседание открылось с большим опозданием, в 12 часов, и было еще сокращено перерывом, в течение которого, как и во время прений, в кулуарах передавались слухи о предстоявшем выступлении большевиков, а представители фракций вели безуспешные переговоры о формуле перехода во внешней политике, которая могла бы собрать большинство. Единственная реальная цель прений была теперь примирить Терещенко с «демократией»[2725]. Похоже, самого министра иностранных дел дискуссия тоже мало интересовала: он завтракал с английским послом.

Первым трибуну занял левый эсер Карелин:

— Необходимо ясно установить цели войны, необходимо, чтобы министерство иностранных дел перешло к активной демократической политике мира.

Представитель литовцев Янушкевич:

— Необходимо расшифровать формулу без аннексий и контрибуций на основе самоопределения национальностей. Россия должна быть союзом равных с равными и вольных с вольными.

От эсеров выступет Вржосек:

— Демократия должна понять, что она не обладает достаточным опытом в вопросах внешней политики и должна ограничиться отстаиванием своих основных принципов: демократический мир и отмена тайной дипломатии.

— Мы не желаем посягать на свободу другого народа, не желаем аннексий и контрибуций, — уверяет от имени энесов Пешехонов. — Тем не менее мы не можем допустить, чтобы мы сами сделались объектом аннексий и контрибуций. Вот это отстаивание своей собственной родины есть то общее, что объединяет весь русский народ.

Ждали выступления Скобелева, который должен бы озвучить новую позицию Советов, примиряющую его с Временным правительством. И он это сделал:

— Министр был недостаточно энергичен в изменении курса русской внешней политики. Но все же он не проявил и упорства Милюкова… В Эльзас-Лотарингском вопросе нет больше разногласий между русской и французской демократиями. Полякам, армянам, сербам даны удовлетворяющие их обещания. С Литвой и Латвией как-нибудь сговоримся по-братски о сохранении «великого государственно-хозяйственного организма, в котором демократии всех национальностей, населяющих единую, царскую Россию одинаково заинтересованы. Ближайшим и неотложным шагом Временного правительства должно быть предложение союзникам огласить цели, за которые они будут вынуждены вести войну и за отсутствием которых они готовы будут завтра же сложить оружие и тем самым сделать достоянием истории старые соглашения, наконец, переход от пассивной политики умалчивания к открытым деятельным шагам и открытое предложение от имени всех союзников противной стороне приступить немедленно к обсуждению условий мира.

Потресов под аплодисменты сделал довольно опрометчивое заявление:

— Мы должны укрепить в стране идею всенародной обороны. Если бы мне сказали, что немедленный мир обязателен, что с этим бороться невозможно, тогда я сказал бы: пусть власть берут большевики и расплачиваются за это дело перед лицом истории.

Отвечал всем выступавшим позавтракавший Терещенко:

— Министерство основных целей, являющихся государственно-национальными интересами России, сдать не может. Задача на конференции — согласовать возможно теснее наши взгляды на вопрос о мире с взглядами той стороны: та сторона должна заявить о мире без захватов. Для этого нужны два существенных условия. Первое. Чтобы не говорили об армии, что это только лица, одетые в солдатскую форму, но совершалась работа по восстановлению армии. Второе. Чтобы те, кто будут за границей, чувствовали, что сзади есть нация, есть люди, которые думают за Россию и поддерживают и созидают сплоченную нацию.

Затем Терещенко отвечал на запрос меньшевиков: почему Временное правительство не удосужилось до сих пор официально оповестить союзников, что Россия стала республикой. Министр утверждал, что удосужилось — еще 6 сентября.

Левые эсеры попытались поставить вопрос о преследовании земельных комитетов. Но тут выяснилось, что в зале 127 человек при минимальном кворуме 183. Предпарламент разошелся[2726]. Собственно, на этом содержательная деятельность Предпарламента на внешнеполитической ниве и закончилась.

Информация о деятельности Временного правительства в тот день отрывочна. Дневниковую запись сделал Бьюкенен: «В час дня трое министров — Терещенко, Коновалов и Третьяков, которых я пригласил к завтраку, явились совершенно спокойными. В ответ на мое замечание, что после того, что я слышал сегодня утром, я уже почти не ожидал их видеть, они заявили, что эти слухи по меньшей мере преждевременны. Терещенко затем сказал мне, что вчера вечером он зашел к Керенскому и убедил его издать приказ об аресте Исполнительного Комитета Совета. Но после того как он ушел, этот приказ был уничтожен по совету третьего лица. Они все трое уверяли меня, что правительство имеет за собой достаточную силу, чтобы справиться с положением, хотя Третьяков отзывался о Керенском очень презрительно, говоря, что он слишком социалист для того, чтобы можно было надеяться, что он подавит анархию. Я сказал ему, что не могу понять, почему правительство, уважающее себя, позволяет Троцкому возбуждать массы к убийству и грабежу, не арестовывая его. И Коновалов сказал, что он с этим совершенно согласен…

Если Керенский не согласится безоговорочно связать свою судьбу с теми из своих коллег, которые защищают твердую последовательную политику, то чем скорее он уйдет, тем будет лучше. Правительство является таковым только по имени, и положение не может быть много хуже, чем в настоящее время; даже если оно уступит дорогу большевикам, то последние не будут в состоянии продержаться долго и рано или поздно вызовут контрреволюцию»[2727].

Вероятно, под влиянием именно этого разговора Коновалов предложил Керенскому срочно собрать кабинет, хотя в прессе главным побудительным мотивом называлось желание отреагировать на обращение ВРК к гарнизону. «Новая Жизнь» сообщала: «А.И. Коновалов немедленно отправился в Зимний дворец к А. Ф. Керенскому и указал последнему, что вмешательство Военно-революционного комитета является нарушением одного из главных условий при образовании коалиции — о полной независимости власти от влияний безответственных организаций. После обмена мнениями по этому поводу было решено немедленно пресечь всякие попытки к установлению двоевластия. Образ действий главнокомандующего Петроградским военным округом Полковникова был признан недостаточно решительным, ввиду чего все распоряжения А. Ф. Керенского отдавались уже не Полковникову, а начальнику штаба округа генералу Багратуни»[2728]. Что ж, князь Яков Герасимович Багратуни действительно был немного опытнее Полковникова.

Министр-председатель предложил Багратуни «ультимативно потребовать отмены телефонограммы той же инстанцией, по распоряжению которой она последовала»[2729]. Военно-революционный комитет должен отозвать своих комиссаров и вообще самоликвидироваться под угрозой репрессий. ВРК сделал вид, что испугался грозного предупреждения. Вечерний выпуск «Русской Воли» с удовлетворением констатировал: «Между штабом округа, военным отделом ЦИК и Военно-революционным комитетом было достигнуто полное соглашение по вопросу полной согласованности действий по подавлению ожидавшихся беспорядков. Как передают, в эту ночь городская милиция находилась в полном контакте с «красной гвардией»[2730]. Естественно, в советской версии революции такого факта соглашательства не было и не могло быть.

Ночью состоялось закрытое заседание Временного правительства. Керенский настаивал на более решительных мерах, в чем был поддержан большинством министров. Малянтович считал арест членов ВРК нецелесообразным, но обещал незамедлительно предложить прокурорскому надзору начать против них судебное преследование[2731]. Вездесущему корреспонденту «Новой Жизни» стало известно, что «поднят вопрос о привлечении к ответственности состава Военно-революционного комитета за телефонограмму, разосланную комитетом в части Петроградского гарнизона»[2732]. «Керенским было принято, по-видимому, решение, не выжидая выступления большевиков, начать активные действия».

Информация была правильной. Керенский пришел к выводу, что час наступления на большевиков наступил. В 23.00 Багратуни доложил план. Каждая часть гарнизона получала задание. Всем юнкерским и военным училищам Петрограда было приказано находиться в полной боевой готовности. Начальнику 2-й Петергофской школы прапорщиков было приказано немедленно отправить одну роту в Петроград. Командиры батареи гвардейской конной артиллерии из Павловска, Петроградского женского батальона, квартировавшего на станции Левашево, стрелкового полка увечных воинов, стоявшего в Царском Селе, получили телеграммы с приказом срочно выступать в столицу.

Было принято решение закрыть большевистские «Рабочий Путь» и «Солдат», а заодно правые газеты «Живое Слово» и «Новая Русь», что было вызвано «по-видимому, желанием проявить перед лицом умеренной демократии видимость беспристрастия»[2733]. Прокурору судебной палаты было приказано задержать большевиков, ранее арестовывавшихся за участие в июльском путче, но выпущенных под залог. Отключались идущие в Смольный телефонные линии.

Начальник Петроградской городской милиции Н. В. Иванов приказал всем комиссарам милиции подрайонов держать наготове резервы, непрерывно посылать подчиненных на обход подведомственных территорий, «возобновить необходимые обыски и облавы». Вдогонку дежурный инспектор городской милиции разослал «весьма секретный» приказ: «Ввиду поступивших сведений прошу усилить бдительность сегодня и особенно ночью»[2734].

Керенский также утверждал: «Сейчас же после окончания заседания правительства ко мне явился командующий войсками со своим начальником штаба. Они предложили мне организовать силами всех оставшихся верными Временному правительству войск, в том числе и казаков, экспедицию для захвата Смольного института — штаб-квартиры большевиков. Этот план получил сейчас же мое утверждение, и я настаивал на его немедленном осуществлении»[2735].

Большевики понимают опасность. В ночь на 24-е в Смольный введена более надежная пулеметная часть. К утру «по указанию Партийного центра восстания были срочно подтянуты к Смольному отряды революционных солдат и красногвардейцев[2736]. Смольный обрел вполне революционный вид. «Весь Смольный был превращен в боевой лагерь. Снаружи у колоннады — пушки, стоящие на позициях. Возле них пулеметы. Пулемет внутри с дулом, направленным в проходную дверь. Почти на каждой площадке, все те же Максимы, похожие на игрушечные пушки»[2737].

Керенский утверждал, что по его приказу «с фронта должны были в срочном порядке выслать в С.-Пб. войска, и первые эшелоны с Северного фронта должны были появиться в столице 24 октября»[2738]. Однако в разговоре по прямому проводу с Духаниным в тот вечер Керенский ни словом не обмолвился об этом. Министр-председатель выражал уверенность, что в Петрограде все хорошо организовано и с большевиками удастся легко справиться. Разговор шел даже о Быховских узниках. Войска с фронта? Керенский просил лишь прислать 150 офицеров для пополнения кадров милиции в провинции[2739].

Приказ о направлении войск был адресован в Псков — командованию Северного фронта, во всяком случае это подтверждал его комиссар Войтинский: «Было это 23 октября вечером. Черемисов просил меня приехать к нему по спешному делу, и когда я приехал, показал мне телеграмму Керенского (кажется, шифрованную). Телеграмма была немногословна: приказ немедленно послать в Петроград надежные войска на случай беспорядков. Черемисов смеялся:

— Они там совершенно рехнулись… «Надежные войска! Откуда возьму я им надежные войска»?

Я сказал Главнокомандующему, что приказ правительства подлежит исполнению. Но Черемисов возразил:

— Меня этот приказ не касается. Это — политика. Если вы полагаете, что приказ может быть выполнен — сами и выполняйте его».

Войтинский пытался выяснить «какие части могут быть немедленно отправлены в Петроград. Переговоры продолжались всю ночь, но не привели ни к чему»[2740].

24 октября (6 ноября. Вторник). Началось

Утром правительство перешло в наступление. Его логику объясняла вышедшая в тот день газета «День»: «Четыре месяца организаторской работы большевиков, по их собственному сознанию, не дали почти никаких результатов. Опыт 3–5 июля показал им, что открытые выступления не могут увенчаться каким бы то ни было успехом, так как Петроградский гарнизон в большей своей части сочувствует большевистским идеям, но настолько инертен и не поддается воинской дисциплине, что не в силах оказать какое-нибудь сопротивление войскам, стоящим на стороне Временного правительства»[2741].

В 5.30 в типографию «Рабочего Пути» явился комиссар 3-го Рождественского района с отрядом юнкеров 2-й Ораниенбаумской школы. «Окружив все входы и выходы, комиссар предъявил выпускающему ордер Полковникова, главнокомандующего Петроградским округом, о немедленном закрытии газеты «Рабочий путь» и «Солдат», а также типографии. Выпускающий на это ответил, что он не признает никаких указов, откуда бы они ни исходили, без санкции Военно-революционного комитета при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, и от принятия ордера отказался, о чем был составлен протокол. Газета все же была закрыта. Стереотипные отливы разбили, типографию опечатали, и часть газеты уже отпечатанной увезли в комиссариат»[2742], — расскажет сам «Рабочий Путь» на следующий день. Вокруг типографии начал собираться возмущающийся народ. Юнкера поспешили удалиться, оставив милиции охрану типографии.

Всю первую полосу реквизированной газеты занимали развернутые революционные лозунги. У любознательных юнкеров была также возможность ознакомиться и с передовой статьей «Что нам нужно?», вышедшей из-под пера Сталина: «В феврале месяце свергли царя солдаты и рабочие. Но, победив царя, они не захотели взять власть в свои руки. Руководимые дурными пастырями, эсерами и меньшевиками, рабочие и солдаты добровольно передали власть ставленникам помещиков и капиталистов: Милюковым и Львовым, Гучковым и Коноваловым. Это была роковая ошибка победителей. За эту ошибку расплачиваются теперь солдаты на фронте, рабочие и крестьяне в тылу… Эту ошибку нужно исправить теперь же. Настал момент, когда дальнейшее промедление грозит гибелью всему делу революции. Нужно нынешнее правительство помещиков и капиталистов заменить новым правительством рабочих и крестьян»[2743]. Была в газете и заметно более миролюбивая статья Зиновьева, где все действия большевиков оказывались ответом на «их» наступление.

Впрочем, вскоре с этим номером «Рабочего Пути» удастся ознакомиться всем желающим в столице. Как и с номером запрещенного «Солдата», поскольку издававшую его типографию закрыть так никто и не удосужился.

В Смольном, как только приходит новость о закрытии «Рабочего Пути», — экстренное заседание ЦК, благо почти все на месте. Троцкий подмечает: «Отсутствует Зиновьев, который по темпераментному выражению Дзержинского, «скрывается и в партийной работе участия не принимает». Напротив, Каменев, единомышленник Зиновьева, очень активен в штабе восстания. Нет Сталина, он вообще не появляется в Смольном, проводя время в редакции центрального органа. Заседание, как всегда, идет под председательством Свердлова»[2744].

Принимается решение: «Немедленно же отправить в типографию охрану и озаботиться своевременным выпуском очередного № газеты»[2745]. Соответствующее поручение передается в ВРК, который издает собственное постановление: «1. Типографии революционных газет открыть. 2. Редакциям и наборщикам продолжать выпуск газет. 3. Почетная обязанность охранения революционных типографий от контрреволюционных покушений возлагается на доблестных солдат Литовского полка и 6-го саперного запасного батальона»[2746].

Заседание ЦК продолжалось. Решено всем его членам не покидать Смольный. Хотя уверенности в успехе нет, уже никто не возражает против вооруженного восстания. Более того: это уже заседает штаб восстания. Распределяются сферы ответственности: Свердлов будет наблюдать за действиями Временного правительства, Бубнов — за железными дорогами, Дзержинский — руководить захватом почты и телеграфа, Милюков — заниматься продовольственными вопросами. Решено вступить в переговоры о совместных действиях с левыми эсерами. Ломов и Ногин должны немедленно проинформировать о происходящем Москву и сами туда отправиться поднимать восстание. Троцкий предлагал устроить запасной штаб в Петропавловской крепости: возможно контрнаступление правительственных сил. Каменев считал, что в случае разгрома Смольного надо иметь опорный пункт на «Авроре». Решено на всякий случай членов ЦК снабдить пропусками в Петропавловку. Связь с ней обеспечивал Свердлов, наблюдение за положением в крепости — Лашевич и Благонравов[2747].

Решение ЦК о начале восстания передается в ВРК. В 9 утра от его имени во все части гарнизона и экипажам судов Балтфлота рассылается «Предписание № 1»: «Петроградскому Совету грозит прямая опасность. Ночью контрреволюционные заговорщики пытались вызвать из окрестностей юнкеров и «ударные батальоны» в Петроград. Газеты «Солдат» и «Рабочий Путь» закрыты. Предписывается привести полк в боевую готовность. Ждите дальнейших распоряжений. Всякое промедление или вмешательство будут рассматриваться как измена революции. Выслать двух представителей на делегатское собрание в Смольный». Отдельным частям одновременно с предписанием поступали и добавления. Для комиссара и комитета Петропавловки — подготовиться «к решительному отпору, выставить секреты, выставить к воротам самый решительный караул». Гренадерскому запасному полку предписывалось «подготовить пулеметную команду к выступлению для охраны Смольного и мостов»[2748]. Для руководства военными операциями Военно-революционный комитет выделил тройку — Подвойский, Антонов-Овсеенко и Чудновский.

Решение ЦК тут же поддерживает и подхватывает ПК большевиков: «Петроградский комитет считает необходимой задачей всех сил революции — немедленное свержение правительства и передачу власти Советам рабочих и солдатских депутатов как в центре, так и на местах. Для выполнения этой задачи Петроградский комитет считает необходимым перейти в наступление всей организованной силой революции, без малейшего промедления, не дожидаясь, пока активность контрреволюции не уменьшит шансы нашей победы»[2749].

Освобождение «Рабочего Пути» произошло быстро. Хватило одной полуроты литовцев с броневиком, чтобы разогнать охранявших типографию милиционеров. Время завершения операции, по разным источникам, — в промежутке от «до 8 утра» до «11 часов утра». В каноническом «Кратком курсе» читаем, что к 10 часам утра по указанию тов. Сталина красногвардейцы и революционные солдаты оттеснили броневики и установили усиленную охрану у типографии и редакции «Рабочего Пути». К 11 часам утра вышел «Рабочий Путь» с призывом — свергнуть Временное правительство… Восстание началось»[2750]. Как бы то ни было, днем все большевистские газеты раздавались на улицах.

Утром в Зимнем дворце шло заседание членов правительства под председательством Коновалова. Явилось на него всего 4–5 министров. Сам Керенский почти весь день отсутствовал из Зимнего дворца. На заседании рассматривался продовольственный вопрос, затем вопрос об угольном кризисе в Петрограде и ряд текущих дел. Заседание продолжалось всего около часу, после чего министры разошлись»[2751], — было известно журналистам «Новой Жизни».

Керенский был в штабе Петроградского округа. «Правительство начало мобилизовывать свои силы, и штабу был отдан приказ разработать подробный план подавления мятежа, — замечал Мельгунов. — К сожалению, мы его не знаем и никогда, вероятно, не узнаем… Охрана районов была поручена командирам и комитетам соответствующих полков (Московского, Гренадерского, Павловского и Финляндского)… Совершенно очевидно, что «бумажную» деятельность штаба к числу активных действий отнести нельзя»[2752]. Но «бумажная» активность была высокой.

Верховный главнокомандующий приказал: «1) Всех комиссаров Петроградского Совета, впредь до утверждения их правительственным комиссаром Петроградского военного округа, отстранить. 2) О всех незаконных действиях произвести расследование для предания военному суду». Прокурор Петроградской судебной палаты Корчевский по распоряжению Малянтовича поручил «срочно приступить к следствию о деятельности Военно-революционного комитета, отталкиваясь от его списочного состава, который уже опубликовали «Известия»[2753].

Полковников не отставал в издании директив: «Всем частям и командам оставаться в занимаемых казармах впредь до получения приказов из штаба округа». Решившимся на «всякие самостоятельные выступления» приказ грозил «преданием суду за вооруженный мятеж». Был еще один пункт в этом приказе, имевший, словам Мельгунова, «роковое влияние на другой день»[2754]: офицерам предписывалось остаться в казармах в случае самовольных вооруженных выступлений каких-либо частей. «Все офицеры, выступившие помимо приказов своих начальников, будут преданы суду за вооруженный мятеж»[2755].

Штаб округа под страхом «взыскания по всей строгости закона» предлагал владельцам автомобилей «немедленно» доставить принадлежащие им автомашины (для «предотвращения самочинных захватов») в распоряжение штаба. «Ни одного автомобиля на Дворцовую площадь не было доставлено, и, мало того, даже в самом штабе утром 25-го не оказалось нужных ему автомобилей…»[2756]

Спешно назначенный ВЦИКом на пост комиссара Петроградского военного округа Малевский отметился первым воззванием «ко всем училищным, полковым, батальонным комитетам и комитетам отдельных частей»: «Ясно понимая, что малейшая междоусобица на улицах Петрограда будет гибелью родины и революции, я требую полного спокойствия и порядка в частях и заявляю всем, что никакие выступления допущены не будут»[2757]. Позиция ВЦИК была важна. Войтинский утром в Пскове «получил из военного министерства запрос, как подвигается организация отряда для защиты Временного правительства, каков его состав и где находятся головные эшелоны. В ответ я телеграфировал: «Организация и отправка отряда под лозунгом защиты Временного правительства невозможна. За этим лозунгом никто не пойдет. Необходимо, чтобы вызов войск с фронта исходил от ЦИК Советов». На это из военного министерства последовало успокоительное разъяснение: Временное правительство действует в полном контакте с ЦИК, и формальность, которую я считаю необходимой для успеха вызова войск, будет выполнена. Я передал этот ответ в армии и просил спешить с отправкой отряда. Из армий отвечали, что приступят к делу немедленно после того, как ЦИК подтвердил приказ о вызове войск»[2758].

Журналисты зафиксировали: «Утром к Зимнему дворцу подошли юнкера и сменили несших дежурство самокатчиков. Затем подошел женский батальон, который, продемонстрировав верность правительству, удалился»[2759]. Действительно, к полудню к Зимнему дворцу прибыла в полном вооружении 1-я женская добровольческая рота. Ее боец Мария Бочарникова рассказывала, что формально им приказали явиться на парад. Погрузились в поезд, ехали с песнями. «Запевала Яцулло заливалась соловьем. По прибытии в Петроград двинулись по улицам с пением.

— Ох, и хорошо же спивают, — проговорил какой-то солдат, когда мы проходили.

Вот и Дворцовая площадь. Прибыл оркестр какого-то полка, скоро пожаловало и начальство: генерал со штабом (фамилии не помню) и Керенский. Мы построились во взводную колонну. Грянул оркестр. Пошел наш 3-й взвод… Смерила взглядом расстояние до начальства: пять шагов… Резкий поворот голов вправо. Вот уже по уставу «пожираю» начальство глазами, хотя от волнения не только не вижу лиц, но даже не замечаю фигур. Да как не волноваться! До сего времени приходилось водить взвод в знакомой обстановке под взглядами редких прохожих да котов с крыш! Здесь же — перед командующим и тысячью зрителей»[2760].

В это время Терещенко демонстрировал, как мог, уверенность правительства в своей силе представителям дипкорпуса. Фрэнсис, нанеся обычный визит в Министерство иностранных дел, подошел к окну, «откуда я мог видеть около тысячи или больше солдат, располагавшихся на открытом пространстве между МИДом и Зимним дворцом. Мы оба были в большом напряжении, но Терещенко был в более нервном состоянии, чем я. Мы были одни, и оба молчали несколько минут, прежде чем он произнес:

— Сегодня ночью я ожидаю выступление большевиков.

— Если вы сможете его подавить, надеюсь, что оно произойдет.

— Думаю, мы сможем его подавить, — с кажущимся спокойствием ответил министр. И неожиданно добавил: — Я надеюсь, оно все-таки произойдет, можем мы его подавить его или нет, — я устал от этой неопределенности и состояния подвешенности.

Я полностью осознал то ужасное напряжение, под которым жил этот молодой человек». Посол ушел с ощущением надежды и попросил кучера своего экипажа, который катили вперед две серые лошади с американскими флажками на упряжи, проехать мимо солдат. Посол отдал им военное приветствие, и юнкера дружно на него ответили. «Я хотел произвести впечатление на этих людей, — писал Фрэнсис, — тем фактом, что за Временным правительством, которому угрожала опасность, стоит Америка и ее посол»[2761]. Судя по последующим событиям, этого впечатления оказалось недостаточно.

Предпарламент открыл заседание в 12.30. Докладчиком выступал министр внутренних дел Никитин. Повестка дня заседания? Никогда не догадаетесь. О мерах борьбы с анархией на водных путях. Министр жаловался, что с сентября захваты хлеба, начавшиеся в низовьях Волги, распространились затем на всю водную систему:

— Люди, одетые в солдатскую форму, производят погромы и беспорядки и в остальных местностях России, и единственная мера если не прекратить, то уменьшить анархию — это уменьшить гарнизоны внутри России. Что касается борьбы с аграрными беспорядками, то тут могли бы внести успокоение такие меры земельной политики, которые дали бы крестьянству уверенность в том, что его требования будут обеспечены.

Никитин еще говорил, когда на местах правительства появился Керенский. Министр поспешил свернуть выступление, и по приглашению председательствовавшего Авксентьева на трибуну поднялся министр-председатель. Чтобы произнести свою последнюю речь в этом качестве.

— Господа члены Временного совета Российской республики! Временное правительство поручило мне сделать вам нижеследующее заявление. В последнее время вся Россия и в особенности население столицы было встревожено открытыми призывами к восстанию, которые делались со стороны безответственной, отколовшейся от революции демократии, я бы сказал, крайней не в смысле направления, но крайней в смысле отсутствия разума — части демократии. В это же время другая часть печати также вела агитацию и пропаганду с требованиями немедленной смены Временного правительства и замены существующего образа правления диктатурой. Это печаталось в последнее время в газетах «Новая Русь», «Живое Слово» и «Общее Дело». С другой стороны, призывы к восстанию ежедневно помещались в газетах «Рабочий Путь» и «Солдат», и вместе с тем начались приготовления к действительной попытке ниспровержения существующего государственного строя путем вооруженного восстания.

После чего Керенский стал обильно цитировать известные нам произведения, публиковавшиеся «разыскиваемым, но скрывающимся государственным преступником Ульяновым-Лениным», а также высказывания Троцкого. И рассказал о своих попытках вразумить Военно-революционный комитет.

— Несмотря на целый ряд выступлений, уговоров и предложений, которые шли от целого ряда общественных организаций, и в особенности весьма внушительное заявление, которое было сделано вчера представителями всех приехавших сюда делегатов фронта, мы не получили в срок заявления об отказе от сделанных распоряжений. Нам в 3 часа ночи было сделано только заявление, что принципиально все пункты, предъявленные как ультиматум со стороны военной власти, принимаются… Но, как я ожидал и был уверен по всей предыдущей тактике этих людей, это была очередная оттяжка и сознательный обман. В настоящее время прошли все сроки, и мы того заявления, которое должно было быть в полках, не имеем. Но имеется обратное явление: именно самовольная раздача патронов и оружия, а также вызов двух рот в помощь революционному штабу. Таким образом, я должен установить перед Временным Советом республики полное и ясное состояние известной части населения города Петербурга как состояние восстания[2762].

Милюков подметил: «Керенский произнес эти слова довольным тоном адвоката, которому удалось, наконец, уличить своего противника, как он уличал Корнилова, в том, что тот тщательно и искусно скрывал. Он и в эту минуту заботился прежде всего о «юридической квалификации», как он тут же выразился. Но с места послышалось ироническое: «Дождались». И Керенский при возраставшем шуме на крайней левой прибавил:

— Мною и предложено немедленно начать соответствующее судебное следствие. (Шум слева). Предложено также произвести соответствующие аресты. (Шум слева не дает А. Ф. Керенскому говорить.)

«Аресты кого? — недоумевал Милюков. — Приказ об аресте Ленина был отдан уже несколько дней тому назад, но Керенский сам ядовито, как он думал, заметил, что «вожаки имеют обычай и чрезвычайную способность скрываться», и им «никакие тяжкие последствия восстания» не грозят… И вся речь Керенского, не такая намеренно красивая, как обычно, скорее взволнованная и растерянная, даже в эту минуту была направлена не к тому, чтобы подавить восстание, а к тому, чтобы оправдать себя в глазах левой и даже в глазах восставших. Чтобы доказать, что они действительно преступники»[2763].

— Временное правительство предпочитает быть убитым и уничтоженным, но жизнь, честь и независимость государства не предаст.

«Керенскому устраивают овацию, — вспоминал Суханов. — Публика на хорах и весь зал встает и рукоплещет — кроме интернационалистов. Кадет Аджемов в энтузиазме выбегает вперед и кричит, указывая на нас пальцем:

— Дайте фотографию, что эти сидели!

Керенский продолжает:

— Временное правительство упрекают…

— В бестолковости! — кричит Мартов среди шума и волнения.

Председатель призывает Мартова к порядку»[2764].

— Правительство могут упрекнуть в слабости и чрезвычайном терпении, но, во всяком случае, никто не имеет права сказать, что Временное правительство за все время, пока я стою в его главе, и до этого прибегало к каким-либо мерам воздействия раньше, чем это не грозило непосредственной гибелью государству.

К Керенскому подошел Коновалов и передал записку. Это была копия известного нам документа, который ВРК разослал по войскам: «Предписываю привести полк в полную боевую готовность и ждать дальнейших распоряжений. Всякое промедление и неисполнение приказа будет считаться изменой революции. За председателя Подвойский, секретарь Антонов». Керенский, прочтя документ собранию, констатировал вновь «состояние восстания».

— В действительности это есть попытка поднять чернь против существующего порядка и сорвать Учредительное собрание и раскрыть фронт перед сплоченными полками железного кулака Вильгельма. (Возглас в центре: «Правильно!» Слева шум и возгласы «Довольно!»)… Те группы и партии, которые осмелились поднять руку на свободную волю русского народа, угрожая одновременно с этим раскрыть фронт Германии, подлежат немедленной, решительной и окончательной ликвидации. Я прошу от имени страны, да простит меня Временный Совет республики, — требую, чтобы сегодня же в этом заседании Временное правительство получило от вас ответ, может ли оно исполнить свой долг с уверенностью в поддержке этого высокого собрания[2765].

Бурные аплодисменты справа и в центре, смешки слева и зловещее молчание пустых большевистских скамей. В восприятии Керенского: «Во время моей речи члены Совета Республики не раз, стоя, с особым подъемом, свидетельствовали о своей полной солидарности с Временным правительством в его борьбе с врагами народа. В минуты этого всеобщего национального взрыва только некоторые вожди партий и группировок, тесно связанных с двумя крайними флангами русской общественности, не могли преодолеть в себе жгучей ненависти к правительству Мартовской Революции: они продолжали сидеть, когда все собрание поднималось, как один человек. Эти «непримиримые» были — с.-д. интернационалист Мартов, к.-д. Милюков и два-три корниловских казака»[2766].

Краткое изложение речи Керенского комиссар штаба Петроградского округа сообщил внеочередной телеграммой комиссарам армий, фронтов и военных округов. В телеграмме также были — не соответствовавшие действительности — приписки о том, что позиция главы правительства поддерживается ЦИК, который покидает Смольный «как опорный пункт мятежного Совета», а также о закрытии газет «Рабочий Путь» и «Рабочий и Солдат» за призывы к вооруженному восстанию[2767]. Гиппиус записала: «Сегодня несчастный Керенский выступал в Предпарламенте с речью, где говорил, что все попытки и средства уладить конфликт исчерпаны (а до сих пор все уговаривал!) и что он просит у Совета санкции для решительных мер и вообще поддержки правительства. Нашел у кого просить и когда!»[2768]

Действительно. Дан слушал речь премьера и думал: «Но с чем бóльшим пафосом говорил Керенский, тем более удручающим было впечатление, производимое на нас его речью. Вот уж подлинно можно сказать, — нам было бы смешно, если бы не было так грустно! Грустно и ввиду общего политического положения, грустно и лично за Керенского, который, при всех своих благих намерениях и искренней преданности делу свободы, так очевидно с закрытыми глазами катился в пропасть»[2769]. Суханов подтверждал: «В общем выступление Керенского… было совершенно излишним. С формальной стороны правительство было совершенно правомочно, и его самые «решительные» меры были законны… Керенский выступил просто потому, что ничего другого он не мог сделать. Он выступил, вместо того, чтобы что-нибудь сделать реальное»[2770].

После своей речи, вспоминал Керенский, «уверенный в том, что представители нации до конца сознали всю исключительную тяжесть и ответственность положения, я, не ожидая голосования Совета, вернулся в штаб к прерванной срочной работе, уверенный, что не пройдет и 1½ часа, как я получу сообщение о всех решениях и деловых начинаниях Совета Республики в помощь правительству»[2771]. Не совсем понятно, о каких «деловых начинаниях» в принципе могла идти речь. Однако, считал Милюков, «Совет республики, конечно, мог и должен был оказать правительству нравственную поддержку. В сущности, при данном положении, его поддержка уже немного стоила. Но, если бы Совет оказал правительству поддержку, он, по крайней мере, независимо от хода событий, оправдал бы собственное существование»[2772].

Пока же Керенский возобновил кипучую деятельность. Пресса сообщала: «Около 3 часов дня прибывший на несколько минут в Зимний дворец А. Ф. Керенский распорядился удалить из дворца всех женщин, после чего уехал. Чем вызвано это распоряжение — неизвестно, но оно произвело панику. Зимний дворец опустел. Сам А. Ф. Керенский все время, кроме того, когда он был в Предпарламенте, находился в штабе округа, лично руководя действиями юнкеров и отдавая распоряжения»[2773].

Станкевича министр-председатель встретил «в приподнятом настроении. Он только что вернулся из Совета Республики, где произнес резкую речь против большевиков и был встречен обычными и всеобщими овациями.

— Ну, как вам нравится Петроград? — встретил он меня.

Я выразил недоумение.

— Как, разве вы не знаете, что у нас вооруженное восстание?

Я рассмеялся, так как улицы были совершенно спокойны и ни о каком восстании не было слышно. Он тоже относился несколько иронически к восстанию, хотя и озабоченно. Я сказал, что нужно будет положить конец этим вечным потрясениям в государстве и решительными мерами расправиться с большевизмом… Керенский просил меня отправиться в Совет Республики посмотреть, что там делается, и переговорить с лидерами относительно определенности и решительности резолюции»[2774].

Днем Павловскому, Владимирскому, Константиновскому училищам было предписано прийти «в полной боевой готовности на площадь перед Зимним дворцом. Начальники 3-й Петергофской школы прапорщиков и такой же школы Северного фронта, размещавшейся в Гатчине, получили приказы срочно погрузиться в эшелоны и прибыть в Петроград — со ста патронами на юнкера и продовольствием на три дня. Было также приказано организовать в Царском Селе команды бежавших из плена, раненых и увечных воинов, а также добровольцев[2775]. Приказы выполнены не будут.

Служащие правительственных учреждений уже полтретьего распускаются по домам[2776]. Закрылись многие магазины на Невском и прилегающих улицах, на витрины опустили щиты. Караулы юнкеров установлены вокруг всех важнейших учреждений. Коменданту Зимнего дворца приказывалось направить 30 юнкеров на охрану Главной железнодорожной телеграфной станции на Фонтанке, дом 117, а также заменить караул на городском телеграфе — Почтамтская улица, дом 7. Петроградское телеграфное агентство должны были охранять 100 юнкеров и два броневика, которые присылали коменданты и Мариинского, и Зимнего дворцов. Усиливались посты милиции. На улицах появились наряды юнкеров. У арки Главного штаба, ведущей на Дворцовую площадь, была поставлена усиленная охрана. Впервые с июльских событий по Невскому, Морской и другим центральным улицам стали разъезжать казачьи наряды. Городская милиция тоже была посажена на коней.

Было много слов и угроз. Помощник Главкома Петроградского округа капитан Козьмин, осуждая невыполнение приказов частями гарнизона, предупреждал: «Это ставит Центральный Исполнительный комитет, комиссариат и штаб округа в необходимость обратиться к фронту. Офицеры и солдаты должны знать, что все тяжкие последствия прихода в Петроград новых войск и столкновений падут на головы тех, кто принудил власть и высший орган революционной демократии прибегнуть к этой мере»[2777]. Вновь напомнил о себе Малевский: «Вторично подтверждаю: во имя спасения страны и революции, для предотвращения резни в Петрограде, для предотвращения голода в Петрограде и на фронте, неизбежно последующего за гражданской войной, категорически требую исполнения всеми частями Петрограда и окрестностей приказов и распоряжений только от штаба Петроградского военного округа»[2778].

Первым реальным столкновением сторон и первой пробой сил стала «битва за мосты». После возвращения Керенского из Совета республики штаб округа отдал приказ о разведении мостов через Неву — Николаевского, Троицкого, Литейного — и установлении усиленной охраны на Дворцовом[2779]. Приказ, призванный отрезать рабочие районы от центра, был запоздалым, мосты уже были в поле внимания ВРК. Репортеры «Новой Жизни» зафиксировали: «К 2 часам дня все мосты были заняты юнкерами, и с 3 часов движение через мосты автомобилей, извозчиков, подвод и трамваев было прекращено. Около 4 часов дня мосты начали разводиться. В то же время наряды юнкеров заняли электрическую станцию, вокзалы, правительственные учреждения, и были расставлены пикеты на углах больших улиц. Автомобили и извозчики задерживались пикетами, требовавшими предъявления удостоверения личности»[2780].

В полтретьего дня в ВРК узнали о приказе Временного правительства развести мосты. «Рабочий Путь» подтвердит: «В начале 3 часа главнокомандующий Петроградским военным округом предписал в экстренном порядке развести все мосты. Городской инженер, заведующий мостами, приступил к разводке, но встретился с серьезными препятствиями со стороны красногвардейцев, установивших сторожевые посты у мостов. Разводка мостов не была ими допущена»[2781].

История с мостами сделала конфронтацию власти с большевиками зримой для населения столицы. Суханов подтверждал: «Разводка мостов сейчас же создала в городе обстановку совершившегося «выступления» и начавшихся беспорядков. Вся столица, доселе совершенно спокойная, взволновалась. На улицах стали собираться толпы. Задвигались вооруженные отряды: надо было помешать разводке, а где уже развели, навести снова. Для этих операций Военно-революционный комитет двинул рабочих, красноармейцев. У мостов происходили небольшие столкновения или, лучше сказать, пререкания, трения. Ни та, ни другая сторона не была склонна к серьезной склоке. Смотря по численности, уступали то красноармейцы, то юнкера»[2782].

Авторы «Истории Гражданской войны» восстановили хронику событий: «Товарищ Еремеев, посланный Военно-революционным комитетом помешать разведению мостов, застал у Литейного моста команду саперного батальона. Другой конец моста заняли красногвардейцы и отряд Московского полка. У Троицкого моста на одной стороне стояла застава павловцев, а с другой — красногвардейцы, прогнавшие юнкеров. Гренадерский и Сампсониевский мосты, связывавшие Петроградскую и Выборгскую стороны, были сведены революционными патрулями заводов «Русский Рено», «Парвиайнен»… На Николаевском мосту юнкера застали небольшой отряд красногвардейцев. Юнкера вызвали из штаба ударников и оттеснили красный отряд. Это была единственная победа юнкеров — притом недолговременная»[2783].

Ильин-Женевский рассказывал, как, узнав о начале разведения мостов, связался с Подвойским и получил задание:

— Ни в коем случае не допускайте разводки мостов. Такая же директива дана всем полкам… На обязанности Гренадерского полка лежит охрана Сампсониевского и Гренадерского мостов, Троицкий мост охраняет Петропавловская крепость, а охрану Тучкова моста мы возлагаем на запасной Огнеметно-химический батальон…

Я немедленно вызвал несколько человек солдат, сформировал из них два патруля и послал один к Гренадерскому, другой к Сампсониевскому мосту — с твердой директивой во что бы то ни стало свести мосты.

— Если будет оказано сопротивление, действуйте оружием, — сказал я им на прощанье.

Через несколько минут один из патрулей вернулся, таща какие-то тяжелые железные предметы.

— Товарищ комиссар, — доложил мне старший, — мы свели мост, а чтобы надежнее было — забрали ключи, которыми сводится и разводится мост. Теперь уже его никак нельзя развести.

Скоро весь угол комнаты, где помещался полковой комитет, был завален тяжелыми ключами… Эпизод с мостами интересен и характерен тем, что здесь мы впервые выступили как власть, противопоставляющая себя Временному правительству»[2784]. «Речь» констатировала: «Разные мосты на Неве в течение дня неоднократно разводились и затем вновь наводились. Ночью все мосты на Неве, кроме Николаевского, были наведены»[2785].

Вечерние «Биржевые ведомости» сообщали: «В 2 часа дня стало известно, что переговоры между штабом Петроградского военного округа и Военно-революционным комитетом были прерваны»[2786]. К Смольному — после его молчаливого отказа на ультиматум штаба — в течение всего дня и вечера стягивались отряды Красной гвардии.

В 14.00 началось совещание большевистской фракции предстоявшего съезда Советов. Троцкий рассказывал о событиях в столице. «Об изложении перед фракцией плана восстания не могло быть и речи: что говорится в многолюдном собрании, хотя бы и закрытом, неизбежно выйдет наружу». Тут Троцкий был прав: его выступление напечатает газета «День». Он говорил об обороне и взывал к ответственности депутатов:

— Конечно, надо понимать эту оборону достаточно широко. Обеспечение выхода большевистской печати с помощью вооруженной силы или удержание «Авроры» на Неве — это оборона, товарищи? Это оборона! Если бы правительство вздумало нас арестовать, то на этот случай на крыше Смольного установлены пулеметы. Это тоже оборона, товарищи! За исключением ударных батальонов и юнкеров правительству не на кого опереться… Наша задача, обороняясь, но, расширяя постепенно сферу своего влияния, подготовить твердую почву для открывающегося завтра съезда Советов. Мы глубоко убеждены, что завтра раздастся истинный голос страны, выявится настоящая воля народа[2787].

В разгар совещания прибыла делегация от Городской думы, Троцкий вышел к ней. Делегация, вспоминал Троцкий, «поставила мне несколько неподражаемых вопросов: предполагаем ли мы выступления, какие и когда? Думе необходимо об этом знать «не менее чем за 24 часа». Какие меры приняты Советом для охранения безопасности и порядка? И пр. и пр. Я ответил изложением диалектического взгляда на революцию и предложил Думе участвовать через одного делегата в работах Военно-промышленного комитета. Это испугало их больше, чем сам переворот. Закончил я, как всегда:

— Если правительство пустит в ход железо, ему ответит сталь.

Делегация ушла с тем, с чем пришла. И оставила после себя уверенное чувство в нашей победе»[2788].

Троцкий вернулся на заседание фракции:

— Две недели назад мы были лишены абсолютно всего… Мы не имели ни газеты, ни кассы, ни войска. Но с того момента, как Временное правительство, правительство дезертиров, собралось вместе с Предпарламентом удрать в Москву, обретая Петроград на голод и сдачу немцам, мы вошли в полное соглашение с солдатской секцией, и теперь наша позиция безусловно сильна. А теперь депутация Городской думы приходит к арестованному Военно-революционному комитету «справляться о судьбе города и государства»[2789].

Картина внутри штаба восстания радовала большевистский глаз. «В Смольном, в комнате фабрично-заводских комитетов, стояли в очереди делегаты предприятий за ордером на оружие. Столица видела за годы войны немало хвостов: теперь впервые образовался хвост на винтовки. Из всех районов тянулись к арсеналу грузовики»[2790].

В пять вечера (по иным источникам — ближе к семи) начинается экстренное заседание Петросовета в гораздо более широком, чем обычно, составе — участвуют многие из уже прибывших делегатов Второго съезда. Троцкий выступил с речью, в которой «отметил пройденные этапы, констатировал полное бессилие правительства и первые успехи нового переворота». Он предсказал правительству Керенского 24 или 48 часов жизни:

— У нас есть полувласть, — выразился он о Временном правительстве, — которой не верит народ и которая сама себе не верит, ибо она внутри мертва. Эта полувласть ждет взмаха исторической метлы, чтобы очистить место подлинной власти революционного народа.

Тем временем тройка руководителей восстания, в которой один Чудновский имел фронтовой опыт — он провел несколько месяцев на передовой в качестве большевистского агитатора, — разработала план восстания. Было решено отказаться от массовых демонстраций, которыми невозможно управлять, и уличных перестрелок. Упор на действия небольших мобильных отрядов вооруженных солдат и рабочих, которые должны были взять под контроль все жизненно важные объекты. Тройка отдала распоряжения по занятию вокзалов, наведению мостов, захвату электростанции, петроградского телеграфного агентства, Государственного банка, адмиралтейства, аэродромов, Мариинского и Зимнего дворцов. Назначенным кораблям Балтфлота предписывалось войти в Неву, держа под прицелом орудий и правительственные здания, основные магистрали, а также доставить в город пятитысячный десант кронштадтских моряков.

Одновременно предпринимались меры к тому, чтобы не допустить в столицу войска из окрестностей или с фронта. Днем через радиостанцию крейсера «Аврора» ВРК объявил свое распоряжение: «1. Гарнизон, охраняющий подступы к Петрограду, должен быть в полной боевой готовности. 2. На вокзалах должна быть усиленная охрана. 3. Не допускать в Петроград ни одной войсковой части, о которой не было бы известно, какое положение приняла она по отношению к нынешним событиям. Навстречу каждой части надо выслать несколько десятков агитаторов, которые должны выяснить им, направляющимся в Петроград, что их желают натравить на народ. Корниловские эшелоны, если таковые не подчиняются увещеваниям, должны быть задержаны силой»[2791].

Большевистская агитация работала и в Петрограде. В 16.00 охранявшие несколько дней до этого Зимний дворец самокатчики снялись с караула, заявив, что дальше нести охрану не будут. Их посты заняли юнкера и ударницы. Окончательно перешла на сторону большевиков остававшаяся нейтральной часть гарнизона Петропавловской крепости. На митинг в цирке «Модерн» собралась последняя колебавшаяся часть ее гарнизона — батальон самокатчиков. «Митинг состоялся в 5 часов; самокатчики все были налицо. В конце митинга громадное большинство самокатчиков высказалось против Временного правительства, за резолюцию большевиков»[2792].

С наступлением темноты боевые отряды ВРК начали планомерно реализовывать план вооруженного восстания. «По этому плану, — писал Подвойский, — партийные ячейки, фабзавкомы на заводах и комиссары Военно-революционного комитета в воинских частях должны были вывести и доставить на место все вооруженные силы в эту же ночь — в ночь на 25 октября — с таким расчетом, что утром проснувшееся население Петрограда было поставлено уже перед свершившимся фактом овладения восставшими всеми улицами и площадями»[2793]. Большевики методично захватывали все нервные центры большого столичного города.

Станислав Станиславович Пестковский, работавший в Секретариате ЦК в Смольном, рассказывал, как в 4 часа пополудни, «в самый разгар записи во фракцию новоприбывших делегатов на съезд, ко мне прибежал Дзержинский с бумажкой в руках:

— Вас вместе с т. Лещинским предписывается занять главный телеграф. Вот мандат Военно-революционного комитета, которым вы назначаетесь комиссаром телеграфа.

На подмогу Пестковскому был направлен солдат-телеграфист Любович, хотя бы понимавший, как устроено ведомство. «Караул, во главе которого стоял какой-то прапорщик, увидев мандат Военно-революционного комитета, обещал оказать нам содействие… Около пяти часов в сопровождении начальника караула вошли в главный зал телеграфа, подошли к находящемуся там председателю союза почтово-телеграфных служащих г-ну Кингу (правый эсер) и объявили ему, что занимаем телеграф. Кинг заявил нам, что выставляет нас за дверь. Тогда тов. Любович вызвал двух кексгольмцев и поставил их около коммутатора. Среди женщин, служащих телеграфа, начался визг и переполох. Представители союза, посовещавшись между собой, пошли на компромисс: они согласились на то, чтобы «в зале сидел комиссар» при условии, если мы выведем солдат из зала. Мы согласились. Я засел на телеграфе, Любович ушел укреплять караул»[2794].

Наступательных действий со стороны правительства вечером было не много. Была предпринята повторная попытка все-таки выполнить приказ Керенского о закрытии большевистских газет. Багратуни выдели юнкеров на четырех машинах подполковнику Германовичу, чтобы тот положил конец «Рабочему Пути». Но команда Германовича недолго оставалась на свободе: прибывшие на место красноармейцы под руководством членов 2-го Выборгского районного Совета быстро ее обезоружили и доставили сначала в районный комиссариат, а затем и в Петропавловку[2795].

Группа милиционеров ворвалась в типографию, где печатался «Рабочий и Солдат». На следующий день «Рабочий Путь» расскажет: «В 6 ½ час. вечера 24 октября, в помещение типографии газеты «Копейка», явился инспектор милиции вместе с семью милиционерами. Наложив арест на газету «Рабочий и Солдат» и три прокламации Военно-революционного комитета, наряд тотчас же приступил к разбитию стереотипов. Ему удалось разбить только один стереотип. Рабочие, сплотившись вокруг своих представителей, вместе с двумя матросами немедленно отбили нагруженный газетами автомобиль. Среди милиционеров произошел раскол. Часть присоединилась к рабочим. В сопровождении отложившихся от Временного правительства милиционеров газета была благополучно доставлена в Смольный институт… Администрация «Копейки» передала управление типографией совету старост рабочих, а Военно-революционный комитет немедленно послал охрану из двух взводов Преображенского полка. Порядок более никем не нарушался»[2796].

Между тем Леонид Николаевич Старк с двенадцатью матросами взял под контроль Петроградское телеграфное агентство. «Речь» напишет: «В 9 часов вечера в помещение агентства явился редактор гельсингфорской большевистской газеты «Прибой» г. Старк, в сопровождении барышни и вооруженных матросов. Г. Старк заявил, что он назначен комиссаром Военно-революционного комитета, и потребовал, чтобы ему были представлены для просмотра все телеграфные сообщения Петроградского телеграфного агентства, сообщаемые циркулярно во все газеты. Г. Старк сел в одной из комнат агентства вместе с барышней за письменным столом, положив на стол два револьвера.

Директор Петроградского телеграфного агентства С. З. Раецкий заявил, что он подчинен Временному правительству, но считает своим долгом продолжать деятельность агентства, так как осведомление страны есть дело государственной важности. Поэтому он будет продолжать свою деятельность и, подчиняясь насилию, будет показывать все циркуляры агентства представителю Военно-революционного комитета. Комиссар Военно-революционного комитета просматривал решительно все сообщения агентства»[2797].

Милютин выполняет утреннее решение ЦК. Он явился с отрядом как комиссар ВРК в Особое присутствие по продовольствию и установил охрану продовольственных складов.

«Захватили вокзал Финляндской железной дороги и весь путь до Финляндской границы, — писал Подвойский. — Красная гвардия Московско-Нарвского района захватила вокзалы Балтийской и Варшавской железных дорог. Охтенцы, обуховцы, колпинцы сковали своей Красной гвардией цепь обороны революционного Петрограда на всем южном, западном и северо-западном секторе железнодорожных подходов к нему»[2798].

Пресса фиксировала: «В 9 часов вечера на Балтийский вокзал явился комиссар Военно-революционного комитета в форме прапорщика в сопровождении роты гв. Измайловского полка. Пройдя в кабинет коменданта станции, прапорщик объявил, что является сюда по поручению Военно-революционного комитета и принимает всю власть для наблюдения за порядком отправления поездов и следования пассажиров. Вслед за тем караулами был занят весь вокзал. Комиссар Военно-революционного комитета обходил все помещения, наблюдая в особенности за переговорами по телефонам. О происшедшем занятии вокзала было дано немедленно знать в штаб Петроградского военного округа и доведено до сведения Временного правительства, но… никаких мер к удалению представителя Военно-революционного комитета принято не было. Поезда отправляются в назначенное время»[2799].

Большевики помогли просаботировать приказы Верховного главнокомандующего о выступлении юнкерских училищ на защиту Зимнего дворца. Так, исполнявший должность начальника Павловского военного училища полковник Кулаков рапортовал: «Около 20–21 час. вечера 24 октября начальник училища генерал-майор Мельников отдал приказ училищу о выступлении на Дворцовую площадь. В то время, когда роты юнкеров собирались, к начальнику училища пришел председатель комитета сводной роты солдат училища старший унтер-офицер Ногач и заявил, что революционный комитет, создавшийся при сводной роте солдат, категорически заявляет, что ни один вооруженный юнкер из училища выпущен не будет, и также потребовал выдачи всех находящихся в ротах винтовок и боевых патронов в склад, под охрану солдат училища… К этому же времени к начальнику училища прибыли делегаты от химического батальона, поставившие его в известность, что батальон решил, соединившись со сводной ротой училища, воспрепятствовать выступлению училища»[2800].

Ильин-Женевский, чьи люди нейтрализовали Павловское училище, подтверждал: «Оказывается, получив приказ Временного правительства прибыть на Дворцовую площадь, юнкера собрались уже выступать, но команда солдат училища категорически заявила, что она не допустит выступления и с оружием в руках будет ему противодействовать. Совместно с отрядами Красной гвардии фабрики «Дукат» и химиками они оцепили училище, расставили пулеметы так, чтобы все входы и выходы были под пулеметным обстрелом, и приготовились, несмотря на свою малочисленность, оказать геройское сопротивление выступлению юнкеров». Ильин-Женевский поспешил на заседание училищного комитета, где вместе с представителями полков произнесли речи о нетоварищеском поведении юнкеров в отношении остальных войск, после чего комитет поставил вопрос о выступлении по приказу правительства на голосование. Трое — за, четверо — против, 18 — воздержались[2801].

Достаточно четко выполнялись приказы ВРК о нейтрализации войск, вызванных Временным правительством в столицу. Усилиями солдатских Советов и железнодорожников в Выборге была задержана 5-я Кубанская казачья дивизия, в Ревеле — полки 3-го конного корпуса. Ударный батальон увечных воинов не пришел, потому что Царскосельский Совет просто запретил сформированному отряду трогаться с места. В Петергофе подчинявшиеся Совету подразделения задержали и обезоружели отряд 1-й Петергофской школы прапорщиков.

В 20.00 Военно-революционный комитет сочтет, что настало время приглашать в столицу моряков, отправив установленную телеграмму: «Центробалт. Высылай устав»[2802]. Дыбенко писал, что в тот день в Гельсингфорсе было спокойно. «С утра 24 октября установлена наша комендатура на всех станциях до Петрограда… В Центробалте для руководства избрана тройка в составе Дыбенко, Аверичкина и Измайлова… В 16 часов созывается пленарное заседание Центробалта и судовых комитетов… Получена условная телеграмма из Петрограда. Флоту отдается приказание: боевым ротам прибыть на вокзал к 24 часам…»[2803]

После девяти вечера, рассказывал Дзенис, было решено «выслать по улицам, прилегающим к Зимнему дворцу, своих разведчиков. Бросалось в глаза необычайное оживление автомобильного движения между дворцом и городом. Мы быстро выставили заставы и начали контролировать проходящих и проезжающих во дворец и обратно. Вскоре ко мне стали приводить одного за другим целую вереницу ответственных работников Временного правительства и военного командования… При помощи задержанных автомобилей (несколько десятков) удалось усилить средства связи полка и, главным образом, Военно-революционного комитета… Через некоторое время получаю из Военно-революционного комитета записку Подвойского: сообщают, что еще не решено, начнется ли борьба завтра. Поэтому наша деятельность пока признается слишком активной и преждевременной. Не понимаем, но подчиняемся приказу. Переходим главным образом на разведывательную работу»[2804].

Действительно, вечером 24-го ВРК счел нужным на всякий случай сделать заявление: «Вопреки всякого рода слухам и толкам, ВРК заявляет, что он существует не для того, чтобы подготовить и осуществить захват власти, но исключительно для защиты интересов Петроградского гарнизона и демократии от контрреволюционного посягательства»[2805].

Ленина на них не было.

Ленин узнавал о событиях из газет и от Фофановой. Утренние газеты писали о претворении в жизнь правительственных мероприятий по наведению порядка, об отставке «слишком мягкого» министра Верховского и (!) о согласии ВРК на ведение переговоров со штабом округа. Свидетельство пораженчества и оппортунистического выжидательства налицо.

Около 16 часов Фофанова в городе узнала о начале схватки за мосты и на собственном опыте убедилась, что не через все из них можно перейти. За последними новостями она побежала в Выборгский райком к Крупской. «В комитете удалось получить лишь очень смутные сведения, о которых я рассказала Владимиру Ильичу». Но свежий «Рабочий Путь» с передовицей Сталина он получил точно. Оборонительная тактика ожидания съезда берет верх! Фофанова вспоминала, как Ленин «ушел к себе в комнату и через некоторое время вышел ко мне с письмом в руках… и просил передать его только через Надежду Константиновну, сказав, что он считает, что больше откладывать нельзя. Необходимо пойти на вооруженное выступление, и сегодня он должен быть в Смольном»[2806].

Записка Ленина пропитана нетерпением: «Я пишу эти строки вечером 24-го, положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь уже поистине промедление в восстании смерти подобно. Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов), а исключительно народами, массой, борьбой вооруженных масс…

Надо во что бы то ни стало сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) юнкеров и т. д.

Нельзя ждать!! Можно потерять все!..

Кто должен взять власть? Это сейчас неважно: пусть ее возьмет Военно-революционный комитет «или другое учреждение», которое заявит, что сдаст власть только истинным представителям интересов народа… Надо, чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас и послали немедленно делегации в Военно-революционный комитет, в ЦК большевиков, настоятельно требуя: ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью… Было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября, народ вправе и обязан в критические моменты революции направлять своих представителей, даже своих лучших представителей, а не ждать их…

Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало!

Промедление в выступлении смерти подобно!»[2807]

Как видим, письмо вновь адресовано низам и среднему эшелону партии, которым Ленин предлагает надавить на партийную верхушку. Но Ленин прекрасно понимал, что никакие «районы и полки» не способны оказать на ВРК и ЦК большее влияние, чем он сам. Он должен идти в Смольный. Ленин просит Фофанову не только передать это письмо супруге, но и через нее получить добро от ЦК на его появление в штабе революции. Фофанова вновь помчалась в Выборгский райком. Техника информирования низов о позиции лидера партии у Крупской налажена. В тот же вечер письмо Ленина было размножено и разослано по всем райкомам Петрограда, а также и в Смольный — до прихода туда Ленина. Крупская также связывалась с ЦК, но Ленину не разрешили идти в Смольный: опасно.

Фофанова вернулась домой, сообщила новости. Попыталась приготовить для Ленина поздний обед, но тот был против:

— Бросьте всю эту готовку. Я уже сегодня ел — ставил чайник.

Он пишет еще одну записку, с которой отправляет несчастную Фофанову к Крупской. «Вскоре я принесла от нее ответ, который его не удовлетворил». ЦК вновь отказал, ссылаясь на опасность и отсутствие надежной охраны. Ленин в ярости:

— Не знаю — все, что они мне говорили — они все время врали или заблуждались? Что они трусят? Тут они все время говорили, что тот полк — наш, тот — наш… А спросите, есть у них 100 человек солдат… 50 человек? Мне не надо полк.

Он опять написал записку и опять отправил Фофанову к жене, напутствовав:

— Идите, я Вас буду ждать ровно до 11 часов. И если Вы не придете, я волен делать то, что хочу[2808].

Тут к нему пришел Рахья со свежими новостями. «Мы напились чаю и закусили, — писал Рахья, — Владимир Ильич ходил по комнате из угла в угол по диагонали и что-то думал». Подумав, сказал, что Фофанова принесет очередной отказ, а потому Рахья должен отправиться прямо к Сталину в Смольный и добиться от него разрешения. Когда Рахья заметил, что с учетом происходящего в городе такое путешествие займет много времени, Ленин твердо решил идти сам. Как ни запугивал собеседник опасностями пути, Ленин настоял на своем. Рахья взялся за привычную ему работу визажиста. «Ильич переменил одежду, перевязал зубы достаточно грязной повязкой, на голову напялил завалявшуюся кепку».

Фофановой оставил записку: «Ушел туда, куда вы не хотели, чтобы я уходил. До свидания. Ильич»[2809].

Путь неблизкий, километров десять. От дома пошли по Сампсоньевскому — пустому, ветреному. На повороте на 1-ю Муринскую нагнал трамвай, шедший в парк. Ехали на полупустом трамвае. Ленин перед выходом из дома клятвенно обещал, что всю дорогу не откроет и рта. Куда там: он начал интересоваться происходившим у кондукторши. «Она, — вспоминая Рахья, — сперва было отвечала, а потом говорит:

— Неужели не знаешь, что в городе делается?

Владимир Ильич ответил, что не знает.

— Какой же ты, — говорит, — после этого рабочий, раз не знаешь, что будет революция».

Трамвай шел в парк. Доехали по Сампсоньевcкому до угла Боткинской и до Литейного моста шли пешком. На одной стороне моста стояли красноармейцы, на другой — юнкера, которым требовался пропуск из штаба округа. Но вокруг юнкеров шумела и ругалась толпа трудящихся, которых не пропускали туда, куда им было нужно. Воспользовавшись сумятицей, прошли мимо часовых на Литейный, потом свернули на Шпалерную, где натолкнулись на патруль из двух конных юнкеров.

— Стой! Пропуска!

У Рахьи в карманах были два револьвера.

— Я разберусь с ними сам, а вы идите, — сказал он.

И, засунув руки в карманы, положив пальцы на курки и притворившись пьяным, вступил в перепалку с патрульными. «Юнкера угрожали мне нагайками и требовали, чтобы я следовал за ними. Я решительно отказывался. По всей вероятности, они в конце концов решили не связываться с нами, по их мнению, с бродягами. А по виду мы действительно представляли типичных бродяг. Юнкера отъехали».

Когда дошли до Смольного, то выяснилось, что поменяли пропуска, и из обладателей старых выстроилась огромная возмущающаяся толпа у входа. Ветеран и мастер уличных потасовок, Рахья начал раскачивать толпу «на прорыв». Охрана не выдержала натиска людской массы, вместе с которой внутрь Смольного внесло и Ленина.

«Изнервничавшийся, понятия не имеющий, как его примут и чем кончится авантюра с восстанием, «затекший», давно физически не упражнявшийся», Ленин попросил Рахью найти кого-нибудь из ЦК, а сам уселся на подоконнике. Впервые за 110 дней он был в публичном месте[2810]. Похоже, этим «кем-нибудь» оказался Троцкий. Он завел Ленина в маленькую комнату под номером 71 рядом с актовым залом. Первый вопрос Ленина касался переговоров ВРК со штабом округа.

— Неужели это правда? Идете на компромисс? — спрашивал Ленин, всверливаясь глазами. Я отвечал, что мы пустили в газеты успокоительное сообщение нарочно, что это лишь военная хитрость.

— Вот это хо-ро-шо-о, — нараспев, весело, с подъемом проговорил Ленин и стал шагать по комнате, возбужденно потирая руки. — Это оч-чень хорошо!»[2811]

Видимо, в этот момент в комнату зашли с буханкой хлеба и батоном колбасы только что приехавшие меньшевистские депутаты Предпарламента и члены ЦИК. Вот только какие именно? Троцкий называет Дана и Скобелева. Рахья запомнил, что это были Гоц и Либер. Кто бы это ни был, они решили перекусить. Ленин сделал вид, что их не знает, в надежде, что не узнают и его. «Он был обвязан платком, как от зубной боли, с огромными очками, в плохом картузишке, вид был довольно странный, — поведает Троцкий. — Но Дан, у которого глаз опытный, наметанный, когда увидел нас, посмотрел с одной стороны, с другой стороны, толкнул локтем Скобелева, мигнул глазом…» Действительно, кто этот одетый бомжем человек, с которым беседует председатель Петросовета в комнате президима? Аппетит пропал сразу. Лидеры ЦИК сгребли бутерброды и выскочили из комнаты. Ленин тоже толкнул Троцкого локтем:

— Узнали, подлецы!

Рахья добавил, что Ленин проводил их хохотом[2812].

Перешли в другую комнату — 31-ю или 36-ю. Только здесь Ленин снял парик, повязку, очки и кепку. Стали собираться члены ЦК, и сразу стало тесновато. Стульев не хватает. Рахья подает пример: «Я уселся на полу у двери в уголочке, прижавшись подбородком к коленям». Так обычно сидели в переполненных тюремных камерах. Поскольку подобный опыт был практически у всех собравшихся, теснота больших проблем не создала[2813].

На самом деле продолжался спор о тактике захвата власти. И, судя по всему, Ленин признал свою неправоту. Во всяком случае, еще при жизни Ленина и Троцкий, и Сталин расскажут об этом эпизоде как о примере способности Ильича признавать свои ошибки. Троцкий писал, что, появившись в Смольном и убедившись, что дела идут неплохо, «он стал молчаливее, подумал и сказал:

— Что ж, можно и так.

Я понял, что он только в этот момент окончательно примирился с тем, что мы отказались от захвата власти путем конспиративного заговора. Он до последнего часа опасался, что враг пойдет наперерез и застигнет нас врасплох. Только теперь он успокоился и окончательно санкционировал тот путь, которым пошли события»[2814].

Сталин напомнит, что Ленин требовал брать власть до съезда. «И, несмотря на все требования Ильича, мы не послушались его, пошли дальше по пути укрепления Советов и довели дело до съезда Советов 25 октября, до успешного восстания». А в ночь на 25-е на встрече с членами ЦК, «улыбаясь и хитро глядя на нас, он сказал:

— Да, вы, пожалуй, были правы»[2815].

Действительно, перспективы получения власти выглядели как весьма благоприятные. Зачем в этих условиях возобновлять старый спор? Но и Ленин получит свой утешительный приз, настояв на том, чтобы, не дожидаясь ни съезда Советов, ни падения Временного правительства, заявить о переходе власти к ВРК.

Оставив Предпарламент вырабатывать резолюцию поддержки Временного правительства, Керенский был уверен, что через пару часов получит положительный ответ. «Однако день кончался, а ответа все не было»[2816].

После отъезда премьера в работе Предпарламента был объявлен перерыв для проведения фракционных совещаний, который продлился четыре часа. «Мариинский дворец был переполнен, — наблюдал Станкевич. — Кроме членов Совета в кулуарах и ложах было много представителей «чиновного мира» и много военных. Было волнение. Партии совещались по фракциям, столковывались между собой… Но безрезультатно, так как эсеры провалили в своей фракции пятую по счету резолюцию и, по-видимому, теряли надежду столковаться на чем-нибудь. Я, между прочим, заговорил о необходимости организовать гражданскую оборону из студенчества, но меньшевики отшатнулись от меня, как от зачумленного.

— И так правительство наделало много глупостей, вы хотите еще белую гвардию устраивать…»[2817].

Набоков не слышал выступления Керенского, приехал в Мариинский дворец «немного спустя и застал картину полной растерянности. Происходил обычный, тягостный и в данных условиях поражавший своим ничтожеством и ненужностью процесс отыскивания таких компромиссных формул, которые могли быть поддержаны каким ни на есть большинством… В этот день с особенной яркостью высказались отрицательные черты нашей «революционной демократии», ее близорукая тупость, фанатизм слов и формул, отсутствие государственного чутья»[2818].

Левые социалисты-революционеры, посовещавшись, выразили недоверие правительству и приняли решение выйти из Предпарламента. Через несколько часов Троцкий торжественно объявил об этом в Совете и сообщил, что фракция левых эсеров посылала официально своего представителя в ВРК: «в борьбе против общего врага — контрреволюции — мы нашли друг друга»[2819].

Меньшевики сочли нужным собрать для обсуждения ситуации уже приехавших в Питер своих делегатов предстоявшего съезда Советов. Хинчук рассказал им о речи Керенского. Начались бурные дискуссии, звучали, как всегда, противоположные точки зрения. «Мы готовы были содействовать правительству в его обороне революции, но мы никоим образом не могли свести это «содействие» к тому, чтобы укреплять правительство в его ослеплении и собственными руками подталкивать его к пропасти, в которую оно и без того катилось слишком быстро», — рассказывал Дан. Формула меньшевиков: «Необходима полная реконструкция власти. Власть должна быть однородной и социалистической. Необходимо, отрицательно относясь к выступлению большевиков, осудить политику правительства, провоцирующую это выступление. Попытку правительства подавить выступление силой встретить дружным осуждением»[2820].

Эсеры были разделены сильнее. «Произошел эпизод, не совсем обычный в истории парламентских фракций, — продолжал Дан. — По настоянию Гоца я был приглашен сделать во фракции с.-р. доклад о переживаемом кризисе и обосновать предлагаемый мною проект резолюции. После моего доклада были продолжительные и довольно бурные прения, продолжавшиеся и по моем удалении с заседания»[2821].

Кадеты и кооператоры, которых поддерживали часть правых эсеров, казаков и плехановцы, предлагали выразить доверие Временному правительству и потребовать принятия самых решительных мер для подавления мятежа. По словам Троцкого, участники дебатов «как бы не понимали, что дело идет об их переходе в небытие»[2822].

Заседание Предпарламента возобновилось в седьмом часу. Первым слово взял левый эсер Камков:

— Когда председатель Совета министров приходит сюда и объявляет, что поднимается какая-то чернь и требует от этого собрания санкции для расправы с нею, то, быть может, подавляющая часть эту санкцию даст. Но я не знаю, даст ли ее русский народ, революционная армия, пролетариат и трудовое крестьянство. (Аплодисменты слева.) Не будем играть в прятки. Разве есть сейчас кто-нибудь, кто доверял бы этому правительству и председателю Совета министров. Ясно, что Временное правительство, не пользующееся доверием страны, должно наконец уйти. (Аплодисменты слева.) Нужно создать революционную демократическую власть, ответственную перед органами революционной демократии.

На трибуне Гвоздев, тоже заявивший о желании говорить от имени революционной демократии:

— Я не верю, что рабочий класс готов выйти на улицу и устроить беспорядки. Я утверждаю, что рабочий класс на это не пойдет. Если вы считаете, что способы, которые избирает правительство, неверны, укажите на них, но говорить в этот момент, что правительство не пользуется доверием и что вся революционная демократия против Временного правительства, у вас решительно нет никакого основания[2823].

Дан констатировал, что Гвоздев «на этот раз вместе с «правыми кругами» — падал жертвой опасной иллюзии, когда воображал, будто в гарнизоне ли, на фронте ли может найти какие-то «верные части», готовые по мановению руки Временного правительства пойти в бой с большевиками — за что? За мир, в достижении которого через правительство Керенского они отчаялись?… Для нас было аксиомой, что если еще можно было противопоставить что-либо большевикам с надеждой на успех, то только определенную политику, которая собрала бы вокруг правительства недостающие ему силы и позволила бы ему с их помощью противодействовать насилию большевиков»[2824]. Дан взял слово:

— Нет, в массе своей рабочий класс на ту преступную авантюру, куда толкают его большевики, не пойдет. Но, желая самым решительным образом бороться с большевиками, я никогда не желал быть орудием в руках той контрреволюции, которая на подавлении этого восстания хочет сыграть свою игру. Мы, меньшевики, не хотим кризиса власти, мы готовы до последней капли крови защищать Временное правительство, но пусть оно даст возможность демократии сплотиться вокруг него, пусть оно скажет ясно и определенно то свое слово по больным вопросам момента, которого с нетерпением ждет весь народ.

На трибуне Мартов:

— Мы, меньшевики-интернационалисты, категорически заявляем, что с корниловцами в одних рядах ни при каких условиях стоять не будем. Слова министра-председателя, позволившего себе говорить о движении черни, когда речь идет о значительной части пролетариата и армии, хотя бы и направленном к ошибочным целям, являются словами вызова гражданской войны. Репрессии не могут заменить необходимости удовлетворения нужд революции[2825].

Правые фракции решили не выступать: «Мнение правых элементов Совета было совершенно определенным и единодушным: никаким прениям в подобный момент не должно быть места, необходимо тотчас же, без прений, вынести по возможности значительным большинством требуемый правительством решительный вотум осуждения восстания и поддержки правительства. Лидеры этой части Совета решили воздержаться от всяких речей».

Прения были прекращены, объявлялся перерыв. После него председательствовавший Пешехонов огласил две предложенные формулы перехода.

Формула, предложенная социалистическими партиями, осуждая большевистскую агитацию, почву для успеха которой «создана, помимо объективных условий войны и разрухи, промедлением проведения неотложных мер», давала правительству лишь условную поддержку. Этими условиями были: «1) все частновладельческие земли должны перейти в ведение земельных крестьянских комитетов; 2) Временное правительство должно принять решительные меры во внешней политике, а именно: немедленно опубликовать тайные договоры и обратиться к союзникам с требованием об обнародовании целей войны».

В тех условиях поддержка Предпарламента не много прибавляла Временному правительству. Но, как справедливо замечал Милюков, «отказ в поддержке, бесспорно, должен был иметь очень большое отрицательное значение. Правительство лишалось в этом случае последней моральной опоры. Если для исхода борьбы в самом Петрограде это не могло иметь практического значения, то во всяком случае для армии и для провинции та или иная позиция, занятая в конфликте Советом республики, была очень важна…»[2826]. Формула левых была принята большинством 123 голосов против 102, при 26 воздержавшихся.

Депутаты, приглашенные и любопытствующие покидали Мариинский дворец в недоумении: Предпарламент расписался в своей беспомощности. Что-то надо делать. Энергичный глава Городской думы Шрейдер собрал ее на экстренное заседание, где доложил о решении Предпарламента, поведал о выступлении большевиков, протестовал против вмешательства комиссаров ВРК в дела городского самоуправления. Начались бурные прения. Эсер Дедусенко предложил выгнать всех комиссаров ВРК из городских учреждений, в чем встретил полную поддержку со стороны Набокова и Милюкова[2827]. От большевиков выступал Луначарский, и Набоков отметил «торжество в тех радостных улыбках, которых не мог скрыть Луначарский во время своей речи».

В итоге Дума приняла резолюцию эсеров, поддержанную кадетами, с протестом против всяких насильственных и вооруженных выступлений и призывала население г. Петрограда объединиться вокруг Думы как полномочного представительного органа. Было решено образовать при Городской думе Комитет общественной безопасности под председательством городского головы, в составе 20 гласных от Центральной и 17 гласных от районных городских дум, представителей штаба Петроградского военного округа, правительственного комиссара, прокурорского надзора и 21 представителя от революционных демократических организаций»[2828].

Тем самым Гордума делала заявку на то, чтобы стать если не главным, то наиболее легитимным органом власти. «Эта запоздалая попытка противопоставить военно-революционному штабу орган более умеренных групп не могла, конечно, иметь успеха»[2829], — замечал Милюков.

Станкевич, узнав решение Предпарламента, сообразил, что «такая резолюция представляет не что иное, как отказ от поддержки правительства, и высказал предположение, что последнее подаст в отставку. Сообщив по телефону Керенскому резолюцию, я тотчас сам поехал в Зимний дворец. Керенский был в изумлении и в волнении и заявил, что при таких условиях ни минуты не остается во главе правительства. Я горячо поддержал его решение и вызвал по телефону Авксентьева и других лидеров партий»[2830].

Дан утверждал, что инициатива поездки в Зимний дворец исходила от него: «У меня возникла мысль отправиться немедленно на заседание Временного правительства и потребовать от него от имени большинства Совета республики немедленного отпечатания и расклейки той же ночью по всему городу афиш с заявлением, что Временное правительство: 1) обратилось к союзным державам с требованием немедленно предложить всем воюющим странам приостановить военные действия и начать переговоры о всеобщем мире; 2) распорядилось по телеграфу о передаче всех помещичьих земель, впредь до окончательного разрешения аграрного вопроса, в ведение земельных комитетов; 3) решило ускорить созыв Учредительного собрания, назначив его — не помню уж точно, на какое число. Гоц, которому я сообщил свою мысль, охотно ухватился за нее. Мы решили, что к нам двоим надо присоединить председателя Совета республики… Авксентьев всячески отнекивался: он по существу не разделял точки зрения, выраженной в резолюции… Только уступая нашим настояниям, ссылкам Гоца и на партийную дисциплину, и на формальные обязанности его как председателя, он нехотя отправился с нами»[2831].

Вокруг Зимнего дворца тихо, охрана в боевой готовности. В том числе и Бочарникова: «Добровольцы сидят, обхватив винтовки, готовые по первому приказу вступить в бой. Я несколько раз приникала к стеклу, силясь что-нибудь рассмотреть. Не заметно никакого движения. Поручик предупредил: «После приказа открывать огонь накладывайте на стекла что-нибудь мягкое и выдавливайте!»[2832]

Керенский в штабе. В Зимнем дворце под председательством Коновалова шло заседание правительства. «Начинается оно спокойно, пожалуй, даже слишком спокойно, с текущих дел и утверждения каких-то статей аграрного законопроекта. Дело близится к полуночи. По «конституции» должны удалиться присутствующие товарищи министров — начинается закрытое заседание под председательством уже самого Керенского. Председатель был «нервен, возбужден, вскакивал с председательского кресла, прохаживался по залу». Министр Смирнов утверждал, что «многие из нас были охвачены тревогой за ближайшее будущее»[2833].

Поздно ночью объявляются социалистические лидеры — Авксентьев, Гоц, Дан и Скобелев. Рассказывал Керенский: «В моем кабинете, в перерыве заседания Временного правительства, происходит между мною и делегацией от социалистических групп Совета республики достаточно бурное объяснение по поводу принятой, наконец, левым большинством Совета резолюции по поводу восстания, которой я требовал утром. Резолюция эта, уже никому тогда не нужная, бесконечно длинная, запутанная, обыкновенным смертным мало понятная, в существе своем, вместо доверия и поддержки правительству, если прямо и не отказывала ему в этом, то, во всяком случае, совершенно недвусмысленно отделяла левое большинство Совета Республики от правительства и его борьбы. Возмущенный, я заявил, что после такой резолюции правительство завтра же утром подает в отставку, что авторы этой резолюции и голосовавшие за нее должны взять на себя всю ответственность за события, хотя, по-видимому, они о них имеют очень мало представления. На эту мою взволнованную филиппику спокойно и рассудительно ответил Дан. Дан заявил мне, что они осведомлены гораздо лучше меня и что я преувеличиваю события под влиянием сообщений моего «реакционного штаба». Затем он сообщил, что неприятная «для самолюбия правительства» резолюция большинства Совета Республики чрезвычайно полезна и существенна для «перелома настроения в массах»; что эффект ее «уже сказывается» и что теперь влияние большевистской пропаганды будет «быстро падать». С другой стороны, по его словам, сами большевики в переговорах с лидерами советского большинства изъявили готовность «подчиниться воле большинства советов», что они готовы «завтра же» предпринять все меры, чтобы потушить восстание, «вспыхнувшее помимо их желания, без их санкции»[2834].

Пресса и другие участники встречи давали немного иную версию событий. Слово Дану: «Беседа происходила не в его кабинете и не в перерыве заседания Временного правительства. Временное правительство заседало, когда мы прибыли в Зимний дворец, — если не ошибаюсь, — в Малахитовой зале. По нашему требованию дежурный чиновник вызвал Керенского, который — с явным неудовольствием и неохотой — и вышел к нам в комнату, соседнюю с залой заседания, — сколько помнится, одну из комнат так называемой половины бывшей императрицы. Беседа, действительно, началась с того, что мы сообщили Керенскому текст принятой Советом Республики резолюции, и он, действительно, отвечал на нее «взволнованной филиппикой». Я не помню, чтобы А. Ф. Керенский говорил, что «после такой резолюции правительство завтра же подаст в отставку»… Важно же то, что в передаче А. Ф. Керенского весь основной смысл беседы искажен до неузнаваемости[2835].

В изложении «Речи» Авксентьев был ошеломлен резкой реакцией Керенского и утверждал, что резолюция вовсе не является выражением недоверия правительству:

— Наоборот, лидеры всех фракций, голосовавших за эту резолюцию, подчеркивают, что остаются на прежней своей позиции, и выражают полную готовность поддерживать правительство. Включением в формулу вопросов о земле и мире фракции хотели лишь вырвать у большевиков тот козырь, что Временному правительству чужды жизненные интересы народа[2836].

Дан продолжал: «Разговор наш продолжался не особенно долго. Керенский, производивший впечатление человека, до последней степени измотанного и измученного, относился к нашим аргументам с крайним раздражением и высокомерно заявил под конец, что правительство в наставлениях и указаниях не нуждается, что теперь время не разговаривать, а действовать… Мы потребовали, чтобы Керенский доложил заседавшему еще правительству о… нашем желании быть допущенными на заседание и выслушанными»[2837]. На заседание правительства руководителей Предпарламента и ВЦИК не допустили. Керенский увидел в происшедшем «несомненную руку Каменева» и дал соответствующую интерпретацию произошедшему, вернувшись на заседание кабинета. «Нетрудно представить себе реакцию моих коллег»[2838].

Милюков анализировал возникшую ситуацию: «Временное правительство все целиком не могло понять решения Совета республики иначе, как вотум недоверия, и прежде всего недоверия к несоциалистической части кабинета. При нормальных условиях результатом вотума мог бы быть окончательный распад коалиции и сформирование однородного социалистического правительства. Но как уходить накануне восстания, хотя бы борьба с ним и представлялась безнадежной?»[2839]

«Я вернулся в комнату, где сидели члены делегации, и возвратил Дану документ, соответственно прокомментировав эту бессмысленную и преступную резолюцию»[2840], — писал Керенский. «Через несколько минут он вернулся и сухо заявил, что правительство считается с нашим отказом ему в безусловном содействии, что в посторонних советах оно не нуждается, будет действовать само и само справится с восстанием»[2841], — запомнил Дан. Призыв к немедленным шагам в политической сфере правительством был отвергнут. Около одиннадцати лидеры ЦИК и Предпарламента покинули Зимний дворец.

На продолжившемся заседании правительства, по свидетельству Пальчинского, разгорелся теоретический спор на тему: «Кто губит революцию?», который был прерван срочными сообщениями о захвате большевиками правительственных зданий и продвижении красногвардейских отрядов к Дворцовому мосту. Правительство распорядилось послать броневики и юнкеров в Петроградское телеграфное агентство, Главный телеграф и на Балтийский вокзал. Около полуночи Керенский в сопровождении Пальчинского и нескольких офицеров вновь переместился в штаб округа. Полковников был в полной растерянности и ожидал указаний Верховного главнокомандующего. Пальчинский объяснил ему, что ожидания бесполезны: «Кавардак»[2842].

А войска с фронта? Войтинский писал, что «24-го Псков был полон слухов… Сообщалось, что речь Керенского была встречена всеобщим энтузиазмом. Пришло еще одно сообщение: ЦИК всемерно поддерживает правительство в предпринимаемых им шагах для подавления беспорядков… Картина рисовалась в виде повторения июльских дней с тем различием, что тогда движение носило стихийный характер, а теперь буянит небольшая кучка злоумышленников, ей противостоит сплоченный фронт демократии, и задержка лишь за войсками, так как петроградский гарнизон ненадежен… Ответ из армий был тот же: «За Временное правительство никто не пойдет, за ЦИК — может быть, и пойдут!»

Войтинский «принялся вызывать к прямому проводу членов президиума ЦИК. Долго никто не откликался. Наконец, уже глубокой ночью, к аппарату подошел один из членов президиума. Я протелеграфировал ему: «Правительство требует присылки с фронта войск. Отношение к этому требованию ЦИК в армии неизвестно. Отсутствие заявления ЦИК понимается как доказательство того, что комитет против вызова войск. При таком положении ни один полк, ни одна рота на требование правительства не откликнется». Ответ пришел час или два спустя: «Президиум ЦИК санкционирует вызов отряда с фронта. Отряд должен быть организован возможно скорее. Действуйте именем ЦИК»[2843].

Наступил новый день, который много десятилетий будет отмечаться как самый главный праздник советского народа и всего прогрессивного человечества.

Никто из основных и даже второстепенных участников событий не встретил его в постели.

Ночь решений и перемен. 25 октября (7 ноября). Среда

Положение правительства не казалось еще совершенно безнадежным. Против планов большевиков выступил Центрофлот, считавший «всякое вооруженное выступление гибельным для интересов революции». Такую же позицию заняли военные телеграфисты и главный комитет почтово-телеграфных служащих. Когда штаб округа узнал, что большевики решили захватить ночью электрическую осветительную и телефонную станции, то немедленно усилили охрану этих станций юнкерами[2844].

Большие надежды связывались с размещенными в городе и окрестностях казачьими частями. По воспоминаниям и. о. председателя Совета казачьих войск полковника Грекова, в ночь на 25-е член Совета «сотник Калмыков, находившийся для связи при правительстве, привез приказ о выступлении. С этим приказом был послан в полки член Совета Шамшин. Полки долго не давали прямого ответа. Тогда было устроено общее заседание Совета с представлениями полков, которое приняло решение выступить при соблюдении следующих условий: полки должны быть снабжены достаточным количеством пулеметов; сотни, находящиеся на заводах, должны быть отозваны в полки; к каждому полку должны быть приданы броневые машины; необходимо, чтобы с казаками выступила и пехота. С этими директивами Греков и Калмыков направились в Зимний дворец»[2845].

Делегация от Союза казачьих войск и от 1, 4 и 14-го казачьих полков в половине первого ночи появилась в Зимнем дворце. По рассказу Керенского, делегация «заявила, что казачьи полки только в том случае будут защищать правительство, если лично от меня получат заверение в том, что на этот раз казачья кровь не прольется даром, как это было в июле, когда, будто, мною не были приняты против бунтовщиков достаточно энергичные меры. Наконец, делегаты особенно настаивали на том, что казаки пойдут драться только по особому личному моему приказу. В ответ на все это я, прежде всего, указал казакам, что подобного рода заявления в их устах, как военнослужащих, недопустимы; в особенности сейчас, когда государству грозит опасность и когда каждый из нас должен до конца без всяких рассуждений исполнить свой долг!.. В результате этого разговора казаки категорически заявили мне, что все их полки, расположенные в СПб., исполнят свой долг»[2846].

Но, видимо, у казаков осталось неблагоприятное впечатление от этого разговора с Керенским, так как в результате Совет казачьих войск, заседавший всю ночь, высказался за «невмешательство казаков в борьбу Временного правительства с большевиками»[2847]. Гиппиус напишет: «Психологически все понятно. Защищать Керенского, который потом объявил бы их контрреволюционерами?…»[2848]

Министр-председатель, побеседовав с казаками, вернулся на заседание Временного правительства. «Всякому легко себе представить ту напряженную нервную атмосферу, которая царила в этом ночном заседании, в особенности после известия о захвате красной гвардией центрального телеграфа, почтамта и некоторых других правительственных зданий. Однако ни у кого из нас не возникало даже мысли о возможности каких-либо переговоров или соглашений с засевшими в Смольном предателями… Насколько помню, заседание Временного правительства окончилось в начале второго часа ночи… Я остался один с А. И. Коноваловым»[2849].

Министры отправились по домам, причем Карташев и управляющий делами правительства Гальперн попали в руки к солдатам лейб-гвардии Павловского полка и комиссара Дзениса, выставившего пикеты на Миллионной улице[2850]. Керенский же продолжал кипучую деятельность (и свой рассказ).

От правительственного комиссара по градоначальству Роговского он узнал, что «значительное количество судов Балтийского флота в боевом порядке вошло в Неву; что некоторые из этих судов поднялись до Николаевского моста; что этот мост, в свою очередь, занят отрядами восставших, которые уже продвигаются дальше, к Дворцовому мосту. Роговский обратил наше особое внимание на то обстоятельство, что большевики осуществляют весь свой план «в полном порядке», не встречая нигде никакого сопротивления со стороны правительственных войск».

Керенскому пришлось «все бросать» (интересно, что?) и бежать в штаб вместе с Коноваловым и адъютантами, «проходя по бесконечным, почти не освещенным коридорам и нижним залам дворца, где ложились уже спать бывшие в обычном карауле юнкера… Здание штаба было переполнено офицерами всех возрастов и рангов, делегатами различных войсковых частей. Среди этой военной толпы повсюду шныряли какие-то никому не известные штатские. Вбежав на третий этаж прямо в кабинет командующего войсками, я предложил полковнику Полковникову сделать сейчас же подробный доклад о положении дел. Доклад окончательно убедил нас — Коновалова и меня — в невозможности больше полагаться на полк Полковникова и на большинство офицеров его штаба. Необходимо было в срочном порядке, хотя бы в последний час, собрать вокруг себя всех оставшихся верными долгу. Нужно было сейчас же брать в свои руки командование, но только уже не для наступательных действий против восставших, а для защиты самого правительства до прихода свежих войск с фронта и до новой организации правительственных сил в самой столице!

В самом штабе округа было несколько высших офицеров, на которых я мог положиться с закрытыми глазами. Но этого было, очевидно, слишком мало. Я распорядился вызвать по телефону тех, чье присутствие мне казалось особенно нужным, и просить их явиться в штаб без замедления. Затем я решил привлечь партийные военные организации, в особенности достаточно многочисленные организации П. С.-Р.»[2851].

То есть в этот момент Керенский берет все командование на себя. Мельгунов замечал: «Керенский сам дезорганизовал (по крайней мере, по его собственным воспоминаниям) свой штаб в состояние, которое почти граничило с истерикой, вызванной, очевидно, чрезвычайным нервным возбуждением и переутомлением… Практические меры, принятые главой правительства, привели к тому, что через несколько часов в штабе, ночью еще переполненном офицерами «всех возрастов и рангов» и «делегатами различных войсковых частей», никого почти не осталось»[2852].

В 2.20 ночи генерал для поручений при Верховном главнокомандующем Левицкий передал Духонину распоряжение Керенского Северному фронту: «Приказываю с получением сего все полки 5-й Кавказской казачьей дивизии со всей артиллерией, 23-му Донскому казачьему полку и всем остальным Казачьим частям, находящимся в Финляндии, под общей командой начальника 5-й Кавказской казачьей дивизии направить по железной дороге Петроград — Николаевский вокзал в распоряжение главного начальника Петроградского округа полковника Полковникова». Керенский требовал сообщить шифротелеграммой время выступления частей и распоряжался предусмотреть возможность отправить их походным порядком в случае затруднений на железных дорогах[2853]. Вслед за этим была послана телеграмма с приказом направить в столицу полки 1-й Донской казачьей дивизии, разбросанные по всему Северному фронту»[2854].

«Новая Жизнь» вела репортаж: «В это время в штаб стали поступать сведения о захвате Военно-революционным комитетом административных центров. Штаб пытался противодействовать этим захватам и посылал на освобождение захваченных учреждений отряды юнкеров, но от юнкеров, прибывших на место действия, поступали сведения о громадном превосходстве воинских сил, находящихся в распоряжении Военно-революционного комитета, и тщетности борьбы с ними. Поздно ночью в штабе открылось совещание Временного правительства при участии чинов штаба, в котором принял участие комиссар ЦИК Малевский. Он указал, что представители ЦИК объезжали полки Петроградского гарнизона, убеждая их отказаться от выступления и подчиниться Временному правительству. Но все убеждения остались безрезультатными[2855].

Керенский описывал свои ощущения: «Мучительно тянулись долгие часы этой ночи. Отовсюду мы ждали подкреплений, которые, однако, упорно не появлялись. С казачьими полками шли беспрерывные переговоры по телефону. Под разными предлогами казаки упорно отсиживались в своих казармах, все время сообщая, что вот они через 15–20 минут «все выяснят» и «начнут седлать лошадей». С другой стороны, партийные боевые силы не только не появились в штабе, но и в городе-то не проявляли никакой деятельности».

Чем ближе утро, тем невыносимее и напряженнее становилась атмосфера. «Офицерство, собравшись в значительном количестве в штабе, вело себя по отношению к правительству, а в особенности, конечно, ко мне, все более и более вызывающе. Как впоследствии я узнал, между ними по почину самого полк. Полковникова шла агитация за необходимость моего ареста. Сначала об этом шептались, а к утру стали говорить громко, почти не стесняясь присутствия «посторонних». Тема измены всех вокруг является одной из центральных в воспоминаниях Керенского. Заметим, что Полковников был и еще окажется самым последовательным защитником Временного правительства.

«В седьмом часу утра, переговорив еще раз по прямому проводу со ставкой Главкосева о всяческом ускорении высылки в СПб. верных войск, так и не дождавшись казаков, которые все еще «седлали лошадей», мы с Коноваловым, разбитые впечатлениями этой ночи и переутомленные, отправились назад в Зимний хоть немного вздремнуть… Расставшись с Коноваловым, дав несколько неотложных распоряжений на «всякий случай», я остался один и бросился, не раздеваясь, на стоявшую в моем кабинете оттоманку… Заснуть я не мог: лежал с закрытыми глазами в какой-то полудреме-полуобмороке[2856].

Полагаю, обрывки сна были о подходе войск с фронта. Войтинский рассказывал о диспозиции. «Еще ночью с 24 на 25 октября общеармейский комитет при Ставке вынес резолюцию с протестом против выступления петроградского гарнизона. С утра 25-го началось обсуждение этого вопроса во всех 14 армейских комитетах. Одна за другой поступали ко мне в комитет резолюции. Из 14 комитетов 12 выразили решительный протест против выступления большевиков… Сам по себе этот результат опроса армейских организаций был бы неплох, но 1) оставался открытым вопрос, насколько комитеты отражают в данном случае настроения солдатских масс, а 2) в пользу переворота высказались как раз комитеты двух армий Северного фронта — 5-й и 1-й. Что же касается до Искосола 12-й армии, то он уже давно был в кольце латышских стрелков, и теперь его члены с минуты на минуту ожидали ареста. Таким образом, ближайший к Петрограду Северный фронт, спасший положение ЦИК и правительства в июльские дни, теперь выпадал из борьбы.

Вскоре выяснилось, что немедленно могут быть двинуты лишь части 3-го конного корпуса, составлявшие общий резерв фронта: остальные части, на которые можно было рассчитывать, рисковали натолкнуться на сопротивление расположенных на их пути полков, сочувствующих перевороту…»[2857].

Командующий 3-м корпусом генерал Краснов получил телеграмму. «Точного содержания ее не помню, но общий смысл был тот: Донскую дивизию спешно отправили в Петроград; в Петрограде беспорядки, поднятые большевиками. Подписана телеграмма двумя лицами: Главковерх Керенский и полковник Греков. Полковник Греков — донской артиллерийский офицер и помощник председателя Совета Союза казачьих войск, казачьего учреждения, пользующегося большим влиянием у казаков.

«Ловко! — подумал я. — Но откуда же при теперешней разрухе я подам спешно всю 1-ю Донскую дивизию к Петрограду.

Тем не менее 9-й полк направил к погрузке в вагоны… Сам поехал в Псков просить начальника штаба и начальника военных сообщений ускорить все эти перевозки так, чтобы хотя бы к вечеру 26-го я мог бы иметь части из Ревеля и Новгорода в Луге»[2858].

Краснов издал свой боевой приказ, к которому присовокупил телеграмму Войтинского с уверением, что миссия осуществляется «в полном согласии» с ЦИК Советов, и призывом: «Пусть злобствуют против казаков окопавшиеся в тылу дезертиры, но казаки свой долг исполнят до конца»[2859].

Духонин несколько раз вызывал Керенского к прямому проводу, но Верховный главнокомандующий не удосужился переговорить с руководителем Ставки[2860]. Под утро Духонин сообщил Левицкому о том, что отданы приказы об отправке в Петроград 44-й пехотной дивизии с двумя батареями, 55-й Кавказской казачьей дивизии с артиллерией, 43-го Донского казачьего полка, 13-го и 15-го Донских полков с артиллерией, 3-го и 6-го самокатных батальонов[2861]. Часть войск должна была прибыть уже 25 октября, остальные — постепенно вплоть до 30 октября.

В 7 утра Багратуни разослал всем комендантам, начальникам станций и начальникам передвижения войск телеграмму за № 5632: «Верховный главнокомандующий приказал идущие на Петроград с фронта эшелоны войск направлять в Петроград вне всякой очереди, прекратив, если надо, пассажирское движение». В Смольном узнали об этом моментально, и по тем же адресам ушел приказ ВРК: «Телеграмму из Петрограда № 5632 считать недействительной»[2862].

Ну а что же лидеры ЦИК Советов? Дан, вернувшись в Смольный после бесплодной встречи с Керенским (и, вероятно, столкнувшись нос к носу с Лениным), созывает экстренное соединенное заседание ЦИКа и Исполкома Совета крестьянских депутатов, которое открылось в 00.25. «Делегаты съезда заполняли зал в качестве гостей, — вспоминал Троцкий. — Коридоры и проходы заняты усиленными караулами. Серые шинели, винтовки, пулеметы на окнах. Члены Исполнительных комитетов утопали в многоголовой и враждебной массе провинциалов»[2863].

Председательствовал Либер. Дан выступил с докладом:

— ЦИК, верный своей совести, до конца будет пытаться остановить кровопролитие, будет стоять посредине между двух враждующих станов, и только через труп ЦИКа штыки этих враждующих сторон скрестятся между собой.

— ЦИК давно стал трупом, — крики из зала.

— Вооруженные столкновения означают не торжество революции, а торжество контрреволюции, которая сметет в недалеком будущем не только большевиков, но и все социалистические партии, — уверял Дан… — На фабриках, заводах и в казармах гораздо более значительным успехом пользуется черносотенная печать, чем социалистическая. Власть, организованная большевиками, будет свергнута немедленно же широким недовольством масс.

— Керенский изменил революции! — звучит из зала.

— Керенский и другие отдавали все свои силы служению революции. Управлять в настоящий момент нашим государством — каторжная задача, и никакая власть ни Керенского, ни Советов вполне справиться с этой задачей не может.

Троцкий делает вывод: «Запуганный мелкий буржуа перед лицом больших событий видит только опасности препятствия. Его единственный ресурс — это пафос страха… Голос докладчика тонет во враждебном шуме. Удары по пюпитру не действуют, заклинания не трогают, угрозы не пугают. Поздно, поздно». От большевиков выступает Троцкий, протягивающий руку для сотрудничества:

— Если вы не дрогнете, то гражданской войны не будет, так как наши враги капитулируют, и вы займете место, которое вам принадлежит по праву, место хозяина русской земли.

Но Дана поддерживают Либер, Мартов, эсер Гендельман. Дан выступает с заключительным словом:

— Тот метод террора, посредством которого будут управлять большевики, только ускорит провал демократии.

Резолюцию зачитывает Мартов:

— Для борьбы со всякими дезорганизаторскими выступлениями и контрреволюционными покушениями рекомендовать признать необходимым немедленное образование Комитета общественной безопасности, при участии представителей местного самоуправления, органов революционной демократии и солдатских комитетов.

Володарский пытается возражать:

— Голосование резолюции за несколько часов до открытия Второго съезда Советов нецелесообразно.

Большевики покидают зал заседания. Резолюция Мартова принимается. После чего заседание ВЦИК в 4 часа ночи закрылось[2864]. Утренняя передовая «Известий», которые еще контролировались ЦИКом, будет названа «Безумная авантюра»: «По-видимому, всякие убеждения уже бесплодны, и большевистское восстание организуется и начинается… Неужели не ясно, что диктатура и террор не есть средство для организации страны? Неужели не ясно, что диктатура одной партии, будь она самой левой, громадному большинству населения будет так же ненавистна, как и самодержавие? И неужели не ясно, что попытка восстания во время подготовки выборов в Учредительное собрание может быть не преступна только потому, что она совершенно безумна?»[2865]

Тем не менее и поведение лидеров ЦИК вызвало со стороны Керенского обвинения в предательстве: «Проведя всю ночь в переговорах с представителями других социалистических фракций, Каменев достиг своей цели: военные организации эсеров и меньшевиков сохраняли полную пассивность. А большевистские агитаторы беспрепятственно занимались своим делом в солдатских казармах, не встречая никакого противодействия со стороны представителей меньшевиков и эсеров»[2866].

Но большой вопрос: что из себя представляли боевые организации меньшевиков и эсеров и могли ли они что-то сделать в тот момент? Что касается эсеровской организации, то на этот счет есть свидетельство секретаря военной комиссии ЦК партии эсеров Броуна. «По существу, о партийных боевых силах можно говорить лишь то, что… они были или на бумаге, или, скорее всего, еще в воображении мемуаристов… Ведь только что петербургская организация партии с.-р., т. е. та, которая одна фактически могла дать нужные кадры бойцов, объявила себя нейтральной в борьбе с большевиками. «Мобилизовать» было некого… Численность «боевиков-дружинников» партии с.-р. не превышала 80 даже тогда, когда впоследствии партия готовилась к защите Учредительного собрания»[2867]. В наличии какой-либо действенной боевой организации у меньшевиков есть большие сомнения.

Большевики к совместному заседанию Исполкомов двух Советов и его решениям проявили чисто дежурный и академический интерес. «Большевистские ораторы появлялись на трибуне, чтобы сейчас же вернуться в Военно-революционный комитет, куда со всех концов города поступают донесения, сплошь благоприятные: заставы на улицах бодрствуют; учреждения занимаются одно за другим; противник не оказывает сопротивления»[2868], — замечал Троцкий.

С появлением Ленина в Смольном все линии работы по подготовке восстания — ЦК, ПК, ВРК — срослись. И он тут же погрузился в военную сторону вопроса. Подвойский вспоминал: «Мы ставим последние кресты на план города, знаки тех ударов, которые в первую, во вторую и третью очередь должны быть нанесены по силам контрреволюции. Мы были так поглощены расстановкой флажков, что не заметили, как в нашу комнату вошел Владимир Ильич. Трудно передать наше волнение и радость, когда мы увидели Ленина… Через связных мы сейчас же дали знать во все полки, на все заводы, что восстанием непосредственно руководит Ленин, что он уже в Смольном и взял в свои руки бразды правления»[2869].

Появление Ленина, безусловно, придало ускорение революционному процессу. Около 2 часов ночи пошли приказы от ВРК на быстрые решительные действия. «По плану Зимний дворец предполагалось атаковать в ночь на 25 октября, во время заседания правительства, — рассказывал Подвойский. — Если бы правительство не сдалось, решено было заставить его огнем с крейсеров «Аврора» и «Заря свободы», а также стрельбой в упор с верков Петропавловской крепости сдать власть пролетариату.

Военно-революционный комитет решил повести на восстание в первую очередь самые стойкие части. Центр наступления должен был составить Петроградский полк, а фланги — левый: Кексгольмский гвардейский полк и Второй Балтийский флотский экипаж, имея за собой Егерский и Измайловский полки; правый: Павловский полк вместе с Красной гвардией. На Финляндский и 180-й полк возложены были задачи обеспечить Васильевский остров и держать в своих руках все переправы через Неву. На Гренадерский полк и Огнеметно-химический батальон возложены были операции на Петроградской стороне, занятие там всех стратегических пунктов, Троицкого моста, всех переправ на Петроградскую сторону через Неву и ликвидация возможных контрреволюционных выступлений там. На Московский полк и на Красную гвардию Выборгской стороны возлагалась оборона Литейного моста и всех переправ на Выборгскую сторону, а также занятие Финляндского вокзала…

Остальная же масса Литовского, Волынского, 1-го запасного и Гвардейского полков и 6-го Саперного батальона получила задачу обороны всех подступов к Смольному институту на случай, если бы правительственные войска прорвали цепь, окружающую Зимний дворец, или на случай прибытия войск откуда-нибудь из окрестностей… На меня было возложено общее направление сил, действующих против дворца; Чудновский был направлен непосредственно к цепям; Антонов-Овсеенко — на «Аврору»[2870].

План был весьма масштабным, даже слишком для того, чтобы быть исполненным в принципе. Он и не будет исполнен. «Офицеры Генерального штаба нашли бы в плане профанов много прорех, — замечал Троцкий. — Но военные академики не принимают обычно участия в подготовке пролетарского восстания. Самое необходимое было во всяком случае предусмотрено. Город разбит на боевые участки, подчиненные ближайшим штабам. В важнейших пунктах сосредоточены дружины Красной гвардии, связанные с соседними воинскими частями, где бодрствуют наготове дежурные роты… Главные операции начались с двух часов ночи»[2871].

В это время занимались оставшиеся вокзалы — Николаевский, Варшавский и Царскосельский, Главный почтамт, Центральная телефонная станция. Обрезана связь Зимнего (по недосмотру продолжали действовать незарегистрированные линии). Занята главная электростанция, носившая название «Общества электрического освещения 1886 года», а потом и остальные.

«Группки юнкеров не могли и не думали сопротивляться. В общем военные операции были похожи скорее на смены караулов в политически важных центрах города. Более слабая охрана из юнкеров уходила, на ее место становилась усиленная охрана гвардейцев»[2872]. Восстание разворачивалось почти бесшумно и совершенно бескровно. Может кое-где возникала перебранка»[2873].

Комиссар «Авроры» писал в рапорте, как вечером 24 октября получил «распоряжение от ВРК восстановить движение по Николаевскому мосту. «Но когда уже окончательно приготовились к снятию, командир отказался вести корабль, указывая на невозможность пройти крейсеру по Неве. Не затягивая дела, отдано распоряжение измерить фарватер Невы, измерение которого показало, что крейсер свободно пройдет. С чертежей глубины невского фарватера я, вторично явившись к командиру, указывал на необходимость довести корабль, но получивши еще раз отказ, мною отдано распоряжение арестовать всех офицеров, что и было приведено в исполнение. Несмотря на отказ командира и других офицеров, мы все-таки решили хоть самим, да сняться с якоря. Не знаю, что повлияло на командира, или страх за свою шкуру, или что-нибудь другое, но он все-таки в последнюю минуту нашего приготовления согласился довести корабль до моста»[2874]. В полчетвертого утра «Аврора» отдала якорь у Николаевского моста. Матросы навели на него прожектора, после чего охранявшие его юнкера сочли за благо ретироваться.

А корабли продолжали прибывать. «2 часа ночи. Гельсингфорс, окутанный мраком, спит. Быстро бегущие облака создают непроницаемую темень глубокой осенней ночи, — Дебенко не чужды поэтические мотивы. — … Тихо, бесшумно, без сирен, не нарушая покоя спящих, подходят к пристани один за другим катера и буксиры. Бесшумно высаживаются боевые роты. Как бы по безмолвной команде выстраиваются и мерным, уверенным шагом идут к вокзалу роты в черных и серых шинелях. Вагоны переполнены. Мерный стук колес — и один за другим отходят эшелоны… В 8 часов отходит последний эшелон… Мы спешим в Центробалт. Медленно выравниваясь в кильватер, один за другим мимо «Полярной звезды», где размещен Центробалт, проходят миноносцы. Их стеньги украшены красными стягами с надписью: «Вся власть Советам!»[2875]

Комиссару Гвардейского экипажа пришло предписание: «занять к 6 часам утра главную контору Государственного банка на Екатерининском канале. Председатель Н. Подвойский Секретарь Антонов»[2876]. Госбанк был взят, даже не дожидаясь шести часов.

Рано утром комиссар комитета явился в «Кресты» и предъявил караульным солдатам Волынского полка постановление их полкового комитета об освобождении большевиков по списку Петроградского Совета. Начальник караула тюрьмы связался по телефону со своим полковым комитетом, который дал добро на выпуск узников. Семь арестованных большевиков выйдут на свободу[2877].

Взялись за «буржуазную» прессу. Предписание гласило: «1) Типографию «Русской Воли» реквизировать для нужд революции в распоряжение Военно-революционного комитета… 5) Почетная охрана типографии «Русская Воля» возлагается на доблестных солдат Семеновского и Егерского полков»[2878]. Комиссаром этих полков был Сергей Герасимович Уралов, который рассказывал: «В типографии должна печататься большевистская «Правда»… Добравшись до кабинета редактора и очистив его от посторонних, я по телефону доложил Военно-революционному комитету, что типография «Русской Воли» мной занята и готова к выпуску газеты, и просил срочно прислать редакторов и остальной персонал редакции «Правда»… Тут же отдал распоряжение прекратить печатание номера, а отпечатанный тираж немедленно сжечь и ротации приготовить к печатанию очередного номера «Правды». Этот номер вышел еще под названием «Рабочий Путь», так как его матрицы были уже отлиты и времени для изменения названия не было»[2879].

Журналисты зафиксировали, что «в 8 час. утра по ордеру Военно-революционного комитета вооруженным отрядом была также захвачена типография «Биржевых Ведомостей». Вечерние номера «Русской Воли» и «Биржевых Ведомостей» 25 октября не вышли».

К утру исход восстания был уже решен. Военно-революционный комитет закрепил за Петроградским Советом весь Петроград. Но взять Зимний не удалось, что нарушало планы. «Ночью предполагалось занять все командные высоты, и прежде всего Зимний дворец, где укрывалась центральная власть. Но расчеты времени в восстании еще труднее, чем в регулярной войне. Руководители запоздали на много часов с сосредоточением сил, и операции против Зимнего, которых ночью не успели даже начать… Без серьезных осечек не одерживаются и самые блестящие победы!»[2880] — замечал Троцкий.

Утром командиров отдельных частей вызвали в ВРК для выработки оперативного плана. Свидетельствовал Дзенис: «План был простой: сплошным кольцом окружить район Зимнего дворца и стягивать оцепление постепенно, все ближе и ближе к дворцу, заняв под конец дворец. Мы поспешили обратно в части. Активная задача выпала на два полка — Павловский и Кексгольмский; на них и была возложена осада дворца: на Павловский — со стороны Марсова поля до Невского включительно, на Кексгольмский — со стороны Адмиралтейства. К Павловскому полку еще придали около 800 красногвардейцев Петроградской стороны, два броневика и два скорострельных орудия Маклина.

Представитель ВРК должен был днем подать Временному правительству ультиматум с требованием сдаться в течение 15 минут. В это время над Петропавловской крепостью должен был подняться флаг. В случае отказа в сдаче — спустя указанные 15 минут — флаг должен был быть спущен в знак наступления, с открытием в первую очередь артиллерийского огня с крепости и «Авроры». Фактически этот план проведен не был»[2881].

Еще затемно, в 6–7 утра, первые части ВРК начали выдвигаться для занятия подступов к Зимнему дворцу. «Цепи сжимались, но операции значительно замедлялись тем, что управление наступавшими войсками находилось в различных местах. Приказание приходилось передавать через самых ответственных работников, которые метались во все стороны на автомобилях. Поэтому решено было перебросить общее руководство в Петропавловскую крепость. Одновременно штабу правого сектора дано было распоряжение поместиться в казармах Павловского полка; штабу левого сектора — в Балтийском экипаже; штабу центра приказано находиться в непосредственной близости наступающих цепей»[2882], — рассказывал Подвойский. «При неопытности командиров, перебоях связи, неумелости красногвардейских отрядов, вялости регулярных частей сложная операция развивалась с чрезмерной медленностью»[2883], — писал Троцкий.

В такой обстановке ночью была собрана группа членов ЦК большевиков и доверенных коллег для обсуждения вопроса о новом правительстве: его названии и персональном составе. Никаких протоколов нет, состав участников не ясен — люди приходили и уходили, — как и статус собрания. Есть лишь воспоминания, притом относящиеся, похоже, к разным дням революции. Официально же: «Ленин участвует в заседании ЦК РСДРП(б), на котором обсуждается вопрос о составе Советского правительства России»[2884].

Вспоминал Милютин: «Центральный комитет партии (большевиков) заседал в маленькой комнатке № 36 на первом этаже Смольного. Посреди комнаты стол, вокруг — несколько стульев, на пол сброшено чье-то пальто… В углу, прямо на полу лежит товарищ Берзин… Ему нездоровится. В комнате исключительно члены ЦК, т. е. Ленин, Троцкий, Сталин, Смилга, Каменев, Зиновьев и я». Память Милютина подводила. Была Ольга (Сарра Наумовна) Равич, писавшая потом об участии также «нескольких членов ПК». Например, Молотова, который свидетельствовал: «Мне пришлось быть в одной из комнат нижнего этажа в Смольном, где Ленин вместе с несколькими членами ЦК обменивались мнениями по вопросу о формировании первого Советского правительства». Луначарский помнил: «Это свершалось в какой-то комнатушке Смольного, где стулья были забросаны пальто и шапками и где все теснились вокруг плохо освещенного стола. Мы выбирали руководителей обновленной России».

Иоффе от имени ВРК рассказал об обстановке. «Вопрос еще не решен — на нашей ли стороне победа или нет, — писал Милютин. — Но соотношение сил вполне определилось — перевес на нашей стороне». Ломов: «Положение совершенно определилось; фактически власть находилась в наших руках». Даже Каменев с этим соглашается:

— Ну, что ж, если сделали глупость и взяли власть, то надо составлять министерство.

Кто-то отнесся к этому предложению, как к шутке. Другие стали говорить, что большевики у власти и двух недель не продержатся. Вступил Ленин:

— Ничего, когда пройдет два года и мы все еще будем у власти, вы будете говорить, что вряд ли еще два года продержимся.

Он предложил Милютину взять карандаш и бумагу и записывать.

Как называть правительство?

«В памяти осталось обсуждение вопроса о самом наименовании нового правительства, — писал Молотов. — Все пришли к выводу, что в той обстановке не подходят существовавшие до этого обычные наименования — министр, Кабинет министров. Искали чего-то нового, более близкого народу, и вскоре пришли к выводу: министров именовать народными комиссарами, Кабинет министров — Советом Народных Комиссаров. В тех условиях, когда так дискредитировали себя и царские министры, и министры Керенского, — это решение нашло свой положительный отклик и среди трудящихся, и в действующей армии». Милютин утверждает, что слово «комиссары» пришло на ум Троцкому. А название «Совет народных комиссаров» — Каменеву. Ленину понравилось:

— Это превосходно — ужасно пахнет революцией!

«И мною было записано — Совет народных комиссаров», — подтверждал Милютин.

Перешли к персональному составу.

Ломов свидетельствовал: «Мы знали, где бьют, как бьют, где и как сажают в карцер, но мы не умели управлять государством и не были знакомы ни с банковской техникой, ни с работой министерств… Желающих попасть в наркомы было немного. Не потому, чтобы дрожали за свои шкуры, а потому что боялись не справиться с работой… Все народные комиссары стремились всячески отбояриться от назначения, старались найти других товарищей, которые могли с большим успехом, по их мнению, занять пост народного комиссара».

Ленин предложил возглавить Совнарком Троцкому, который напишет: «Я привскочил с места с протестами — до такой степени это предложение показалось мне неожиданным и неуместным.

— Почему же, — настаивал Ленин. — Вы стояли во главе Петроградского совета, который взял власть…

Я предложил отвергнуть предложение без прений. Так и сделали». Троцкий назвал в числе прочих доводов свое еврейство — боязнь обвинений в «еврейском заговоре» существовала. Ленин нехотя (может, лукавил) согласился стать главой будущего правительства. Троцкий готов был руководить иностранными делами, Сталин — комиссариатом по национальностям. Комиссаром по внутренним делам наметили Рыкова, учившегося на юрфаке в Казани. Ломов — на юстицию. Луначарский — без дискуссий — на просвещение. Милютин, работавший земским статистиком, — на земледелие.

Ну вот, можно и отдохнуть. Ленин, Троцкий и Сокольников обосновались в комнате с ворохом газет, там, вероятно, был издательский отдел ЦИК. «Мы улеглись на газетных кипах, укрылись газетными листами и так продремали несколько часов», — запомнил Сокольников. Отдых на газетах вспоминал и Троцкий: «Власть завоевана, по крайней мере, в Петрограде… На уставшем лице бодрствуют ленинские глаза. Он смотрит на меня дружественно, мягко, с угловатой застенчивостью, выражая внутреннюю близость. «Знаете, — говорит он нерешительно, — сразу после преследований и подполья к власти… — он ищет выражения, — esschwindelt, — переходит он неожиданно на немецкий язык и показывает рукой вокруг головы. Мы смотрим друг на друга и чуть смеемся… Все это длится не более минуты-двух. Затем простой переход к очередным делам»[2885]. «Esschwindelt» — голова идет кругом. Несколько часов назад Ленин крадучись выходил из конспиративной квартиры, разыскиваемый всеми правоохранительными службами страны (или тем, что от них осталось), не уверенный, что живым дойдет до Смольного. Он и сейчас не уверен, что останется жив даже в ближайшие часы или дни. Но он уже фактически руководит Россией, хотя об этом мало кто знает.

25 октября (7 ноября). Среда. Утро надежд и разочарований

Утром жители столицы не заметили признаков восстания. Обычный рабочий день. Фабрики и заводы вовремя распахнули свои проходные для пролетариев. Полковник Коренев, работавший в Чрезвычайной следственной комиссии: «Утром 25 октября мне, как обыкновенно, подают к гостинице экипаж. Еду во дворец с предчувствием чего-то скверного, но предвестников близкого грядущего опять-таки никаких не замечаю — на улицах все буднично и обыкновенно, привычная глазу толпа на Невском… те же спешащие на службу чиновники и «барышни», та же деловая и фланирующая публика; по-всегдашнему ходят трамвайные вагоны, торгуют магазины, переругиваются между собой извозчики, давят прохожих ломовики, где-то перезванивают колокола, и нигде не обнаруживается пока никакого скопления войск… Только уже у самого дворца заметно необычное шевеление… Дворец снаружи принял более боевой вид: все его входы и проходы, идущие на Неву, облеплены юнкерами. Они сидят у ворот и дверей дворца, галдят, хохочут, бегают по тротуару вперегонки»[2886].

Репортер «Дня» отмечал, что «улицы Петрограда, особенно в местах, удаленных от центра, ничем не отличаются от улиц петроградских будней. Все магазины и лавки открыты. Заводы почти все работают. На углах больших улиц, как, например, Невский пр., расставлены патрули во главе с офицерами, Военно-революционным комитетом… Среди патрулей есть и красногвардейцы. Кроме вооруженных солдат, расставленных вдоль всего Невского, по тротуару ходят вооруженные матросы, предлагая публике не толпиться на углах. С утра все кредитные учреждения были закрыты»[2887].

Джон Рид «встал очень поздно. Когда я вышел на Невский, в Петропавловской крепости грянула полуденная пушка. День был сырой и холодный… По Невскому, как всегда, двигались трамваи. На всех выступающих частях их повисли мужчины, женщины и дети. Магазины были открыты, и вообще улица имела как будто даже более спокойный вид, чем накануне. За ночь стены покрылись новыми прокламациями и призывами, предостерегавшими против восстания»[2888].

В девятом часу Коновалов позвонил Полковникову, который сообщил, что «положение критическое и в распоряжении Временного правительства никаких солдат нет». Вице-премьер перезванивает Багратуни, тот информацию подтверждает. Коновалов велит будить Керенского. Появился «фельдъегерь, вошедший в комнату с экстренным сообщением: большевики захватили центральную телефонную станцию, и все наши (дворцовые) телефонные сообщения с городом прерваны; Дворцовый мост (под окнами моих комнат) занят пикетами матросов-большевиков; Дворцовая площадь совершенно безлюдна и пуста, о казаках ни слуху ни духу, как и следовало, впрочем, ожидать»[2889].

Министр путей сообщения Ливеровский — человек профессионально четкий и пунктуальный — фиксировал все происходившее в тот день в Зимнем дворце в дневник. Керенский опять бросился в штаб, чтобы «взять на себя все распоряжения обороной»[2890]. «Подходы ко дворцу и к штабу совершенно никем и ничем не охранялись. Никаких сведений о высланных с Северного фронта эшелонах, хотя они должны были быть уже в Гатчине, не поступало. Начиналась паника. Переполненное с вечера здание штаба быстро пустело. Не успел я войти в штаб, как ко мне явилась делегация от охранявших дворец юнкеров. Оказалось, им большевики прислали форменный ультиматум с требованием покинуть дворец под угрозой беспощадных репрессий… В этих условиях было очевидно, что только действительное появление через самое короткое время подкреплений с фронта могло еще спасти положение! Но как их получить?! Оставалось одно: ехать, не теряя ни минуты, навстречу эшелонам, застрявшим где-то у Гатчины, и протолкнуть их в С.-Петербург, несмотря ни на какие препятствия»[2891].

Ливеровский фиксирует, что в 9 утра он назначает временным главой Временного правительства Коновалова и приказывает изыскать автомобиль для его поездки к войскам[2892]. Но быстро уехать ему не удалось. На реализацию этого спонтанного решения Керенскому понадобится еще пара часов, в ходе которых министр-председатель и члены его кабинета могли убедиться в отсутствии какого-либо своего контроля над гарнизоном.

Корреспондент «Дня» с утра в штабе округа. «С внешней стороны штаб имел следующий вид: на Морской, на Миллионной и на Мойке никаких патрулей, которые требовали бы удостоверений и пропусков… В передних комнатах полнейший беспорядок. Ворохи бумаги, сор, ящики из-под патронов, стоящие один на другом. Множество военных. Первое впечатление напряженной кипучей деятельности. При более внимательном взгляде оказывается, что это стадо без пастуха». Полковников «не способен отдать ни одного приказания, не имеет никакого определенного плана. Он бледен, нижняя челюсть трясется. Таковы личные впечатления от беседы с ним»[2893].

В 10 утра Левицкий докладывал в Ставку: «Части Петроградского гарнизона под влиянием бешеной агитации с одной стороны и в глубине души всеми силами стремящиеся не идти на позицию, перешли на сторону большевиков, из Кронштадта прибыли матросы и легкий крейсер. Разведенные мосты вновь наведены ими. Весь город покрыт постами гарнизона, но выступлений никаких нет. Телефонная станция в руках гарнизона. Части, находящиеся в Зимнем дворце, только формально охраняют его, так как активно решили не выступать; в общем впечатление, как будто бы Временное правительство находится в столице враждебного государства, закончившего мобилизацию, но не начавшего активных действий»[2894]. Троцкий по этому поводу заметит, что «образ Временного правительства, находящегося в столице враждебного государства», навсегда войдет в историю как лучшее объяснение октябрьского переворота»[2895].

В 10.15 утра в Ставку ушла телеграмма Полковникова: «Доношу, что положение в Петрограде угрожающее. Уличных выступлений, беспорядков нет, но идет планомерный захват учреждений, вокзалов, аресты. Никакие приказы не выполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления, казаки, несмотря на ряд приказаний, до сих пор из своих казарм не выступили. Сознавая свою ответственность перед страной, доношу, что Временное правительство подвергается опасности потерять власть, причем нет никаких гарантий, что не будет попытки к захвату Временного правительства».

Ставка тоже мало чем может помочь, кроме призывов. Духонин утром информировал части действующей армии, что «в ночь на 25 октября, под влиянием агитации большевиков, большая часть Петроградского гарнизона, не желавшая вовремя идти на позиции, примкнула к большевикам; остальная часть этого гарнизона заняла пассивное положение. Возмутившиеся против Временного правительства части Петроградского гарнизона выставили в городе свои посты. По приказанию главковерла к Петрограду двинуты войсковые части Северного фронта. Общеармейский комитет при Ставке в ночном заседании вынес резолюцию, осуждающую выступления в Петрограде большевиков, и высказался за поддержку Временного правительства».

Чуть позже Багратуни по телеграфу беседовал с Черемисовым, которому быстро все стало ясно.

— Сообщите, что у вас делается? — поинтересовался Главком Северным фронтом.

— В городе беспорядков нет, на улицах спокойная нормальная жизнь, но пехотные части никаких приказаний не исполняют, но и не выступают, даже наиболее послушные и дисциплинированные части сдают без сопротивления занимаемые ими караулы. Идет планомерный захват государственных и общественных учреждений — центральная телефонная станция, государственный банк и другие. Правительство лишено остатков власти и возможно покушение на захват самого правительства.

— А что делают казаки?

— Казаки в течение целой ночи, несмотря на ряд приказаний, полученных ими, не выходили, — отвечает Багратуни.

— Откуда не выходили?

— Не выходили из своих казарм.

— Следовательно, они отказывались исполнять ваши приказания?

— До сего времени они не исполнили.

— Хорошо, благодарю вас. До свидания»[2896].

История бегства Керенского окружена массой историй и легенд — от торжественного проезда по городу до переодевания в женское платье.

Разногласия начинаются с вопроса о том, на чем министр-председатель покинул столицу. Версия Керенского: «Я приказал подать мой превосходный открытый дорожный автомобиль. Беру с собой в дорогу, кроме двух адъютантов, еще капитана Кузьмина, помощника командующего войсками, и его штаб-офицера. Каким образом, я не знаю, но весть о моем отъезде дошла до союзных посольств. В момент самого выезда ко мне являются представители английского и, насколько помню, американского посольств с заявлением, что представители союзных держав желали бы, чтобы со мной в дорогу пошел автомобиль под американским флагом… С благодарностью принял это предложение, как доказательство внимания союзников к русскому правительству и солидарности с ним»[2897]. Но, похоже, никакого «моего превосходного открытого автомобиля» не было, а посольства вовсе не предлагали свои добровольные услуги.

Набоков подтверждал, как десятом часу утра ему позвонили офицеры и взволнованным тоном сказали: «Вы, вероятно, знаете, что началось восстание… дело Временного правительства проиграно. Наша задача спасти Керенского, увезти его поскорее на автомобиле навстречу тем оставшимся верными Временному правительству войскам, которые двигаются к Луге. Все наши моторы захвачены или испорчены». Они просили Набокова достать им два «закрытых автомобиля». «Не получив просимого, они повторили попытку у секретаря американского посольства Уайтхауса»[2898].

А вот как рассказывал об этом эпизоде посол Фрэнсис: «Секретарь Уайтхаус вбежал ко мне в сильном возбуждении и сказал, что за его автомобилем, на котором развевался американский флаг, следовал до его квартиры русский офицер, заявивший, что Керенскому этот автомобиль нужен для поездки на фронт. Уайтхаус и его шурин барон Рамзай, который был с ним, отправились с офицером в главный штаб, чтобы подтвердить авторитетность этой изумительной просьбы. Там они нашли Керенского… Все казались страшно возбужденными и царила полная растерянность. Керенский подтвердил заявление офицера, что ему нужен автомобиль Уайтхауса для поездки на фронт. Уайтхаус заявил:

— Этот автомобиль — не моя собственность, а у вас (он показал на Зимний дворец, по другую сторону площади) больше тридцати автомобилей ожидают перед дворцом.

Керенский отвечал:

— Они ночью были выведены из строя, и большевики распоряжаются всеми войсками в Петрограде, за исключением немногих, заявивших о своем нейтралитете, они отказываются подчиняться моим приказам.

Уайтхаус и Рамзай, быстро посоветовавшись, пришли к очень здравому заключению, что, так как автомобиль уже фактически был конфискован, они не могут больше возражать. Выйдя из штаба, Уайтхаус вспомнил об американском флаге и, вернувшись, сказал офицеру, просившему об автомобиле, что он должен снять флаг, прежде чем использовать автомобиль. Тот возражал, и после некоторых пререканий Уайтхаусу пришлось удовлетвориться протестом против того, чтобы Керенский пользовался флагом…».

Керенский передал через Уайтхауса просьбу Фрэнсису не признавать советское правительство и обещал вернуться в течение пяти дней с достаточными военными силами, чтобы подавить восстание. Уайтхаус отправился к послу, который одобрил его поступок, но, опасаясь распространения разговоров о своеобразном отъезде Керенского, приказал своим сотрудникам держать язык за зубами»[2899]. Полагаю, Керенскому нужна была посольская машина во главе его небольшого кортежа, чтобы покинуть Петроград под флагом дипломатической неприкосновенности.

Как было на самом деле? Наиболее достоверный источник — ехавший на американской машине адъютант управления заведующего автомобильной частью Петроградского военного округа прапорщик Б. И. Книрш, который вскоре будет арестован большевиками и даст показания военно-следственной комиссии ВРК. «В десять часов утра… я был вызван к генералу Багратуни (бывший начальник штаба), и в его присутствии полковник Полковников приказал мне достать два автомобиля для Керенского, который будто бы должен ехать встречать подходящие к Тосно войска. При штабе не было ни одной машины. Одни уехали, другие были испорчены. Я вернулся к бывшему Главнокомандующему и доложил ему, что машины нет. Тогда он в категорической форме, а вместе с ним и начальник штаба потребовали исполнения приказания во что бы то ни стало… Тут же Полковников сказал, что быть может удастся достать машину в английском посольстве или в каком-нибудь другом. Этим заняться было приказано адъютанту генерал-квартирмейстера прапорщику Соболеву и мне. Мы вышли на улицу и решили, что вместо того, чтобы ехать на Французскую набережную, где находится английское посольство, проще всего пойти по Морской в итальянское посольство. Посол сказал, что машины у него нет… У американской миссии мы увидели машину». Соболев и Книрш нашли в посольстве поручика в русской форме, «который оказался бароном Рамзай, состоящим при посольстве, и атташе американского посольства — американца, фамилии его не помню». Американец соглашается дать автомобиль, но просит отвезти его к Главнокомандующему. Соболев поехал доставать вторую машину, а «я с бароном Рамзай и с американцем на его автомобиле «Рено» поехал в штаб округа. По приезде в штаб я доложил полковнику Полковникову о прибывших, и он, переговорив с Рамзай и с американцем, спросил их — не желают ли они что-нибудь сказать Керенскому лично. Американец изъявил свое желание, и вместе с Полковниковым они пошли вниз»[2900].

То есть машину посла никто не реквизировал. Она была предоставлена Уайтхаусом по просьбе Книрша и Соболева, причем секретарь посла не мог принять такого решения, не получив одобрения посла. Тот только хотел убедиться, что машина нужна действительно Керенскому, ведь прапорщики могли быть посланниками от кого угодно, вплоть до Военно-революционного комитета.

А Керенский «с самым беззаботным видом сошел вместе со своими спутниками во двор штаба… Я сел, как всегда, на свое место — на правой стороне заднего сиденья, в своем полувоенном костюме, к которому так привыкли и население, и войска»[2901]. Его отбытие зафиксировал юнкер фон Лайминг, который со своим отделением был перед Зимним дворцом: «Нам приказано было аммуничить и выехать с батареей на площадь. Туда же вышли и другие части, находившиеся во дворце… Через короткое время Керенский выехал из дворца на автомобиле, сказал короткую речь, которую я за дальностью не расслышал, и, проехав мимо войсковых частей, куда-то уехал…»[2902].

Было уже 11, когда Керенский выехал на Невский проспект. Он рассказывал, как почти без проблем выбрался из города. «Автомобиль пошел своим обычным городским ходом. В самом начале Морской, у телефонной станции, мы проехали мимо первого большевистского караула. Потом у «Астории», у «Мариинского дворца, — повсюду стояли патрули и отряды красных. Нечего и говорить, что вся улица — и прохожие, и солдаты — сейчас же узнали меня. Военные вытягивались, как будто и правда ничего не случилось. Я отдавал честь, как всегда, немного небрежно и слегка улыбаясь»[2903].

Книрш давал более детальную картину, из которой ясно, что Керенский хотел, чтобы автомобиль посла с флагом шел первым. Но это оказалось невозможным из-за незнания водителем маршрута. Поэтому «Пирс-Арроу» с Керенским помчался первым. «На Вознесенском, по переезде через Екатерининский канал передний автомобиль круто завернул в какой-то переулок, видимо не желая сталкиваться с толпой, шедшей ему навстречу, — показывал Книрш. — Первый автомобиль шел страшно быстро, и бывали даже в городе моменты, когда моя машина отставала от первой на четверть версты. Я видел, что в первом автомобиле сидели Керенский и Козьмин, а с ними еще два офицера — один моряк, подходивший ко мне, другой какой-то поручик. После я узнал, что первого звать Кованько, а второго Виннер и что они оба адъютанты Керенского. Мы миновали Забалканский и выехали на шоссе, ведущее через Пулково в Гатчину»[2904].

Керенскому удалось так легко уехать потому, что за правительством специально не следили. Наблюдение было накануне, как мы знаем, поручено Свердлову, а он и без того разрывался на части. Троцкий добавлял: «Стрелять вообще еще избегали. Может быть, сдерживал и американский флажок»[2905].

В 11 утра государственный контролер Смирнов, вызванный на экстренное заседание правительства, без проблем проезжает через город, не замечая на улицах ничего экстраординарного[2906]. Троцкий не отказал себе в удовольствии поиздеваться: «Министры имели на сей раз все преимущества своей непопулярности: никто ими не интересовался и вряд ли кто узнавал их в пути. Собрались все, кроме Прокоповича, которого случайно арестовали на извозчике, чтобы впрочем, в течение дня освободить»[2907].

Коновалов открыл заседание Временного правительства, рассказав об отъезде премьера, неудачных попытках вызвать казаков и ночных событиях.

— Большевики действуют по плану, и мы, не зная этого плана, и по малочисленности имеющихся в распоряжении правительства военных сил, не можем предупреждать их захваты и оказывать им надлежащий отпор.

Вердеревский рассказал, что из Гельсингфорса вышли три миноносца, команды которых заявили о подчинении «революционному комитету, а моряки Балтийского экипажа намерены захватить штаб округа. Генерал Левицкий доложил о переговорах с Духониным, который оптимистично оценивал возможность защитников Зимнего продержаться до подхода войск с фронта. Тут к Коновалову подошел секретарь и шепнул, что с ним хочет переговорить делегация казаков. Полагаю, они надеялись встретиться с Керенским, но, увы… Коновалов оставил Вердеревского за председателя и вышел к казакам.

Министр земледелия Маслов брал слово несколько раз, чтобы призвать к прекращению разговоров и началу решительных действий. Предлагал немедленно сменить или даже арестовать Полковникова, занять штаб сильным отрядом и вверить командование особо уполномоченному лицу с диктаторскими полномочиями. Идея понравилась, ее стали обсуждать. Малянтович предложил на роль диктатора Кишкина. Никитин возражал, отмечая отсутствие у того «поддержки в широких кругах». Лучше диктатором назначить Багратуни. Но тут и Никитина вызвали из зала: на проводе была Москва. Заседание прервалось[2908].

Коновалов уговаривал делегатов от трех казачьих полков выступить на защиту Зимнего. Те повторяли свои условия, которые ранее выдвигали Керенскому. Коновалов при всем желании выполнить их был не в состоянии. Станкевич вышел на Дворцовую площадь. «Она охранялась юнкерами. Но, прислушиваясь к разговорам, я убедился, что юнкера разъедены обывательскими разговорами и, во всяком случае, не проявляли энтузиазма в выпавшей на их долю задаче защищать Временное правительство»[2909].

Полковник Коренев направился в штаб округа выяснить, что делать с бумагами и архивами Чрезвычайной комиссии. «У входа в помещение штаба округа мы застаем настоящий муравейник. Двери штаба стоят распахнутыми настежь, по лестницам взад и вперед снуют вооруженные и невооруженные юнкера и солдаты… В кабинете два лица: по комнате из угла в угол почти бегает, затянутый во всю боевую амуницию, сухопарый, высокий и весь какой-то серый таинственный незнакомец, — это и есть командующий войсками округа полковник Полковников; за столом, с мирным видом довольного собой и другими человека, в полурасстегнутом кителе сидит, болтая короткими ножками, низенький, полный, с армянским лицом — фактический руководитель всеми действиями против большевиков — начальник штаба округа генерал-майор Багратуни». По утверждению Коренева, они «демонстрировали уверенность в своих силах»[2910].

Обнаружил свое существование еще один центр сопротивления большевизму — созданный по решению Городской думы Комитет общественного спасения. Утром он собирается на первое заседание под председательством Шрейдера. На заседании присутствует пресса, которая фиксирует отсутствие большой активности и энтузиазма: «Представителями ЦИК и Военного министерства сообщено о положении правительства, которое, по данным доклада городского головы, является довольно прочным. Совершенно иную оценку дает член управы Мануильский, прибывший на заседание комитета из Смольного. Полученные им там сведения показывают, что переворот является уже совершившимся фактом и что вся власть перешла к Совету, по приказам которого уже принимаются меры к аресту членов Временного правительства, объявленного низложенным. Заслушав все эти данные, противоречиво характеризующие положение дел, Комитет общественной безопасности признал считать «вопрос о положении Временного правительства открытым»…

Затем постановлено немедленно приступить к сформированию районных комитетов общественной безопасности при участии представителей районных дум, общественных организаций, милиции, войсковых частей и комендатуры. Комитеты эти действуют под руководством председателей районных управ. Связь между комитетами поручается бойскаутам — на случай перерыва телефонного сообщения.

Затем заседание прерывается, и городскому голове поручается составить текст обращения к населению. В возобновленном после перерыва заседании комитет принимает решение приступить к организации гражданской охраны, начальником которой назначен поручик Мазуренко, с полномочиями непосредственных распоряжений по охране населения и городских учреждений»[2911].

Комиссару ВРК Уралову, который незадолго до этого захватил «Русскую Волю», необычайно повезло: «Совершенно неожиданно я очутился не то на заседании ЦК, не то на совещании отдельных членов ЦК — понять был трудно. Произошло это около 8 или 9 часов утра. Вдруг я услышал громкий басистый возглас:

— Владимир Ильич!

Быстро повернувшись на возглас, я увидел следующую картину. В дверях стоял тот, кого называли Владимиром Ильичом. Это был Ленин, а его обнимал и целовал В. Д. Бонч-Бруевич…

— Не узнать, родной! — неслось от Бонча…

Ленин, высвободившись из объятий Бонч-Бруевича (все происходило невероятно быстро), быстрой походкой подошел к стоявшему прямо против двери у окна маленькому канцелярскому столику и, отодвинув старенький венский стул, сел за столик. Нельзя было не заметить, что Владимир Ильич находился в сильно приподнятом настроении. Вслед за Лениным в комнату вошли: Дзержинский, Сталин, Свердлов, Урицкий и другие, всего человек семь или восемь. Вошедшие разместились вокруг Владимира Ильича, кто на подоконнике, кто у окна, кто у столика, один стоял напротив Ильича, опершись коленкой на стул, остальные стояли вокруг стола. В. И. Ленин был в те минуты заметно взволнован, но весь его облик выражал непреклонную решимость»[2912]. Уралов писал уже в те времена, когда имена «других» участников совещания нельзя было поминать, так что состав собравшихся в реальности был заметно более широким.

Уралов застал то совещание, на котором согласовывалось обращение «К гражданам России!». Бонч-Бруевич подтверждал: Ленин «стал писать первую декларацию Октябрьской революции. Надо было писать кратко, сжато и все сказать в ней… Владимир Ильич быстро писал и перечеркивал и снова писал»[2913]. Первый абзац: «Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона»[2914]. Ситуация была такая, что ВРК, считали собравшиеся, действительно имел все основания объявить себя органом государственной власти. С этим спорить никто не стал.

Ленин пишет второй абзац, который обнаружат работавшие с оригинальной рукописью историки-архивисты: «В.-Р. Комитет созывает сегодня в 12 час. дня Петроградский Совет, принимая так. обр. немедленные меры для создания Советского правительства». Вновь разгорелись знакомые дискуссии: нельзя это делать до съезда Советов. Ленин остается в меньшинстве, и абзац снимается[2915]. Третий абзац и концовка после короткой дискуссии и небольшой коллективной правки принимаются: «Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено. Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!»[2916] Ставятся дата и время — 10 утра.

Бонч-Бруевич: «Вскоре он закончил и прочел нам вслух это первое обращение к широким народным массам… Я сейчас же переписал обращение, дал его еще раз прочесть Владимиру Ильичу и отвез в типографию»[2917]. Текст обращения печатали листовкой-плакатом для расклейки на улицах, в тот день его уже опубликовала газета «Рабочий и Солдат».

«В известном смысле это заявление сильно забегало вперед, — писал Троцкий. — …Но руководители восстания — не историки, чтобы подготовить для историков события, они вынуждены забегать вперед. В столице Военно-революционный комитет был уже полным хозяином положения. В санкции съезда сомнений быть не могло. Провинция ждала инициативы Петрограда. Чтобы овладеть властью до конца, нужно было действовать, как власть»[2918].

Вдогонку свое воззвание выпускает Военно-революционный комитет, добавляя уже детали: «Революция восторжествовала! Заняты все вокзалы, телеграф, телефонная станция, почтамт. Зимний дворец и штаб выключены из телефонной сети. Взят Государственный банк. Зимний дворец и прилегающие пункты окружены… Временное правительство низложено». В следующем воззвании — «К тылу и фронту» — ВРК уже не просто сообщает, что правительство Керенского низложено и власть перешла в руки ВРК. Говорилось, что власть на местах переходит в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. ВРК также предписал районным Советам упразднить должности комиссаров милиции и назначить на их место комиссаров по охране революционного порядка, передав под их руководство всю местную милицию[2919].

Луначарский извещает супругу: «Пишу утром 25. Фактически борьба за власть началась. Можно даже сказать, что в наступление первым перешел Керенский… Политически я, конечно, солидаризировался с большевиками. Для меня все ясно, что вне перехода власти к Советам нет спасения для России. Правда, есть еще выход — чисто демократическая коалиция, т. е. фронт: Ленин — Мартов — Чернов — Дан — Верховский. Но для этого нужно со всех сторон столько доброй воли и политической мудрости, что это, по-видимому, утопия…

Ну, поживем — увидим. Ждать недолго. Сегодня — завтра все должно решиться по трем точкам: 1) Либо Временное правительство победит целиком, тогда реакция, быть может, медленная, но верная. 2) Либо Петроградский Совет победит целиком. Тогда ряд спасительных революционных мер, но какая тяжесть ответственности, какие чудовищные трудности. 3) Либо 3-я линия: демократическая власть без цензорских элементов. Созыв Учредительного собрания при толковой оппозиции большевиков, может быть при участии их в общедемократическом правительстве. И тут трудности велики, но это — лучший исход»[2920].

Троцкий замечал: «Когда Военно-революционный комитет объявил около 10 часов утра правительство низвергнутым, размер запоздания не был еще ясен даже непосредственным руководителям операции. Подвойский обещал падение дворца «не позднее двенадцати часов. До сих пор по военной линии все шло так гладко, что ни у кого не было оснований сомневаться в этом сроке. В полдень обнаружилось, что осада все еще не укомплектована, кронштадтцев еще нет, между тем оборона дворца окрепла». Тогда прозвучит срок — 15.00, потом 18.00. «Осада дворца, благодаря своему затяжному характеру, стала не меньше, чем на двенадцать часов центральной задачей восстания»[2921].

Антонов-Овсеенко объяснял: «Но вот, что-то Дашкевич запаздывает: оцепления по Мойке из гвардейских частей еще нет. Кронштадтцы известили, что раньше 3 часов дня не смогут прибыть на транспорте»[2922]. С артиллерией Петропавловской крепости не заладилось. Благонравов обнаружил: «Крепость может стрелять только из пулеметов и винтовок: орудия, грозно стоящие на парапетах, для стрельбы не приспособлены и поставлены были исключительно для большего эффекта (стреляла только одна пушка, заряжаемая с дула и возвещавшая время). Нужно было подумать о том, чтобы достать орудия и их установить. После недолгих поисков на дворе арсенала мы нашли несколько трехдюймовых орудий, по внешнему виду нам, не артиллеристам, показавшихся исправными и годными к употреблению»[2923].

Пока же большевики разгоняли Предпарламент.

День равновесия

Прибыв днем в Гатчину, Керенский не застал там никаких спешащих на помощь войск: «Продрогли во время этой бешеной гонки до мозга костей. Узнав, к нашему величайшему удивлению, о том, что никаких эшелонов с фронта в Гатчине нет и никто тут об них ничего не слышал, решаем сейчас же ехать дальше к Луге, а если понадобится, то и до Пскова. Пускаться в такой далекий путь по осенней дороге без запасных шин и бензина было немыслимо, поэтому решаем на полчаса войти в квартиру коменданта, обогреться и выпить по стакану чаю, пока наши машины сходят за всем нужным в гараж местной автомобильной команды. Однако с первого шага в квартире коменданта мне его поведение показалось крайне странным. Он старался говорить как можно громче. Держась больше у открытых дверей в соседнюю комнату, откуда нас весьма внимательно рассматривали какие-то солдаты. Как будто повинуясь какому-то внутреннему голосу, я вдруг приказал задержать мой автомобиль и предложил моим спутникам без всякого чая немедленно отравляться в путь. Только автомобиль под американским флагом с одним из офицеров отправился в гараж за всем необходимым»[2924].

Книрш подтверждал следователю ВРК: «Около 12 с половиной дня мы приехали в Гатчину и, следуя за автомобилем Керенского, поехали прямо во дворец. В воротах дворца я впервые познакомился с Керенским… Приехав во дворец, Керенский с сопровождавшими его прошел к коменданту города, я же поднялся на третий этаж к своим хорошим знакомым. Приблизительно через минут 15–20 я спустился вниз и встретил Керенского выходящим. Он подошел ко мне и сказал:

— Вы остаетесь здесь. Нагрузитесь бензином, шинами и всем чем нужно, а потом приезжайте в Лугу к коменданту. В Гатчине не задерживайтесь. Через час, самое позднее, выезжайте»[2925].

Керенский вспоминал, что вовремя унес ноги. «Мы уехали вовремя. Через пять минут после нашего отъезда во двор дворца влетел разукрашенный красными флагами автомобиль: это члены местного военно-революционного комитета примчались меня арестовывать… Выезжая из Гатчины, мы ни о чем не думали, только считали минуты и вздрагивали от каждого толчка, трепеща за шины, которые нам нечем было заменить. Не стоит описывать нашу безумную погоню за неуловимыми эшелонами с фронта, которых мы так нигде и не нашли, вплоть до самого Пскова»[2926].

В тот ответственный день Совет республики никак не мог дождаться кворума для открытия заседания. Набоков в Мариинском дворце: «Там уже было довольно много народу. Преобладало растерянное, взволнованное, беспомощное настроение. Фракция с.-р. отсутствовала совершенно, с.-д. также было немного. Авксентьев не знал, что делать. Членов бюро слишком мало, чтобы начать заседание, а главное — отсутствовала вся его фракция. После довольно долгого ожидания собравшиеся члены Совета стали проявлять нетерпение и начали требовать, чтобы было либо открыто заседание, либо было заявлено, что оно не состоится. Тогда Авксентьев собрал сениорен-конвент, чтобы решить, что делать»[2927].

Журналист «Речи» в Предпарламенте: «В кулуарах члены Совета обменивались впечатлениями относительно разыгрывающихся в Петрограде событий, сообщая друг другу все, что им удалось узнать из более или менее достоверных источников. Всех интересовал больше всего вопрос, где находится министр-председатель А. Ф. Керенский. Настроение у всех было явно тревожное. В 12 час. 10 мин. дня Мариинский дворец стали окружать войска, стоящие на стороне Военно-революционного комитета. Первыми к Мариинскому дворцу подошли рота Литовского полка, а затем роты Кексгольмского полка и Гвардейского экипажа. Войска окружили дворец со всех сторон и уже больше не пропускали внутрь Мариинского дворца никого, за исключением лиц, имеющих пропуска, выданные Военно-революционным комитетом или Исполнительным комитетом Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Телефоны Мариинского дворца были выключены еще ранее, около 11 часов утра»[2928].

Генерал Алексеев припоздал, и в Мариинский дворец его уже не впускал патруль. Алексеев настаивал. Разволновавшийся от общения с бывшим Главковерхом поручик стал его убеждать:

— Ваше превосходительство, вход во дворец строжайше запрещен, и я не имею права Вас сюда пропустить, так как в ближайшие минуты может оказаться необходимость принятия самых решительных мер.

Алексеев ретировался. Вышедший из здания второй офицер, узнав о происшедшем, выразил сожаление, что Алексеева не арестовали[2929].

Журналисты продолжали описывать события: «Около 1 часа дня к Мариинскому дворцу подъехал броневик, на котором имелись надписи «Олег» и «РСДРП». Броневик остановился у главного подъезда Мариинского дворца. После того как Мариинский дворец оказался со всех сторон окруженным войсками Военно-революционного комитета, три офицера, находившиеся внутри Мариинского дворца, предложили всем членам Совета республики и служащим канцелярии покинуть дворец, заявив, что если они останутся во дворце, то они не ручаются за последствия. Член Совета А. А. Добровольский и некоторые другие предложили одному из офицеров сообщить это председателю Совета республики Н. Д. Авксентьеву, что офицер и сделал»[2930].

Авксентьев, посовещавшись с наличными старейшинами, предложил все же собрать Предпарламент. Кворума (он, напомню, составлял треть от его состава) и тогда не оказалось. Авксентьеву осталось признать заседание несостоявшимся и заявить о перерыве в деятельности Временного совета Российской республики. Набоков замечал: «Никто, по-видимому, не соблазнялся перспективой лечь костьми во славу Совета Российской республики. Идейной почвы для защиты его во что бы то ни стало — совершенно не было. С полной ясностью ощущалось, что дело Совета тесно связано с положением Временного правительства. В ответ на поставленный ультиматум была наскоро составлена трафаретная формула о примененном к Совету насилии и о том, что при первой возможности он будет созван вновь»[2931].

Милюков вспоминал, как «один за другим члены Совета проходили по лестнице среди развалившихся в удобных позах солдат, бросавших на них равнодушные или злобные взгляды. Внизу, в дверях просматривали документы проходящих и выпускали на площадь по одиночке»[2932]. Набоков был рядом: «Обычные бессмысленные, тупые, злобные физиономии. Я думаю, ни один из них не мог бы объяснить, зачем он здесь, кто его послал и кого он имеет перед собой. Я шел с Милюковым, мне хотелось убедиться в том, что он беспрепятственно вышел из дворца… Мы шли к дверям гуськом, я впереди него. Как раз перед тем, как выходить из дверей, на подъезде произошла какая-то заминка, движение остановилось. Прошли две-три томительные минуты. Как и во все подобные минуты, мною в жизни пережитые, я ощущал только большой подъем нервов, ничего более. Нас выпустили. Мне показалось, что, взглянув на билет Милюкова, офицер заколебался, но, во всяком случае, это продолжалось только одну секунду, — и мы с ним вдвоем очутились на площади»[2933]. Встретятся Набоков и Милюков через семь месяцев в Киеве.

«Тогда задержали лишь замминистра внутренних дел Авинова и бывшего начальника канцелярии военного министра Степунца. «Во втором часу дня Мариинский дворец опустел»[2934]. Предпарламент, прожив 18 дней, о себе ничем больше почти не напомнит. «Из всех пародий на представительство, которыми так богата история, «Совет Российской Республики» был, пожалуй, самой нелепой»[2935], — скажет Троцкий.

Были ли попытки власти защитить Совет республики, освободить здание Мариинского дворца или какие-либо другие, захваченные большевиками правительственные здания? Да. Одна. Вылазку предпринял Станкевич, находившийся в полдень в Зимнем дворце. «Сознание бездеятельности и пассивности было так ощутимо и неприятно, что я предложил сам пойти освобождать Мариинский дворец и попросил дать мне для этого роту юнкеров. Как раз к этому времен к Зимнему дворцу подошла знакомая мне школа инженерных прапорщиков, где я раньше преподавал. С согласия штаба я взял одну роту под командой поручика Синегуба и в сопровождении нескольких офицеров из Военного министерства направился по Морской улице». Проведя разведку и выяснив, что перед дворцом стоят броневики, Станкевич решил ограничиться освобождением телефонной станции. Юнкера ее окружили.

«Но вдруг со стороны Мариинской площади затрещали выстрелы. Вмиг от моей роты юнкеров остались на улице только несколько человек, остальные все попрятались по подворотням в подъездах домов». А тут еще подъехал броневик и направил на юнкеров пулетемы. Одной полуроте удалось вернуться на Дворцовую площадь, вторую большевики разоружили. «Так окончилась единственная, насколько я знаю, попытка активного сопротивления большевикам»[2936].

Правда, есть еще свидетельство Савинкова, будто он тоже подвигал неназванных офицеров подняться на защиту правительства. Но безуспешно.

— Но, господа, если никто не будет сражаться, то власть перейдет к большевикам.

— Конечно.

Я попытался доказать обоим офицерам, что каково бы ни было Временное правительство, оно все-таки неизмеримо лучше, чем правительство Ленина, Троцкого и Крыленки. Я указывал им, что победа большевиков означает проигранную войну и позор России. Но на все мои убеждения они отвечали одно:

— Керенского защищать мы не будем»[2937].

Наступление сил ВРК продолжалось. В 13.00 отряд моряков под командованием Ивана Сладкова занял военный порт, Главное адмиралтейство и арестовал морской штаб.

Подтягиваются, наконец, моряки, с ними на «Амуре» Флеровский: «Идем по узкому каналу, в кильватере «Ястреб» и другие суда. Невольно думаешь: а что, если правительство предусмотрительно заложило пару мин и расставило десятки пулеметов за прикрытиями на берегу — так это просто и так легко разгромить наше предприятие. Но правительству не до того. Вот и Нева. Фабричные трубы, суда — все спокойно, без признаков грядущей социальной и боевой грозы. Мы решаем вопрос, где встать для высадки десанта. Вдруг слышим ликующее могучее «ура». Выскакиваем на палубу. Посреди Невы развернулся наш крейсер «Аврора». Гремят приветственные клики, радость, оживление ключом забили на палубе.

— Какая жалость, что мы забыли оркестр!

— Ничего, скоро будет другая музыка!

«Амур» стал невдалеке от «Авроры», ближе к Николаевскому мосту. Через несколько минут на палубу поднялся Антонов-Овсеенко… К «Амуру» подходят мелкие суда, чтобы переправить десант к берегу. Высадка идет споро и быстро, палуба пустеет, на корабле остается только боевая вахта»[2938].

Корабли кронштадтской флотилии около 14.00 бросили якорь напротив Зимнего дворца, вблизи здания университета. Антонов-Овсеенко: «Несколько тысяч молодых, стройных парней, с винтовками в надежных руках заполняют палубу транспорта. Говорю им краткое приветствие, именем Советской власти указываю им цель: вот Зимний дворец — последнее прибежище керенщины, его надо взять. Сейчас они высадятся у Конногвардейского бульвара, войдут в связь с первым флотским экипажем и после артиллерийского обстрела атакуют Зимний. Я говорю им, гляжу на эти энергичные, нетерпеливые лица. Нет, этих нечего агитировать»[2939]. Студенты университета с любопытством наблюдали, как на набережной выстраивались коробки взводов и рот.

Поручик Александр Петрович Синегуб после неудачной миссии по освобождению Мариинского дворца привел свою полуроту на площадь перед Зимним дворцом: «Представшая картина ландшафта этой огромной площади меня обидела. Площадь была пуста.

— Что такое! Отчего так пусто? — невольно сорвалось у меня с языка.

Юнкера молчали. Я взглянул на них. Легкая бледность лиц, недоуменная растерянность ищущих взглядов красноречивее слов мне рассказали о том, что родилось у них в душе. Ясно было, что они еще более меня ожидали встретить иную обстановку. Желая поднять их настроение, я воскликнул:

— Черт возьми, это будет очень скучно, если из-за опоздания мы останемся в резерве… Ну так и есть… Смотрите, у Александровского сада и там, у края площади перед аркой, бродят юнкерские патрули. Демонстрируя бодрость духа Синегуб, вместе с тем, недоумевал: «Но почему не видно приготовлений к устройству наружной обороны?»[2940]

Американские корреспонденты во главе с Джоном Ридом наведались в Зимний дворец и застали там положение, не очень похожее на боевое. Когда их — с аккредитацией от Петросовета — не пустили в одну дверь, они прошли через соседнюю, просто предъявив свои паспорта. «Мы открыли дверь, — напишет Рид. — У порога оказалось двое часовых, но они ничего не сказали нам. Коридор упирался в большую, богато убранную комнату с золотыми карнизами и огромными хрустальными люстрами. Дальше была целая анфилада комнат поменьше, отделанных темным деревом. По обеим сторонам на паркетном полу были разостланы грубые и грязные тюфяки и одеяла, на которых кое-где валялись солдаты. Повсюду груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки из-под дорогих французских вин. Вокруг нас собиралось все больше и больше солдат в красных с золотом юнкерских погонах. Душная атмосфера табачного дыма и грязного человеческого тела спирала дыхание… Все помещение было превращено в огромную казарму, и, судя по состоянию стен и полов, превращение это совершилось уже несколько недель тому назад. На подоконниках были установлены пулеметы, между тюфяками стояли ружья в козлах»[2941].

Ливеровский продолжает вести дневник заседания правительства: «1 час 20 мин. Вердеревский говорит, что он не понимает, для чего это заседание собрано и для чего мы будем дальше заседать. У нас нет никакой реальной силы, а, следовательно, мы бессильны что-либо предпринять»[2942]. Коновалов возражает, надо дождаться помощи. Именно ему принадлежала идея строить перед Зимним баррикаду из запасенных на зиму дров. Очень символичное предложение для правительства великой державы.

Лайминг вспоминал, как был отдан «приказ всем юнкерам носить дрова, сложенные во дворе дворца большими штабелями и длиною больше метра, на фасад дворца, где в короткое время была построена широкая баррикада перед выездом во двор, длиною примерно в сто шагов и высотой немного ниже человеческого роста. Часть пехотных юнкеров осталась спереди дворца за этой дровяной стеной. Через некоторое время снова появился уже настоящий забронированный автомобиль с маленькой пушкой (35 мм?) и обстрелял баррикаду и некоторые окна дворца. Ему ответили пехотные юнкера ружейным и пулеметным огнем, и он очень скоро скрылся. Наступила зловещая тишина на всей площади, не было ни прохожих, ни извозчиков»[2943].

Малянтович: «В огромные окна дворца лил холодный свет серый бессолнечный день. В сухом воздухе отчетливо видны городские дали. Из углового окна виден загроможденный простор вдоль широкой могучей реки. Равнодушные, холодные воды… Притаившаяся тревога застыла в сыром воздухе… В огромной мышеловке бродили, изредка сходясь все вместе или отдельными группами на короткие беседы, обреченные люди, одинокие, всеми оставленные… Вокруг нас была пустота, внутри нас — пустота, и в ней вырастала безразличная решимость равнодушного безразличия… Как мы должны вести себя? Какое распоряжение отдать охраняющим нас частям войска? Этот момент непременно наступит, — когда надо будет дать короткий решительный командный приказ. Какой? Защищаться до последнего человека, до последней капли крови? Во имя чего? Если власть не защищают те, кто ее организовал, нужна ли она? Если же она не нужна, если она изжита, кому и как ее передать и по чьему приказу?»[2944].

Правительство продолжает заседание. Никитин рассказывал о разговоре с московским городским головой Рудневым, который успокоил по поводу отсутствия выступлений в Москве и предложил продержаться 24 часа. Тут узнали о разгоне Предпарламента. Вызвали Багратуни. Кишкин поинтересовался, нет ли возможности освободить Мариинский дворец. Тот ответил, что это сомнительно, сил даже для охраны Зимнего мало и они тают, юнкера 1-й Петергофской школы уже разошлись. Вопрос о назначении диктатора был признан срочным. Вновь всплыла кандидатура Кишкина[2945]. Но почему врач Кишкин, не имевший к военному делу ни малейшего отношения, когда в составе правительства уже был, например, новый военный министр — генерал Маниковский? Но тот просто отказался руководить обороной.

В 14.25 был объявлен перерыв для официального оформления полномочий Кишкина и выработки обращения к населению. На все это потребуются полтора часа. В это время произойдут весьма важные события.

Открытие II съезда Советов было запланировано на два пополудни. И делегаты уже начали заполнять огромный бальный зал (он же — зал пленарных заседаний Петросовета) на втором этаже южного крыла Смольного. Ленин и Троцкий не хотели начинать Съезд, пока держался Зимний. Однако решили все-таки занять депутутов, открыв форум, но в формате не Съезда, а экстренного заседания Петроградского Совета. В 14.35 в президиуме появился Троцкий в черном костюме, как для бала, поверх наброшена солдатская шинель. «Высокий белый зал, освещенный глазированными белыми канделябрами с сотнями электрических лампочек и разделенный двумя рядами массивных колонн. В конце зала — возвышение, по обеим его сторонам — высокие разветвленные канделябры. За возвышением — пустая золоченая рама, из которой вынут потрет императора»[2946]. Троцкий подошел к трибуне:

— От имени Военно-революционного комитета объявляю, что Временного правительства больше не существует. (Аплодисменты.) Отдельные министры подвергнуты аресту. (Браво.) Другие будут арестованы в ближайшие дни или часы. Пока все прошло бескровно. Мы не знаем ни одной жертвы… Власть Временного правительства, возглавлявшаяся Керенским, была мертва и ожидала удара метлы истории, которая должна была ее смести[2947].

Реакцию зала описывал сам Троцкий: «…Воцарилось на несколько секунд напряженное молчание. Потом пришли аплодисменты, но не бурные, а раздумчивые. Зал переживал и выжидал»[2948]. Далее, по газетному отчету, «тов. Троцкий сообщает, что в порядке дня есть доклад Военно-революционного комитета и доклад о задачах власти Советов. Докладчиком по второму вопросу товарищ Ленин. (Несмолкаемые аплодисменты.)

— Да здравствует возвратившийся к нам товарищ Ленин!

Собрание устраивает бурную овацию»[2949].

Суханов попал в Смольный в тот момент, когда Ленин уже начал речь. «На трибуне стоял и горячо говорил незнакомый лысый и бритый человек. Но говорил он странно знакомым хрипловато-зычным голосом, с горловым оттенком и очень характерными акцентами на концах фраз… Ба! Это — Ленин. Он появился в этот день после четырехмесячного пребывания в «подземельях». Ну, стало быть, тут окончательно торжествуют победу»[2950].

— Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась… Отныне наступает новая полоса в истории России, и данная, третья русская революция должна в своем конечном итоге привести к победе социализма…

Зал внимал, а Молотов сзади смотрел на Ленина. Произнося речь, Ленин приподнял одну ногу — у него была такая привычка. Сколько раз слышал я от деда эту историю: подошва была протерта до дырки. И через нее была видна грязная стелька. Вождь мирового пролетариата сносил купленные в Стокгольме ботинки. Ленин тем временем закончил речь:

— Теперь мы научились работать дружно. Об этом свидетельствует только что происшедшая революция. У нас имеется та сила массовой организации, которая победит все и доведет пролетариат до мировой революции. В России мы сейчас должны заняться постройкой социалистического государства. Да здравствует всемирная социалистическая революция! (Бурные аплодисменты)[2951].

Суханов, наблюдая за настроением собравшихся, «не замечал ни энтузиазма, ни праздничного настроения. Может быть, слишком привыкли к головокружительным событиям. Может быть, устали. Может быть, немножко недоумевали, что из всего этого выйдет, и сомневались, как бы чего не вышло»[2952]. После Ленина опять выступал Троцкий:

— С нашей стороны было бы преступлением не разослать революционных комиссаров по всей стране для осведомления о происшедшем широких народных масс.

— Вы предрешаете волю Всероссийского съезда Советов, — звучит из зала.

Троцкий резко отвечает:

— Воля Всероссийского съезда Советов предрешена тем огромным фактом восстания петроградских рабочих, происшедшего в ночь на сегодня. Теперь нам остается только развивать нашу победу[2953].

«Ну что, товарищ Суханов? — раздался позади меня невысокий женский голос с чуть пришептывающим выговором, — не ожидали Вы, что такой быстрой и легкой будет победа?

Я обернулся. Позади меня стоял незнакомый мужчина с бородой, коротко остриженный, и протягивал мне руку. Основательно всмотревшись, а больше припомнив, кому принадлежит этот довольно приятный контральто, я наконец узнал Зиновьева. Он преобразился радикально.

— Победа? — ответил я ему. — Вы уже празднуете победу? Подождите же хоть немного. Ликвидируйте хоть Керенского, который поехал организовать поход против Петербурга… Да и вообще мы тут с Вами едва ли вполне сойдемся…

Зиновьев молча смотрел на меня с минуту, а потом отошел шага на два в сторону. Ведь он только что высказывался и даже пытался вести кампанию против восстания — из опасения, что оно будет раздавлено. И вдруг дело идет так гладко!

Зиновьев меж тем направился к трибуне:

— Мы находимся сейчас в периоде восстания, — сказал он, — но я считаю, что сомнений в его результате быть не может. Я глубочайше убежден, что громадная часть крестьянства станет на нашу сторону после того, как ознакомится с нашими положениями по земельному вопросу.

«Поздравлял Совет также и Луначарский… Прений по докладу Ленина решили не устраивать. К чему омрачать торжество меньшевистскими речами?»[2954] Володарский зачитал написанную Лениным резолюцию, в которой Петросовет приветствовал «победную революцию пролетариата и гарнизона Петрограда. Совет в особенности подчеркивает ту сплоченность, организацию, дисциплину, то полное единодушие, которое проявили массы в этом на редкость бескровном и на редкость успешном восстании… Совет убежден, что пролетариат западноевропейских стран поможет нам довести дело социализма до полной и прочной победы»[2955].

Джон Рид с коллегами подтянулся в Смольный уже после окончания заседания: «Огромные и пустые, плохо освещенные залы гудели от топота тяжелых сапог, криков и говора… Настроение было решительное. Все лестницы были залиты толпой: тут были рабочие в черных блузах и черных меховых шапках, многие с винтовками через плечо, солдаты в грубых шинелях грязного цвета и в серых меховых папахах. Среди всего этого народа торопились, протискиваясь куда-то, известные многим Луначарский, Каменев… Я остановил Каменева, невысокого человека с быстрыми движениями, живым широким лицом и низко посаженной головой. Он без всяких предисловий перевел мне на французский язык только что принятую резолюцию…»[2956]

После заседания Петроградского Совета собралась большевистская фракция и Петросовета и съезда — всего больше 350 человек. Свердлов информировал о ходе восстания в столице, Ногин рассказывал о ситуации в Москве, Старостин — в Одессе, Ватин — в Донбассе, Голощекин — на Урале. В их изложении поддержка идеи перехода власти в Советам — повсеместная.

Фракционные заседания проводили в тот день в Смольном все имевшиеся там в наличии партии. ЦК меньшевиков постановил не принимать участия в работе II съезда и вступить в переговоры с правительством о формировании нового коалиционного кабинета. Интернационалисты, объединенцы-новожизненцы предлагали участвовать, потребовав от съезда образования правительства из представителей всех социалистических партий. Однако и на меньшевистском левом фланге было немало сторонников бойкота съезда.

У эсеров борьба между правым и левым флангами достигла кульминации. «Мнения разделились, — писала их газета «Дело народа». — Одна часть находила, что в итоге захвата власти явится гражданская война, что партия эсеров не может санкционировать происшедшего переворота. Другая часть находила, что переворот придется признать как свершившийся факт и найти с большевиками общий язык». Гендельман внес резолюцию об уходе партии со съезда, но ее отклоняют 92 голосами против 60[2957].

Левые эсеры видят возможность взять верх в партии. Мстиславский, один из их лидеров, писал: «Поскольку на местах настроение партийных масс было несомненно левее застывших в февральских настроениях верхов, у нас была смутная надежда вырвать фракцию, а стало быть, и партию целиком из рук ЦК и выпрямить ее в рост революционных событий». Но нет, правые стоят на своем. Колоть партию левые еще не хотят. «Несмотря на огромную напряженность «внутренних отношений», партия официально была единой: фракция съезда была одна», — подтверждал Мстиславский. Но в реальности раскол уже произошел. «Под вечер мне пришлось на час отлучиться: когда я вернулся в Смольный, правые и левые сидели уже в разных комнатах»[2958].

В Зимнем дворце о том, что «революция свершилась», еще не подозревали и надежд не теряли. Более того, в сумерках появились и новые надежды в связи с приходом подкреплений в лице двух сотен казаков и сорока увечных георгиевских кавалеров. Но качество подкрепления было сомнительно. Синегуб повествует: «Коридор уже был набит станичниками, а в него продолжали втискиваться все новые и новые… Что за рвань? — соображал я, смотря на их своеобразные костюмы, истасканные до последнего. — Э, да у них дисциплина, кажется, тоже к черту в трубу вылетела. Хорошенькие помощники будут…

— Хотя на большом заседании представителей Совета съезда казаков и говорено было о воздержании от поддержки Временного правительства, пока в нем есть Керенский, который нам много вреда принес, все же мы наши сотни решили прийти сюда на выручку. И то только старики пошли, а молодежь не захотела и объявила нейтралитет…».

Начальник Инженерной школы подполковник Ананьин, которому Петр Иоакимович Пальчинский (вообще-то, инженер по профессии) счел на благо поручить организацию обороны дворца, энергично взялся за дело, приказав всем офицерам школ и частей собраться для получения заданий. «Здесь были и казаки, и артиллеристы, и пехотинцы — все больше от военных школ, молодые и старики. Строгие, озабоченные и безудержно веселые… Один полковник кричал:

— Сажают на голову какого-то начальника Инженерной школы, из молодых. Да чтобы я ему подчинился? Нет! Слуга покорный!

В это время в комнату вошел штаб-ротмистр.

— Господин полковник, имею честь явиться. Я едва пробился со своими инвалидами-георгиевцами… Прошу дать работу. Вы не смотрите, что я одноногий. Я и мои инвалиды в вашем распоряжении.

Действительно, шумно явившийся штаб-ротмистр был с протезом вместо левой ноги… Это появление инвалида отразилось на настроении офицеров, и когда штаб-ротмистр, заверенный комендантом обороны в предоставлении ему и его инвалидам боевой работы, отошел от коменданта, начальник школы петергофцев заявил, что он принимает к исполнению порученную ему задачу. Вслед за Петергофцами получили задания Ораниенбаумская первая и вторая школы»[2959].

Сколько всего сил собралось у Зимнего дворца? Ильин-Женевский вел подсчет и заносил в свою записную книжку: «1) Два отделения Михайловского военного училища; 2) 700 человек юнкеров Петергофской школы прапорщиков; 3) 300 человек Ораниенбаумской школы прапорщиков; 4) три роты (около 500 человек) Гатчинской школы прапорщиков; 5) 200 человек ударного женского батальона; 6) 200 человек казаков. Всего, по моим подсчетам, выходило около двух тысяч человек. Это была вся та «несметная рать», которую Временное правительство смогло противопоставить силам революции»[2960].

К 16.00 Временное правительство вновь собралось, и Кишкин формально был назначен генерал-губернатором, получив «исключительные полномочия по водворению порядка в столице и защите Петрограда от всяких анархических выступлений, откуда бы они ни исходили, с подчинением ему военных и гражданских властей».

Новый генерал-губернатор — вместе с военными заместителями Пальчинским и Петром Моисеевичем Рутенбергом (тоже инженер по специальности) — сразу же отправляется в штаб округа, чтобы «вдохнуть веру». Но быстро убеждается, что «у начальства округа этой веры не было». Тогда он «в гневе» окончательно отрешил от должности Полковникова и возложил функции командующего округа на генерала Багратуни. Это еще больше усиливает сумятицу. Особенно с учетом того, что мало кто желал находиться под непосредственным руководством самого Кишкина с его репутацией «буржуазного реакционера». Социалисты, уж точно. Многие офицеры тут же на месте подали в отставку[2961]. Правда, уходить им было особо некуда.

Было подготовлено воззвание Временного правительства, начинавшееся словами: «В Петрограде назревают грозные события… Действующая армия… не может допустить, чтобы ей наносился предательский удар в спину». Армию призывали «сплотиться вокруг Временного правительства и центральных органов революционной демократии». Но что делать с воззванием? Отправили подвернувшегося журналиста, чтобы тот передал текст в «какую-нибудь» типографию, но тот далеко не уехал. В итоге Ливеровский продиктовал по телефону текст заявления своему заместителю для распространения по каналам железнодорожной связи.

Был брошен клич ко всем, до кого могли дозвониться или достучаться, прийти на защиту дворца. На квартиру Набокова около четырех посланец передал просьбу прибыть срочно в Зимний дворец. Набоков на трамвае добрался до Дворцовой площади. «Оказалось, что площадь оцеплена. Солдаты стояли редкими шеренгами вдоль аллеи, идущей параллельно Александровскому саду, кругом площади и вдоль решетки, окружающей дворцовый сад. По тротуарам толпилось довольно много народу… Верный своей привычке в подобных случаях избегать расспросов, я вынул имеющийся у меня пропуск в Зимний дворец… молча предъявил его первому попавшемуся солдату и беспрекословно был им пропущен… В зале находились все министры, за исключением Н. М. Кишкина (он был в это время в здании штаба округа, тут же на Дворцовой площади)… Чрезвычайно взволнованным казался Коновалов. Министры группировались кучками, одни ходили взад и вперед по зале, другие стояли у окна. С. Н. Третьяков сел рядом со мной на диван и стал с негодованием говорить, что Керенский их бросил и предал, что положение безнадежное. Другие говорили (помнится, Терещенко, бывший в повышенно-нервном возбужденном состоянии), что стоит только «продержаться» 48 часов — и поспеют идущие к Петербургу верные правительству войска…

Мой приход очень приветствовали. Оказалось, что Коновалов разослал посланцев во все стороны, созывая «живые силы»… Никто не откликнулся, кроме меня. Само собою разумеется, что присутствие мое оказалось совершенно бесполезным. Помочь я ничем не мог, и, когда выяснилось, что Временное правительство ничего не намерено предпринимать, а занимает выжидательно-пассивную позицию, я предпочел удалиться — как раз в ту минуту (в начале 7-го часа), когда пришли сказать Коновалову, что подан обед… Минут через пятнадцать-двадцать после моего ухода все выходы и ворота были заняты большевиками»[2962].

Меж тем Кишкин вернулся во дворец, чтобы оттуда «организовать сопротивление». Пальчинский утверждал, что в те часы царили общий хаос и растерянность. Правительство продолжило заседание. Заслушали информацию Станкевича о его телеграфном разговоре с Духониным, который документально зафиксирован. Станкевич сообщал в Ставку:

— Положение с каждой минутой сложнее… В руках правительства лишь центральная часть города, включая штабы и Зимний дворец. Силы правительства: две с половиной школы юнкеров и батарея Михайловского училища и два броневика. Этих сил достаточно продержаться 48 часов, но не больше, и нет возможности без помощи извне предпринять какие-либо активные меры…

— Войск назначено достаточно. По справке, которую я взял сейчас у начвосоверха, — самокатные батальоны в ночь на сегодняшнее число со станции Передольское и Битецкая отправлены по желдороге в Петроград. По моим расчетам, они должны бы уже давно прийти по назначению. Неужели нет сведений об их приходе? Мне передавали, что поехали их встречать… Мне непонятно, почему столь ничтожные силы правительства?»[2963]

В 18.00 заседание кабинета возобновилось. Обсуждался вопрос: оставаться ли в Зимнем дворце или разойтись. Станкевич «доказывал, что еще имеется полная возможность покинуть дворец, не рискуя быть арестованным, и перейти в другое помещение, откуда уже организовывать борьбу. Слишком пустынно было в Зимнем дворце и мертвенно. Конкретно я предлагал перейти в Городскую думу, где, по телефонным сведениям, собрались все представители общественности и где намечался действительный центр борьбы… Но только Гвоздев соглашался со мной. Остальные члены правительства решительно отказались. И, может быть, они были правы… Лучше было погибнуть в пустынном Зимнем дворце и быть арестованными толпой ворвавшихся солдат, чем оказаться окруженными и поддерживаемыми теми, кто вчера еще винил правительство в том, что оно вызвало большевизм… Чтобы устранить всякие сомнения, правительство устроило закрытое заседание и постановило оставаться во дворце и защищаться до последней степени»[2964].

Большевики сжимали кольцо окружения.

Наступил вечер, надо, наконец, открывать II Всероссийский съезд Советов, а Зимний дворец не сокрушен. Бонч-Бруевич передавал настроение Ленина, который безумно нервничал: «Почему так долго? Что делают наши военачальники? Затеяли настоящую войну! Зачем это? Окружение, переброски, цепи, перебежки, развертывание… Быстрей! В атаку! Хороший отряд матросов, роту пехоты — и все там!»[2965]

Подвойский признавал: «Ленинский план — поставить съезд перед фактом уже происшедшего переворота — оставался незавершенным. Задержка со взятием Зимнего волновала до чрезвычайности весь Смольный. Каждая минута напряженного ожидания казалась часом. Ленин присылал мне, Антонову-Овсеенко, Чудновскому десятки записок, в которых ругался, что мы затягиваем открытие съезда и тем вызываем волнение среди делегатов: «надо открывать заседание съезда, а Зимний все еще не взят»…

Цепи с каждым часом все теснее подступали к площади Зимнего дворца и становились все гуще и гуще. К 6 часам Зимний был словно опоясан солдатскими цепями. Солдаты и матросы все ближе и ближе подползали к нему, оставляя за собой резервные узлы. Перебежкой они последовательно занимали все исходные пункты для штурма Зимнего… Юнкера, забаррикадировавшись штабелями дров у ворот дворца, зорко следили за движениями наших головных цепей и всякое передвижение их встречали ружейным и пулеметным огнем…

Меня неоднократно впоследствии просили объяснить, почему мы, имея силы и возможности покончить с Временным правительством, сами оттягивали этот конец. Я отвечал: «Да, положение наше у Зимнего к 6 часам было таково, что стоило приказать «На штурм!», и героической кровью нескольких сотен борцов мы бы завладели дворцом. Но в этот исторический момент каждая капля крови бойца революции в наших глазах была дороже и без того уничтожаемого врага. Защитников Зимнего с каждым часов все больше разлагала агитация наших сторонников в среде юнкеров и казаков, а также агитация проникших через потайные ходы переодетых матросов и солдат, членов Военной организации»[2966].

Когда стемнело, приближение решительных перемен людьми по-прежнему не чувствовалось. Мимо Зимнего на трамвае проезжал Бенуа: «Уже темнело, и я не мог вполне разглядеть, происходит ли что-нибудь ненормальное на площади. Почудилось только, что между горами сложенных дров движутся какие-то темные массы, но что они представляют собой, я не разобрал. Во всяком случае, я никак не ожидал, что «это на сегодня» и что мы доживаем самые последние часы нашего «буржуазного строя». Мало того, когда наши девицы, Атя и Надя, изъявили желание отправиться вечером в балет, то мы с женой не сочли нужным их от этого отговаривать»[2967]. Потом, правда, пожалели.

У Вильямса и его американских коллег по цеху тоже «в кармане лежали билеты в Мариинский театр на новый балет с Карсавиной. Но кто мог сегодня думать о балете, о концерте выступающего в тот вечер великого Шаляпина или даже о мейерхольдовской постановке драмы Алексея Толстого «Смерть Иоанна Грозного»? На Невском мы встретили много людей, у которых, судя по их одежде, тоже, наверное, были билеты в театр, но нам показалось, что настроение у них далеко не театральное…

Я оглянулся вокруг. Все выглядело удивительно нереальным. Люди двигались по улице, глазея по сторонам, как туристы в незнакомом городе, толпились группами на углах улиц. На каждом перекрестке стояли красногвардейцы или солдаты, или те и другие вместе, небрежно закинув за плечи винтовки с примкнутыми штыками»[2968].

Вечер бури и натиска

Ряды защитников Зимнего дворца стали заметно редеть. «Покидали дворец «изголодавшиеся», покидали в одиночку и группами павшие духом, покидали обманутые. Едва ли не самым ярким эпизодом в этом отношении был уход артиллерии — он на многих произвел удручающее впечатление»[2969], — замечал Мельгунов. Действительно, в 18.15 юнкера Михайловского училища, прихватив 4 орудия, покидают Зимний. Синегуб писал: «Все, казалось, налаживалось и прояснялось. Но вот открывается дверь, и перед столом вырастает офицер артиллерийского взвода…

— Господин полковник, — обратился он к коменданту обороны, — я прислан командиром взвода доложить, что орудия поставлены на передки и взвод уходит обратно в училище согласно полученному приказанию от начальника училища через приказание от командира батареи…

— Как это так?! — вырвалось у коменданта. — Немедленно остановите взвод.

— Поздно! — ответили юнкера. — Взвод уже выезжает. Мы просили остаться, но командир взвода объявил, что он подчиняется только своему командиру батареи. Вот мы и еще несколько юнкеров остались. Взвод уходить не хотел, но командир взвода настоял с револьвером в руках»[2970].

С Михайловским училищем история была такая: юнкера были выведены обманным приказом ее комиссара, который сочувствовал революционерам. «Комиссаром батареи состоял военный летчик Акашев, раньше бывший эсером, а в это время — анархистом, о чем Временное правительство не знало, — подтверждал Дзенис. — Отдав именем правительства приказ о выступлении на позицию, он вывел батарею в полном составе без прикрытия через арку Главного штаба на Невский проспект»[2971]. Вспоминал Лайминг: «Нам дали ранний обед и, когда стало темнеть, приказали аммуничить лошадей и готовиться к уходу батареи из дворца… Наш отделенный офицер скомандовал отправление, и батарея пошла через Дворцовую площадь по направлению арки Главного Штаба…

Как только мы прошли арку Главного Штаба и стали подходить по Морской улице к Невскому проспекту, неожиданно из-за всех углов по Невскому и из всех домов и подворотней на Морской высыпали сотни вооруженных людей, рабочих с красными флагами и винтовками, и в один миг окружили всю нашу батарею… Пока с меня сдирали погоны, отнимали шашку и револьвер, я заметил группу солдат, около ста человек, под предводительством унтер-офицера, которые пробивались сквозь окружавшую нас толпу и отталкивали от нас рабочих…

— Товарищи рабочие, этот пункт мне поручен лично Лениным, и я забираю этих юнкарей в плен!!

На этом солдаты его нас всех окончательно окружили и повели за угол по Невскому в сторону Мойки, а затем по боковой улице в казармы Павловского полка»[2972].

В 18.30 министрам Временного правительства подали борщ и рыбу с артишоками. Аппетит немедленно был испорчен ультиматумом ВРК, об обстоятельствах появления которого рассказал Подвойский. «В 6 часов вечера, когда все уже было готово к штурму, на последнем совещании тройки в Петропавловской крепости мы решили послать самокатчиков в штаб Петроградского военного округа с ультиматумом о сдаче в течение 20 минут. В противном случае штаб будет обстрелян из пушек Петропавловской крепости и с «Авроры»… В тот же час был послан ультиматум в Зимний: очистить дворец и сложить оружие, а самим сдаться Военно-революционному комитету»[2973].

Из Петропавловской крепости в штаб округа прибыли двое самокатчиков — Фролов и Галанин — и предъявили ультиматум за подписями Антонова-Овсеенко и Благонравова присутствовавшему там Кишкину и его помощникам с требованием сдачи Временного правительства и капитуляции всех его защитников. На размышление было дано в действительности 40 минут. Кишкин по телефону проинформировал об ультиматуме Коновалова и Терещенко и вместе со свитой помчался в Зимний дворец. Станкевич в 19.02 шлет отчаянную телеграмму в Псков Войтинскому: «Все зависит от вашей энергии и решительности. Здесь этих качеств не оказалось; благодаря чему создалось крайнесложное положение, из которого нет выхода без поддержки и решительного слова со стороны фронта, так как фронт решит, и как будет действовать, так сложится и судьба власти России»[2974].

Подполковник Николай Николаевич Пораделов, оставшийся за старшего в штабе округа, вскоре даст показания следователям: «По получении ультиматума Кишкин, Рутенберг, Пальчинский и Багратуни перешли в Зимний дворец, откуда обещали позвонить по телефону ответ на ультиматум самокатчиков… В назначенный самокатчиками срок ответа от упомянутых не поступило». В 19.40 пятьдесят красногвардейцев и солдат Павловского полка под командованием члена ВРК Склянского и рабочего с завода Розенкранца Анохина захватили штаб Петроградского военного округа. Пораделов сдал его без боя»[2975].

Это означало уже полное блокирование правительства во дворце. Ответа на ультиматум, который уже полчаса как истек, не было. Министры продолжали совещаться. Кто-то поинтересовался у Вердеревского, что будет с Зимним, если «Аврора» откроет огонь. Тот спокойно ответил:

— Он будет обращен в кучу развалин. И ни одно другое здание не будет повреждено[2976].

«Из Малахитового зала, который окнами выходил на Неву и как бы напрашивался на снаряд от «Авроры», министры перешли в одно из бесчисленных помещений дворца, окнами во двор. Огни были потушены»[2977]. Обратиться к Городской думе за моральной поддержкой. «Одновременно начались усиленные поиски какой-либо физической помощи. Делалось это при посредстве телефона, который оказался не выключенным… Все взывали о помощи. Но помощи не нашли»[2978].

В Ставку ушла телеграмма за подписью Коновалова: «Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов объявил правительство низложенным, потребовал передачу власти под угрозой бомбардировки Зимнего дворца пушками Петропавловской крепости, крейсера «Аврора». Правительство может передать власть лишь Учредительному собранию, решило не сдаваться и передать себя защите народа и армии. Ускорьте посылку войск»[2979].

Пальчинский дал приказ юнкерам стойко защищаться, но они желали поговорить с самим правительством. «Около семи часов вечера они пришли и спросили: что прикажете делать? Отбиваться? Мы готовы до последнего человека. Уйти домой? Если прикажете, мы уйдем. Прикажите, вы — правительство. И министры сказали: так и так, мы не знаем, мы не можем приказать ни того, ни другого. Решите сами — защищать нас или предоставить нас собственной участи… Министры не понимали того, что сейчас же поняли юнкера: не отдавая никакого приказа, отсылая к личной совести, к частному усмотрению юнкеров, министры перестали быть правительством»[2980].

Антонов-Овсеенко сел писать второй ультиматум Временному правительству, давая ему теперь действительно 20 минут на раздумья, после чего будет открыт огонь с судов и из орудий Петропавловской крепости. Матрос с «Амура» Алексей Антонович Дорогов вспоминал: «С ультиматумом отправился я и тов. Павлов; тов. Павлов остался на середине площади, между штабом округа и дворцом, чтобы обоим не погибнуть… Раздался оклик:

— Стой! Кто идет?

Несколько солдат направили на меня винтовки с баррикад. Я ответил:

— Иду от Революционного комитета парламентером к Временному правительству с пакетом, и пакет нужно передать лично…

Дорогов отошел, ждет. Минут через пятнадцать позвали, чтобы дать ответ. «Я не дошел двух шагов до баррикад, как со стороны Морской началась стрельба. Со всех концов Зимнего на стрельбу ответили из пулеметов и винтовок»[2981]. На сем закончилась история и второго ультиматума.

Последовал приказ к штурму. Сигнал должен был дать выстрел пушки Петропавловской крепости, а вся ее артиллерия поддержать наступление. Не тут-то было. Комиссар крепости Благонравов: «Навстречу выходит прапорщик и докладывает, что стрелять из орудий нельзя, так как они в неисправности, — в компрессорах нет ни капли масла, и при первом выстреле их может разорвать. Подозреваю подвох. Волна страшной злобы ударяет в голову, рука против воли тянется к нагану, но вовремя сдерживаюсь. Расспрашиваю. Фейерверкер и артиллерист в один голос подтверждают то же самое. Я ничего не понимаю в орудиях и потому беспомощен уличить артиллеристов во лжи[2982].

Антонов-Овсеенко там же в крепости, и он в ярости на Благонравова:

— Как, но вы же говорили, что все готово? Вас просто надувают артиллеристы. Пойдем к батареям.

Уже темнеет, мы изрядно путаем в дебрях Петропавловки. Ну, конечно, эти господа все стараются просто сорвать, ничего у них не ладится, объяснения путаны, в тоне предательская дрожь.

— Ладно. Вызовите артиллеристов с Морского полигона. Сигнал же дайте из сигнальной пушки, — распоряжаюсь я.

Поднялась суета. Подозрительно долго возятся с сигнальной пушкой. Совсем стемнело. Грозно, зловеще все напряглось вокруг Зимнего, из Смольного нас торопят.

— Из-за вас может черт знает что произойти, — упрекаю я Благонравова.

В этот момент кто кто-то вбегает в комендантскую крепости:

— Они сдаются, ультиматум принят.

Благонравов покачнулся от волнения, но выпрямился, бросается со слезами ко мне, раскрыв объятия. Еду на моторе в Штаб округа. Пробираемся сквозь наши заставы»[2983]. Как выяснилось, рано радовались.

Около восьми вечера отправился к передовой линии Подвойский. Там и Чудновский. К осаждавшим из дворца вышел юнкер, делегированный от Ораниенбаумской школы. «Во избежание печальных последствий «недоразумения», он предложил мне тотчас же отправиться выяснить его на площадь к юнкерам, — рассказывал Чудновский. — Караульный начальник, прапорщик… потребовал, чтобы мы отправились с ним во дворец, заявив, впрочем, что моей безопасности ничто не угрожает. Положение было не из приятных, но делать было нечего, и волей-неволей я принужден был последовать за нашим проводником. В коридорах дворца его поведение резко изменилось, он обрушился на юнкера с бранью и упреками за то, что он осмелился дать мне слово и гарантировать мою безопасность… Я был уведен для представления «генерал-губернатору» Пальчинскому. Мне пришлось прождать минут двадцать, пока он освободился.

Увидев меня, Пальчинский замахал руками: «Арестовать, арестовать», и своей грубостью заставил меня обратить его внимание на необходимость быть вежливей и приличней даже с арестованными… Юнкера потребовали немедленного моего освобождения, ибо, по их словам, моим задержанием наносился ущерб их честному слову. Пальчинский долго пытался образумить мятежных защитников «законного порядка вещей». Но стук прикладов о паркет был внушителен, и лица юнкеров не предвещали ничего доброго.

— Хорошо, я освобожу его, — говорил Пальчинский…

Я был выведен прапорщиком Миллером из дворца через баррикаду, с которой солдаты неизвестной мне части вели энергичную перестрелку с нашими солдатами и матросами, и красногвардейцами, занимавшими прилегающие площади и улицы. Я перешел площадь и очутился в среде друзей»[2984].

В 20.15 Ливеровский зафиксировал: «Вердеревский и Карташев подняли вопрос о действительности и обстоятельствах текущего момента наших полномочий. Все от нас откололись. Не должны ли мы сдать власть»[2985]. Нет — не сдавать, мнение кабинета.

Затем около часа продолжалась война нервов и воззваний. В 20.30 ВРК рассылает телеграмму всем армейским комитетам и Советам солдатских депутатов: «Петроградский гарнизон и пролетариат низверг правительство Керенского, восставшее против революции и народа. Переворот, упразднивший Временное правительство, прошел бескровно. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов торжественно приветствовал совершившийся переворот и признал, впредь до создания правительства Советов, власть Военно-революционного комитета… Народная революционная армия не должна допустить отправки с фронта ненадежных войсковых частей на Петроград. Действовать словом и убеждением и, где не помогает, препятствовать отправке беспощадным применением силы».

Вслед за этим рассылается циркулярное предписание ВРК районным Советам рабочих и солдатских депутатов: «Охрана революционного порядка в районах сосредоточивается в руках местных Советов рабочих и солдатских депутатов. Должность комиссаров милиции упраздняется. Районным Советам депутатов предписывается выделить комиссаров по охране революционного порядка»[2986].

В 21.00 правительство отвечает радиограммой к населению: «Всем, всем, всем!.. Петроградский Совет р. и с. д. объявил Временное правительство низложенным и потребовал передачи ему власти под угрозой бомбардировок Зимнего дворца из пушек Петропавловской крепости и крейсера «Аврора», стоящего на Неве. Правительство может передать власть лишь Учредительному собранию, а потому постановило не сдаваться и отдать себя под защиту народа и армии, о чем послана телеграмма в Ставку. Ставка ответила о посылке отряда. Пусть страна и народ ответят на безумную попытку большевиков поднять восстание в тылу борющейся армии»[2987]. В феврале подобное восстание в тылу никого — членов Временного правительства, уж точно — не смущало.

На призыв правительства откликается Городская дума. Станкевич уже там, в Думе, «где был оживленный бурлящий центр общественной антибольшевистской работы… Было крайне приятно почувствовать себя опять на людях, не среди обреченных. Все помещения полны народу. Много заседаний. Много предложений. Много добрых решительных слов и уверенных лиц»[2988]. Но за весь день ни Дума, ни партии никакой помощи правительству организовать не сумели.

— Революционная демократия разговаривает, революционное правительство погибает, — с горестной язвительностью заметил Никитин в последнем своем телефонном разговоре с одним из думских друзей.

Открывая заседание, Шрейдер сообщил, что через «несколько секунд» начнется обстрел Зимнего дворца. Было решено срочно послать три делегации «в целях предотвратить катастрофу»: на крейсер «Аврора» во главе с графиней Паниной, в Смольный под руководством самого Шрейдера и в Зимний дворец — председатель Думы Исаев. До их возвращения заседание было прервано[2989]. Делегации до места назначения не дойдут: их просто не пропустят патрули.

Попытки массовых выступлений в защиту правительства пресекались на корню. Подвойский писал: «Буржуазия Петрограда пыталась создать в тылу наступавших цепей демонстрации. Она собирала у «Вечернего Времени» против Гостиного двора кучки людей и распиналась за «непролитие братской крови». Но твердое боевое настроение солдат отбило охоту к каким-нибудь выступлениям… Арестован был начальник Штаба Петроградского военного округа князь Багратуни. Матросы сняли его с извозчика вместе с помощником военного министра, князем Тумановым, и хотели тут же расстрелять, однако, успокоившись, отправили их в Петропавловскую крепость».

Но с Зимним — хуже. Вновь Подвойский: «Записки Ленина, которые он посылал то мне, то Антонову-Овсеенко, то Чудновскому… становились все более жесткими… От плана бескровного переворота, казавшегося таким реальным и заманчивым, приходилось отказаться. Зимний не желал сдаваться — его нужно было брать штурмом»[2990]. После девяти Подвойский приказал Благонравову наконец дать сигнал к атаке и открыть артиллерийский огонь. На крейсер «Аврора» ушел приказ произвести по этому сигналу холостой выстрел из носового орудия.

В Петропавловской крепости наконец появляются два моряка-артиллериста. По версии Троцкого, их прислал Лашевич, в будущем — видный троцкист. В сталинской «Истории Гражданской войны» их направляет Свердлов. Моряки — народ отчаянный: осмотрели орудия и признали пригодным для боевых действий[2991]. Из крепости прозвучали три сигнальных выстрела. Ливеровский зафиксировал время начала артиллерийского огня и пулеметного обстрела — 21.30[2992].

Силы штурмовавших Зимний дворец советские историки оценивали в 18–20 тысяч человек, из которых не менее 5 тысяч были красногвардейцами (из тех 100 тысяч солдат, матросов и красногвардейцев, которые приняли участие в восстании в Петрограде)[2993].

«Выстрелы из орудий Петропавловской крепости наполнили ночь гулом, — писал Подвойский. — Наши части двинулись вперед, открыли ураганный пулеметный и винтовочный огонь. Баррикады встретили их решительным отпором. Стрельба из винтовок и пулеметов с той и другой стороны смешалась в одной общей трескотне. Пули шлепали на противоположном от Штаба углу Невского. Звенели стекла, со стен летела штукатурка. На углу Дворцового сада длинной линией сверкали ружейные огоньки и густой лентой — пулеметные. Раздался выстрел с «Авроры». Это внесло большое смятение в ряды защитников Зимнего. Стрельба прекратилась, замолчали пулеметы и винтовки, умолкли пушки. Наступила какая-то совершенно неправдоподобная тишина»[2994].

Флеровский наблюдал за ситуацией с «Авроры»: «Набережные Невы усыпала глазеющая публика. Очевидно, в голове питерского обывателя смысл событий не вмещался, опасность не представлялась, а зрелищная сторона была привлекательна. Зато эффект вышел поразительный, когда после сигнального выстрела крепости громыхнула «Аврора». Грохот и сноп пламени при холостом выстреле куда значительнее, чем при боевом, — любопытные шарахнулись от гранитного парапета набережной, попадали, поползли. Наши матросы изрядно хохотали над комической картиной»[2995].

В Зимнем дворце было не до смеха. Мария Бочарникова вспоминала: «В 9 часов вдруг впереди загремело «ура!» Большевики пошли в атаку. В одну минуту все кругом загрохотало. Ружейная стрельба сливалась с пулеметными очередями. С «Авроры» забухало орудие. Мы с юнкерами, стоя за баррикадой, отвечали частым огнем. Я взглянула вправо и влево. Сплошная полоса вспыхивающих огоньков, точно порхали сотни светлячков. Иногда вырисовывался силуэт чьей-нибудь головы. Атака захлебнулась. Неприятель залег. Стрельба то затихала, то разгоралась с новой силой.

Воспользовавшись затишьем, я спросила, повысив голос:

— Четвертый взвод, есть ли еще патроны?

— Есть, хватит! — послышались голоса из темноты.

— Есть еще порох в пороховницах, не ослабели еще казацкие силы! — раздался веселый голос какого-то юнкера»[2996].

Бьюкенен зафиксировал в дневнике: «Последовавшая бомбардировка продолжалась непрерывно до десяти часов, после чего последовал примерно часовой перерыв»[2997]. Исполком почтово-телеграфного союза в начале одиннадцатого сообщал: «Первое нападение на Зимний дворец в 10 часов вечера отбито». Правительство информировало: «Положение признается благоприятным… Дворец обстреливается, но только ружейным огнем без всяких результатов. Выяснено, что противник слаб»[2998].

Но артиллерийские залпы и начало штурма сделали свое дело: защитники Зимнего дворца продолжали расходиться. Около 22.00 казаки и юнкера инженерной школы заявили о своем намерении покинуть дворец. К ним вышли Коновалов, Маслов и Терещенко. По итогам переговоров юнкера остались, казаки решили уходить. Синегуб рассказывал: «Но вот скрипнула дверь, и показалась фигура капитала Галиевского. Бледный от волнения, шатаясь от усталости, капитан направился ко мне.

— Я не могу. Устал. Выбился из сил, убеждая казаков. Они, узнав, что ушла артиллерия, устроили митинг и тоже решили уйти… Потом убедите казаков оставить вам пулеметы, которые поставьте на баррикады. Среди юнкеров найдите пулеметчиков, хотя бы чужой школы… «Движение казаков, собирающих свои мешки. Злые, насупленные лица. Все это ударило по нервам, и я, вскочив на ящик, стал просить, убеждать станичников не оставлять нас… Не выдавать! — рассчитывая громкими словами сыграть на традициях степных волков. В первый момент их как будто охватило раздумие, но какая-то сволочь напоминанием об уходе взвода артиллерии испортила все дело. Казаки загудели и опять задвигались.

— Ничего с ними не сделаете, — пробившись ко мне, заговорил подхорунжий. — Когда мы сюда шли, нам сказок наговорили, что здесь чуть не весь город с образами, да все военные училища и артиллерия, а на деле-то оказалось — жиды да бабы, да и Правительство тоже наполовину из жидов. А русский-то народ там с Лениным остался. А вас тут даже Керенский, не к ночи будет помянут, оставил одних. Вольному воля, а пьяному рай, — перешел на балагурный тон подхорунжий, вызывал смешки у близ стоявших казаков… Черт с ними, пускай убираются, только пулеметы оставили бы. И я уже смягченным тоном обратился к подхорунжему:

— Бог вам судия. Идите. Но оставьте пулеметы, а то мы с голыми руками, — попросил я.

— Берите, — мрачно ответил, не глядя на меня, подхорунжий»[2999].

За казаками последовали инвалиды и женщины. «Часть георгиевцев заколебалась, сложила оружие и попыталась выйти из Зимнего, — рассказывал Подвойский. — Их увещевают офицеры, удерживают юнкера. Дурной пример георгиевцев разлагающе действует на женский батальон. Офицеры и юнкера чувствуют опасность в дальнейшем задерживании ударников; их выпускают из дворца. Женскому батальону офицеры говорят, что в случае сдачи им грозит насилие и расстрел от большевиков. Несколько минут колебания обреченных, наконец, женский батальон принял решение сдаться. Их уже не удерживают и пропускают из дворца… Появление на площади сдавшихся на момент приводит наши цепи в замешательство.

— Сдались! — говорят появившиеся.

Громовое «ура» радостно катится через площадь. Сдавшихся уводят»[3000].

Антонов-Овсеенко радовался: «Артиллерийский обстрел подействовал. Сдается женский батальон, плачут — «больше не будем». Сдается школа юнкеров, тут же на панели складывают винтовки и под конвоем уходят по Миллионной. Чудновский хотел им оставить оружие, но я не согласился»[3001]. У Синегуба ударницы не сдаются, а осуществляют героическую вылазку для освобождения штаба округа, в ходе которой их захватывают[3002].

Оставалась часть юнкеров, надежда на которых таяла. В 22.40 Ливеровский записал: «В нижней галерее встретил юнкеров с захваченными во дворе красногвардейцами. При обыске у них отобрали, кроме ружей, револьверы и ручные гранаты. Когда же лазутчиков стало много, они принялись разоружать юнкеров, причем все это, по рассказу одного офицера, совершалось мирно, без стрельбы»[3003].

Все стороны противостояния — с разными чувствами — ждали войска с фронта. Керенский не обнаружил подходивших войск на всем пути до Пскова, куда добрался поздно вечером. «Въезжая в этот город, насколько помню, в девятом часу вечера, мы ничего не знали о том, что здесь происходит, известны ли уже петербургские события и если известны, то как они здесь отразились. Поэтому решили действовать с величайшей осмотрительностью и поехали не прямо в ставку Главнокомандующего Северным фронтом генерала Черемисова, а на частную квартиру, к его генерал-квартирмейстеру Барановскому, бывшему начальнику моего военного кабинета. Тут я узнал, что все сведения из Петербурга самые мрачные, что в самом Пскове уже действует большевистский военно-революционный комитет; что в руках у этого комитета подписанная прапорщиком Крыленко и матросом Дыбенко телеграмма о моем аресте в случае появления в Пскове. Сверх всего этого, я узнал и еще худшее, а именно: что сам Черемисов делает всяческие авансы революционному комитету и что он не примет никаких мер к посылке войск к Петербургу, так как считает подобную экспедицию бесцельной и вредной»[3004].

Предосторожности, с которыми Керенский появился в городе, были не лишними. Войтинский рассказывал, что там было в течение дня. «25-го волна гражданской войны докатилась до Пскова. В городе образовался Военно-революционный комитет, поставивший своей целью содействие петроградскому перевороту. Местные (псковские) фронтовые организации примкнули к комитету. Псковский гарнизон и солдатские команды при штабе фронта тоже готовы были признать его власть. Я предложил командам собраться на общий митинг и обратился к ним с речью, в которой обрисовал положение в Петрограде, выяснил позицию ЦИК и заявил, что буду руководствоваться указаниями, полученными мною от этого верховного органа революционной демократии. Солдаты слушали сумрачно. Когда я кончил, раздались крики:

— А нам что же делать теперь?

Когда я уезжал, группа солдат пыталась остановить мой автомобиль, раздавались угрожающие крики, ругательства. Но до открытого насилия дело не дошло»[3005].

В то самое время в 18.30, когда в Петрограде парламентеры от ВРК явились с ультиматумом в штаб округа, Черемисов говорил по прямому проводу с Багратуни. Разговор примечательный, и многое объясняет в последующем поведении Черемисова.

— Что слышно, — интересуется главком Северным фронтом, уже отправивший войска в Питер.

— Доступ на Дворцовую площадь и выход с нее закрыты. Полковников смещен с должности и находится дома, самокатчики до сих пор не прибыли, хотя по слухам находятся в 70 км, — рассказывает Багратуни.

— Кем остановлены?

— Очевидно, распоряжением Петроградского Совета.

Здесь Багратуни прервал разговор, чтобы встретить парламентеров от ВРК, и отправил беседовать с Черемисовым подполковника Пораделова, который тут же сообщил:

— Настоящее положение наше — безусловный проигрыш. Полковников отстранен, назначен Багратуни, но над ним поставлен Кишкин с особыми полномочиями, что вызвало уход из штаба комиссаров ЦИК.

— Свободен ли штаб округа? — интересуется Главкосев. — И может ли Багратуни сноситься с Керенским?

— Штаб округа свободен, но где в данный момент Керенский, нам не известно, хотя и справлялись о нем.

Черемисов попросил Пораделова связаться с генералом Левицким и узнать у него, что происходит в Зимнем.

— Попробую позвонить, хотя Зимний дворец почти весь выключен из коммутатора.

— Я буду ждать, — заверил Черемисов.

Он ждал. Никаких сообщений не было. В нетерпении Черемисов интересуется: где Пораделов? Ответ дал телеграфист:

— Сейчас найдем, штаб занят войсками Военно-революционной… Прекращаю работу, ухожу, передайте это Главкосеву, покидаем штаб сейчас все[3006].

Черемисов понял, что защищать в Петрограде некого.

В 19.00 генерал Краснов отдал приказ своим частям о выступлении. Войтинский рассказывал, как к нему в комиссариат Северного фронта «то и дело прибывали делегации от казачьих сотен и от пехотных частей, назначенных к отправке в Петроград. Спрашивали, кто вызывает эшелоны и зачем. Получив разъяснения, уходили, обещая, что сотня (или полк) теперь двинется без замедления. Часть казачьих эшелонов была уже погружена в вагоны. Но на пути их вырастали новые и новые препятствия: то нет паровоза, то пропал машинист, то занят железнодорожный путь.

Черемисов всячески тормозил начатую операцию, отговаривал собравшихся к нему офицеров от участия в ней, натравливал против меня солдат, обращавшихся в штаб за разъяснениями: он, главнокомандующий, не знает, мол, зачем отправляются в Петроград эшелоны; это дело комиссара фронта; он, Черемисов, этому во всяком случае не сочувствует, так как не дело фронта вмешиваться в гражданскую войну»[3007].

Мельгунов, пытаясь разобраться в мотивах Черемисова, утверждает: «Настоящим противником для Черемисова всегда оставались, как он выразился, «немцы берлинские». Черемисов, умевший так или иначе ладить с фронтовыми организациями и держать их в пределах все же внешней дисциплины, желал предупредить «братоубийственные распри»[3008].

И тут в Пскове появился Керенский. На квартиру его шурина — генерала-квартирмейстера Барановского — был вызван Черемисов. Дальнейшие события описываются по-разному. Керенский обвиняет Черемисова в измене: «Произошло весьма тяжелое объяснение. Генерал не скрывал, что в его намерения вовсе не входит в чем-нибудь связывать свое будущее с судьбой «обреченного» правительства. Кроме того, он пытался доказать, что в его распоряжении нет никаких войск, которые он бы мог выслать с фронта, и заявил, что не может ручаться за мою личную безопасность в Пскове. Тут же Черемисов сообщил, что он уже отменил свой приказ, ранее данный в соответствии с моим требованием из Петербурга, о посылке войск, в том числе и 3-го конного корпуса»[3009].

Деникин также однозначно считал Черемисова предателем: «Псков (штаб Черемисова) стал явно на сторону большевиков: генерал Черемисов, предав и своего благодетеля Керенского, и Временное правительство, еще 25-го приказал приостановить все перевозки войск к Петрограду, склоняя к этому и главнокомандующего Западным фронтом»[3010]. Однако другие источники указывают на то, что приказ о приостановке отправки войск в столицу был издан Черемисовым после его встречи с Керенским и в результате этой встречи. Настроение Керенского ежеминутно сменялось — от решительности и энтузиазма до растерянности и паники — и он поддавался на уговоры.

Войтинский передает свой разговор с Черемисовым: «Он позвонил ко мне и торжествующим тоном, отчеканивая каждое слово, сообщил:

— Согласно приказу Верховного главнокомандующего я остановил все отправленные к Петрограду эшелоны. Приказ разослан мною по линии.

Я был поражен. Напомнил генералу приказ правительства. Но он ответил насмешливо:

— Правительства уже нет. Пока — я исполняю приказ Верховного главнокомандующего, а в дальнейшем, скорее всего, сам приму на себя Верховное главнокомандование.

Тогда я заявил Черемисову, что слагаю с себя всякую ответственность и больше не считаю себя комиссаром фронта»[3011].

По версии самого Черемисова, в которой ничего не говорится об отмене им приказа об отправке войск, ближе к полуночи он вернулся на квартиру Барановского, чтобы доложить о переговорах с комитетом. После этого Керенский пригласил его в соседнюю комнату и произнес:

— Я решил сдать Верховное командование вам, затем ехать в Петроград и отказаться от должности первого министра. Прошу вас, генерал, сказать мне свое мнение, но только совершенно откровенно, не стесняясь.

Черемисов — в своих воспоминаниях — отказывается от Верховного командования и отговаривает Керенского от резких перемен в момент кризиса.

— Нужно немедленно ехать в Ставку и там сосредоточить надежные полки для движения на Петербург. Сформировать при Ставке другое правительство, иначе вы можете оказаться в той же роли, в какой был Корнилов.

Керенский якобы согласился с этим доводами и намеревался ехать в Могилев. Каково же было удивление Черемисова, когда, проснувшись в 10 утра, он узнал, что Керенский «под Гатчиной дерется с большевиками»[3012].

Итак, если верить Черемисову (почему верить ему можно меньше, чем Керенскому?), в Пскове состоялся уже второй — после Николая II — акт отречения. Керенский сложил с себя звание Верховного главнокомандующего. Впрочем, он еще передумает.

Но есть еще свидетельство Барановского — не в мемуарах, а в состоявшемся менее чем сутки спустя телеграфном разговоре с Духониным: «Я был свидетелем всех разговоров между Главкосевом и Главковерхом по поводу остановки движения корпуса… Приехавший Черемисов поставил совершенно определенно вопрос о невозможности посылки войск и бесполезности таковой, объясняя это тем обстоятельством, что два армейских комитета от таковой посылки уклонились, что, по его мнению, совершенно определенно указывало на истинное настроение окопов… При таких условиях генерал Черемисов, опираясь на мнение армии, а не комитетов только, полагал, что посылка войск с фронта невозможна, так как вызовет развал фронта и возможный уход солдат из окопов. Бесполезной эта посылка войск считалась потому, что в Петрограде, по имеющимся сведениям, Временное правительство было уже арестовано и вся власть, а равно и весь гарнизон были в руках большевиков, почему двинутые туда войска, приходящие с большим опозданием, должны неизбежно, по его мнению, перейти на сторону гарнизона, предварительно разложившись под влиянием агитации этого гарнизона и высланных им агентов. Безнадежная картина, нарисованная Главкосевом с определенным заключением, что при таких условиях, по его мнению, посылка войск будет авантюрой, — он просил приказания остановить движение войск к Петрограду и получил неохотное согласие»[3013]. Итак, Керенский санкционировал приказ об остановке отправки войск после уговоров Черемисова.

Войтинский вспоминал: «В это время — было около 10 час. вечера — со мной прямым проводом соединился Зимний дворец. Говорил помощник начальника политического управления гр. Толстой. Кольцо вокруг Зимнего дворца смыкается. Силы защиты тают. Скоро ли прибудет помощь с фронта? Я ответил, что Черемисов неизвестным мне путем получил от Керенского приказ остановить направляемые в Петроград части. Тем же, по-видимому, путем он получил известие, что правительство более не существует. Толстой уверил меня, что это какое-то недоразумение: Керенский не мог отдать Черемисову приказа об остановке эшелонов, а правительство своей власти никому не сдавало, хотя часы его, если не подойдет помощь с фронта, сосчитаны»[3014].

Память Войтинского не подводила, текст его беседы с Толстым сохранился. Войтинского вновь интересовала, прежде всего, позиция ЦИК, поскольку без его авторитета он не видел возможности сдвинуть с места войска фронта.

— Отношение, вас интересующее, трудно формулировать, так как ЦИК самостоятельно сегодня и вчера не заседает, члены его частью участвуют в съезде, частью поехали к войскам фронта, частью в Городской думе, где складывается Комитет общественного спасения.

Войтинский волнуется — и не без оснований, — как бы назначение Кишкина не вызвало разрыв с ЦИК (что на деле и произошло). И делает вывод:

— Если в Петрограде вы политически изолированы, то никаким усилиями не удастся создать вам поддержку на фронте»[3015].

Толстой ответил, что «ЦИК так же, как и городская Дума, со всей энергией поддерживает правительство. Но все погибнет, если не будет отменено распоряжение Черемисова. Я обещал приложить все усилия к тому, чтобы это распоряжение было отменено». После получения известия о залпе «Авроры» связь с Зимним прервалась[3016].

Ближе к полуночи о приказе об остановке войск узнает в Ставке Духонин, вызвавший на провод начальника штаба Северного фронта генерала Сергея Дмитриевича Лукирского, который сообщил:

— Главкосев, узнав, что я буду говорить с вами, приказал мне передать вам, что он, окончив разговор с Главкозапом, подойдет к аппарату для переговоров с вами. Все распоряжения, посланные сегодня о направлении названных Главковерхом войсковых частей в Петроград, Главкосев сегодня, в 10 ч. вечера отменил. О причине отмены я не знаю… Ныне войсковые части эти задержаны на местах посадки или возвращаются с пути…

Духонин дождался, когда к аппарату подойдет Черемисов, у которого спросил о причине: отмены отправки войск.

— Это сделано с согласия Главковерха, полученного мною от него лично. Известна ли вам обстановка в Петрограде?

— Будьте добры мне подробно сообщить обстановку, и где сейчас находится Главковерх?

— Временное правительство прежнего состава уже не существует; власть перешла в руки революционного комитета; казачьи полки остались пассивны в своих петроградских казармах, броневики перешли на сторону революционного комитета. Сегодня вечером кто-то, по-видимому, правые элементы, назначили генерал-губернатором Петрограда Кишкина, принадлежность которого к кадетским партиям известна на фронте. Это назначение вызвало резкий перелом в войсковых организациях фронта не в пользу Временного правительства, в Петрограде привело к тому, что революционные войска заняли Штаб округа и, по-видимому, прекратили деятельность генерал-губернатора. Керенский от власти устранился и выразил желание передать должность Главковерха мне, вопрос этот, вероятно, будет решен сегодня же. Благоволите приказать от себя, чтобы перевозки войск в Петроград, если они производят на других фронтах, были прекращены. Главковерх у меня. Не имеете ли Вы что передать ему?

— Можно ли просить его к аппарату?

— Невозможно в его интересах. Будете ли Вы что-нибудь говорить.

Духонин пытается возражать: правительство держится, большевики проявляют пассивность.

— Если Главковерх Керенский предполагает передать должность Вам, то я во имя горячей любви к Родине умоляю Вас разрешить мне передать об этом Временному правительству, с которым есть у меня связь. Вас же — не останавливать отданных распоряжений о движении войск, назначенных в Петроград.

— Извините, Николай Николаевич, меня давно уже зовут, можно ли будет Вас вызвать часа через два»[3017].

Почему Черемисов отказался позвать к прямому проводу Керенского? Мельгунов считает бесспорным, что вызов «с квартиры Барановского к прямому поводу мог грозить Керенскому большими осложнениями — в Псков было предано уже распоряжение ВРК об аресте Керенского, в Пскове действовал уже большевицкий местный ВРК, пытавшийся установить контроль над телеграфными аппаратами в Штабе»[3018]. Как ясно из предыдущего разговора, еще раньше о приостановке войск узнал от Черемисова главнокомандующий Западным фронтом генерал Балуев, выслушавший от Главковерха и его анализ ситуации в столице.

Балуев тут же передал содержание разговора с Черемисовым в Ставку, поделившись главным опасением:

— Я только опасаюсь, чтобы Северный фронт не испортил мне всего дела и не колыхнул бы моего фронта, необходимы быстрые и решительные действия Николая Николаевича, чтобы удержать Главкосева в должных границах и чтобы Северный фронт (не) отделился в своих воззрениях и действиях от нас[3019].

А что же Краснов и его части, которые были в авангарде направленных в столицу войск? В 11 ночи генерал прибыл на станцию Остров. «Глухая осенняя ночь. Пути Островской станции заставлены красными вагонами. В них лошади и казаки, казаки и лошади. Кто сидит уже второй день, кто только что погрузился…

— Комендант станции говорит, — нет разрешения выпустить эшелоны.

Пошел к коменданту. Комендант был сильно растерян и смущен.

— Я ничего не понимаю. Получена телеграмма выгружать эшелоны и оставаться в Острове, — сказал он…

Я послал за автомобилем, сел в него с Поповым и погнал в Псков»[3020].

В ночь с 25 на 26-е никаких воинских частей на Петроград не шло. Большевики имели свободу действий.

Ночь, которая потрясла мир

Второй Всероссийский съезд Советов все не открывался. Ленин ждал взятия Зимнего. Меньшевики и эсеры просили время для завершения консультаций, которые не прекращались вплоть до открытия съезда. Большинство их руководства настаивало на том, чтобы с него уйти. Суханов был категорически против: «Во-первых, съезд был совершенно законным, и законности его никто не оспаривал. Во-вторых, съезд представлял самую подлинную рабоче-крестьянскую демократию, и надо сказать, что немалая часть его состояла из участников первого, июньского… В-третьих, спрашивается, куда же уйдут с советского съезда правые меньшевики и эсеры? Куда уйдут они из Совета?… И почему? Зачем? Потому что съезд объявит власть Советов, в которой ничтожному меньшевистско-эсеровскому меньшинству не будет дано места! Я сам признавал этот факт роковым для революции. Но почему это связывается с уходом из представительного верховного органа рабочих, солдат и крестьян?… Единственный аргумент, который пришлось слышать от правых: большевистская авантюра будет ликвидирована не нынче завтра; Советская власть не продержится дольше нескольких дней, и большевиков в такой момент надо изолировать перед лицом всей страны; их надо бить сейчас всеми средствами и загнать их в угол всем бичами и скорпионами»[3021].

Регистрация делегатов показывала, что большевиков и левых эсеров среди них если и большинство, то минимальное. О партийном составе съезда сведения самые противоречивые. Оно и понятно: «в суматохе событий регистрировались не все делегаты; незарегистрированными также остались приехавшие с опозданием»[3022]. Поэтому данные анкетной комиссии дают условные цифры: к моменту открытия съезда зарегистрировались 649 делегатов, из которых 390 — большевики, 160 — эсеры, 72 — меньшевики, 27 — другие[3023]. Перевес шаткий, но Ленин очень надеялся, что правые социалисты в знак протеста покинут съезд, и тогда можно будет принять любое решение.

Наступала ночь, и держать делегатов в зале становилось все труднее. «Делегаты нервно бегали по фракциям и коридорам, собирались в кучки, загораживая проход, сплошной толпой стояли в буфете. Всюду мелькали винтовки, штыки, папахи. Усталая охрана дремала на лестнице: солдаты, матросы, красногвардейцы сидели на полу коридора, прижимались к стенам. Было душно, грязно… Съезд открывался далеко не в торжественной обстановке: он открывался среди огня и, казалось, среди самой спешной и черновой деловой работы»[3024].

Вильямс запомнил: «Было почти десять часов вечера, когда я вошел в Беломраморный зал. Делегаты съезда толпились во всех дверях и проходах, стояли вдоль стен и сидели на подоконниках, — запомнил Вильямс. — Казалось, что незанятыми оставались только огромные люстры под потолком»[3025]. Там были далеко не только делегаты, но и все желающие и любопытствующие. Супруга Свердлова Клавдия Тимофеевна подтверждала, что «специальных пропусков для входа в зал заседаний не требовалось, а пропуск в Смольный у меня был… Огромный актовый зал был забит до отказа. Делегаты сидели в первых рядах, а остальные — сзади. Делегатские места от гостевых ничем отделены не были»[3026].

Зал не отапливался, но было жарко и смрадно от испарений сотен человеческих тел. Синий табачный дым поднимался вверх и висел в спертом воздухе. «Офицерские погоны, интеллигентские очки и галстуки первого съезда почти совершенно исчезли, — делился впечатлениями Троцкий. — Безраздельно господствовал серый цвет в одежде и на лицах. Все обносились во время войны. Многие городские рабочие обзавелись солдатскими шинелями. Окопные делегаты выглядели совсем не картинно: давно не бритые, в старых рваных шинелях, в тяжелых папахах, нередко с торчащей наружу ватой на взлохмаченных волосах. Грубые обветренные лица, тяжелые потрескавшиеся руки, желтые пальцы от цигарок, оборванные пуговицы, свисающие вниз хлястики, корявые рыжие, давно не смазывавшиеся сапоги. Плебейская нация впервые послала честное, не подмалеванное представительство, по образу и подобию своему»[3027]. Недолюбливал Троцкий народ России.

Суханову тоже «бросалась в глаза огромная разница: Петербургский Совет, то есть, в частности, его рабочая секция, состоявшая из петербургских середняков-пролетариев, в сравнении с массой второго съезда казалась римским сенатом, который древний карфагенянин принял за собрание богов… Из окопов и из медвежьих углов повылезли совсем сырые и темные люди; их преданность революции была злобой и отчаянием, а их «социализм» был голодом и нестерпимой жаждой покоя»[3028].

Трудно себе представить более беспорядочного и сумбурного заседания. Стенограммы не велось. Стенографистки ЦИК из принципа покинули Смольный. В 22.40 Дан — в мешковатом мундире военного врача — позвонил в колокольчик и печально произнес:

— Власть в наших руках.

Пауза, зал затих.

— ЦИК считает излишним открывать настоящее заседание политической речью. Для вас станет это абсолютно понятным, если вы вспомните, что я являюсь членом президиума ЦИК, а в это время наши партийные товарищи находятся в Зимнем дворце под обстрелом, самоотверженно выполняя свой долг министров, возложенный на них ЦИК. Без всяких речей объявляю заседание съезда открытым и предлагаю приступить к выборам президиума[3029].

В обстановке общего шума и гвалта было предложено заменить президиум (Дан, Гоц, Либер, Богданов, Бройдо, Филипповский), который занимал свое место по праву избрания предыдущим, I Съездом. Новый Президиум большевик Аванесов предлагает выбрать на коалиционной основе, пропорционально числу делегатов, уже записавшихся во фракции: 14 большевиков, 7 эсеров, 3 меньшевика, 1 меньшевик-интернационалист. Фракция украинской соцпартии просит одно место для себя и его получает. Гендельман берет слово от правых эсеров и заявляет, что они не будут участвовать в выборах президиума. С таким же заявлением выступил от меньшевиков Хинчук — бывший председатель Моссовета, будущий советский посол в Берлине. Меньшевики-интернационалисты «воздерживаются» от участия в выборах президиума, «пока не будут выяснены некоторые вопросы»[3030].

Старый ЦИК ушел, и на его место сели Троцкий, Каменев, Зиновьев, Луначарский, Муранов, Коллонтай, Ногин, Рыков, Рязанов, еще несколько большевиков и левых эсеров — Камков, Карелин, Спиридонова, Мстиславский. Ленин хоть и был избран в президиум, в зале не появлялся. По официальной советской версии, он в этот момент руководил вооруженным восстанием. «Отсутствие имени Свердлова объясняется, очевидно, тем, что он сам составлял список, и в суматохе никто его не поправил, — объяснял Троцкий. — Для тогдашних нравов партии характерно, что в президиуме оказался включен весь штаб противников восстания: Зиновьев, Каменев, Ногин, Рыков, Луначарский, Рязанов».

Председательствовал Каменев, с начала восстания взявший назад свое заявление о выходе из ЦК. Повестка дня, утвержденная прежним Исполкомом (текущая ситуация, Учредительное собрание, перевыборы ЦИК), сразу поломана: Каменев предложил обсудить вопросы о власти и правительстве, о войне и мире.

«Необычный глухой и тревожный грохот врезывается извне в шум собрания: это Петропавловская крепость скрепила порядок дня артиллерийским выстрелом, — писал Троцкий. — Ток высокого напряжения прошел через съезд, который сразу почувствовал себя тем, чем был в действительности: конвентом гражданской войны»[3031]. На трибуне Мартов, напрягающий изо всех сил свой хриплый голос туберкулезника:

— Необходимо приостановить военные действия с обеих сторон. Вопрос о власти стал решаться путем заговора. Все революционные партии поставлены перед свершившимся фактом. Необходимо мирное разрешение кризиса для создания власти, которая была бы признана всей демократией. Предлагаю избрать делегацию для переговоров с другими социалистическими партиями и организациями, чтобы достигнуть прекращения начавшегося столкновения[3032].

«Выступление Мартова встречается шумными аплодисментами очень большой части собрания. Видимо, многие и многие большевики, не усвоив духа учения Ленина и Троцкого, были бы рады пойти именно по этому пути»[3033], — писал Суханов. К предложению Мартова присоединяются левые эсеры, объединенные социал-демократы и фронтовая группа. Луначарский направляется на трибуну от имени большевистской фракции как самый миролюбивый ее представитель:

— Фракция большевиков решительно ничего не имеет против предложения Мартова. Напротив, она заинтересована в том, чтобы все фракции выяснили свою точку зрения на происходящие события и сказали бы, в чем они видят выход из создавшегося положения.

Предложение Мартова принимается единогласно[3034]. «Никакого риска для большевиков тут нет, — замечает Суханов. — На съезде, как и в столице, они — хозяева положения. Но все же дело оборачивается довольно благоприятно… Ленин и Троцкий, идя навстречу собственной массе, вместе с тем выбивают почву из-под правых: уходить со съезда, когда большевики согласились вместе обсудить основные вопросы, считавшиеся уже предрешенными, — это не только кричащий разрыв с Советом и революцией ради все тех же старых, дрянных, обанкротившихся, контрреволюционных идей; это уже просто бессмысленное самодурство контрреволюционеров»[3035].

Но ясно, что предложение Мартова каждый понимал по-своему, и момент единодушия длился не долго. На трибуне делегат комитета 12-й армии меньшевик Хараш, на погонах капитанские звездочки:

— Политические лицемеры предлагают решать вопрос о власти. Между тем он решается за нашей спиной. Пока здесь вносится предложение о мирном улажевании конфликта, на улицах Петрограда уже идет бой. Вызывается призрак гражданской войны. Меньшевики и эсеры считают необходимым отмежеваться от всего того, что здесь происходит, и собрать общественные силы, чтобы оказать упорное сопротивление попыткам захватить власть. Удары по Зимнему дворцу вколачивают гвозди в гроб той партии, которая пошла на подобную авантюру.

От фронтовой группы слово берет еще один меньшевик — поручик Кучин, тот, что срывал аплодисменты на Государственном, и на Де… (?) совещаниях:

— Съезд несвоевременен и даже неправомочен. Армия не имеет на нем своего полного представительства. Отныне арена борьбы переносится на места — там необходима мобилизация сил.

— От чьего имени говорите вы? — кричат из зала.

Кучин перечислил комитеты 11 армий, которые накануне высказались против перехода власти к Советам, и начал зачитывать резолюции армейских комитетов. В ответ крики:

— Начальство! Когда выбраны? А солдаты что говорят? От штаба говорите вы, а не от армии!

— Фронтовая группа, — завершает Кучин, — снимает с себя всякую ответственность за последствия этой авантюры. Фронтовая группа покидает этот съезд[3036].

Сквозь шум и выкрики зала меньшевик Хинчук:

— Военный заговор большевиков ввергает страну в междоусобицу, срывает Учредительное собрание, грозит военной катастрофой и ведет к торжеству контрреволюции. Единственный выход — переговоры с Временным правительством об образовании власти, опирающейся на все слои демократии… Мы снимаем с себя всякую ответственность за происходящее и покидаем съезд, приглашая остальные фракции собраться для обсуждения создавшегося положения.

«Это блестящее выступление сейчас же оборачивает настроение против «соглашателей», — фиксирует Суханов. — Большевистская масса сжимается вокруг Ленина. Негодование выражается очень бурно». Слышны крики:

— Дезертиры!.. Ступайте к Корнилову!.. Лакеи буржуазии!.. Враги народа!..

За Хинчуком сквозь рев и свист эсер Гендельман с однотипным заявлением: переворот незаконный, требуем переговоров с Временным правительством. В зале начинается топот ног, свист и матерная ругань. «Зал начинает выходить из берегов. «Чистые уходят» небольшими группками, но это почти незаметно. Их провожают свистом, насмешками, бранью»[3037].

На трибуне солдаты — Гжельщак и Лукьянов. Посыл один:

— Жители окопов ждут с нетерпением передачи власти в руки Советов. Кучины представляют мнение кучек, с апреля сидящих в армейских и фронтовых комитетах.

Появляется представитель 2-го Латышского полка Карл Андреевич Петерсон и показывает пальцем на Хинчука и Кучина:

— Они не представляют солдат. Вы знаете хорошо, 12-я армия давно настаивает на переизбрании Совета и Искосола… Латышские стрелки неоднократно заявляли: Ни одной резолюции больше! Нужны дела! Нужно взять власть в свои руки. Пусть они уходят — армия не с ними![3038]

С меньшевиками и эсерам солидаризируется Рафаил Абрамович Абрамович от имени группы Бунд:

— Несчастье все то, что происходит в Петрограде.

Бунд тоже под неодобрительный грохот зала потянулся к выходу.

Логика уходящих ясна Троцкому: «Их политический расчет обнажен: большевики свалятся через несколько дней; нужно как можно скорее отделить себя от них, даже помочь опрокинуть их и тем застраховать по возможности себя и свое будущее… Из фракций правого крыла ушло, по-видимому, около 70 делегатов, т. е. немногим более половины. Колеблющиеся подсаживались к промежуточным группам, которые решили не покидать съезд».

Вновь на трибуне Мартов:

— Необходимо приостановить кровопролитие…

— Это только слухи, — звучит из зала.

— Сюда доносятся не только слухи. Если вы подойдете к окнам, то услышите и пушечные выстрелы. Предлагаю начать переговоры со всеми социалистическими партиями. До выяснения результатов переговоров приостановить работу съезда.

Отпор Мартову дает Троцкий:

— То, что произошло, это восстание, а не заговор. Восстание народных масс не нуждается в оправдании. Мы закаляли революционную энергию петербургских рабочих и солдат. Наше восстание победило. И теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, заключите соглашение. С кем? С теми жалкими кучками, которые отсюда ушли?… Тем, кто отсюда ушел, как и тем, кто выступает с подобными предложениями, мы должны сказать: вы — жалкие единицы, вы — банкроты, ваша роль сыграна, отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории[3039].

Мартов заявляет, что в таком случае меньшевики-интернационалисты тоже покинут съезд. Суханов сетует: «Мартов в гневе, в аффекте стал пробираться к выходу с эстрады». А я стал в экстренном порядке созывать на совещание свою фракцию»[3040]. Фракционное собрание на лету — Мартов одерживает верх над Сухановым 14 голосами против 12.

Троцкий от имени президиума предлагает резолюцию с осуждением попытки меньшевиков и эсеров сорвать «полномочное всероссийское представительство рабочих и солдатских масс в тот момент, когда авангард этих масс с оружием в руках защищает съезд и революцию от натиска контрреволюции… Уход соглашателей не ослабляет Советы, а усиливает их, так как очищает от контрреволюционных примесей рабочую и крестьянскую революцию». Съезд голосует «за».

Внеочередное заявление: представитель Исполкома крестьянских советов прибыл с поручением призвать крестьян покинуть этот «несвоевременный съезд» и отправиться к Зимнему дворцу.

— Там находятся три члена Исполнительного комитета крестьянских депутатов, и в том числе Брешко-Брешковская. Мы идем сейчас туда, чтобы умереть с теми, кто послан туда творить нашу волю.

Представители крестьянского Исполкома тоже покидают съезд под реплики пробившегося на трибуну моряка с «Авроры»:

— Не бойтесь! Холостыми стреляем… Примем все меры, чтобы съезд мог спокойно продолжать свои занятия.

На трибуне появляется Камков и заявляет:

— Правые эсеры ушли, но мы, левые, остались.

Бурные аплодисменты. Но и Камков призывает к межпартийному диалогу:

— Необходимо создание единого революционного фронта. Большевики изолируют себя от умеренных элементов демократии.

Возражает Луначарский:

— Если бы мы, начав заседание, сделали какие-либо шаги, отметающие или устраняющие другие элементы, тогда товарищ Камков был бы прав. Но мы все единогласно приняли предложение Мартова о том, чтобы обсудить вопрос о мирных способах разрешения кризиса, но ведь нас засыпали градом заявлений. Против нас повели форменную атаку, говорили о гробах, в которые нужно вколачивать гвозди, стали нас называть преступниками, авантюристами. Нам пытались восстание народных масс представить, как хитро задуманный заговор, а затем последовал уход, сопровождавшийся целым рядом оскорбительных, непарламентских выражений… К тем, которые ушли, давно уже не применимо название революционеров, они прекращают даже свою соглашательскую работу и открыто переходят в лагерь корниловцев. С ними нам разговаривать не о чем.

Перед перерывом вновь звучат овации. В зале добавляется участников: это пришла большевистская фракция Городской думы во главе с Иоффе, которая не захотела участвовать в шествиях ее делегаций.

— Думская фракция большевиков явилась победить или умереть с Всероссийским съездом! — сообщает Каменев под гром аплодисментов[3041].

«В Большом зале Смольного огромное собрание стало явно разлагаться от беспорядка, тесноты, усталости и напряжения. По поводу резолюции, внесенной Троцким, выступали ораторы оставшихся фракций. И левые эсеры, и новожизненцы категорически осуждали поведение правых групп, но высказывались против резкой резолюции… Затем вновь появились «внеочередные ораторы». Но собрание взмолилось»[3042]. В 2.40 — уже 26 октября — был объявлен перерыв на полчаса. К этому времени для большевиков были уже хорошие новости.

Страсти на съезде Советов уже вовсю кипели, а правительство в Зимнем еще держалось, когда посланцы от Городской думы во главе со Шрейдером, Исаевым и Кусковой начали возвращаться. «С Невы стали доноситься пушечные выстрелы, внося струйки какого-то леденящего холода в оживленный говор в комнатах и коридорах. Стало понятно, что нельзя только говорить и спорить и строить концепции борьбы. Нужно сразу немедленно что-то делать»[3043], — вспоминал Станкевич.

«Хоры полны публики, в проходах — общественные деятели и представители районных Дум». Сообщение вернувшейся в 23.00 Кусковой о том, что на крейсер ее не пустили, вызывает бурю возмущения. На кафедру вбежал эсер Быховский и взволнованно произнес:

— Дума не может оставаться безучастной в такой момент, когда достойные борцы за народ оставлены одни в Зимнем дворце и готовы умереть!

Заявление произвело «потрясающее впечатление». Более экспансивные, как бывает, женщины взволнованно призывают Думу идти и умереть вместе со своими избранниками в Зимнем дворце. Появляется министр Прокопович, возмущенный тем, что его не пускают в Зимний дворец разделить участь Временного правительства:

— Сейчас, когда умирают наши избранники, забудем все партийные счеты и все пойдем защитить или умереть.

Представители эсеров, меньшевиков и кадетов выражают готовность умереть с правительством за демократию. К ним присоединяются присутствовавшие на собрании городской голова Пятигорска и гласный Саратовской думы, некоторые думские журналисты, кое-кто из публики. Большевистская фракция, словами Троцкого, «пытается подать прозаический совет: чем бродить впотьмах по улицам, ища смерти, лучше по телефону убедить министров сдаться, не доводя до кровопролития. Но демократы возмущены: агенты восстания хотят вырвать у них из рук не только власть, но и право на героическую смерть!.. На это четырнадцать большевиков отвечают, что лучше победить со Смольным, чем погибнуть в Зимнем». Дума поименным голосованием принимает решение идти ко дворцу — принято 62 голосами против 14 голосов большевиков при 3 воздержавшихся меньшевиках-интернационалистах. Большевики во главе с Иоффе покидают собрание и отправляются на съезд Советов.

Члены Думы уже спустились вниз, чтобы начать шествие, но тут сообщили, что вернулась делегация, ездившая в Зимний дворец. Все опять вошли в зал, и заседание продолжилось. Шрейдер рассказал о своих злоключениях: ко дворцу делегацию не подпустили[3044]. Своя история миссии Шрейдера была и у другой стороны. Ее расскажет руководитель пропагандистской комиссии ВРК Молотов: «Поздно вечером, когда революционные войска, вставшие на сторону большевиков, перешли к прямой осаде Зимнего дворца, в Смольный явилась делегация Городской думы во главе с ее председателем эсером Шрейдером. Делегация обратилась к Военно-революционному комитету, руководившему восстанием, с просьбой предоставить ей возможность направиться в Зимний дворец, чтобы предложить засевшим там министрам Временного правительства прекратить сопротивление… До смерти перепуганные, запутавшиеся в событиях, взбешенные успехами большевиков и, вместе с тем, жалкие в своей никудышности, они смогли думать только о каких-нибудь искусственных попытках выхода из тупика. Никому не нужные, не знающие, что делать с собой, они, однако, и в этот момент не хотели отказаться от политической театральности…

Беспомощность вчерашних представителей власти и бесцельность их попытки для Смольного сразу были ясны. Однако, имея на своей стороне полный боевой и не менее полновесный моральный перевес, Смольный не считал нужным препятствовать попытке осуществить это предложение. Наоборот, она должна была лишь подчеркнуть боевой и моральный авторитет Смольного даже в глазах прямых его врагов…

Помню, как мы уселись во дворе Смольного в автомобиль Шрейдера. Всего отправилось пять-шесть человек. Это было уже часов в одиннадцать-двенадцать ночи. Освещая фонарями автомобиля мокрую темную дорогу, мы пробирались по Суворовскому проспекту на Невский. Там и тут раздавались выстрелы, временами треск пулемета. Выбрались на Невский. Чуть не на каждом шагу патрули Военно-революционного комитета останавливают автомобиль, мы показываем свои удостоверения и едем дальше…

Приближаемся к Мойке, которая в это время была чем-то вроде границы, отделяющей нас от сопротивляющегося с оружием в руках противника. Здесь, у моста Мойки, нас останавливает большой патруль. На углу улицы горит костер — греются солдаты. Остановивший автомобиль патруль предлагает нам выйти на панель — ехать дальше уже невозможно…

Появляется знакомый мне по революционным дням в Петрограде тов. Дашкевич, бодрый, уверенный в близкой победе. Узнав, чего хочет делегация, он предлагает ей идти дальше пешком. Остался только квартал до площади перед Зимним дворцом. Он предупреждает делегацию, что их попытка вряд ли удастся. На площади перед Зимним дворцом вокруг памятника-колонны сгруппировался женский «батальон смерти» и какие-то остатки воинской части, ведущей обстрел всякой фигуры, появляющейся на площади. Делегация колеблется, идти ли ей дальше. Однако решается идти. Проходит несколько минут, и Шрейдер со своей делегацией возвращается обратно. Смущенный и еще более жалкий, он снова лепечет о благой цели своего посредничества и о том, что теперь они видят свое бессилие что-нибудь сделать.

— Да, — говорит он, — мы признаем, что попытка наша безуспешна. Нам не удалось пройти к Зимнему дворцу. Всякая попытка войти на площадь встречается обстрелом с площади от памятника-колонны, несмотря на то, что мы давали всяческие знаки белыми платками о желании переговоров и посредничества во имя мира…

Садимся снова в автомобиль и приезжаем к Городской думе… Я вошел в помещение Думы вместе с неудачливыми делегатами, на которых набросилась толпа думцев, без конца, но без всякого толку в этот вечер и ночь заседавших и обсуждавших положение в Петрограде.

Кое-кто из них встречался мне раньше, и теперь в общем гуле я еле разбирал знакомые голоса с какими-то не то восклицаниями, не то проклятиями. Глазами, полными ненависти, они провожали меня, проходившего мимо них к телефону. Мне нужны были только одна-две минуты, чтобы сообщить дежурному Военно-революционного комитета (кажется, это был тов. Скрыпник) о моей поездке с неудачливыми «посредниками»[3045].

После того как Молотов покинул Думу, а Шрейдер поведал печальную историю своей миссии, на трибуне появилась графиня Софья Владимировна Панина:

— Если гласные не могут подойти к Зимнему дворцу, то они могут стать перед орудиями, стреляющими в Зимний дворец, и категорически заявить, что только через их головы большевики могут расстреливать Временное правительство!

Речь Паниной вновь подняла боевой настрой, и члены Думы двинулись было на улицу. Но тут новая весть: в Думу направляется в полном составе Исполком Совета крестьянских депутатов для совместного заседания. Опять вернулись в зал. Пока ждали крестьянских депутатов, принесли неизвестно как доставленную из Зимнего «посмертную» записку министра земледелия Маслова: если ему суждено умереть, то он умрет «с проклятием по адресу демократии, которая послала его во Временное правительство, настаивала на этом и теперь оставляет его без защиты». Снова заговорили о необходимости идти умирать вместе с правительством[3046].

После первоначального решения на этот счет прошло уже полтора часа. Звонили по телефону в партийные организации, в Исполнительный комитет Совета крестьянских депутатов, созывая людей идти на Дворцовую площадь. «Возвышенная, граничащая с героическим экстазом атмосфера постепенно рассеивалась. Настроение спадало. И когда уже пошли, не было ни подъема, ни вдохновения. Шли, по словам Зензинова, стройными рядами и с пением «Марсельезы»… Двигалась очень нестройная толпа — к думской процессии присоединилась и публика»[3047].

Участвовавший в процессии Станкевич подтверждал: «Вышли — много, быть может, несколько сот человек. Выстроились шеренгами и двинулись по Невскому проспекту. Вдруг голова шествия остановилась: дорогу преградил большевистский патруль. Начались долгие переговоры. Приехал грузовик, наполненный матросами, молодыми, разудалыми, но теперь какими-то странно задумчивыми парнями. Общественные деятели окружили грузовик и стали доказывать ему, что это неотъемлемое право каждого гражданина быть со своим правительством в такие минуты. Матросы не отвечают и даже смотрят куда-то в сторону или, вернее, вверх, прямо перед собой, с платформы грузовика»[3048].

Застали эту процессию и вездесущие американские журналисты: «Поперек широкой улицы стояли человек двадцать матросов и преграждали путь толпе людей, стремящейся пройти к Зимнему…

— Пропустите нас! Мы идем умирать, — упрашивали они матросов.

— Ступайте домой и примите яд, — послышался ответ. — А здесь ничего не выйдет. У нас приказ Военно-революционного комитета не пропускать вас. Умирать здесь не разрешается.

Посовещавшись, они обратились к матросам с более практическим вопросом:

— А что будет, если мы вдруг попробуем прорваться?

— Что ж, — ответил один матрос, — придется вас немного поколотить, но убивать мы вас все равно не будем, ни одного человека не убьем.

Тогда к толпе обратился министр снабжения Прокопович, который должен был находиться в Зимнем дворце…

— Товарищи! — дрожащим голосом воскликнул он. — Давайте вернемся. Откажемся умирать от руки стрелочников!»[3049]

С гордым видом представители общественности зашагали назад.

Однако новость о том, что Дума организует это шествие, стала последним лучиком надежды для защитников резиденции правительства. Распространившись среди юнкеров, известие получило такую форму: «общественные деятели, купечество и народ с духовенством во главе идут ко Дворцу, скоро должны подойти и освободить Дворец от осады»[3050]. Юнкера, решившие было сдаваться, вновь приободрились.

Когда наступил новый день — 26 февраля (8 ноября) — Зимний дворец еще не был взят, а советская власть не была провозглашена. Что страна праздновала в течение трех четвертей века именно 7 ноября, не вполне понятно.

В Зимнем остались только подростки-юнкера и кто-то из их командиров. Синегуб возле кабинета, где заседает правительство. «Выйдя в зал, я снова почувствовал прилив бесконечной слабости от неожиданно для меня родившегося какого-то чувства симпатии к этим людям, в сущности покинутым всеми, на волю волн взыгравшегося рока. «Бедные, как тяжело вам».

— Господин офицер, господин офицер, — внезапно раздался зов сзади.

— Это вас зовут, — сказал мне мой спутник. Я обернулся. Ко мне из кабинета заседания Правительства большими шагами быстро приближалась высокая, стройная фигура Пальчинского.

— Сейчас звонили по телефону из Городской Думы, что общественные деятели, купечество и народ с духовенством во главе идут сюда и скоро должны подойти и освободить Дворец от осады. Вы сами, пожалуйста, тоже распространяйте это. Это должно поднять дух, — отходя от меня, закончил он отдачу распоряжений.

Это известие о шествии отцов города и духовенства подняло меня. И мне стало удивительно легко.

— Это поразительно красиво будет, — говорил я сопровождавшему меня юноше.

— Ура! Да здравствует Россия! — закончил я сообщение новости и под общие торжественные крики «ура» юнкеров побежал дальше, останавливаясь перед группами юнкеров и делясь с ними приближающейся радостью.

А в это время снова начала разговаривать с Невы «Аврора»[3051].

На самом деле открыли огонь моряки-артиллеристы из Петропавловской крепости. Бьюкенен зафиксировал: «В одиннадцать часов бомбардировка началась снова, причем, как мы это наблюдали из окон посольства, по Троицкому мосту все время ходили трамваи, как и всегда»[3052]. Троцкий пишет: «Из 35 выстрелов, выпущенных в течение полутора-двух часов, попаданий было всего два, да и то пострадала лишь штукатурка; остальные снаряды прошли поверху, не причинив, к счастью, никакого вреда. Действительно ли причиною неумелость?… Не правильнее ли предположить, что даже артиллеристы Лашевича давали преднамеренные перелеты в надежде, что дело разрешится без разрушений и смертей? Очень трудно разыскать теперь следы мотивов, которыми руководствовались два безымянных матроса»[3053].

Министры в крайне тревожном настроении прохаживались вдоль Фельдмаршальского зала. Около полуночи рядом с комнатой, где находилось правительство, раздался взрыв: матросы откуда-то сверху сбросили гранату. Из коридора в комнату внесли раненого юнкера, второй раненый зашел сам. «Кишкин сделал перевязки, Бернацкий дал свой платок. Затем тушили пожар, возникший в коридоре от взрыва бомбы»[3054], — зафиксировал Ливеровский. Непосредственное участие членов правительства в боевых действиях несколько вдохновило юнкеров. Но ненадолго. Их исход продолжился. Оставалась инженерная школа прапорщиков. Наряд из юнкеров школы стоял в карауле перед комнатой, где сидели, стояли, ходили члены правительства.

Фронтального штурма Зимнего дворца, как его изобразили в фильме «Ленин в Октябре» (многие считают и сейчас эти кадры документальными), не было. «Атаки на дворец производились главным образом с флангов — со стороны Миллионной улицы и Александровского сада, — читаем в «Истории Гражданской войны». — Во главе других частей Петроградского гарнизона дрались Павловский и Кексгольмский полки и 2-й Балтийский флотский экипаж. С ними вместе в первых рядах были моряки Кронштадтского сводного отряда. Впереди всех, увлекая других своим примером, были красногвардейцы.

Прожекторы военных судов, прорезая царившую вокруг тьму, освещали дворец. Дворец был красный, точно окрашенный кровью. Из освещенных комнат через окна на площадь падали яркие полосы света. Постепенно юнкера стали гасить свет в комнатах. Винтовочная трескотня, стук пулеметов, раскаты орудийных выстрелов сливались в неумолчный гул. К часу ночи огонь с баррикад стал ослабевать.

Толпы осаждающих продвигались все ближе ко дворцу, скапливаясь у Александровской колонны. Еще сильнее нажали на юнкеров с флангов. Красногвардейцы стали группироваться у штабелей дров, используя их теперь как баррикады против юнкеров. По цепи штурмующих передавали команду: прекратить огонь, ждать отдельного винтовочного выстрела — сигнала «на приступ»[3055].

Подвойский писал: «И вдруг, — разрывая ее в клочья, — по площади понеслось из края в край громовое победное «ура». Воспользовавшись замешательством противника, матросы, красногвардейцы и солдаты ринулись вперед.

Это был героический момент революции, прекрасный, незабываемый. Во тьме ночи, озаряемые кровавыми мечущимися молниями выстрелов, со всех прилегающих улиц и из-за ближайших углов неслись грозные цепи красногвардейцев, матросов, солдат. Спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, они ни на секунду не прерывали своего стремительного ураганоподобного потока.

Лязг оружия, визг и треск тарахтящего по мостовой «максима», стук железных подков на тысячах тяжелых солдатских сапог, шум броневиков — все смешалось на Дворцовой площади в какую-то неописуемую какофонию. Заглушая сухую непрерывную дробь снова заговоривших пулеметов и винтовок, разнеслось победное «ура», страшное, захватывающее, несущееся отовсюду. Понеслось дальше… Одно мгновение — и победный крик уже по ту сторону баррикад!»[3056]

Поток вооруженных людей врывается в подъезды дворца. «В коридорах происходят фантасмагорические встречи и столкновения. Все вооружены до зубов. В поднятых руках револьверы. У поясов ручные гранаты. Но никто не стреляет и никто не мечет гранат, ибо свои и враги перемешались так, что не могут оторваться друг от друга. Но все равно: судьба Зимнего уже решена»[3057].

Долго плутали по дворцу. Впереди передовой группы штурмующих Антонов-Овсеенко: «В одной из комнат нам встретился Пальчинский…

— Где Временное правительство? — спросили мы…

Он указал куда-то в сторону. В это время раздались крики:

— Здесь, здесь…

Но это кто-то из толпы навел нас на ложный след. Мы повернули скоро назад»[3058].

Синегуб, который организовывал охрану кабинета, где находилось правительство, с трудом пробился к Пальчинскому, окруженному людьми. «Он заметил меня. И нагнулся ко мне:

— Саня, я вынужден был сдать Дворец. Да ты слушай, — увидев, что я отпрыгнул от него, продолжал он.

— Не кипятись. Поздно — это парламентеры. Беги скорее к Временному правительству и предупреди… скажи: юнкерам обещана жизнь. Это все, что пока я выговорил. Оно еще не знает. Надо его спасать. Для него я ничего не могу сделать. О нем отказываются говорить…»[3059].

В 1.30 около двухсот штурмовавших ворвались в зал по соседству с комнатой правительства. О последних его минутах — словами непосредственных участников событий. Антонов-Овсеенко: «Расплываясь по всем этажам, юнкера сдавались. Но вот в обширном зале у дверей какой-то комнаты — их недвижимый ряд с ружьями на изготовку. Осаждавшие замялись. Мы с Чудновским подошли к этой горсти юнцов, последней гвардии Временного правительства. Они как бы окаменели, и стоило труда вырвать винтовки из их рук.

— Здесь Временное правительство?

— Здесь, здесь, — заюлил какой-то юнкер, — я ваш, — шепнул он мне»[3060].

Синегуб: «Гул становился явственнее, ближе. Вот в дверях Пальчинский. Затем маленькая фигурка с острым лицом в темной пиджачной паре и в широкой, как у художников, старой шляпчонке на голове. А еще несколько дальше звериные рожи скуластых, худых, длинных и плоских, круглых, удивительно глупых лиц. Рожи замерли в созерцании открывшегося их блуждающим, диким взглядам ряда величественных Царей Русского народа, скованных золотом рам. Я поднялся, но идти не было сил. Тогда я встал в дверях и прислонился к косяку. Мимо прошел Пальчинский, направляясь в кабинет.

— Что, патронов у вас достаточно? — спросил я у юнкеров.

— Так точно, господин поручик.

Но вот жестикуляция широкополой шляпенки и гул, все растущий сзади, сделали свое дело, и те, передние, качнулись, дернулись и полились широкой струей в галерею.

Теперь шляпенка не звала их, а сдерживала:

— Держите, товарищи, дисциплину! — урезонивал тягучий, резкий голос. — Там юнкера!

Толпа увидела в дверях зала двух юношей, отважно, спокойно стоящих на коленях, чтобы можно было брать с пола патроны и гранаты, сложенные с боков дверей. «Если Пальчинский выйдет сейчас от Временного правительства, где, очевидно, совещаются об условиях капитуляции — хотя неизвестно, кто ее будет принимать — выйдет и прикажет открыть огонь, то первые ряды будут сметены, но последующие все равно растерзают нас.

Снова вышел Пальчинский и махнул рукой. Шляпенка засеменила к дверям. Толпа ринулась за ним.

— Стой! — кричал Пальчинский, — если будете так напирать, то юнкера откроют огонь!» Упоминание об юнкерах опять сдержало зверье. «Ну и поиздеваются они над вами, мои дорогие», — неслось в голове, смотря, как юнкера твердо держали винтовки, готовые по малейшему знаку открыть огонь»[3061].

Министр юстиции Малянтович: «И вдруг возник шум где-то и сразу стал расти, шириться и приближаться. И в его разнообразных, но слитых в одну волну звуках сразу зазвучало что-то особенное, непохожее на те прежние шумы — что-то окончательное. Стало вдруг сразу ясно, что это идет конец… Кто лежал или сидел, вскочили, и все схватились за пальто… Дверь распахнулась… Вскочил юнкер. Вытянулся во фронт, руку под козырек… Вперед вышел Кишкин:

— Если они уже здесь, то, значит, дворец уже занят…

— Занят. Заняты все входы. Все сдались. Охраняется только это помещение. Как прикажет Временное правительство?

— Скажите, что мы не хотим кровопролития, что мы уступаем силе, что мы сдаемся, — сказал Кишкин.

Уже у входной двери — резкие взволнованные крики массы голосов, несколько отдельных резких выстрелов, топот ног… В комнату влетел, как щепка, вброшенная к нам волной, маленький человечек под напором толпы, которая за ним влилась в комнату»[3062].

Человечком был Антонов-Овсеенко: «Через коридор. В небольшой угловой комнате. Вот оно — правительство временщиков, последнее буржуйское правительство на Руси. Застыли за столом, сливаясь в одно трепетное бледное пятно.

— Именем Военно-революционного комитета объявляю вас арестованными.

— Что там! Кончить их! Бей!»[3063]

Синегуб: «Историческая минута!» — мелькнуло в голове. «Не думай — смотри!» — перебило сознание работу мысли. И я смотрел. С величественным спокойствием, какое может быть лишь у отмеченных судьбою сыновей жизни, смотрели частью сидящие, частью стоящие члены Временного правительства на злорадно торжествующую шляпенку, нервно оборачивающуюся то к вошедшим товарищам, то к хранящим мертвенное, пренебрежительное спокойствие членам Временного правительства.

— А это что?… — поднялся Терещенко и говорил, протянув руку, сжатую в кулак. «Что он говорит?» — и я сделал шаг вперед. — Сними шляпу…

Но его перебивает другой голос:

— Антонов, я вас знаю давно; не издевайтесь, вы этим только выдаете себя, свою невоспитанность!

— Смотрите, чтобы не пришлось пожалеть; мы не сдались, а лишь подчинились силе, и не забывайте, что ваше преступное дело еще не увенчано окончательным успехом», — обращаясь к нервно смеющемуся, говорил новый голос, который я не успел определить, кому принадлежит»[3064].

В 1.50 началось составление протокола об аресте членов правительства. Малянтович добавляет подробностей: «Комната была полным-полна народа. Солдаты, матросы, красногвардейцы. Все вооруженные. Некоторые вооружены в высшей степени: винтовка, два револьвера, шашка, две пулеметные ленты. Около Антонова стоял высокий молодой человек в военной солдатской форме цвета хаки. Потом оказалось — Чудновский. Опросив всех, Антонов стал писать протокол, как потом оказалось, черновой. Кажется, ему помогал Чудновский… А у нас начались разговоры и со стражей, и с другими наполнявшими комнату солдатами и матросами. На многих лицах выражение взволнованности и враждебности схлынуло: они стали спокойными, некоторые даже приветливыми.

— А вы кто будете? — слышу рядом спрашивают Карташева. Отвечает. Начинается беседа.

Оборачиваюсь к ним. Карташев сидит на стуле, откинувшись назад, смотрит глубокими и ласковыми глазами на своих двух собеседников и что-то говорит. А собеседники его, оба матросы, опираясь на винтовки, нагнулись к нему и слушали внимательно. И лица у них человеческие.

— А вы кто будете? — обращается ко мне высокий матрос. Лицо у него спокойное и приятное.

Сказал… Стал расспрашивать. Отвечаю… Стал задавать общие вопросы… На диване сидит Терещенко и, по обыкновению, усиленно курит и беседует тоже. О чем — не слышу. На лице у Гвоздева застыло выражение обиды, как у человека, который только что получил незаслуженное оскорбление.

— Какую же я кровушку пил, когда я сам — простой рабочий, — говорил он обиженным голосом, — вот видите, билет. Вот возьмите, читайте: член Совета рабочих и солдатских депутатов… Сиживал при самодержавном сколько — за рабочих. Какой же я буржуй!

На него посматривают с недоумением, иные с сочувствием, и у всех в глазах боязнь поверить… Их начальство им сказало: арестовать членов Временного правительства, потому что они — буржуи. Этот, может, врет что-нибудь. Похоже на правду, а может, и врет. Там видно будет: начальство разберет! В комнате стоит гул. Когда при опросе выясняется, что Керенского нет, раздается отвратительная брань. Слышатся отдельные провокационные выкрики:

— И эти убегут! Чего тут протокол писать!.. Приколоть и протокола не надо!.. — Дальше следовала многоэтажная нецензурная брань. — Чего с ними возиться! Попили нашей крови! — закричал какой-то низкорослый матрос и стукнул по полу винтовкой — хорошо помню — без штыка. И огляделся вокруг. Это было почти призывом. Он вызвал сочувственные отклики.

Антонов поднял голову и резко закричал:

— Товарищи, вести себя спокойно! Все члены Временного правительства арестованы. Они будут заключены в Петропавловскую крепость. Никакого насилия над ними учинить я не позволю. Ведите себя спокойно!»[3065]

Антонов-Овсеенко: «Бывшие министры сдают имевшиеся при них бумаги и оружие. С трудом устанавливаю около них стражу. Мне помогают матросы. Они вышвыривают из комнаты некоторых подозрительных субъектов. Чудновский поставляет список арестованных, который подписываем мы с ним. Всего министров — 16 человек (арестованы не только министры. — В.Н.). Все налицо, кроме Керенского. Он, по сообщению кого-то из членов бывшего Временного правительства, уехал еще в 11 часов утра из Петрограда. Это сообщение вызывает в толпе яростные крики по адресу Керенского. Раздаются крики:

— Немедленно расстрелять всех членов Временного правительства!..

Только присутствие наше и выдержанных партийных матросов спасает бывших министров от расправы»[3066].

Синегуб: «В кабинете уже было полно. Члены Временного правительства отошли большею своей частью к дальнему углу. Около адмирала вертелись матросы и рабочие и допрашивали его. Но вот шляпенка Антонов повернулся и прошел мимо меня в нишу и, не входя в нее, крикнул в Портретную Галерею:

— Товарищи, выделите из себя двадцать пять лучших вооруженных товарищей для отвода сдавшихся нам слуг капитала в надлежащее место для дальнейшего производства допроса». Из массы стали выделяться и идти в кабинет новые представители Красы и Гордости Революции»[3067].

В 2.10 протокол бы составлен. Подвойский: «В Зимнем дворце все кончено. Я взглянул на часы: четверть третьего»[3068].

Антонов-Овсеенко: «Остается доставить «правительство» в Петропавловскую крепость. Автомобиля не оказывается. Приходится вести министров пешком. Оставляя Чудновского комиссаром дворца, я организую вывод пленных. Уже два часа ночи. Министров окружает отобранная мною команда, человек в 50 матросов и красногвардейцев. Выходим из дворца в тьму площади»[3069].

Джон Рид: «Пожалуйста, товарищи! Дорогу, товарищи!»

В дверях появились солдат и красногвардеец, раздвигая толпу и расчищая дорогу, и позади них еще несколько рабочих, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками. За ними гуськом шло с полдюжины штатских, то были члены Временного правительства. Впереди шел Кишкин, бледный, с вытянутым лицом; дальше Рутенберг, мрачно глядевший себе под ноги; Терещенко, сердито посматривавший по сторонам. Его холодный взгляд задержался на нашей группе… Они проходили молча. Победители сдвигались поглядеть на них, но негодующих выкриков было очень мало»[3070].

Малянтович: «Как мы сходили с лестницы, совсем не помню… Вышли на двор. Темно. Потом глаза стали привыкать. Двор, очевидно, тоже был заполнен солдатами. Мы вступили в толпу. Стража просила посторониться, пропустить… Опять послышались вопросы:

— Что это, Временное правительство ведут?

И опять площадная ругань, в особенности по адресу Керенского. На дворе мы немножко замешкались. В темноте и в толпе был нарушен, очевидно, порядок процессии. Стража перекликалась. Опрашивали друг друга, все ли арестованные налицо.

— Куда же их ведете, товарищи?

— В Петропавловскую крепость!

— Убегут ведь! Слышали, Керенский ведь убежал! И эти убегут! Переколоть их, товарищи, — и делу конец!

Предложения дружно подхватывались в толпе и делались все короче и все решительнее… Погромное настроение росло. Стража — и матросы и красногвардейцы — уговаривали и успокаивали, иногда покрикивали…

— И откуда вы их выцарапали?! Куда они там забрались?!

— Все, кажется, все… Вот еще подошли!.. Это кто? Ливеровский? Ну, теперь все. Девятнадцать!

— Это кто, кто Ливеровский?

— Министр путей сообщения.

— Эх, хоть разок ударить!

Прежде чем Ливеровский успел войти в цепь, тяжелая солдатская рука опустилась ему на затылок. Он вскочил к нам, едва удержавшись на ногах, и прошел впереди меня.

— Товарищи, будет! Этого нельзя! Видите, арестованы люди! Нельзя безобразничать. Это некультурно.

Так запомнилось мне это слово. И реплика на него:

— Куль-тур-но! А они что же?! Культурно это — война до полной победы? А ты посиди в окопах. Вот тогда и говори — до полной победы!»[3071]

Министр внутренних дел Никитин: «Толпа прорвала окружавшую нас охрану, и если бы не вмешательство Антонова, то я не сомневаюсь, что последствия были бы для нас очень тяжелыми. Нас повели пешком по Миллионной, по направлению к Петропавловской крепости. Антонов в пути все время торопил нас, опасаясь самосудов… Когда мы вышли на Троицкий мост, нас встретила толпа солдат и матросов. Матросы кричали:

— Чего с ними церемониться, бросайте их в Неву.

Тогда мы взяли под руки караульных и пошли с ними шеренгой. В это время с другого конца моста началась усиленная стрельба… Сопровождавшая нас толпа моментально разбежалась, что и спасло нас от самосуда. Мы все легли на землю вместе с караульными»[3072].

Очередное российское правительство, как и в феврале, отправлялось в тюрьму. Чтобы больше не возвращаться к его судьбе, скажу, что министров-социалистов выпустят в конце октября, а остальных — через несколько месяцев. Судьба их ждала очень разная. Большая часть эмигрировала. Терещенко и Коновалов успешно занимались бизнесом за границей. Малянтович сгинет в ГУЛАГе в 1939 году. Работника советской кооперации Никитина, функционера ВСНХ Гвоздева и работника Наркомздрава Кишкина в 20-30-е годы неоднократно арестовывали, но умерли они на воле. Министр просвещения Салазкин возглавит Институт экспериментальной медицины, а министр путей сообщения Ливеровский еще спроектирует «дорогу жизни» в блокадный Ленинград. Самая парадоксальная судьба ждала председателя Главного экономического комитета Третьякова. Он станет вице-премьером в правительстве Колчака, а затем советским разведчиком, которого поймают и расстреляют немцы в 1942 году.

Известие о взятии Зимнего дворца быстро достигает и Смольного, и Городской Думы.

В 3.10 после часового перерыва Второй съезд Советов возобновил свою работу. «Несмотря на уход отколовшихся делегатов, зал заседания был набит народом и шумел, как море»[3073].

Люди стояли с вытянутыми лицами и слушали Каменева, который оглашал только что полученную от Антонова-Овсеенко телефонограмму: Зимний взят, правительство арестовано. «Хотя все уже успели узнать весть, из уст в уста, но официальное сообщение падает тяжеловеснее, чем пушечный салют, — писал Троцкий. — Прыжок через пропасть, отделяющую революционный класс от власти, совершен. Изгнанные в июле из особняка Кшесинской большевики вступили теперь властителями в Зимний дворец. В России нет другой власти, кроме этого съезда… Победа становится бесспорной, когда неприятельский штаб в плену»[3074]. Был зачитан список арестованных министров. «Имя Терещенко вызвало смех и аплодисменты. Имя Пальчинского было встречено криками и свистом»[3075]. Кто-то из левых эсеров возражает против ареста министров-социалистов:

— Товарищи! Известно ли вам, что четверо наших товарищей, жертвовавших жизнью и свободой в борьбе с царской тиранией, брошены в Петропавловскую крепость, историческую могилу русской свободы?![3076]

Недавно отсидевший при этих министрах в «Крестах» Троцкий тут же отвечает:

— Политический арест не есть дело мести; он продиктован соображениями целесообразности. Правительство должно быть отдано под суд, прежде всего, за несомненную связь с Корниловым[3077].

Едва Троцкий сошел с трибуны, на ней появился комиссар Царского Села, рядом с ним делегат 3-го батальона самокатчиков, посланного Ставкой в качестве авангарда сил подавления восстания.

— Царскосельский гарнизон охраняет подступы к Петрограду, — объяснял комиссар. — Узнав о приближении самокатчиков, мы приготовились к отпору. Но тревога оказалась напрасной, так как оказалось, что среди товарищей самокатчиков нет врагов Всероссийского съезда Советов.

Посланник 3-го самокатного батальона подтверждает:

— Мы решили, что не будем подчиняться Временному правительству. Я заявляю вам конкретно: нет, мы не дадим власть правительству, во главе которого стоят буржуи и помещики[3078].

«Слово «конкретно», введенное в народный оборот революцией, хорошо звучит в эту минуту». Это из книги Троцкого. «Если в радости по поводу ареста министров был оттенок сдержанности, то сейчас съездом овладевает беспримесный и безудержный восторг… Представителя самокатчиков встречают бурей, вихрем, циклоном»[3079]. А кто-то думает, что «конкретно» — из новорусского жаргона.

Суханов подметил: «Все эти известия очень укрепляют настроение. Масса чуть-чуть начинает входить во вкус переворота, а не только поддакивать вождям, теоретически им доверяя, но и практически входя в круг их идей и действий. Начинают чувствовать, что дело идет гладко и благополучно, что обещанные сперва ужасы как будто оказываются не столь страшным и что вожди могут оказаться правы и во всем остальном». Под громкие аплодисменты съезд шлет приветствие Военно-революционному комитету Северного фронта.

После овации заявление от меньшевиков-мартовцев, которое поручили озвучить Каплинскому. Фракция покидает съезд:

— Помните, что к Петрограду подъезжают войска. Нам грозит катастрофа.

Меньшевики-интернационалисты сожгли мосты для союза с большевиками, который был вполне возможен. Суханов был в отчаянии: «Уходя со съезда, оставляя большевиков с одними левыми эсеровскими ребятами и слабой группкой новожизненцев, мы своими руками отдали большевикам монополию над Советом, над массами, над революцией»[3080].

В шестом часу утра шатающийся от усталости Крыленко взобрался на трибуну с телеграммой в руке: наблюдение за командованием Северного фронта взял на себя ВРК 12-й армии, Черемисов подчинился комитету. Войтинский подал в отставку, посланные в столицу армейские части одна за другой заявляют о присоединении к питерскому гарнизону. Цунами воодушевления, делегаты плакали и смеялись, обнимая друг друга.

На трибуне Луначарский. «Я никогда его не видел таким взволнованным, даже тогда, когда он декламировал стихи в рабочей аудитории. Прерывающимся голосом он прочел воззвание»[3081], написанное Лениным:

— Полномочия соглашательского ЦИК окончились. Опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, съезд берет власть в свои руки. Временное правительство низложено. Большинство членов Временного правительства уже арестовано… Съезд постановляет: вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые и должны обеспечить подлинный революционный порядок[3082].

Съезд представляет лишь Советы рабочих и солдат, но в нем принимали участие и делегаты отдельных крестьянских советов. Они стали требовать, чтобы и о них было упомянуто в воззвании. Тут же им было дано право решающего голоса. Представитель Петроградского крестьянского Совета заявляет, что подписывается под воззванием «руками и ногами». Прерывает молчание член авксентьевского исполкома Березин: из 68 крестьянских Советов, откликнувшихся на телеграфный опрос, половина высказалась за власть Советов, другая — за переход власти к Учредительному собранию…

«Снова дефилируют на трибуне мелкие фракции и осколки… Представитель польской социалистической партии Лапинский хоть и остается на съезде, чтобы «отстаивать свою точку зрения до конца», но по существу присоединяется к декларации Мартова:

— Большевики не справятся с властью, которую они берут на себя.

Объединенная еврейская рабочая партия воздержится от голосования. Точно так же и объединенные интернационалисты»[3083]. За воззвание голосуют дружно — против 2, воздержалось — 12. Второй съезд объявил себя единственной властью в России.

«Делегаты съезда выходили из зала, весело толкая друг друга, покачиваясь от усталости под тяжестью винтовок, опьяненные счастьем, сознанием своей силы и романтики этой ночи. Было шесть часов утра, когда на крыльце Смольного мы разминали затекшие мышцы и тщетно искали в небе лучи восходящего солнца. У небольшого костра на площади спиной к нам стояли и грели руки солдаты и красногвардейцы. Они казались единственной и надежной человеческой силой в мире, который словно повис между небом и землей»[3084].

Ленин в ту историческую ночь не выступал, а при провозглашении власти Советов и в Смольном уже не присутствовал. Узнав о взятии Зимнего, он часа в четыре воспользовался гостеприимством Бонч-Бруевича и отправился к нему на Херсонскую улицу ночевать. Вздремнув в машине, Ленин по приезде сел за стол. «Он писал, перечеркивал, читал, делал выписки, опять писал, — рассказывал Бонч-Бруевич. — И, наконец, видно, стал переписывать начисто. Уже светало, стало сереть позднее петроградское утро, когда Владимир Ильич потушил огонь, лег в постель и заснул»[3085]. Проснувшись, он продемонстрировал хозяину «Декрет о земле».

А в комнате № 17 Смольного непрерывно заседал ВРК, превратившийся из органа по руководству восстанием в самочинный, но единственный на тот момент орган исполнительной власти в стране. Заглянул туда и вездесущий Джон Рид: «На минутку мы задержались в комнате, где, принимая и отправляя запыхавшихся связных, рассылая по всем уголкам города комиссаров, облеченных правом жизни и смерти, лихорадочно работал Военно-революционный комитет. Беспрерывно жужжали полевые телефоны. Когда дверь открылась, навстречу нам пахнул спертый, прокуренный воздух, и мы разглядели взъерошенных людей, склоненных над картой, залитой ярким светом электрической лампы с абажуром»[3086]. Карта была не случайно: все внимание приковывало движение воинских эшелонов, вызванных Временным правительством к Питеру.

В первом часу ночи на квартиру Барановского вернулся генерал Черемисов. Как вспоминал Керенский, он заявил, что никакой помощи он правительству оказать не может.

— А если, — продолжал генерал, — Вы остаетесь при убеждении о необходимости сопротивления, то Вам нужно немедленно ехать в Могилев, так как здесь, в Пскове, Ваш арест неизбежен.

Говоря о Могилеве, генерал Черемисов, однако, не доложил мне, что начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Духонин дважды добивался непосредственного разговора со мной и что дважды он ему в этом отказал, не спрашивая меня… Его преступное уклонение от исполнения своего долга было очевидно, и я торопился от него отделаться. Ведь у меня не было никаких колебаний. Я должен вернуться в Петербург хотя бы с одним полком… В ожидании автомобиля я прилег отдохнуть. В ночной тишине, казалось, слышен был стремительный бег секунд, и сознание, что каждый потерянный миг толкал все в пропасть, было прямо невыносимо! Никогда еще я так не ненавидел этот бессмысленный бег времени все вперед, все вперед»[3087].

Вскоре подошел и Войтинский, которого Барановский пригласил по телефону: «Просьба была необычайная, я сразу догадался, что застану у генерала председателя правительства. Действительно, там был Керенский, в состоянии полного отчаяния и изнеможения. При нем были Черемисов, Барановский и его неотлучные «адъютантики». На мой вопрос о мотивах отмены приказа об отправке в Петроград эшелонов Керенский ответил, что он ни давать, ни отменять приказ не может, что на фронте распоряжается лишь генерал Черемисов, которому он передал Верховное командование. Черемисов устало поправил его:

— Пока вы мне Верховного командования еще не передавали. Я остановил эшелон по вашему приказанию…

Я вернулся к себе. В комиссариате я застал ген. Краснова с его начальником штаба»[3088].

Краснов приехал из Острова — своей штаб-квартиры — в Псков в четверть третьего ночи (момент падения Зимнего по часам Подвойского). «Тихо и мертво на улицах, — вспоминал Краснов. — Все окна темные, нигде ни огонька. Приехал в штаб. Насилу дозвонился. Вышел заспанный жандарм. В штабе — никого. «Хорошо, — подумал я, — штаб Северного фронта реагирует на беспорядки и переворот в Петрограде». Поехал с жандармом к генералу Лукирскому. Насилу добудился. Тот отправил Краснова к Черемисову. «Пошел к Главнокомандующему. Весь верхний этаж его дома на берегу реки Великой ярко освещен. Кажется, единственное освещенное место в Пскове…»

Черемисову было не до Краснова, он участвовал в заседании местного Совета. «В открытую дверь я увидал длинный стол, накрытый зеленым сукном, и за ним человек двадцать солдат и рабочих. В голове стола сидел Черемисов… Меня провели в кабинет главнокомандующего. Минут через десять дверь медленно отворилась и в кабинет вошел Черемисов. Лицо у него было серое от утомления. Глаза смотрели тускло и избегали глядеть на меня…

— Временное правительство в опасности, — говорил я, — а мы присягали Временному правительству, и наш долг…

— Временного правительства нет, — устало, но настойчиво, как будто убеждая меня, сказал он… — Я вам приказываю выгружать ваши эшелоны и оставаться в Острове. Этого вам достаточно. Все равно, вы ничего не можете сделать.

Краснов в растерянности направился к Войтинскому. «Он обрадовался, увидевши нас. Все лицо его, некрасивое, усталое, просияло:

— Прямо Бог послал вас сюда именно сегодня…

Мы пошли по пустым комнатам комиссариата. Кое-где тускло горели лампы. Наконец, в какой-то дальней комнате он остановился, тщательно запер двери и, подойдя ко мне вплотную, таинственно шепотом сказал:

— Вы знаете… Он здесь!

Я не понял, о ком он говорит, и спросил: — Кто он?

— Керенский!.. Никто не знает… Он тайно только что приехал из Петрограда… Вырвался на автомобиле… Идет осада Зимнего дворца… Но он спасет… Теперь, когда он с войсками, он спасет…»[3089]

Барановский расскажет Духонину: «Александр Федорович испытывал муки ада от безнадежности выполнить то, что считал сделать своим долгом. Около 3 часов ночи я прошел в дом Главкосева, где из разговоров с лицами, его окружающими, понял, что картина, нарисованная Черемисовым, слишком ярка. Почему вернувшись к Керенскому и переговорив по дороге с Войтинским, вместе с последним настаивал на необходимости ликвидировать Петроград силой, для чего мы предлагали Керенскому ехать в Остров к генералу Краснову и переговорить с последним о настроении его войск, двинуться в Петроград для выполнения задачи, казавшейся нам требующей совершенно определенного твердого решения силой. На счастье, пока снабжали бензином автомобили, приехал Краснов»[3090].

Ярый монархист и корниловец, Краснов глубочайше презирал Керенского. «Я его никогда не видал, очень мало читал его речи, но всё мне было в нем противно до гадливого отвращения. Противна была его самоуверенность и то, что он за все брался и все умел… Он разрушил армию, надругался над военною наукою, и за то я презирал и ненавидел его. А вот иду же я к нему этою лунною волшебною ночью, когда явь кажется грезами, иду, как к Верховному главнокомандующему, предлагать свою жизнь и жизнь вверенных мне людей в его полное распоряжение? Да, иду. Потому что не к Керенскому иду я, а к родине, к великой России, от которой отречься я не могу»[3091].

Не спавший несколько ночей, измученный, истрепанный Керенский встретил Краснова как спасение. «Вдруг звонок. У парадной двери! Краснов со своим начальником штаба. Желает сейчас же меня видеть. Одним прыжком я оказался в зале… Было решено, что мы сейчас же вместе выезжаем в Остров с тем, чтобы в то же утро с наличными силами двинуться к столице»[3092]. К Кернскому снова вернулся повелительный тон:

«Генерал, где ваш корпус? Он идет сюда? Он здесь уже, близко? Я надеялся встретить его под Лугой.

Лицо со следами тяжелых бессонных ночей. Бледное, нездоровое, с больною кожей и опухшими красными глазами… Смотрит проницательно, прямо в глаза, будто ищет ответа в глубине души, а не в словах; фразы — короткие, повелительные. Не сомневается в том, что сказано, то и исполнено. Но чувствуется какой-то нервный надрыв, ненормальность. Несмотря на повелительность тона и умышленную резкость манер, несмотря на это «генерал», которое сыплется в конце каждого вопроса, — ничего величественного. Скорее — больное и жалкое… Не Наполеон, но, безусловно, позирует на Наполеона… Я доложил о том, что не только нет корпуса, но нет и дивизии…

— Пустяки! Вся армия стоит за мною против этих негодяев. Я вам поведу ее, и за мною пойдут все. Там никто им не сочувствует»[3093].

Керенский ожил. Он тут же подписал Приказ № 314: «Наступившая смута, вызванная безумием большевиков, ставит государство наше на край гибели и требует напряжения всей воли, мужества и исполнения долга каждым для выхода из переживаемого родиной нашей смертельного испытания. В настоящее время, впредь до объявления нового состава Временного правительства, если таковое последует, каждый должен оставаться на своем посту и исполнить свой долг перед истерзанной родиной… Приказываю всем начальникам и комиссарам во имя спасения родины сохранить свои посты, как и сохраняю свой пост Верховного главнокомандующего…»[3094] Об этом приказе долго никто не сможет узнать, его передаче мешал местный ВРК.

В 5.30 утра Керенский отдал приказ Черемисову: «продолжить перевозку 3-го конного корпуса к Петрограду. Верховный главнокомандующий Керенский»[3095]. Краснову была обещана вся возможная помощь.

«— Скажите, что Вам надо? Запишите, что угодно генералу, — обратился он к Барановскому.

Я стал диктовать Барановскому, где и какие части у меня находятся и как их оттуда вызволить. Он записывал, но записывал невнимательно. Точно мы играли, а не всерьез делали». Керенский увязался с Красновым в Остров, распорядившись собрать там к одиннадцати утра дивизионные и другие комитеты.

— Ах, зачем это! — подумал я, но ответил согласием…

Минут через десять автомобили были готовы, я разыскал свой, и мы поехали. Я — по приказанию Керенского — впереди, Керенский с адъютантом сзади. Город все так же крепко спал, и шум двух автомобилей не разбудил его»[3096].

Вспоминал Керенский: «Поздней ночью мы выехали в Остров. На рассвете были там. Данный по корпусу приказ об отмене похода в свою очередь был отменен. Поход на Петербург — объявлен. Мы не знали тогда, что правительство, на помощь к которому мы спешили, уже во власти большевиков, а сами министры — в Петропавловской крепости»[3097].

26 октября (8 ноября). Четверг. Первый день советской власти

Петроград проснулся и бросился за газетами. Однако, как замечал Суханов, обыватель «не так много уяснил себе из них. В рубрике «последних известий» везде сообщалось в нескольких строках о взятии Зимнего и об аресте Временного правительства. Отчеты о съезде Советов состояли из одних «внеочередных заявлений» и свидетельствовали об «изоляции» большевиков, но они совершенно не характеризовали создавшегося политического статуса. Передовицы писались раньше последних ночных известий. В общем, они были все на один лад: патриотические вопли о несчастной родине, обвинения большевиков в узурпаторстве и насилии, предсказания краха их авантюры, характеристика вчерашнего «выступления» как военного заговора»[3098].

Впрочем, поток информации вскоре начал иссякать. Гиппиус в тот день писала в дневнике: «Все газеты (коме «Биржевых» и «Р. Воли») вышли, было… но при выходе были у газетчиков отобраны и на улицах сожжены. Газету Бурцева «Общее Дело» накануне своего падения запретил Керенский. Бурцев тотчас выпустил «Наше общее дело», и его отобрали, сожгли, — уже большевики, причем (эти шутить не любят) засадили самого Бурцева в Петропавловку… Остается факт — объявленное большевистское правительство… Кто заправит это правительство — увидит тот, кто останется: петербуржцы сейчас в руках и в распоряжении 200-тысячной банды гарнизона, возглавляемых кучкой мошенников»[3099].

На улицах, в трамваях, на работе народ в сильном волнении обсуждал ночные происшествия. Мало кто что-либо знал точно, но общим было мнение о недолговечности нового режима. На бирже, естественно, была паника, которую брокеры считали временной. Магазины открылись далеко не все, банки вовсе не начинали операций. В госучреждениях и частных конторах шли митинги и собрания, на которых принимались решения большевистскую власть бойкотировать.

Было много разговоров о зверствах большевиков, разрушениях исторических памятников. Депутат Гордумы эсер Соломон Раппопорт, более известный под литературным псевдонимом Семен Акимович Ан-ский, писал, что в Думу поступала самая чудовищная информация. «Ходили невероятные слухи о защитниках, об избиении и даже расстреле того или иного министра… Ходили различные слухи о защитниках Зимнего дворца: о юнкерах и женском батальоне. Говорили, что все они перерезаны или утоплены, что некоторые женщины батальона изнасилованы»[3100].

Как это было на самом деле? При том обилии вооруженных людей, которые были задействованы с обеих сторон, использовании пулеметов и артиллерии, даже удивительно, что взятие Зимнего привело к относительно небольшой крови. Нокс писал в дневнике: «Гарнизон почти не стрелял, и, как говорят, его потери составили всего трое юнкеров ранеными»[3101]. В официальной советской историографии говорилось о 5–6 погибших.

С арестованными особенно не церемонились, но в тот момент они не сильно рисковали жизнью. Расстрелов не было. Мельгунов соглашался с Троцким, заметившим, что никаких расстрелов не было и «по настроению обеих сторон в тот период быть не могло»[3102]. Юнкера-артиллеристы сидели в казармах Павловского полка. «В течение 36 часов, — свидетельствовал фон Лайминг, — то есть до утра 27 октября, мы сидели в «плену» (своих же!), выпускали поодиночке только в уборную с середины 26 октября и не получали никакой пищи и даже воды до вечера 26 октября… Днем 27-го я уже вернулся домой и нашел мою мать в ужасном состоянии беспокойства, как за меня, зная, что я был в охране Зимнего дворца, так и за моего отца, который еще не вернулся из Ярославля, где он ревизовал кадетский корпус»[3103].

О судьбе арестованных женщин-ударниц множество самых разных историй. Нокс описывал картины издевательств над ударницами. Днем 26 октября в британское посольство пришли два офицера-инструктора женского батальона и поведали секретарше «ужасный рассказ о том, как 137 женщин добровольческого батальона, захваченных во дворце, подвергали пыткам и побоям, а сейчас их насилуют в казармах Гренадерского полка». Нокс, как истинный джентльмен, незамедлительно отправился в Смольный, где пригрозил «настроить общественное мнение цивилизованных стран против большевиков и всего того, что они совершили». После этого Нокс лично поехал в казармы Гренадерского полка, где добился наконец освобождения несчастных женщин[3104].

Бочарникова рассказывала, что с ними на самом деле сталось: «Выводят за ворота. По обе стороны живая стена из солдат и красногвардейцев. Начинают отбирать винтовки. Нас окружает конвой и ведет к выходу для отправки в Павловские казармы; по нашему адресу раздаются крики, брань, хохот, сальные прибаутки. То и дело из толпы протягивается рука и обрушивается на чью-нибудь голову или шею. Я шла с краю и тоже получила удар кулака по загривку от какого-то ретивого защитника советской власти.

— Не надо, зачем, — остановил его сосед.

— Ишь как маршируют, и с ноги не сбиваются, — замечает конвоир.

В казарме нас заводят в комнату с нарами в два яруса. Дверь открыта, но на треть чем-то перегорожена. В один миг соседняя комната наполняется солдатами. Со смехом и прибаутками нас рассматривают, как зверей в клетке»[3105].

Отправляют их в казармы, подведомственные Ильину-Женевскому, который свидетельствовал: «Я впервые видел женщин-ударниц и потому с особым интересом приглядывался к ним… По стриженым головам и простым, грубым обветренным лицам их можно было принять за молодых солдат, но сразу же бросился в глаза их низкий рост (по сравнению с гренадерами они казались просто карликами), маленькие ручки и так нелепо выглядевшие в обмотках толстые ноги. С тремя из них, в том числе с их командиром, тотчас же по приходе сделались обмороки. Мы кое-как дотащили их до помещения полкового комитета, посадили здесь на стулья и дали воды… Я произвел расчет, их оказалось 138. Арестное помещение при полку для такого количества пленниц, конечно, слишком мало. Вместе с председателем полкового комитета Федоровым мы выбрали пустую изолированную казарму и поместили ударниц там, поставив у дверей надлежащий караул»[3106].

Бочарниковой обстановка показалась куда менее гостеприимной: «Настроение солдат постепенно менялось, начались угрозы, брань. Они накалялись и уже не скрывали своих намерений расправиться с нами как с женщинами. Что мы могли сделать, безоружные, против во много раз превосходящих нас численностью мерзавцев? Будь оружие, многие предпочли бы смерть насилью. Мы затаились. Разговоры смолкли. Нервы напряжены до последнего предела. Казалось, еще момент, и мы очутимся во власти разъяренных самцов.

— Товарищи! — вдруг раздался громкий голос. К двери через толпу протиснулись два солдата — члены полкового комитета, с перевязкой на рукаве. — Товарищи, мы завтра разберемся, как доброволицы попали во дворец. А сейчас прошу всех разойтись!

Появление комитетчиков подействовало на солдат отрезвляюще. Они начали нехотя расходиться. По очистке от них комнаты дверь заперли. Появились вооруженные солдаты и, окружив нас, внутренними переходами, где никто не встретился, вывели во двор. Вспоминаю лишь момент, когда нас привели на обед в столовую. На столах груды белого хлеба. Направо от стола над баком с борщом стоит симпатичный кашевар-бородач, лет сорока пяти. Рядом с ним человек пятнадцать солдат. Ловим на себе их доброжелательные взгляды. Чувствуем, что попали к друзьям. Усаживаемся за столы.

— Встать! На молитву! — командует фельдфебель.

— Отче наш…

По мере того как поют, прибегая в Единому нашему Заступнику, нервы кой у кого сдают, и по лицу текут слезы»[3107].

На другой день Ильин-Женевский «получил распоряжение от Военно-революционного комитета освободить ударниц и предоставить им возможность следовать на Финляндский вокзал для дальнейшего направления в свои казармы на станцию Левашово. Я тотчас же объявил им об этом, и они радостно засуетились и начали собираться и строиться, приготовляясь в путь-дорогу»[3108].

Мария Бочарникова: «Под вечер, окруженные конвоем, мы были приведены на Финляндский вокзал. Вдруг к поезду подошла большая группа вооруженных с ног до головы матросов, едущих с этим же поездом. До нас донеслось:

— А, керенское войско! Пусть едут, в Левашово мы с ними расправимся.

Услыхали это и наши конвоиры и уселись с нами в поезд. В Левашово вылезаем, и конвой нас окружает. Высыпавшие матросы, видя, что нас охраняют, с бранью и проклятиями вернулись в поезд… Ходили слухи, что погибли все защитницы Зимнего дворца. Нет, была только одна убита, а поручику Верному свалившейся балкой ушибло ногу. Но погибли многие из нас впоследствии, когда, безоружные, разъезжались по домам. Насиловали солдаты и матросы, насиловали, выбрасывали на улицу с верхних этажей, из окон поезда на ходу, топили»[3109].

А какие материальные потери понес Зимний дворец после его взятия? Посол Бьюкенен осматривал снаружи в тот же день: «на Дворцовом здании было со стороны реки только три знака от попадания шрапнели. На стороне, обращенной к городу, стены были изборождены ударами тысяч пулеметных пуль, но ни один снаряд из орудий, помещенных в дворцовом сквере, не попал в здание»[3110].

Внутри дворца ситуацию изучит Рид: «Картины, статуи, занавеси и ковры огромных парадных апартаментов были не тронуты. В деловых помещениях, наоборот, все письменные столы и бюро были перерыты, по полу валялись разбросанные бумаги. Жилые комнаты тоже были обысканы, с кроватей были сорваны покрывала, гардеробы открыты настежь. Самой ценной добычей считалось платье, в котором так нуждался рабочий народ. В одной комнате, где помещалось много мебели, мы застали двух солдат, срывавших с кресел тисненую испанскую кожу. Они сказали нам, что хотят сшить из нее сапоги…»[3111]

Бенуа через пару дней профессиональным взглядом оценивал ущерб внутренним помещениям и экспонатам. В покоях Николая I «стены оказались голыми, стол разломан, пол усеян бумагами, а вся постель разворочена… Комната являла картину дикого хаоса… Сравнительно мало пострадали личные комнаты Николая II и Александры Федоровны. Лишь на больших портретах родителей Государыни были проткнуты штыками глаза, и исчез высоко над шкафом в углу висевший портрет Государя, писанный Серовым… Портрет в те же дни нашли затем на площади, но уже в неузнаваемом виде: он был весь в дырах, от живописи остался один тонкий слой, и черты лица едва можно было различить, — и видно, над ним всячески издевались — топтали ногами, скребли и царапали чем-то острым!»[3112]

Не было еще массового кровопролития, «но дни эти были грязные, кровавые, пьяные, — и в самой столице, где банды люмпенов, ходившие под местными Советами, громили погреба Зимнего и устраивали буржуям «злые улицы», сводя с ними личные счеты»[3113].

Вернувшись поздно ночью в здание Городской думы, депутация во главе со Шрейдером привела с собой и застала там довольно пеструю толпу — гласных Думы, меньшевиков, эсеров, бундовцев, фронтовых меньшевиков, покинувших Второй Съезд, депутатов разогнанного Предпарламента, железнодорожного и почтово-телеграфного союза. Тут же в Александровском зале провели заседание, на котором около трех ночи был создан «Всероссийский комитет спасения родины и революции», избрано его бюро во главе с Авксентьевым. «Постановлено было обратиться к стране с призывом «бороться против большевиков за восстановление Временного правительства, — правда, правительства уже нового, а не старого состава»[3114]. И далее заседание продолжалось безостановочно. Все, что было против Смольного, теперь группировалось в Городской думе.

Как замечал Суханов, «Комитет спасения» «действительно без лишних слов объявил себя не просто «новообразованием», а именно полномочным политическим центром, не только источником, но и суррогатом, временным заместителем «законной власти»… Между прочим, он обращается с требованием к Военно-революционному комитету «немедленно сложить оружие, отказаться от захваченной власти и призвать шедшие к ним войска к подчинению распоряжениям «Комитета спасения родины и революции»… Кроме того, он принял меры к образованию своих филиалов в провинции, разослал своих комиссаров, вообще пытался конституироваться как новая власть»[3115]. Опять двоевластие?

В огромном амфитеатре Николаевского зала шло заседание собственно Думы, объявленное бессрочным. «Величественный, седобородый и седовласый городской голова Шрейдер рассказывал собравшимся, как прошлой ночью он отправился в Смольный, чтобы заявить протест от имени городского самоуправления. Он не признает правительства, созданного кучкой узурпаторов»[3116]. Победителям — большевикам — говорить не дают. «Около полудня в Думу явились три-четыре большевистских гласных, между ними… Иоффе и женщина-гласная, кажется, Коллонтай, — припоминал Ан-ский. — Они были встречены вспышкой страшного гнева и криками:

— Убийцы!! Насильники! Изнасиловали женщин! Вон! В тюрьму! На виселицу!

Большевики спокойно сидели на своих местах. Некоторые из них улыбались. Они скоро ушли с тем, чтобы больше не возвращаться»[3117].

Набоков, присутствовавший на том и на следующих заседаниях Гордумы, называл их «сплошной истерикой. Основной тон давался городским головой Г. И. Шрейдером, человеком во многих отношениях почтенным, но как будто лишенным задерживающих центров… Не было никакой повестки, никакого плана занятий. Все проходило в виде срочных, спешных, внеочередных заявлений. Чаще всего их делал сам городской голова. Вслед за тем начинались бурные прения»[3118].

Несмотря на все эти зловещие слухи, настроение было приподнятым. В кулуарах зафиксированные Сухановым усмешки: «Большевики у власти! Это не только узурпация, кощунство, бедствие, преступление, но и веселый анекдот. Ленин и Зиновьев с полуграмотной своей армией, сменив лучших представителей «общества», будут управлять государством!»[3119] Изгоев подчеркивал: «Мало кто верил, что эта оперетка продлится больше двух-трех недель…»[3120]

Ан-ский писал: «Несмотря на все ужасные слухи, настроение Думы было оптимистично. С минуты на минуту ожидали известия, что Керенский с армией идут на Петроград. Настроение поддерживалось целой армией разносчиков новостей, утверждавших, что все идет прекрасно: рабочие якобы сильно возбуждены против большевиков и решили не поддерживать их. Солдаты очень недовольны переворотом. Они утверждают, что они обмануты большевиками и готовы выступить против них. Среди самих большевиков произошли жестокие распри, большинство их против переворота». Из Москвы также шли сообщения о поражениях большевиков. «Кадеты настаивали на том, чтобы к большевикам отнеслись беспощадно, чтобы их вешали и расстреливали, эсеры же требовали мягкого обращения с побежденными революционерами»[3121].

Свой оптимизм оппозиционеры стремились транслировать и вовне. Набоков без малейшего удовольствия вспоминал о поездке — вместе с Авксентьевым, Шрейдером и Исаевым — к Бьюкенену. «Она имела целью «успокоить» посла, уверить его, что успех большевистского восстания — чисто кажущийся, мишурный, что Керенский ведет целый корпус на выручку Петербурга и Временного правительства… Бьюкенен… был расстроен и угнетен. Разговор плохо клеился, тем более что Авксентьев с трудом изъяснялся по-французски. При упоминании об ожидаемом корпусе посол несколько оживился, но все же, в общем, этот никчемный визит оставил у меня отвратительное впечатление»[3122].

Примечательно, но с первого же дня переворота многочисленные силы, оппозиционные большевикам, не желали ассоциировать себя с павшим правительством Керенского. «При формулировке политических целей антибольшевистской акции в Комитете спасения родины и революции я поднял вопрос о необходимости заявления, что борьба идет за восстановление правительства, низвергнутого большевиками. Но ни один голос не поддержал меня. Все указывали, что, при непопулярности правительства в стране, лучше о нем совершенно не упоминать»[3123], — подтверждал Станкевич.

Поставили вопрос об образовании нового Временного правительства. Но для участия в прениях записалось так много ораторов и мнения их о будущем кабинете были столь несхожими, что договориться о чем-то оказалось невозможно. Решили ограничиться воззванием: «Власти насильников не признавать».

Со своей позицией в отношении переворота быстро определились все политические партии и те органы, в которых они были представлены. И эта позиция, как нетрудно догадаться, была максимально неблагоприятна для большевиков.

ЦК РСДРП(о) принял резолюцию, которая объявляла «захват власти большевиками путем военного заговора насилием над волей демократии и узурпацией прав народа. В качестве основной задачи выдвигалось «сплочение всех пролетарских и демократических сил для предотвращения разгрома революции или полного торжества анархии, противодействия натиску контрреволюции». Органами такого сплочения объявлялись Комитеты общественного спасения из представителей городских дум, Советов, всех демократических, профессиональных, армейских организаций.

Меньшевикам-оборонцам этого показалось мало, на общегородском заседании они решительно отмежевались от ЦК РСДРП(о), объявив единственным законным правительством — впредь до Учредительного собрания — кабинет Керенского и призвав к созданию «военно-политического центра для решительных действий» в преддверии «скорого кровопролития» в Петрограде и во всей стране. Требовали «предания насильников и руководителей междоусобия Революционному суду»[3124].

С воззванием о непризнании результатов переворота выступил и ЦК партии эсеров. Ан-ский утверждал: «Большая часть эсеровской фракции разошлась по фабрикам и казармам для ведения антибольшевистской пропаганды»[3125].

Подконтрольный эсерам Исполком Совета крестьянских депутатов считал наиболее целесообразным способом борьбы с большевистской властью «призыв крестьянства и трудовых масс вообще к непризнанию этой власти и создаваемых ею органов на местах». Решено было отправить делегацию в Смольный, чтобы просить об освобождении Салазкина и Маслова как членов Исполкома. Обоих в тот день освободили[3126].

К полудню определился со своей позицией ЦИК, избранный I Съездом: «ЦИК считает II Съезд Советов не состоявшимся и рассматривает его как частное совещание делегатов-большевиков, и решения этого съезда как незаконные ЦИК объявляет необязательными для местных Советов и армейских комитетов»[3127]. Большевики поспешили дезавуировать это обращение, заявив, что раз Съезд был открыт, конституирован, составил порядок дня и голосовал, то не во власти ушедших после этого со Съезда отменять его решения. Основной ущерб большевикам ЦИК нанес не воззванием, а лишением Смольного денег. В прямом смысле. Кассиры, бухгалтеры и барышни по распоряжению низложенного руководства — в карманах, под юбками и в других малодоступных местах — унесли всю кассовую наличность.

Кадеты влились в общеоппозиционный фронт, войдя в Комитет спасения родины и революции, правда, как подчеркивал Набоков, на вторых ролях: «Состав его, ex professo, был «демократический», в том особенном смысле этого слова, который исключает из понятия «демократии» все не социалистические элементы. Ни один из нас поэтому не вошел в состав бюро Комитета. Между тем вся сколько-нибудь реальная работа Комитета протекала в бюро. Отсюда шла и организация военного выступления (юнкеров), приведшая к такому трагическому финалу. В самом же Комитете занимались резолюциями — по обыкновению, споря о каждой фразе, о каждом отдельном слове, точно от этих фраз и слов зависело спасение «родины и революции»[3128].

Бледным утром 26 октября Керенский и Краснов подъезжали к Острову. Верстах в пяти от города генерал встретил сотни 9-го Донского полка, разбредающиеся по своим деревням, и остановил их. «Весть о том, что Керенский в Острове, сама собою распространилась по городу, — писал Краснов. — Улица перед собранием стала запружаться толпою. Явились дамы с цветами, явились матросы и солдаты Морского артиллерийского дивизиона, стоявшего по ту сторону реки Великой в предместье Острова… Я никогда не слыхал Керенского и только слышал восторженные отзывы о его речах и о силе его ораторского таланта. Может быть, потому я слишком много ожидал от него. Может быть, он сильно устал и не приготовился, но его речь, произнесенная перед людьми, которых он хотел вести на Петроград, была во всех отношениях слаба. Это были истерические выкрики отдельных, часто не имеющих связи между собою фраз. Все те же избитые слова, избитые лозунги:

— Завоевания революции в опасности! Русский народ — самый свободный народ в мире! Революция совершилась без крови — безумцы большевики хотят полить ее кровью! Предательство перед союзниками! — и т. д. и т. д.

Донцы слушали внимательно, многие, затаив дыхание, восторженно, с раскрытыми ртами. Сзади в двух, трех местах раздались крики:

— Неправда! Большевики не этого хотят!

Кричал злобный круглолицый урядник амурского полка. Когда Керенский кончил, раздались довольно жидкие аплодисменты. И сейчас же раздался полный ненависти голос урядника-амурца:

— Мало кровушки нашей солдатской попили! Товарищи! перед вами новая корниловщина! Помещики и капиталисты!..

Я послал вывести оратора и уговорил уйти Керенского»[3129].

Самому низвергнутому министру-председателю в Острове тоже не понравилось. «Не успели мы въехать в Остров, как стали уже кругом поговаривать о том, что местный гарнизон решил прибегнуть к силе, дабы не выпустить казаков из города. Действительно, присутствуя утром по просьбе ген. Краснова (!) на собрании гарнизонных и казачьих делегатов, я сам мог убедиться, что каждый лишний час промедления в городе делал самое выступление корпуса из Острова все более гадательным. Постепенно вокруг самого здания штаба 3-го корпуса скапливалась, все разрастаясь, солдатская толпа, возбужденная и частью вооруженная»[3130].

Керенский стал торопить с отъездом на станцию, но оттуда передавали, что вагона все нет. Тормозилось составление поездов, потом не нашлось машинистов. Кроме того, составы из Острова должны были идти к столице через Псков, где на железной дороге создался затор. Контроля над ситуацией на железной дороге у военных властей уже не было. «26-го, с утра, предо мной снова встал вопрос об эшелонах. Казаки шли охотно, некоторые пехотные части тоже как будто готовы были выступить, но поезда застревали на каждой станции, на каждом разъезде… Число отправленных поездов было довольно значительно (20–30 составов), но двигались они крайне медленно, и нельзя было определить, зависит ли эта медлительность от внешних препятствий, встречаемых ими на пути, или от того, что у людей нет охоты идти на внезапно выросший «гатчинский фронт»[3131].

В 13.00 Духонин связывается с Псковом и интересуется у Лукирского:

— У Вас ли главковерх Керенский?

В 5 ½ часов 26-го Александр Федорович выехал [в] Остров… Александром Федоровичем принято решение вместе с 3-м конным корпусом в полном его составе следовать первоначально к Луге. У нас получены следующие телеграфные сообщения: XII армия решительно и определенно высказалась против большевиков и заявила, что она употребит все свои силы, чтобы покарать бунтующую кучку большевиков. I и V армии заявили, что они за правительством не пойдут, а пойдут за Петроградским Советом… Большевики, тем не менее, должны праздновать Пиррову победу, так как за ними нет никого, вся организованная демократия стала против них, объединившись в Комитет народной обороны, в который вошли и все члены фронтовых организаций, находящиеся в Петрограде, а равно и весь состав Думы.

— Не можете ли Вы точно установить, где сейчас находится Главковерх и могу ли войти с ним в связь через Вас? Необходимо немедленно установление этой связи.

— Ждем главковерха сегодня же в Пскове, куда главковерхом приказано переместиться и штабу 3-го конного корпуса. Надежной связи телеграфной между Псковом и Островом у нас нет, но штасев может принять Вашу депешу и немедленно отправить ее с офицером на автомобиле навстречу главковерху.

— Хорошо, передаю телеграмму главковерху Керенскому. «Прошу Вас немедленно по прибытии [в] штаб переговорить со мной по аппарату». Может быть, еще добавим одну телеграмму Главковерху: «Главковерху Керенскому. На фронте армий спокойно. Выступлений сверх обычных эксцессов пока нет»[3132].

Керенский не сочтет нужным связаться с Духониным. Мельгунов недоумевал: «При ознакомлении с документами этих дней вызывает полное удивление то обстоятельство, что Верховный главнокомандующий не проявил никакой инициативы для того, чтобы снестись непосредственно с начальником своего Штаба. И все попытки Духонина были вновь в этом отношении тщетны. Вероятно, этой оторванностью и следует объяснить до некоторой степени то, что Ставка не проявляла собственной инициативы»[3133]. Как мне представляется, многое встанет на места, если предположить, что Керенский по-прежнему просто не доверял Ставке и самому Духонину как представителю генералитета, пусть и относительно молодому.

А ситуация в Острове обострялась, вызывая растущее беспокойство Краснова: «Толпа у дома, где был Керенский, становилась гуще. Офицеры мне передавали, что настроение ее далеко не дружелюбное, и не советовали отправлять Керенского без конвоя»[3134].

Обеспокоенный возможным развитием событий, Краснов вызвал со станции конный взвод 9-го Донского полка и приказал выставить на платформе почетный караул. Около часа пополудни запомнит Керенский: «наши автомобили пошли к станции, конвоируемые казаками, напутствуемые ревом и угрозами разнузданной солдатчины»[3135]. Почетный караул превзошел ожидания Краснова.

«Громадная сотня была отлично одета. Шинели сверкали георгиевскими крестами и медалями. На приветствие Керенского она дружно гаркнула:

— Здравия желаем, господин Верховный главнокомандующий.

А потом прошла церемониальным маршем, тщательно отбивая шаг. Толпа, стоявшая у вокзала, притихла. Вагон явился, как из-под земли, и комендант станции объяснял свою медлительность тем, что он хотел подать «для господина Верховного главнокомандующего салон-вагон» и стеснялся дать этот потрепанный микст. Мы сели в вагон, я отдал приказание двигать эшелоны. Паровозы свистят, маневрируют. По путям ходят солдаты Островского гарнизона, число их увеличивается, а мы все стоим, нас никуда не прицепляют и никуда не двигают». Краснов нашел выход. «Командир енисейской сотни, есаул Коршунов, начальник моего конвоя, служил когда-то помощником машиниста. Он взялся провести нас, стал на паровоз с двумя казаками, и дело пошло…» Около трех дня состав тронулся из Острова.

«На станции Псков — громадная, в несколько тысяч, толпа солдат. Наполовину вооруженная. При приближении поезда она волнуется, подвигается ближе. Я стою на площадке у паровоза — Коршунов и его лихие енисейцы; поезд ускоряет ход, и станция, забитая серыми шинелями, уплывает за нами… Со встречным Петроградским поездом прибыли офицеры, бывшие в Петрограде. Сотник Карташов подробно докладывает мне о том, как юнкера обороняют Зимний дворец, о настроении гарнизона, колеблющегося, не знающего, на чью сторону стать, держащего нейтралитет. В купе входит Керенский.

— Доложите мне, поручик, — говорит он, — это очень интересно, — и протягивает руку Карташову. Тот вытягивается, стоит смирно и не дает своей руки.

— Поручик, я подаю вам руку, — внушительно заявляет Керенский.

— Виноват, господин Верховный главнокомандующий, — отчетливо говорит Карташов, — я не могу подать вам руки. Я — корниловец!

Краска заливает лицо Керенского. Он пожимается и выходит из купе.

— Взыщите с этого офицера, — на ходу кидает он мне… Поезд мчится, прорезая мрак холодной, тихой октябрьской ночи. Проехали, не останавливаясь, Лугу… Приближаемся к Гатчине. Всюду тишина. Смолкли казачьи песни. Но беспрерывное движение поезда вселяет почему-то уверенность в успехе. Дверь купе распахнулась.

— Генерал, — торжественно говорит мне Керенский. — Я назначаю вас командующим армией, идущей на Петроград; поздравляю вас, генерал!..

Командующий армией, идущей на Петроград! Идет пока, считая синицу в руках, — шесть сотен 9-го полка и четыре сотни 10-го полка. Слабого состава сотни, по 70 человек. Всего — 700 всадников, меньше полка нормального штата. А если нам придется спешиться, откинуть одну треть на коноводов, останется боевой силы всего 466 человек — две роты военного времени!.. Командующий армией в две роты! Мне смешно… Игра в солдатики! Как она соблазнительна с ее пышными титулами и фразами!!!..»[3136]

Керенский утверждает, что только к вечеру того дня, в поезде под Лугой, «получил известие о захвате Зимнего дворца. Специальный курьер привез мне эту новость из Пскова от ген. Барановского, который, в свою очередь, получил сообщение по прямому проводу с телеграфной станции Зимнего дворца от одного из офицеров моего военного кабинета»[3137].

Штаб Северного фронта информировал Ставку: «Главковерх проследовал с эшелоном казаков около 5 часов дня, не останавливаясь в Пскове, далее [к] Петрограду. До 9 часов вечера и позже эшелоны третьего конного корпуса беспрепятственно следовали по данному им направлению. В 22 часа 26 октября из Острова отправлено 6 эшелонов»[3138].

В Петрограде, писал Станкевич, «с вечера грянуло известие о том, что Керенский с войсками приближается к Петрограду. Он в Луге. Он в Гатчине. Он в Царском Селе. Он уже говорил по телефону с Петроградом. Известия эти подняли настроение политических кружков»[3139].

Людям, работавшим в Смольном, было чем заняться. Джон Рид подтверждал: «У них было так много, так бесконечно много дела! Надо было создать правительство, навести порядок в городе, удержать на своей стороне гарнизон, победить Думу и Комитет спасения, удержаться против немцев, подготовиться к бою с Керенским, информировать провинцию, вести пропаганду по всей России от Архангельска до Владивостока»[3140].

По телеграфу и телефону во все уголки страны из Смольного передавались решения Второго съезда о передаче власти Советам. Директивы в тот день исходили от Военно-революционного комитета. Живописует Троцкий: «Выбившиеся из сил люди, давно не спавшие и не евшие, небритые, в грязном белье, с воспаленными глазами, кричали осипшими голосами, преувеличенно жестикулировали и если не падали замертво на пол, то, казалось, только благодаря окружающему хаосу, который вертел и носил их на своих необузданных крыльях»[3141]. Дмитрий Захарович Мануильский — тогда комиссар революционного отряда Красного Села — тоже зашел в помещение ВРК: «Приказы тут же, на клочках бумаги, писались на столе, и полномочиями самого широкого характера облекались находившиеся в приемной Военно-революционного комитета. Дзержинский, Молотов, Сталин, с землистыми лицами, с красными воспаленными от бессонных ночей глазами походили не на живых людей, а на машины, которые отчеканивали короткие, как выстрел винтовки, распоряжения:

— Взять роту самокатчиков.

— Сообщить Смилге о скорейшей высылке артиллерии из Финляндии.

— Арестовать всех находящихся в помещении.

— Выдать две банки консервов»[3142].

В первый день Советской власти в первую очередь ВРК озаботился вопросами защиты столицы. Лужскому Совету было предписано задержать идущие в Петроград воинские эшелоны. Железнодорожным служащим — не пропускать никакие идущие с фронта поезда с военнослужащими. Всем армейским организациям — арестовать Керенского. Из двухтысячного гарнизона едва удалось наскрести две-три роты, желавшие куда-то ехать и стрелять. Рабочие красноармейцы проявляли больший энтузиазм, но их боеспособность в столкновении в регулярными частями была сомнительной. Единственной надежной силой в распоряжении ВРК оказался отряд кронштадтских матросов. К счастью, враг все не объявлялся.

Во вторую очередь, наряду с мерами, позволявшими выжить, удержать или расширить свою власть, большевики сразу же прибегли к шагам репрессивного характера, которые заставили вздрогнуть, возмутиться и насторожиться нейтрально настроенную или колеблющуюся публику. Была прикрыта как контрреволюционная вся несоциалистическая пресса, ведущие и самые тиражные и читаемые газеты: «Речь», «Новое время», «Вечернее Время», «Русская Воля», «Биржевые ведомости», «День», «Народная Правда»[3143]. По городу шли многочисленные аресты. Хотя чаще они были проявлением творческой инициативы вооруженных масс, тянувшиеся с разных концов города к Смольному вереницы арестованных под конвоем тоже не улучшали имидж новой власти.

Военно-революционный комитет разослал повсюду, куда только мог придумать, сотни комиссаров; объявил о переходе городской милиции в ведение Совета; приказал открыть магазины под угрозой мер революционной законности; заявил свои претензии на владение всеми пустующими помещениями в городе; отменил смертную казнь на фронте; призвал железнодорожников не задерживать доставку продовольствия; организовал охрану продовольственных складов; отправил военных на телефонную станцию и восстановил связь в Смольном.

Именно ВРК организовывал «триумфальное» и не очень шествие Советской власти по стране, действуя в основном через дружественные Советы и армейские ячейки. Удачно для большевиков шли пока дела в Москве. Все пять расположенных во второй столице пехотных полков отдали себя в распоряжение ВРК. Ночью были заняты вокзалы, типографии, телеграф, госбанк. На стороне штаба и местного Комитета спасения остались казаки, юнкера, школа прапорщиков и броневой дивизион. Пока все было тихо, никакой стрельбы. Но о Москве успеем поговорить отдельно.

Днем заседал ЦК большевиков. Согласно официальной лениниане, в утренние и дневные часы 26 октября «Ленин участвует в заседании ЦК РСДРП(б), на котором обсуждается вопрос о составе, структуре и названии Советского правительства»[3144]. О заседании мало что известно. И если 26-го обсуждались название и состав правительства, то чем занимался ЦК на уже описанном заседании в ночь на 25 октября? Протокола или стенограммы нет.

Минц установил: «26 октября на заседание ЦК были приглашены лидеры левых эсеров Б. Д. Камков, В. Б. Спиро и В. А. Карелин для переговоров об участии в правительстве, которое должен был создать II съезд Советов. Однако левые эсеры не приняли предложения большевиков: они настаивали на образовании «единого демократического правительства»… Есть основания предполагать, что на этом заседании ЦК Ленин доложил и написанные им проекты Декрета о мире и Декрета о земле»[3145].

Логинов полагает, что на заседании обсуждался вопрос «об овладении министерствами и прочими органами управления»[3146]. Похоже, именно ЦК принимал в тот день решения о назначении временных комиссаров в ключевые министерства: Рыкова — в МВД, Урицкого — в МИД, Менжинского — в минфин, Рязанова — в министерство торговли и промышленности, Чудновского — комиссаром Зимнего дворца. Левых эсеров Вильяма Спиро и Ивана Нестерова — комиссарами соответственно министерства почт и телеграфов и градоначальства Петрограда. Вспоминал Шляпников: «26 октября днем было заседание Центрального комитета. Какие вопросы обсуждались на нем, я не знаю, но мне лично было передано, что я должен «овладеть» министерством труда. Назначение в правительство предполагалось сделать к концу съезда».

Вплоть до возобновления заседания Съезда Ленин не оставлял попыток уговорить левых эсеров войти в правительство. «Какая-то комната в Смольном с мягкими темно-красными диванчиками, — подмечала Крупская. — На одном из диванчиков сидит Спиридонова, около нее стоит Ильич и мягко как-то и страстно в чем-то ее убеждает»[3147]. Не убедил. Что же, правительство будет чисто большевистским.

Луначарский вспоминал процесс формирования правительства: «Это совершалось в какой-то комнатушке Смольного, где стулья были забросаны пальто и шапками и где все теснились вокруг плохо освещенного стола. Мы выбирали руководителей обновленной России. Мне казалось, что выбор часто слишком случаен, и все боялся слишком большого несоответствия между гигантскими задачами и выбираемыми людьми, которых я хорошо знал и которые казались мне не подготовленными еще для той или иной специальности. Ленин досадливо отмахивался от меня и в то же время с улыбкой говорил:

— Пока… Там посмотрим, нужны ответственные люди на все посты; ежели окажутся негодными — сумеем переменить»[3148].

В 20.40 в зале заседаний съезда появляется президиум. После ухода большинства меньшевиков, правых эсеров и бундовцев количество делегатов уменьшилось, но не сильно: прибывали запоздавшие. Количество левых эсеров за счет перебежчиков даже выросло, как и число украинских эсеров и меньшевиков-интернационалистов. В зале примерно 625 делегатов, из них 390 большевиков[3149].

Впервые на сцене Ленин, появление которого вызывает бурю аплодисментов. Каменев зачитывает проекты постановлений, каждое из которых было проголосовано и одобрено съездом. Первое — об отмене смертной казни на фронте: «Восстановленная Керенским смертная казнь на фронте отменяется. На фронте восстанавливается полная свобода агитации. Все солдаты и офицеры-революционеры, находящиеся под арестом по так называемым «политическим преступлениям, освобождаются немедленно».

Затем было принято постановление о переходе всей власти на местах к Советам. «Вся власть отныне принадлежит Советам. Комиссары правительства отстраняются. Председатели Советов сносятся непосредственно с революционным правительством». Этим же постановлением «все арестованные члены земельных комитетов освобождаются. Арестовавшие их комиссары подлежат аресту». Отдельным постановлением съезд предписал всем армейским организациям «принять меры для немедленного ареста Керенского и доставки его в Петроград. Всякое пособничество Керенскому будет караться как тяжкое государственное преступление»[3150]. Вновь следуют протесты бундовцев и меньшевиков-интернационалистов по поводу узурпации власти Съездом. В ответ крики:

— Как, вы еще здесь?! Сколько раз вы будете уходить?!

Приветствия от полков и коллективов.

Наконец на трибуну приглашается Ленин. Вильямс «не отрывал глаза от крепкой, приземистой фигуры человека в поношенном костюме, который с листками в руке быстро прошел к трибуне и обвел зал проницательными веселыми глазами»[3151]. Рид запомнил: «Он стоял, держась за края трибуны, обводя прищуренными глазами массу депутатов, и ждал, по-видимому, не замечая нараставшую овацию, длившуюся несколько минут. Когда она стихла, он коротко и просто сказал:

— Теперь пора приступать к строительству социалистического порядка»[3152].

Впрочем, слова эти зафиксировал только Рид. Стенограммы исторического съезда нет, т. к. стенографистки еще накануне покинули зал вслед за руководством прежнего ЦИК. «Он говорил так, будто только вчера расстался со своими слушателями, так как говорят с аудиторией, перед которой выступают регулярно каждую неделю»[3153]. Ленин докладывал воззвание, озаглавленное для убедительности «Декретом о мире»:

— Рабочее и крестьянское правительство, созданное революцией 24–25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире.

На каких принципах? Без аннексий и контрибуций, с гарантией каждой нации права на самоопределение. Для начала мирных переговоров Россия предлагала объявить трехмесячное перемирие.

— Обращаясь с предложением к правительствам и народам всех стран начать немедленно открытые переговоры о заключении мира, правительство выражает со своей стороны готовность вести эти переговоры как посредством письменных сношений, по телеграфу, так и путем переговоров между представителями разных стран или на конференции таковых представителей… Рабочее движение возьмет верх и проложит дорогу к миру и социализму. (Долгие несмолкаемые аплодисменты.[3154])

Открылись прения. Левые эсеры согласны. Дзержинский — от социал-демократии Польши и Литвы:

— Мы знаем, что единственная сила, которая может освободить мир, это — пролетариат, который борется за социализм. Те, от имени которых предложена эта декларация, идут в рядах пролетариата и беднейшего крестьянства, все те, кто покинул в эти трагические часы этот зал, — те не друзья, а враги революции и пролетариата. Мы не выставляем отделения себя от революционной России. С ней мы всегда столкуемся. У нас будет одна братская семья народов без распрей и раздоров.

Стучка — от латвийской социал-демократии — «за». От имени литовских трудящихся выступал Капсукас-Мицкевич:

— Голос революционного пролетариата, армии и крестьянства пройдет через штыки и проникнет в Германию и другие страны и будет способствовать всеобщему освобождению.

Возражает только большевик Еремеев, который требует, чтобы мирным условиям был придан ультимативный характер:

— Могут подумать, что мы слабы, что мы боимся[3155].

Ленин берет слово:

— Я буду высказываться решительно против того, чтобы наше требование о мире было ультимативным. Ультимативность может оказаться губительной для всего нашего дела… При ультимативности правительства могут не ответить, при нашей редакции они должны будут ответить… Есть еще один пункт, на который вам, товарищи, надо обратить пристальное внимание. Тайные договоры должны быть опубликованы… Мы не дадим себя опутать договорами. Мы отвергаем все пункты о грабежах и насилиях, но все пункты, где заключены условия добрососедские и соглашения экономические, мы радушно примем, мы их не можем отвергать[3156].

В 22.35 Каменев ставит «Декрет о мире» на голосование. Море рук. На трибуну поднимается один из неопознанных делегатов:

— Предлагаю приветствовать товарища Ленина как автора обращения и стойкого борца и вождя рабоче-крестьянской победоносной революции[3157].

Весь зал встал. «Долгие овации сменились пением «Интернационала», — записал Суханов. — Затем снова приветствовали Ленина, кричали «ура», бросали вверх шапки. Пропели похоронный марш в память жертв войны. И снова рукоплескали, кричали, бросали шапки»[3158]. Вильямс наблюдал: «Люди улыбались, глаза их сияли, головы гордо вскидывались. Это надо было видеть… Рядом со мной поднялся высокий солдат и со слезами на глазах обнял рабочего, который тоже встал с места и яростно аплодировал. Маленький жилистый матрос бросал в воздух бескозырку… Выборгский красногвардеец с воспаленными от бессонницы глазами и осунувшимся небритым лицом огляделся вокруг, перекрестился и тихо сказал:

— Пусть будет конец войне.

На очереди второй вопрос — о земле. Снова докладывает Ленин. Декрет не размножен, не роздан, воспринимают на слух. Более того, текст написан так неразборчиво, что сам докладчик начинает в нем путаться, пока не замолкает совсем. Кто-то из толпы, сгрудившейся за трибуной, берет бумагу из рук Ленина и дочитывает до конца. Делегаты слышат самое яркое:

— Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа. Помещичьи имения, равно как все земли удельные, монастырские, церковные, со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебные постройки и всеми принадлежностями переходят в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов, вплоть до Учредительного собрания. Для руководства по осуществлению великих земельных преобразований, впредь до окончательного их решения Учредительным собранием, должен служить следующий крестьянский наказ, составленный на основании 242 местных крестьянских наказов редакцией «Известий Всероссийского Совета Крестьянских Депутатов».

Делегаты не сразу понимают: отказавшись от программного требования РСДРП(б) о национализации всей земли, Ленин объявил ее «социализацию», то есть изъятие из сферы торговых операций и передачу в пользование крестьянской общины. Это — эсеровская платформа. Ленин поясняет:

— Здесь раздаются голоса, что сам декрет и наказ составлен социалистами-революционерами. Пусть так. Не все ли равно, кем он составлен, но, как демократическое правительство, мы не можем обойти постановление народных низов, хотя бы мы с ним были не согласны. В огне жизни, применяя его на практике, проводя его на местах, крестьяне сами поймут, где правда. И если даже крестьяне пойдут и дальше за социалистами-революционерами и если они даже этой партии дадут на Учредительном собрании большинство, то и тут мы скажем: пусть так. Жизнь — лучший учитель, а она укажет, кто прав, и пусть крестьяне с одного конца, а мы с другого конца будем разрешать этот вопрос… Суть в том, чтобы крестьянство получило твердую уверенность в том, что помещиков в деревне больше нет, что пусть сами крестьяне решают все вопросы, пусть сами они устраивают свою жизнь. (Шумные аплодисменты)[3159].

Молотов считал такой поворот Ленина одной из вершин его тактической мудрости: «Декрет и наказ были утверждены съездом Советов, и это сыграло огромную положительную роль в сплочении революционных сил рабочих и крестьян… В итоге получилось, что разработанная эсерами программа — наказ крестьян — сослужила замечательную службу в пользу социалистической революции, а эсеры остались и без программы, и без крестьян, отхлынувших от эсеров, ничего не сделавших для осуществления крестьянского наказа. Это один из блестящих примеров смелой и вместе с тем исключительно гибкой ленинской тактики завоевания поддержки широких масс»[3160].

На съезде, как отмечал Суханов, «очень странно, что по Декрету о земле не последовало никаких прений. Вместо этого начались опять внеочередные заявления. Выступает член крестьянского ЦИК и представитель 3-й армии. Но они говорят не о земле, а снова требуют освобождения министров-социалистов. В противовес им крестьянин Тверской губернии требует ареста всего крестьянского ЦИК, продавшегося буржуазии. Собрание восторженно приветствует этого оратора»[3161].

После часового перерыва съезд уже 27 октября (9 ноября) — без прений и поправок — почти единогласно (против 1 голос, воздержались — 8) поддержал Декрет о земле — мощнейшее орудие переворота, которому еще только предстояло завоевать страну для большевиков.

В 2.30 утра наступило напряженное молчание. Каменев зачитывал Декрет об образовании правительства:

— Образовать для управления страной впредь до созыва Учредительного собрания Временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом народных комиссаров. Заведывание отдельными отраслями государственной жизни поручается комиссиям, состав которых должен обеспечить проведение в жизнь провозглашенной съездом программы в тесном единении с массовыми организациями рабочих, работниц, матросов, солдат, крестьян и служащих. Правительственная власть принадлежит коллегии председателей этих комиссий, т. е. Совету народных комиссаров. Контроль над деятельностью народных комиссаров и право смещения их принадлежит Всероссийскому съезду Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и его Центральному исполнительному комитету»[3162].

Залу известны и вызвали аплодисменты три кандидатуры — Ленина, Троцкого и Луначарского. Не звучат фамилии Каменева, которого планируют на руководство ЦИК, и Зиновьева, намеченного главным редактором партийного органа.

Против чисто большевистского состава правительства выступили новожизненец Авилов, который, словами Суханова, «сделал все, что мог»:

— Новая власть в том виде, как она намечается, не в состоянии справиться с разрухой; ее предложение мира не найдет отклика в Европе, а между тем корниловская реакция собирает свои силы и грозит удесятерить опасность. Спасение в том, чтобы устранить раскол внутри демократии. Власть должна быть создана по соглашению между советскими партиями. Для этой цели съезд должен избрать временный Исполнительный комитет[3163].

Карелин объяснял, почему левые эсеры не войдут в правительство:

— Вступление в большевистское министерство создало бы пропасть между нами и ушедшими со съезда отрядами революционной армии — пропасть, которая исключила бы возможность посредничества между большевиками и этими группами[3164].

На защиту правительства большевиков вышел Троцкий. Суханов счел, что «он был очень ярок, резок и во многом совершенно прав»[3165].

— Если бы реальные силы были действительно против нас, каким образом могло бы случиться, что мы одержали победу почти без кровопролития? Нет, изолированы были не мы, а правительство и якобы демократы… Несмотря на то что оборонцы всех оттенков в борьбе против нас не останавливались ни перед чем, мы их не отбросили прочь, — мы съезду в целом предложили взять власть. Как нужно извратить перспективу, чтобы после всего, что произошло, говорить с этой трибуны о нашей непримиримости! Когда партия, окутанная пороховым дымом, идет к ним и говорит: «Возьмем власть вместе!» — они бегут в городскую думу и объединяются там с явными контрреволюционерами. Они — предатели революции, с которыми мы никогда не объединимся!

Слова добивается представитель Викжеля и обрушивает на съезд ушат холодной воды, оглашая уже разосланный телеграфом по всей стране ультиматум. Викжель не признает полномочия съезда, осуждает захват власти одной партией, передвижение войск будет осуществляться только по распоряжению ЦИК старого состава. В случае репрессий в отношении железнодорожников Викжель оставит столицу без продовольствия. «Съезд встрепенулся под ударом, — писал Троцкий. — …Момент для удара выбран соглашателями во всяком случае неплохо. Лица президиума озабочены. К счастью, Викжель вовсе не безусловный хозяин на путях сообщения. На местах железнодорожники входят в состав городских Советов». У президиума в запасе свои — вполне лояльные — железнодорожники с прямо противоположными оценками.

— Никаких разговоров о неправомочности съезда быть не может, — авторитетно заявляет Каменев. — Кворум съезда установлен не нами, а старым ЦИКом. Съезд является верховным органом рабочих и солдатских масс[3166].

Состав Совнаркома ставится на голосование. Против 150 голосов всей наличной оппозиции.

Постановление: «Образовать для управления страной, впредь до созыва Учредительного собрания, временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом Народных Комиссаров… Контроль за деятельностью народных комиссаров и право смещения их принадлежит Всероссийскому съезду Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и его Центральному Исполнительному комитету»[3167].

Председатель Совнаркома — Ленин, наркомы: внутренних дел — Рыков, земледелия — Милютин, труда — Шляпников, по делам военным и морским — комитет в составе Антонова-Овсеенко, Крыленко и Дыбенко, торговли и промышленности — Ногин, народного просвещения — Луначарский, финансов — Скворцов-Степанов, по иностранным делам — Троцкий, юстиции — Оппоков (Ломов), продовольствия — Теодорович, почт и телеграфов — Авилов (Глебов), по делам национальностей — Сталин. Пост наркома по делам железнодорожным остался временно вакантным.

Все члены первого советского правительства ранее сидели по тюрьмам. Никто из них никогда не был на руководящих должностях и ни разу не заходил в министерства, которые предстояло возглавить.

Заключительным аккордом съезда было избрание нового ЦИК. Среди полного беспорядка в стремительно пустеющем зале оглашается длинный список мало знакомых имен. Из 101 члена — 62 большевика, 29 левых эсеров, 6 новожизненецев. Постановлено пополнить состав в дальнейшем представителями других организаций. Если захотят. В 5.15 утра съезд завершился. Немногие оставшиеся огласили зал звуками «Интернационала» и возгласами:

— Да здравствует революция! Да здравствует социализм![3168]

Устало повалили к выходу. История была сделана.

За весь съезд Ленин и его коллеги ни разу не упомянули о марксизме или диктатуре пролетариата. Все принятые Декреты считались временными и подлежали утверждению Учредительным собранием. Ленин не спешил раскрывать карты. СНК подтвердил, что выборы Учредительного собрания пройдут в назначенный срок — 12 ноября.

Но утром 27 октября центральный орган партии, вновь ставший «Правдой», писал: «Они хотят, чтобы мы одни взяли власть, чтобы мы одни справились со страшными затруднениями, ставшими перед страной… Что ж, мы берем власть одни, опираясь на голос страны и в расчете на дружную помощь европейского пролетариата. Но, взяв власть, мы применим к врагам революции и ее саботерам железную рукавицу. Они грезили о диктатуре Корнилова… Мы им дадим диктатуру пролетариата»[3169].

Луначарский по окончании съезда пишет супруге: «Переворот был сюрпризом и со стороны легкости, с которым он был произведен. Даже враги говорят: «Лихо!».

Да, взять власть оказалось легко, но нести ее! Социалисты-революционеры и меньшевики, даже интернационалисты нас начисто бойкотируют. Дума городская озлоблена против нас. Обыватели, интеллигенция — все, все, все, кроме солдат и рабочих, быть может, некоторых крестьян. Северный фронт присоединился к нам. Румынский — резко против. О двух других еще нет сведений. Из Москвы тоже нет. Из провинций — мало. Пока страшная, пугающая изолированность и бешеная злоба. А трудности? Страшная задача продовольствия! Крах во всем, со всех сторон! Даже, собрав все силы, Россия, быть может, не вышла бы из этого ужаса, а мы должны спасти ее одними большевистскими силами.

Детка, положение страшно опасно и ответственно»[3170].

Большевики 25–27 октября по существу сделали лишь заявку на власть, которую нужно было подтвердить. Исход первого раунда борьбы был решен в последующую неделю — на улицах Петрограда, под Царским Селом, в Москве и крупнейших губернских центрах.

Консолидация

Ранним утром 27 октября отряд Краснова высадился в Гатчине. Прибывшие из Петрограда по поручению ВРК рота Измайловского полка и отряд моряков, наслышанные, что на столицу идет 10-тысячная сила, без сопротивления дали себя разоружить. Казаки заняли Гатчину, ничего не подозревавший гарнизон разбежался, местный Совет был распущен. К Краснову стали подходить небольшие подкрепления. Керенский остановился в Гатчинском дворце, откуда приказывал частям Петроградского военного округа «по недоразумению или заблуждению примкнувших к шайке изменников родины и революции, вернуться, не медля ни часу, к исполнению своего долга»[3171].

Днем в столичный Комитет спасения пришла телеграмма от донского атамана Каледина, в которой заявлялось, что провозглашенное им войсковое правительство брало на себя всю полноту исполнительной власти на Юге России. Керенский получил в Гатчине донесение из Петрограда, что временный паралич преодолен и все сторонники Временного правительства в разных полках и военных школах втайне готовятся к сражению. Мобилизованы также подразделения боевиков партии эсеров. «В помощь нам генерал Духонин вместе с командующими всех фронтов, за исключением Северного, направил воинские подразделения»[3172].

В Городской думе шли непрекращающиеся митинги, у ее здания собиралась большая толпа, чтобы слушать речи протеста. Но сами участники Комитета спасения никак не могли договориться о программе действий. «Они объединились в желании подавить большевиков, — записал английский посол, — но на этом их единение и кончается, так как некоторые из них склоняются к принятию большевистской программы в отношении мира и земли, тогда как другие высказывают резко отрицательное отношение»[3173]. Однако надежды на приход Керенского и Краснова и скоординированное с ними выступление в Петрограде крепли.

В Смольном, напротив, обстановка сгущалась. Ленин, видя цену посылаемых навстречу Краснову революционных войск, связался со штаб-квартирой Центробалта в Гельсингфорсе и умолял прислать матросов и корабли для спасения столицы. 27-го большевики приняли решение о закрытии уже не только «буржуазных», но и ряда социалистических газет.

К Керенскому прибыли посланники из Петрограда и сообщили, что там все готово для вооруженного восстания и необходимо без промедления наступать на столицу. Краснов повел свои силы на Царское Село и взял его без потерь: достаточно оказалось двух артиллерийских залпов и захода казаков в тыл оборонявшемуся батальону. В первопрестольной подразделения, главным образом, юнкеров, собранные Московским Комитетом спасения и штабом округа под началом полковника Рябцева и городского головы Руднева, заняли Кремль.

Утром 29 октября в Петрограде началось восстание, которым от имени Комитета спасения руководил Полковников, превративший в свой штаб Инженерное училище. Гоц даст показания на процессе эсеров в Москве: «ЦК дал мне полномочие организовать отпор. И, естественно, что, начиная борьбу против диктатуры одной партии, я должен был призывать к восстанию не от имени той или другой партии, а от имени комитета, объединившего все силы демократии и социализма»[3174]. Юнкера захватили несколько броневиков в Михайловском манеже, заняли коммуникационные узлы, оставив Смольный без связи. Был арестован Антонов-Овсеенко. За подписями Авксентьева и Гоца было выпущено воззвание, в котором говорилось о стягивании сил «для занятия оказавшихся благодаря принятым мерам совершенно изолированными Петропавловской крепости и Смольного института, последних убежищ большевиков»[3175].

Подавление выступления возглавил комендант Петропавловской крепости Благонравов, который с командой пулеметчиков, броневиков и пехоты отбил Михайловский манеж, почту, телеграф и телефон. Оставались очаги сопротивления в Павловском, Владимирском, Николаевском кавалерийском и Константиновском артиллерийском училищах, откуда велся прицельный огонь. По словам Подвойского, когда Ленину доложили о ситуации, он распорядился пустить в дело артиллерию: «Она их быстро выкурит оттуда»[3176]. Применяя орудия и угрожая обстрелом, большевики заставили училище за училищем капитулировать.

«Артиллерист дергает за спуск, и первый выстрел рокочет, — писал Благонравов. — Снаряд попадает прямо в окно, выворачивает раму и рвется в комнате. За первым выстрелом следует второй, третий. На узкой улице пушечная пальба кажется оглушительной. Окна большого многоэтажного дома со страшным звоном валятся на камни мостовой, из некоторых окон показываются бледные лица насмерть перепуганных обывателей, валятся цветочные горшки. Между тем к артиллерийским выстрелам присоединяется ружейная и пулеметная трескотня. Угол училища уже сильно пострадал, юнкера из этой половины перебрались в противоположную сторону и во внутренние комнаты; стрельба с их стороны заметно сокращается. Даю распоряжение привезти из крепости второе орудие и поставить его с другого конца училища»[3177].

К вечеру неудача выступления стала несомненной. Участники Комитета спасения пытались под защитой вооруженной охраны отсидеться в Городской думе, дожидаясь подхода сил с фронта. Но к ночи большевистские войска ворвались в Думу и выкинули оттуда всех. Подмога не пришла. «Провал восстания, неожиданная слабость наших сил и неожиданная энергия, развитая большевиками, казались нам ошеломляющими, — писал Станкевич. — Но так или иначе надежды оставались только на отряд Керенского»[3178].

Постепенно, писал Деникин, «в Гатчине собрались все. Керенский, сохраняющий внешние признаки военной власти, но уже оставленный всеми, по существу — не то узник, не то заложник, отдавший себя на милость «царского генерала» Краснова… Савинков, который два месяца тому назад с таким пылом осуждал «мятеж» генерала Корнилова, теперь возбуждающий офицеров Гатчинского гарнизона против Керенского и предлагающий Краснову свергнуть Керенского и самому встать во главе движения… Циммервальдовец Чернов, прибывший с неизвестно какой целью и одобряющий решение Лужского гарнизона «сохранять нейтралитет»… Верховный комиссар Станкевич, приемлющий и пораженчество, и оборончество, но прежде всего мир — внутренний и внешний и ищущий «органического соглашения с большевиками ценой максимальных уступок»… Господа Гоц, Войтинский, Кузьмин и т. д. И среди этого цвета революционной демократии — монархическая фигура генерала Краснова, который всеми своими чувствами и побуждениями глубоко чужд и враждебен всему политическому комплоту, окружающему его и ожидающему от его военных действий спасения своего положения, интересов своих партий, демократического принципа, завоеваний революции» и т. д. Поистине трагическое положение»[3179].

Решающее сражение на подступах к столице произошло 30 октября вблизи Пулковской обсерватории. Керенский писал: «В нашем распоряжении было 700 казаков, бронепоезд, пехотный полк, только что прибывший с фронта, и несколько полевых орудий. Едва наша артиллерия открыла огонь, солдаты Петроградского гарнизона оставили свои позиции, и в погоню за ними бросились казаки. Однако правый фланг большевиков, где находились кронштадтские матросы, не дрогнул»[3180]. Краснов отвел войска и вступил в переговоры о перемирии.

«Ни один солдат не встал за Временное правительство, — писал он. — Мы были одиноки и преданы всеми… Все волнуются, все требуют сказать, что будет, и имеют право волноваться, потому что вопрос идет о жизни и смерти. Все ищут совета и указаний, а что посоветуешь, когда кругом встала непроглядная осенняя ночь, кругом режут, бьют, расстреливают и вопят дикими голосами: «га! мало кровушки нашей попили!»

Инстинктивно все сжалось во дворце. Офицеры сбились в одну комнату, спали на полу, не раздеваясь; казаки, не расставаясь с ружьями, лежали в коридорах. И уже не верили друг другу. Казаки караулили офицеров, потому что, и не веря им, все-таки только в них видели свое спасение, офицеры надеялись на меня и не верили и ненавидели Керенского»[3181].

Он остался один. «Офицеры не считали более нужным скрывать свою ненависть ко мне, чувствуя, что я уже не смогу защитить их от ярости толпы.

Так началась ночь на первое ноября. Никаких сведений от парламентеров «с фронта»! Никаких известий из Петербурга. В полутемных и мрачных бесконечных коридорах старого Павловского дворца толпятся настороженные, озлобленные люди. В отравленном страхом воздухе носятся самые невероятные, чудовищные слухи. Начинаются повсюду шёпоты: если казаки выдадут добровольно Керенского, они свободно вернутся к себе домой, на тихий Дон… А крысы бегут с тонущего корабля. В моих комнатах, вчера еще переполненных, ни души. Тишина и покой смерти царствуют вокруг. Мы одни»[3182].

В Гатчинский дворец приехал свежеиспеченный морской министр Дыбенко. «Утром 1 ноября вернулись переговорщики и с ними толпа матросов. Наше перемирие было принято, подписано представителем матросов Дыбенко…

— Давайте нам Керенского, а мы вам Ленина предоставим, хотите ухо на ухо поменяем! — говорил он смеясь.

Казаки верили ему. Они пришли ко мне и сказали, что требуют обмена Керенского на Ленина, которого они тут же у дворца повесят… Что-то гнусное творилось кругом. Пахло гадким предательством. Большевистская зараза только тронула казаков, как уже были утеряны ими все понятия права и чести. В три часа дня ко мне ворвался комитет 9-го донского полка с войсковым старшиною Лаврухиным. Казаки истерично требовали немедленной выдачи Керенского, которого они сами под своей охраной отведут в Смольный.

Когда они вышли, я прошел к Керенскому. Я застал его смертельно бледным, в дальней комнате его квартиры. Я рассказал ему, что настало время, когда ему надо уйти. Двор был полон матросами и казаками, но дворец имел и другие выходы. Я указал на то, что часовые стоят только у парадного входа.

— Как ни велика вина ваша перед Россией, — сказал я, — я не считаю себя вправе судить вас. За полчаса времени я вам ручаюсь.

Выйдя от Керенского, я через надежных казаков устроил так, что караул долго не могли собрать. Когда он явился и пошел осматривать помещение, Керенского не было. Он бежал»[3183].

Почувствовав, чем кончится дело, Керенский бежал через неохраняемый подъезд дворца. Переодевшись — не то в солдатскую шинель с фуражкой, не то в матросский бушлат с бескозыркой. На этом политическая карьера Керенского закончилась. Его ждала эмиграция, сначала во Франции, потом в США, где он и скончался в 1970 году. А вот карьера Краснова продолжится. Его арестуют, привезут в Питер и под честное слово оставят под домашним арестом. Но он уйдет на Дон, где соберет стотысячную белую армию. Краснова выдадут Сталину союзники после Великой Отечественной войны…

«Переворот в Петрограде, столь быстрый и легкий, указывал, как легко и быстро Россия подчинится большевикам. И действительно, повсюду происходило одно и то же. Группы солдат и рабочих овладевали правительственными учреждениями, и только кучки юнкеров и офицеров оказывали им при этом незначительное сопротивление. Единственное место, где события приняли характер подлинной борьбы, была Москва»[3184].

Большевистские силы перешли там в наступление, пользуясь большим численным перевесом. Член Московского ВРК Николай Иванович Муралов рисовал диспозицию: «У наших врагов были силы… около 10 тысяч человек, не считая командного состава. Там были: юнкера Александровского и Алексеевского военных училищ, все школы прапорщиков, штаб округа; Комитет общественной безопасности, солдатская секция социалистов-революционеров и меньшевиков, студенты и гимназисты. У нас: все пехотные московские полки, 1 запасная артиллерийская бригада, самокатный батальон, команда двинцев, полковые части из Павловской Слободы, из Костромы, из Серпухова общей численностью по 15 тысяч вооруженных активных и больше 25 тысяч резервных не активных, около 3 тысяч вооруженных рабочих, 6 батарей трехдюймовых и несколько тяжелых орудий, без прислуги или с неумелой прислугой. Две казачьи сотни… держались нейтрально»[3185]. Нейтралитета придерживалась и милиция. «В Москве, в этой чисто русской по духу столице России, за русскую государственность сражались четыре тысячи юнкеров, студентов и прапорщиков; солдаты и рабочие были на стороне большевиков, а городское мещанство не выставило никакой национальной гвардии»[3186], — сокрушался генерал Головин. Традиционно общие силы большевиков в Москве оценивались в 50 тысяч человек, Белой гвардии — в 10 тысяч[3187].

Платон Михайлович Керженцев, будущий дипломат и управделами Совнаркома СССР, а тогда корреспондент «Новой Жизни», писал репортаж из Москвы: «С первого же дня военных действий выяснилось, что перевес сил у большевиков. Им недоставало, однако, ни достаточной согласованности действий, ни сплоченного и дисциплинированного отряда войск, вроде моряков. Общий уровень гарнизона довольно серый. Красная гвардия отличается большой пылкостью (свойственной юному возрасту, к которому относится большинство красногвардейцев), но не имеет ни умения обращаться с оружием, ни дисциплины»[3188].

Юнкера защищали центр города, сделав главным оплотом сопротивления Кремль, большевистские силы наступали с окраин. Волин: «Мы продвигаемся с великим трудом и несем большие потери. Юнкера упорно сражаются и не желают уходить из занятых ими домов. Приходится их выбивать из каждого угла. Дело улучшается с получением пулеметов и гранат. Иногда иссякают патроны и бомбы, и тогда приходится с потерями отступать… Весь противоположный берег реки нами обстреливается. Мы не подпускаем юнкеров, которые хотят прорваться в Замоскворечье через мосты. Сильная борьба за Крымский мост. Мы связываемся с Рогожским районом и охраняем соединяющий нас Краснохолмский мост. Со всех сторон ухают пушки. Ночью видно зарево пожаров во многих местах Москвы»[3189].

В ночь с 30 на 31 октября большевики предъявили Комитету общественной безопасности ультиматум — капитулировать под угрозой артиллерийского расстрела Городской думы Кремля, — и это было моментом перелома. «Измученная непрерывными усилиями, потерявшая надежду на успех первого быстрого удара и недостаточно снабженная для длительной борьбы, кучка защитников Москвы и России чем дальше, тем больше чувствовала себя изолированной и от остальной России, и от других общественных элементов. Слова «юнкер», «офицер», «студент» сделались бранными словами, и геройский порыв людей, носивших эти звания, бледнел перед пассивным отношением или даже явной враждебностью к ним населения, на защиту которого они выступили и жертвовали жизнью»[3190], — писал Милюков.

И уже становилось очевидным, что войска с фронта не подойдут или, уж точно, не подойдут вовремя. Академик Минц напишет: «Против революционной Москвы были направлены крупные силы — не менее 15 тыс. солдат, главным образом кавалеристов и ударников в сопровождении значительного количества артиллерии. Но ни одна из назначенных войсковых частей не достигла даже дальних подступов к Москве. Верхние «этажи» армейской организации — штабы фронтов и армий — еще ощущали эту нервную, тревожную деятельность Ставки. Но чем ближе к воинским частям и подразделениям, тем все менее настойчивыми становились распоряжения, тем чаще они сменялись уговорами, просьбами, а в самом низу солдатская масса досадливо отмахивалась от них и с энтузиазмом приветствовала Декреты о мире и о земле»[3191]. Зато почти беспрепятственно и в Москве подходили подкрепления Красной гвардии из соседних городов, где власть Советов к тому времени была уже установлена. Отряды численностью от трехсот до тысячи человек прибыли из Подольска, Серпухова, Коврова, Александрова, Кимр, Люберец, Павлово-Посада, Шуи. Вечером 30 октября в Москве появляется первый отряд матросов-балтийцев из Петрограда, через день добавится еще один.

Решающий перевес был достигнут, когда в дело была введена артиллерия.

Бунин записывает в дневник: «Сумасшедший дом в аду. Один час. Орудийные удары — уже штук пять, близко. Снова — в минуту три раза»[3192]. Член Московского ВРК Михаил Федорович Владимирский рассказывал: «Артиллерии на Воробьевых горах был дан приказ перенести огонь на Кремль. Обстрел велся также с Пресни и Лефортова. Легкие орудия били с Красной площади по Никольским воротам. В Боровицкие ворота солдаты бросали бомбы и стреляли из винтовок и пулеметов. На углу Волхонки и Ленивки стояли легкие орудия. Все усилия были направлены на Кремль. Юнкера вначале пытались отстреливаться, но артиллерийский обстрел заставил их смолкнуть»[3193]. Артиллерия свое жестокое дело сделала.

В 21.00 второго ноября Московский ВРК издал приказ: «Революционные войска победили, юнкера и Белая гвардия сдают оружие. Комитет общественной безопасности распускается. Все силы буржуазии разбиты наголову и сдаются, приняв наши требования. Вся власть в Москве в руках Военно-революционного комитета»[3194]. Писатель Наживин прошелся по городу. «Всюду вооруженные представители — не старше восемнадцатилетнего возраста — победоносного пролетариата, при виде которых буквально душа сжимается: эти — по лицам видно — не остановятся не только перед разрушением Кремля, этим «все нипочем». И когда увидел я с этой удивительной — такой во всей Европе нет! — Красной площади расстрелянные Никольские ворота, и сильно поврежденную снарядом угловую, к реке, башню, и могилы, под стеной, несчастных, слепых и озлобленных людей, погибших обманом за несбыточное и за чуждый и непонятный им «интерцентрал», и исклеванные пулями крепостные стены, и жалкие красные тряпки, болтавшиеся над древними башнями, в душе моей поднялся глухой, но властный протест… И, разбитые снарядом, замолкли старые куранты на изящной Спасской башне, и не слышно было их задумчивых, грустных и нежных переливов, которые своими светлыми гирляндами овевали жизнь всякого москвича с колыбели до могилы»[3195].

Князь Жевахов по центральным улицам проехался: «Какой ужас представляла собой Москва!.. Огромная часть магазинов, главным образом ювелирных, была разгромлена, и остатки уничтоженных и разграбленных вещей валялись на мостовой… Значительная часть домов была разрушена тяжелыми снарядами, а угол великолепного здания гостиницы «Метрополь» на Театральной площади был срезан, точно острым ножом, и обнажал угловые комнаты всех этажей гостиницы… Огромные опустошения были и в Кремле, и на майоликовом куполе храма Василия Блаженного зияло отверстие величиною в сажень, причиненное брошенным в храм снарядом»[3196].

Большевики взяли верх. «Их победой в Москве решился вопрос об их победе в России»[3197].

Бунин 4 ноября записал: «Сильно плакал. Восемь месяцев страха, рабства, унижений, оскорблений! Этот день венец всего! Разгромили людоеды Москву!»[3198]

И в этот день заседавший под гул орудий и треск выстрелов в разрушенной Москве церковный Собор принял Определение о восстановлении патриаршества. Избрание — первое за двести лет — Патриарха проходило 5 ноября. Один из соборян описывал: «В назначенный день огромный храм Христа Спасителя был переполнен народом. Вход был свободный. Литургию совершал митрополит Владимир в сослужении многих архиереев. Пел, и пел замечательно, полный хор синодальных певчих. В конце литургии митрополит вынес из алтаря и поставил на небольшой столик перед иконой Владимирской Божией Матери, слева от Царских Врат, небольшой ковчег с именами выбранных на Церковном соборе кандидатов в Патриархи. Затем он встал, окруженный архиереями, в Царских Вратах, лицом к народу. Впереди лицом к алтарю стоял протодиакон Успенского собора Розов. Тогда из алтаря вышел старец о. Алексий в черной монашеской мантии, подошел к иконе Богоматери и начал молиться, кладя земные поклоны. В храме стояла полная тишина, в то же время чувствовалось, как нарастало общее нервное напряжение. Молился старец долго. Затем встал с колен, вынул из ковчега записочку и передал ее митрополиту. Тот прочел и передал протодиакону. И вот протодиакон своим знаменитым на всю Москву, могучим и в то же время бархатным басом медленно начал провозглашать многолетие. Напряжение в храме достигло высшей точки. Кого назовет?…

— Патриарху Московскому и всея Руси Тихону! — раздалось на весь храм и хор грянул многолетие! Депутация Собора во главе с митрополитом Вениамином явилась к Тихону, который гостил тогда в Троицком подворье, и сообщила о решении.

— Ваша весть об избрании меня в Патриархи является для меня тем свитком, на котором было написано: «Плачи и стон, и горе, и какой свиток должен был съесть пророк Иезекииль». Сколько и мне придется глотать слез и испускать стонов в предстоящем мне патриаршем служении, и особенно — в настоящую тяжелую годину[3199].

Впереди его ждало богоборчество новой власти, аресты, допросы, суды, покушения, борьба с расколами внутри Церкви.

«Триумфальное шествие советской власти» действительно имело место, но везде — по-разному. Где-то большевики, объединившись с эсерами и меньшевиками, провозглашали власть местного Совета. Где-то брали ее сами. В каких-то городах проправительственные силы оказывали сопротивление, в каких-то — провозглашали нейтралитет. К началу ноября большевики все еще не контролировали значительную часть территории страны — национальные окраины, Юг, где властвовал Каледин, сельскую местность. Но в их руках оказались обе столицы и все города Великороссии.

Центром сопротивления большевикам продолжала оставаться Ставка, которая первую неделю после взятия большевиками власти провела в переговорах с командованием фронтов, изыскивая — без особого успеха — возможности мобилизации надежных частей. Таких просто не оказалось. После капитуляции Краснова и бегства бывшего премьера Духонин разослал телеграмму, которой объявлял, что на основании Положения о полевом управлении войск «вступил во временное исполнение должности Верховного главнокомандующего и приказал остановить дальнейшую отправку войск на Петроград. В настоящее время между различными политическими партиями происходят переговоры для формирования Временного правительства».

Духонину пришло из Быхова послание генерала Корнилова с призывом продолжать сопротивление: «Вас судьба поставила в такое положение, что от Вас зависит изменить исход событий, принявших гибельное для страны и армии направление. Для Вас наступает минута, когда люди должны дерзать или уходить, иначе на них ляжет ответственность за гибель страны и позор за окончательный развал армии. По тем неполным, отрывочным сведениям, которые доходят до меня, положение тяжелое, но еще не безвыходное». Духонин не дерзнул и не ушел. Он выпустил примирительное обращение к стране: «К вам, представителям всей Русской демократии, к вам, представителям городов, земств и крестьянства — обращаются взоры и мольбы армии: сплотитесь все вместе во имя спасения Родины, воспряньте духом и дайте исстрадавшейся земле Русскую власть — власть всенародную, свободную в своих началах для всех граждан и чуждую насилия, крови и штыка»[3200].

Оставив мысль об активной борьбе с большевиками, Духонин, как рассказывал Верховный комиссар Станкевич, рассчитывал бороться косвенно, отстаивая от них порядок в армии в надежде дотянуть до Учредительного собрания, сохранив в целости военную организацию страны[3201]. Общеармейский комитет Ставки решит власти Совнаркома не признавать, создать правительство из представителей всех социалистических партий, не допускать большевиков в Могилев.

Но именно туда теперь съезжались бежавшие из столицы и Гатчины борцы с большевистским режимом. «Ставка кишмя кишела разного рода бывшими, будущими и жаждущими быть»[3202]. Врангель вспоминал: «В Ставке делали еще потуги сформировать «демократическое правительство», председателем правительства намечался В. М. Чернов. Я сидел у Вырубова, когда доложили о его приходе. Желая избегнуть встречи с этим господином, я поспешил выйти из кабинете. Одновременно с Черновым прибыл и бывший военный министр генерал Верховский. Я имел случай его видеть, и он произвел на меня впечатление самоуверенного ничтожества»[3203]. Чернов, Авксентьев, Скобелев и другие «повели бесконечные разговоры о создании новой власти и потонули в партийных догмах… Но каждый новый день показывал, что все эти лидеры покинуты солдатами и народными массами. Из Могилева стали, под различными предлогами, уезжать все»[3204].

Ленин приказал Духонину «обратиться к военным властям неприятельских армий с предложением немедленного приостановления военных действий в целях открытия мирных переговоров»[3205]. Ответа не было. В ночь на 9 ноября Ленин и Сталин по телеграфу связались с Духониным и ультимативно приказали начать переговоры. Главковерх отказался. «Для нас было ясно, что мы имеем дело с противником народной воли и с врагом революции»[3206], — расскажет Ленин коллегам. «Буду бороться против насильников до образования правительственной власти, признанной всей страной»[3207], — утверждал Духонин в тот день Щербачеву.

Результатом стал подписанный Лениным, Сталиным и Крыленко приказ, которым Духонин увольнялся от должности «за неповиновение предписаниям Правительства и за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран, в особенности армиям… Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко»[3208].

Он создал сводные отряды для занятия сначала ставок Северного и Западного фронтов, а затем и Могилева, где 18 ноября Совет перешел на сторону большевиков, а местные части отказались защищать Духонина. Он позволит в ночь на 20-е — генералам Корнилову, Деникину, Лукомскому, Марков бежать из Быхова — на Дон, где они возглавят белое движение. 20 ноября утром отряд матросов вступил в Могилев. Духонина арестовали и доставили в штабной поезд Крыленко. По большевистской версии, все «более густая толпа все плотнее и плотнее окружала вагон. Несмотря на увещевания и сопротивление караула, Духонин был вытащен толпой из вагона и убит»[3209].

После ликвидации похода Керенского — Краснова «в Смольном была единая и нераздельная власть республики. Ее вооруженные враги стали мятежниками — бесспорно и безусловно»[3210]. В Смольном институте тогда была вообще вся власть, и партийная, и государственная — ЦК, ПК, Петроградский Совет и его ЦИК, Всероссийский ЦИК, ВРК. Здесь же было и правительство, хотя первые три недели после своего формирования оно не собиралось, и все декреты и распоряжения выпускались представителями новой власти часто даже без ведома Ленина. Логика принятия конкретных решений диктовалась почти исключительно менявшимися с калейдоскопической быстротой событиями. «Вопросы выдвигались не иначе, как в порядке революционной неотложности, то есть в порядке самого невероятного хаоса»[3211], — свидетельствовал Троцкий.

Причиной отсутствия заседаний Совнаркома была не столько организационная неразбериха, но и сразу возникший острейший правительственный кризис. В тот день, когда казаки Краснова пошли на Питер, а в городе бушевало восстание юнкеров — 29 октября — Викжель объявил всеобщую забастовку и потребовал создать правительство из представителей всех соцпартий, грозясь в противном случае не дать поезда для отправки войск навстречу Керенскому. В тот же день Викжель организовал соответствующие межпартийные переговоры, на которые ЦК большевиков в отсутствии Ленина и Троцкого, занятых обороной города, представляли Каменев и Сокольников. Они согласились ввести в СНК меньшевиков и эсеров, если те примут решения II съезда. Создали согласительную комиссию.

На следующий день Викжель поднял планку требований, добиваясь полного ухода большевиков из правительства. ЦК — опять же без Ленина и Троцкого — обсуждал сложившееся положение. Войска Краснова в Пулково. Каменев предлагает компромисс: пост премьера занимает Чернов, ключевые портфели получают эсеры и меньшевики, большевики оставляют себе второстепенные. 1 ноября Ленин появился на заседании ЦК, где разразился бранью. Переговоры с другими партиями, по его мнению, были возможны, но только для того, чтобы добиться их поддержки в борьбе с Керенским. Теперь такая надобность отпала. Большинство ЦК доказывало, что власть все равно не удержать, и 10 голосами против четырех (Ленина, Троцкого, Сокольникова и Дзержинского) решило продолжить переговоры. Раскол ЦК? Троцкий предлагает спасительную компромиссную формулу: разговаривать только с левыми эсерами. Большинство она устроила, но только не Ленина. Он апеллировал к Петроградскому комитету, который выступил на его стороне, и тогда десятью голосами членов Центрального комитета против пяти (Каменева, Рыкова, Зиновьева, Милютина, Ногина) была принята резолюция, где ключевыми были слова о том, что «без измены лозунгу Советской власти нельзя отказываться от чисто большевистского правительства»[3212].

На проходившем ночью на 3 ноября заседании ВЦИК левые эсеры заявили об отказе от сотрудничества с большевиками, если в правительство не войдут эсеры и меньшевики. Председатель ВЦИК Каменев попросил перерыв, в ходе которого уговорил большевистскую фракцию согласиться на продолжение межпартийных переговоров. В ответ на подобное нарушение воли ЦК Ленин написал «Ультиматум большинства ЦК РСДРП(б) меньшинству», где потребовал категорического ответа в письменной форме на вопрос, обязуется ли меньшинство подчиняться партийной дисциплине, поскольку «честный и открытый раскол сейчас несравненно лучше внутреннего саботажа»[3213].

Кардинальнейшие вопросы российской государственности — о характере правительства и о соотношении исполнительной и законодательной властей — драматически решались 4 ноября 1917 года. В этот день последовал ответ пятерки Ленину: все голосовавшие против резолюции Ленина вышли из ЦК, заявив, что создание коалиционного правительства необходимо для предотвращения дальнейшего кровопролития. В тот же день Ленин и Троцкий были вызваны на заседание ВЦИК, где от них потребовали объяснить, с какой это стати они присвоили право издавать декреты, тогда как законодательная власть принадлежала ВЦИК. И каким образом появился декрет о печати, запрещавший, в том числе, и многие социалистические издания? Ленин воспринял происходившее как «буржуазный формализм». По вопросу о печати Ленин, опираясь на большевистское большинство, легко выиграл голосование. Тогда левые эсеры поставили — первый и единственный раз в советской истории — вопрос о доверии правительству. И проиграли 20-ю голосами против 25. Большевики ответили резолюцией Урицкого, позволявшей правительству заниматься законодательной деятельностью. Ее приняли голосованием 25:23, причем два решающих голоса «за» подали Ленин и Троцкий, не являвшиеся членами ВЦИК. С этого момента и до конца 1990-х годов лидер компартии (фактически руководивший правительством) пользовался широчайшими прерогативами.

После очередного ленинского ультимативного требования подчиниться партийной дисциплине Каменев покинул пост председателя ВЦИКа. Рыков, Ногин, Милютин, Теодорович (снабжение) вышли из правительства. Ленин переживал не сильно. 8 ноября он добился избрания ВЦИКом Свердлова на место Каменева. А затем после консультаций в ЦК большевиков и уже без всякого ВЦИКа сам назначил наркомом внутренних дел Петровского, земледелия — Шлихтера. А Шляпников добавил к вопросам трудовых отношений торговлю и промышленность. Зиновьев был снят с поста председателя Петросовета, а Ногин — Моссовета. В ЦК из всех отступников в итоге остался один Зиновьев, взявший свою отставку назад и выступивший с публичным покаянием.

Только после преодоления первого правительственного кризиса Совнарком начал собираться регулярно, практически ежедневно, ведя довольно беспорядочную работу. Все члены Совнаркома были партийными руководителями высокого ранга, имевшими двойные полномочия, включая и самого Ленина, который совмещал руководство СНК и ЦК. Причем наиболее важные решения первоначально рассматривал все-таки ЦК, что обеспечивало незыблемость партийной линии в государственной политике.

Впрочем, в ноябре Ленин, по крайней мере теоретически, и сам не исключал возможности поделиться властью с меньшевиками и эсерами (или даже прихода их власти) в результате ротации депутатов различных уровней. Более того, он продолжил линию на включение в состав правительства левых эсеров и ради этого явился 14 ноября на заседание Чрезвычайного съезда Советов крестьянских депутатов, где сторонники Спиридоновой имели абсолютное большинство. В тот же день съезд согласился объединить исполком Совета крестьянских депутатов со ВЦИК и высказался за соглашение левых эсеров с большевиками по вопросу об организации власти. Переговоры о двухпартийном составе правительства велись почти месяц, и к концу года представители левых эсеров (которые в конце ноября оформились в отдельную партию) возглавили 6 центральных наркоматов из 16 и почти во всех из них имели портфели заместителей.

После прихода большевиков к власти какое-то время продолжали существовать специфические органы, созданные для целей переворота, как Военно-революционный комитет, задачами которого были определены борьба с контрреволюцией, охрана революционного порядка, что было связано и с обеспечением жизнедеятельности столицы. ВРК прекратил свое существование 5 декабря, а его функции перешли к ряду уже существовавших или вновь создававшихся органов. Репрессивную функцию стала выполнять система правоохранительных и судебных органов, заменивших собой всю систему российского права, сложившуюся после реформ Александра II. Старые суды, кроме местных, сенат, институт судебных следователей, прокуратура и адвокатура прекратили свое существование. Но при этом в полном соответствии с российской традицией, по которой преступления против государства рассматривались иначе, чем преступления против частных лиц, большевики учредили две параллельные системы правосудия. Суды могли принимать решения по гражданским и незначительным уголовным делам на основе прежних законов в части, не противоречившей декретам Совнаркома, ВЦИК и революционной совести. Преступлениями же против государства занялись революционные трибуналы, руководствовавшиеся нормами как раз революционной совести; а также ВЧК во главе с Феликсом Дзержинским, которая имела весьма обширные полномочия в деле противодействия контрреволюции и саботажу. Что же касается осуществлявшихся Военно-революционным комитетом экономических функций, то они перекочевали к Высшему совету народного хозяйства (ВСНХ).

В хозяйственной политике большевиков в первые недели их пребывания у власти еще не было ничего сверхрадикального. Ленин пока не собирался экспроприировать промышленность, сознавая, что партия профессиональных революционеров не справится с ее управлением. В то время Ленин еще был убежден, что национализация финансовых учреждений и объединение в синдикаты промышленных предприятий окажутся достаточным и для построения социализма. Управление промышленными предприятиями было передано под рабочий контроль. Это означало, что завкомы — рабочие вместе с конторскими служащими — приступили к дележу доходов и оборудования.

Новая власть унаследовала все экономические проблемы власти старой, которые стали только ухудшаться. Продовольственный вопрос начали решать уже 27 октября: пятьсот кронштадтских матросов ВРК разбил на 10 отрядов и послал в благополучные хлебные районы. «Матросам выдали реквизиционные книжки за подписью Ленина, и отряды отправились за продовольствием»[3214], — вспоминал Подвойский. Другим способом преодоления товарного голода стала выдача ВРК разрешений представителям армейских частей и мелких трудовых коллективов на «осмотр» складов и холодильников. Правда, вскоре обнаружилось, что грабители награбленного пускали результаты своих поисков на черный рынок. Это привело к огромному всплеску спекуляции.

Одной из самых больших проблем для пришедших к власти большевиков стала всеобщая забастовка госслужащих, которая была хорошо организована под эгидой Комитета спасения. В министерствах за исключением швейцаров, уборщиц и письмоводителей служащих либо не было вообще, либо они ничего не делали. На наркомов и их приказы никто внимания не обращал, и те предпочитали сидеть в Смольном. Наиболее неприятным был саботаж в Госбанке и казначействе, которые удовлетворяли финансовые требования чиновников Временного правительства, городской управы или Ставки, но не Совнаркома.

Уже 9 ноября по докладу Подвойского ВРК постановил арестовать членов Комитета спасения. Саботаж продолжался. Затем последовали предупреждения: «Богатые классы и их прислужники будут лишены права получать продукты. Все запасы, имеющиеся у них, были реквизированы. Имущество главных виновников будет конфисковано». За этим — прямые угрозы: «Чиновники государственных и общественных учреждений, саботирующие работу в важнейших отраслях народной жизни, объявляются врагами народа»[3215]. ВРК начал выписывать ордера на аресты чиновников. Власти начали физически захватывать государственные здания и под угрозой арестов предлагали выходить на работу. Мелкие чиновники, у которых первыми кончились средства, этим аргументам вняли и, появляясь на работе, получали моментальное повышение. Забастовка чиновников сошла на нет только в начале 1918 года. Весомым аргументом стали также карточки на продукты питания, которые выдавались только работавшим.

Бельмом на глазу долгое время оставалась Городская дума: «все антибольшевистские силы, как гражданские, так и военные, стали группироваться вокруг Думы, которая в качестве демократического представительного органа в столице сыграла роль политического центра»[3216]. Для разгона не было формальных оснований, да и левые эсеры во ВЦИКе вместе с Викжелем были против. Но большевики решились на конфликт. 19 ноября ВРК постановил: «Послать достаточный наряд матросов с комендантом во главе, чтобы 1) занять все входы, не допуская заседаний; 2) арестовать в случае сопротивлений; 3) в случае объявления забастовки — зачинщиков арестовать»[3217]. На следующий день отряд матросов выгнал депутатов из Думы. Выборы в новую Думу, которые бойкотировали кадеты, меньшевики и левые эсеры, большевики не могли не выиграть, что позволило Калинину стать городским головой. Впрочем, думы и формируемые ими городские и районные управы были уже умирающими органами, их функции все больше перехватывали наркоматы и Советы. Районные Думы в Петрограде дожили до января 1918 года, городская — до сентября.

Представители социалистических партий, если они соглашались с решениями II съезда, на первых порах допускались в Советы, которые большевики превращали в нечто новое — государственную форму диктатуры пролетариата. Осуществлялось это насаждением единой иерархически организованной системы власти и управления сверху донизу, подчинением и слиянием с Советами всех других органов центрального и местного управления, а также обеспечением большинства в Советах за РСДРП(б). С формальной точки зрения Советы были органами скорей прямой демократии, чем представительной власти, но в жизни эти нюансы скоро не будут иметь большого значения, поскольку доминирующими оказывались большевистские фракции, действовавшие в рамках партийной дисциплины.

«Захват власти большевиками осенью 1917 года фактически уничтожил тот легитимный центр в Петрограде, с которым окраинные движения собирались торговаться по поводу широты их федеративных или автономных прав, и заставил задуматься о независимости многих из тех, кто прежде не рассматривал ее как серьезную перспективу»[3218]. Тем более, что сами большевики продолжали, и взяв власть, отстаивать право наций на самоопределения. 2 ноября была выпущена подписанная Сталиным и Лениным «Декларация прав народов России: «Октябрьская Революция рабочих и крестьян началась под общим знаменем раскрепощения.

Раскрепощаются крестьяне от власти помещиков, ибо нет больше помещичьей собственности на землю — она упразднена. Раскрепощаются солдаты и матросы от власти самодержавных генералов, ибо генералы отныне будут выборными и сменяемыми. Раскрепощаются рабочие от капризов и произвола капиталистов, ибо отныне будет установлен контроль рабочих над заводами и фабриками. Все живое и жизнеспособное раскрепощается от ненавистных оков.

Остаются только народы России, терпевшие и терпящие гнет и произвол, к раскрепощению которых должно быть приступлено немедленно, освобождение которых должно быть проведено решительно и бесповоротно… Совет Народных Комиссаров решил положить в основу своей деятельности по вопросу о национальностях России следующие начала: 1) Равенство и суверенность народов России. 2) Право народов России на свободное самоопределение, вплоть до отделения и образования самостоятельного государства. 3) Отмена всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений. 4) Свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России»[3219].

Приглашение к самоопределению было воспринято благосклонно. Национальные окраины, в том числе оккупированные Германией, стали объявлять о своей независимости. Украинская Центральная рада уже 7 ноября проголосовала за 3-й Универсал, провозглашавший создание Украинской Народной Республики. «Украина объявлена республикой, — замечал писатель Короленко. — Центральной власти в России нет. Россия с треском распадается на части. Может быть, оздоровление начнется с периферии? Но есть ли власть у Рады — тоже вопрос»[3220]. В Молдове 21 ноября Сфатул Цэрий начал свою работу, а уже 1 декабря принял в первом чтении Декларацию о Народной Молдавской Демократической республике. В 1918 году Бессарабию просто беспардонно оккупирует Румыния.

Королевский Польский Регентский совет (Рада Регенцыйна) 21 ноября организовал первое квазиправительство псевдонезависимой Польши во главе с историком Я. Кухажевским. В Финляндии государственную власть с конца ноября стало осуществлять собственное правительство во главе которого был П. Э. Свинхувуд, возвратившийся из сибирской ссылки. Первым шагом правительства было провозглашение независимости, Сейм утвердил это решение 6 декабря 1917 года. Совет народных комиссаров России признал независимость Финляндии 31 декабря, после чего с такими же заявлениями выступили правительства целого ряда европейских стран.

За Финляндией последовали Литва (11 декабря), Латвия (12 января 1918 года), Эстония (24 февраля, все даты уже по новому стилю). В январе 1918 года Центральная рада провозгласила Украину независимым государством, которое в феврале заключило с Германией сепаратный мир. В феврале Германия и ее союзники признали Украину независимым государством и подписали с ней сепаратный мир. Позднее на территорию Украины были введены немецкие войска, и она оказалась самостоятельной политической единицей под иностранной оккупацией во главе с марионеточным правительством гетмана Скоропадского.

В начале 1918 года рухнул кавказский фронт, и под давлением наступавших турок и немцев грузины, армяне и азербайджанцы сформировали закавказский комиссариат, который в апреле провозгласил создание независимой Закавказской федерации. В Средней Азии сепаратистское движение большевики подавляли силой. Весной о своей независимости и надежде позднее воссоединиться с дебольшевизированной Россией объявила Сибирь. Губернии повсеместно провозглашали себя республиками. К лету 1918 года на территории бывшей Российской империи существовало как минимум 30 правительств. Хотя большевистский лозунг «права наций на самоопределение» давал законный повод для отделения, Ленин всякий раз посылал войска для борьбы с сепаратистами. Но безуспешно. Империя распалась.

В принципе могло найтись место в большевистской системе власти и Учредительному собранию. Луис Фишер пишет: «Что случилось бы, если бы большевики добились большинства в Учредительном собрании? Вероятно, они бы сохранили парламент»[3221]. Почему бы и нет?

Выборы стартовали 12 ноября, но в отдельных регионах они проходили и в декабре, и в начале января. Большевики им не препятствовали. Ко дню открытия Собрания, которое Ленин назначил на 18 января, из установленных законом Временного правительства 808 депутатов были избраны 707, — выборы не прошли или не были подведены их итоги в Кубано-Черноморском и Терско-Дагестанском округах, в Степном крае (Западная Сибирь) и в Туркестане. Явка была не самая большая, составив меньше половины избирателей. Списки кандидатов были не самыми впечатляющими. «Когда газеты разнесли по деревням биографии многих общественных деятелей, которые раньше страдали за народ», а с переворотом стали во главе управления, у деревни, благодаря их прошлому, которое мы всячески, конечно, выхваляли, создалось убеждение, что «Россией правят теперь каторжники», — замечал Наживин. Он отмечал, что едва ли не самая востребованная в деревне политическая ниша — за царя, который бы закончил войну, — оказалась совершенно вакантной[3222].

По оценкам — точные результаты неизвестны — эсеры получили 40–44 % голосов, большевики 22–24 %, кадеты — 5 %, меньшевики — 2–3 %, энесы — 1 %. Среди избранных оказалось 175 большевиков и 40 поддерживавших их власть левых эсеров — правительственный блок получил львиную долю голосов в столицах, крупных промышленных центрах и в армии. Однако крестьянство, несмотря на ленинские ухищрения с Декретом о земле, в большинстве своем голосовало за социалистов-революционеров с их ударным лозунгом «Земля и воля!». Эсеров избрали 370 человек, меньшевиков — 16, энесов — 2. Среди несоциалистов было 17 кадетов и 86 депутатов от казачьих, национальных и прочих организаций[3223].

Когда первые результаты выборов в него стали известны, Ленин распорядился арестовать избирательную комиссию, закрыть оставшиеся оппозиционные редакции и типографии. Согласно декрету от 28 ноября «члены руководящих учреждений партий кадетов как партии врагов народа подлежат аресту и суду революционных трибуналов. На местные Советы возлагается обязательство особого надзора за партией кадетов ввиду ее связи с корниловско-калединской гражданской войной». Разъяснявший декрет правительственное сообщение заканчивалось словами: «Спасти страну может только Учредительное собрание, состоящее из представителей трудовых и эксплуатируемых классов народа»[3224]. Были арестованы Кокошкин и Шингарев, которые вскоре будут как «буржуи» просто убиты солдатами в тюремной больнице. Затем были арестованы и лидеры правых эсеров — Авксентьев, Сорокин, Аргунов.

В проекте декрета о роспуске Учредительного собрания от 6 января Ленин объявил его пригодным только для буржуазной республики. «Всякий отказ от полноты власти Советов, от завоеванной народом Советской республики, в пользу буржуазного парламентаризма и Учредительного собрания, был бы теперь шагом назад и крахом всей Октябрьской рабоче-крестьянской революции»[3225].

Вот как выглядел день открытия Учредительного собрания — 5 (18) января 1918 года — глазами Изгоева: «В толпе не чувствовалось ни малейшего энтузиазма. Огонь жертвенности самозаклания не веял над толпой, хотя в двух-трех местах встреча ее с большевистскими отрядами сопровождалась стрельбой с убитыми и ранеными. За «Учредительное собрание» не хотели умирать. Эта идея не была идеей-силой. Когда ранним утром следующего дня В. М. Чернов по приказу матроса Железнякова послушно покинул председательское место и, сопровождаемый остальными депутатами, пошел в ночной темноте бродить по петроградским сугробам, отыскивая, где оскорбленному есть чувству уголок, он наложил лишь последний штрих на картину»[3226].

Учредительное собрание просуществовало 13 часов. В 4.30 утра 6 (19) января Железняков влез на трибуну, похлопал по плечу председательствовавшего Чернова и сказал:

— Больше здесь оставаться нельзя. Через минуту погасят свет. И кроме того, караул устал».

Свет погас. «Жалкая горстка людей, освещая себе дорогу то и дело гаснувшими от сквозняка свечами, боязливо пробиралась гулкими коридорами к выходу из дворца, принадлежавшего когда-то князю Г. А. Потемкину-Таврическому. Оказавшись на холодной, сырой улице, затянутой ночной дымкой, многие ожидали, что тут же будут расстреляны охраной, — но время репрессий и массовых кровавых расправ было еще впереди»[3227]. Ленин скажет Троцкому: «Разгон Учредительного собрания Советской властью есть полная и открытая ликвидация формальной демократии во имя революционной диктатуры»[3228].

Но разгон Учредительного собрания стал мощнейшим стимулом для объединения антибольшевистских сил и их перехода к вооруженной борьбе с режимом. Лозунг восстановления попранной народной воли, воссоздания высшего избранного органа страны объединил противников большевиков самых разных оттенков. Еще одной сплачивающей темой стали начавшиеся мирные переговоры с немцами, вызвавшие острое чувство национального унижения — особенно в офицерском корпусе. Поодиночке и группами, с фронтов, из Москвы, Питера офицеры потянулись на Дон. В январе 1918 года Корнилов принял на себя командование «армией» в 4 тысячи штыков, с которой выступил в «Ледяной поход». В одном из первых боев на Кубани Корнилов погиб от осколка снаряда, и командование добровольческой армией принял на себя Деникин. Дон и Северный Кавказ стали первыми полями Гражданской войны.

Узнав о революции только 17 ноября, царь записал в дневнике: «Тошно читать описания в газетах того, что произошло две недели тому назад в Петрограде и в Москве! Гораздо хуже и позорней событий Смутного времени». И на следующий день: «Получилось невероятнейшее известие о том, что какие-то трое парламентеров нашей 5-й армии ездили к германцам впереди Двинска и подписали предварительные с ними условия перемирия! Подобного кошмара я никак не ожидал. Как у этих подлецов большевиков хватило нахальства исполнить их заветную мечту предложить неприятелю заключить мир, не спрашивая мнения народа, и в то время, что противником занята большая полоса страны»[3229].

Ленин отправил Троцкого на мирные переговоры с немцами в Брест, ставя перед ним двойную цель — потянуть время и попытаться ускорить мировую революцию. Слабость переговорной позиции стала ясна, когда по дороге нарком иностранных дел увидел опустевшие русские окопы. В январе Ленин официально демобилизовал всех солдат старше 35 лет, но у остальных тоже были ноги.

Это разожгло аппетит у германского руководства. Генерал Гинденбург доказывал кайзеру, «что в интересах Германии следует отодвинуть границы России на восток, а ее плотно заселенные и экономически перспективные западные губернии аннексировать»[3230]. Ленин, понимая полную беззащитность страны, настаивал на немедленном подписании любого, даже самого «похабного» мира. Но он оказался в явном меньшинстве в руководстве большевиков. Категорически против мира были и левые эсеры.

Положение «ни мира, ни войны» продолжалось до 18 февраля, когда кайзер возобновил военные действия. «Это самая комическая война, которую только можно себе представить, — писал генерал Гофман. — Она ведется только на железной дороге и на грузовиках. Сажают какую-нибудь сотню пехотинцев с пулеметами и с одной пушкой на поезд и отправляют до ближайшей станции. Берут станцию, большевиков арестовывают и продвигаются дальше. Это, по крайней мере, имеет некоторый интерес новизны»[3231]. Немецкие войска продвинулись в центральные области России, в Крым, подошли к Пскову и Петрограду. Германия отреагировала на просьбу о переговорах гораздо более жесткими условиями: немецкие полицейские силы в Прибалтике, Россия заключает мир с правительством Скоропадского и выводит войска из Финляндии и Украины, Турция получает территории в Закавказье, большевики платят контрибуцию, не ведут пропаганду в Германии и на оккупированных ею территориях. 3 марта мирный договор подписывается, не читая.

Троцкий: «Брестский мир походил на петлю палача»[3232]. Левые эсеры в знак протеста покинули Совнарком и перешли к крайним методам борьбы и против мирного договора, и против ленинского правительства.

Огромная часть территории страны оказалась под немецкой оккупацией, что, в свою очередь, давало основания для прямого вмешательства в российские дела со стороны держав Антанты. Для них большевики, изначально бывшие изгоями, стали еще и людьми, предавшими союзнические обязательства России.

В Лондоне, писал Константин Набоков, «всем, разумеется, было ясно, что произошло событие, бесповоротно исключающее Россию из числа Союзных держав… О том, что удалились со сцены Керенский и его товарищи — жалеть союзникам не приходилось, ибо неспособность Временного правительства управлять Россией была для всех очевидною. Захват власти людьми, нарочито «доставленными» из Германии, возбуждая враждебное отношение и негодование против всего русского народа… Преобладало убеждение, что переворот есть явление кратковременное, что удержаться у власти Ленин, казалось бы, не имевший никакой опоры в народных массах, — не сможет»[3233].

Но даже, наверное, не это стало главным в отношении Запада к советской власти. Впервые в истории в крупной стране к власти пришел режим, открыто отвергавший и бросавший вызов западным ценностям, нормам, образу жизни и при этом предлагавший собственную радикальную альтернативу, да еще в глобальном масштабе. Уже в декабре 1917 года госсекретарь США Лансинг сделал вывод (позднее уже никогда на Западе не менявшийся), что большевики бесчеловечны, бесчестны и беспринципны; они создают авторитарную систему, опираясь на силу; хотят свергнуть свободный капитализм и заменить его экстремистской формой пролетарского деспотизма. Для их свержения он считал возможным забыть (на время) о демократии и поддержать установление с помощью войск военной диктатуры, которая обеспечит стабильность и участие России в войне[3234]. Отношение ведущих западных стран к большевистскому режиму определилось еще до того момента, как он успел чего-то сделать.

После Октябрьской революции западные страны запретили своим представителям в Петрограде осуществлять официальные контакты с Лениным или Троцким. Были послы и посольства, но с властью они не общались, а в феврале 1918 года вообще переместились в Вологду. Запад стал рассматривать Россию как бессубъектную страну, где нет правительства, а есть только отдельные нелегитимные акторы. Лондон и Париж разделили сферы влияния на юге России (в английскую включались Кубань, Северный Кавказ и Закавказье, во французскую — Бессарабия, Украина и Крым) и начали оказывать прямую помощь генералам Каледину, Корнилову, Деникину и Алексееву. «Противники большевиков создали армии по нашему предложению и в значительной мере, несомненно, на наши деньги, — писал британский премьер Дэвид Ллойд Джордж. — Если бы не эти экспромтом созданные нами организации, немцы захватили бы все ресурсы этой страны и смогли бы таким образом свести на нет все значение нашей блокады. Немцы дошли бы до житниц Дона, до рудников Урала, до нефти Кавказа»[3235].

Весной 1918 года под влиянием союзников и решительно настроенных членов собственной администрации, и Вильсон дал добро на интервенцию. Впрочем, поначалу интервенция приняла весьма скромные формы. В марте в Мурманске по согласованию с местным Советом высадился небольшой англо-французский контингент для защиты порта и скопившихся там военных грузов от возможной немецкой атаки. Полномасштабная гражданская война начнется, когда чехословацкий корпус получит отмашку на мятеж.

Заключение

Революции 1917 года и громыхавшую до 1921 года Гражданскую войну принято в последнее время объединять в один исторический акт, называемый Великой Русской революцией.

Событие действительно одно. Только в нем не было ничего великого, кроме трагедии страны и ее народа. Это была одна из самых драматических страниц отечественной истории. «Русская революция оказалась национальным банкротством и мировым позором — таков непререкаемый морально-политический итог пережитых нами с февраля 1917 года событий»[3236], — напишет в 1918 году Петр Бернгардович Струве. «Революцию я пережил трагически, как гибель того, что было для меня самым дорогим, сладким, радостным в русской жизни, как гибель любви, — описывал свои чувства Сергей Николаевич Булгаков. — Да, для меня революция именно и была катастрофой любви, унесшей из мира ее предмет и опустошившей душу, ограбившей ее»[3237].

За пять лет «Великой революции» экономика была отброшена на полстолетия назад. Страна понесла огромные территориальные потери в результате проигранной мировой войны. Последовавшая Гражданская война унесла 8 миллионов жизней. Погибла или была вынуждена покинуть страну значительная часть ее интеллектуальной, творческой, военной, предпринимательской элиты. «Что такое русская революция? Как осмыслить и понять эту ужасную катастрофу, которая нам, современникам и жертвам ее, легко кажется чем-то небывалым, доселе невиданным по своей опустошительности и которую и бесстрастный объективный историк должен будет признать одной из величайших исторических катастроф, пережитых человечеством!»[3238] — писал Сергей Людвигович Франк.

Главная революция 1917 года произошла в феврале. Именно тогда потерпела крушение многовековая российская государственность, существовавшая в форме Российской империи Романовых. Было много празднеств по поводу свержения «проклятого царизма». Пришедшее к власти правительство либеральной мечты сняло все ограничения гражданских прав, гарантировало свободу собраний и создания общественных организаций, отменила смертную казнь, разрешило неограниченное местное самоуправление. «От Радищева через декабристов, Герцена, «Народную волю», великих русских писателей, безымянные тысячи культурной молодежи, уходившей на каторгу во имя освобождения народа, через 1905 год и Государственную думу — прямая дорога вела к весенним дням 1917 года»[3239], — восторгался Керенский. Однако уже через насколько месяцев этого правительства не станет, у него не окажется защитников, к власти придет ультралевая маргинальная партия, которая установит свою безраздельную диктатуру. А Зинаида Гиппиус напишет стихотворение «Веселье»:

Блевотина войны — октябрьское веселье! От этого зловонного вина Как было омерзительно твое похмелье, О бедная, о грешная страна!

Какому дьяволу, какому псу в угоду, Каким кошмарным обуянным сном Народ, безумствуя, убил свою свободу И даже не убил — засек кнутом?[3240]

Вопрос вполне уместен. Действительно, что пошло не так? «Какого дьявола» большевики так стремительно и малой кровью смогли завоевать власть?

Конечно, дело не в мифических марксистских объективных предпосылках революций, приводящих производственные отношения в соответствие уровню развития производительных сил. Октябрь 1917 года полностью противоречил марксизму. Ведь согласно этому учению, пролетарская революция должна была стать конечным итогом индустриализации, а не наоборот, произойти прежде всего в высокоразвитых промышленных странах и только затем — в среднеразвитых, как Россия. Причины в другом.

Февральскую революцию подготовила и осуществила группа элиты — олигархической и интеллигентской, — воспользовавшаяся трудностями войны для установления собственной власти, при этом не понимавшая природы власти и той страны, которой намеревалась управлять. Отцы революции не вполне себе отдавали отчет в возможных последствиях разрушения государства и выпуска на волю раскрепощенной энергии масс, да еще в условиях тяжелейшей войны. В течение нескольких дней февраля — марта 1917 года исчезнет российская государственность, а с ней и великая страна.

Октябрьская революция стала результатом, в первую очередь, нежизнеспособности Временного правительства и его фантастических провалов. «Когда они прежде воображали себя правительством — то за каменной оградой монархии, — справедливо замечал Александр Исаевич Солженицын. — …Все протоколы этого правительства, если смерить их с порой, — почти на уровне анекдота»[3241]. Ученые, земские деятели, юристы, промышленники, они неплохо разбирались в общеполитических вопросах и парламентской практике, но никто из членов кабинета не обладал ни малейшим опытом административной или государственной работы. Премьер — князь Львов — был бездеятельным, мягким и благодушным популистом, безгранично верившим в добрую душу народа и испытывавшим отвращение к любому централизованному управлению. В заявлении об образовании Временного правительства вслед за его составом шли «основания» его деятельности, которые почти дословно воспроизводили 8 пунктов, сформулированных Советом рабочих и солдатских депутатов. Слабый либеральный кабинет был связан необходимостью реализовывать социалистическую программу и мог пользоваться властью лишь с молчаливого согласия энергичных советских лидеров, дожидаясь Учредительного собрания, выборы в которое еще долго даже не будут назначены.

Важный фактор слабости февральской власти — сомнительность ее легитимности. Временное правительство отказалось выводить преемственность своей власти как от императорской, так и от власти Государственной думы, считая ее осколком старого режима. Опытный юрист Сергей Владиславович Завадский справедливо замечал, что сразу после того, как «помимо какого-либо официального акта упразднили Думу как учреждение», «Временный комитет Думы, а потом Временное правительство оказались висящими над пропастью, держась, подобно путнику в стихотворении Жуковского, за куст, корни которого усердно подтачивали мыши из Исполнительного комитета рабочих и (теперь уж) солдатских депутатов»[3242]. Обладая лишь революционной легитимностью, новая власть не спешила с обеспечением собственной легитимизации, как будто ей была отпущена вечность. Только в конце марта Временное правительство создало «особое совещание» для выработки лучшего в мире избирательного закона, которое приступило к работе в мае. Когда до него дойдет дело, у власти будут уже большевики.

Вместе с тем стране, привыкшей на протяжении предшествовавшего тысячелетия к централизованной системе власти, была предложена крайняя форма политического либерализма. В политическом плане в 1917 году Россия стала, и это признавал даже Ленин, самой свободной в мире.

«Временное правительство предоставило целый ряд либеральных свобод, но, как часто отмечалось, свобода в России имела анархические оттенки. Россия при Временном правительстве была слишком демократичной, было дано слишком много свобод, прежде чем надежные конституционные основы порядка смогли обеспечить верховенство закона, а конституционализм, обычаи и традиции были в стоянии поддерживать саморегулирование гражданского общества. Массовой демократии не хватало посреднических и сдерживающих институтов представительной демократии. Свобода, как это часто бывает в русской истории, стала произволом и беззаконием»[3243], — замечает британский историк Ричард Саква.

Что же касается настоящих институтов представительной демократии, то они либо разрушались, либо создавались исключительно медленно. Дума была официально ликвидирована решением Временного правительства 6 октября 1917 года. Создававшиеся по его инициативе псевдопарламентские структуры — Демократическое совещание, Временный совет Российской Республики, или Предпарламент — по принципам своего представительства и полномочиям были более похожи на Земские соборы (за исключением их права избирать царей), чем на настоящие парламенты. Они представляли территории, сословия и общественные организации, а также действовавшую власть, но не население.

Масса населения связывала реализацию своих представлений о народоправстве с теми политическими формами, которые им были близки, понятны и апробированы на собственном опыте. С этой точки зрения им ближе были Советы, которые в идеальной форме соединяли в себе выборность всех органов, корпоративно-общинное представительство (от фабрик, заводов, крестьянских общин), коллективное принятие решений, нерасчлененность власти (сочетание исполнительных, законодательных и контрольных функций). Советская организация власти оказалась более понятной массовому (во многом, все еще общинному) сознанию, нежели парламентская, которая к тому же ассоциировалась со столько лет критиковавшейся царской Думой.

Действуя в твердом убеждении, что представители прежней власти по определению являются некомпетентными, антинародными и склонными к предательству элементами, Временное правительство в здравом уме и твердой памяти самостоятельно ликвидировало весь государственный аппарат России, оставив потом большевиков с их идеей слома старой государственной машины практически без работы. Причем, следует подчеркнуть, что программа разрушения администрации и правоохранительных структур осуществлялась вовсе не под давлением Советов. Это и была программа российского либерализма, претворенная в жизнь.

Временное правительство полностью уничтожило российскую правоохранительную систему. Двери всех тюрем распахнулись. Одновременно были упразднены не только полиция, но особые гражданские суды, охранные отделения, отдельный корпус жандармов, включая и железнодорожную полицию. На места были разосланы инструкции о создании отрядов народной милиции под командованием армейских офицеров, выбранных земствами и Советами. Дееспособность такой милиции была нулевой, тем более что в нее в массовом порядке стали записываться криминальные авторитеты, выпущенные на волю в рамках всеобщей политической и уголовной амнистии.

Исчезла вертикаль исполнительной власти. 5 марта премьер Львов сделал телеграфное распоряжение о повсеместном устранении от должностей губернаторов и вице-губернаторов и замене их временно председателями губернских земских управ, о возложении на председателей уездных земских управ обязанностей уездных комиссаров Временного правительства.

В регионах в результате остались главы земств, которые в прошлом умели, в первую очередь, распределять деньги на небольшие социальные и образовательные программы. Одновременно повсеместно возникли комитеты общественных организаций, куда входили все, кому не лень, и Советы, создавая ситуацию «многовластия» на местах, что тождественно безвластию. Можно было восторгаться гением народа, возрождением стародавних вечевых традиций, но машина местной администрации в России перестала функционировать.

Вразнос пошла страна. Финляндия провозгласила автономию и требовала вывода русских войск со своей территории. Украинская Рада заявила о независимости, приступила к формированию собственной армии. Национальные движения бурным потоком разлились по всем окраинам государства. «Установив в стране режим демократических свобод, центральная власть создала благоприятные условия для развития национальных движений, но ничуть не позаботилась о создании механизмов, которые позволили бы хотя бы частично удовлетворить их требования»[3244]. Зато националистические силы в различных регионах нашли надежных союзников в лице большевиков, всячески поддерживавших автономистские настроения под флагом реализации права наций на самоопределение.

Временное правительство, провозгласив принцип свободы вероисповедания для всех, разорвало связь российской власти с православной церковью. Впервые со времен крещения Руси в стране установилась власть, которая не только не опиралась на РПЦ и не обладала сакральностью, но и видела в церкви серьезную преграду на пути общественного прогресса. Вероисповедная политика Временного правительства исходила, с одной стороны, из стремления отделить церковь от государства, а с другой, поставить ее под жесткий контроль и поощрять в ней обновленческое движение. Церковные иерархи и глубоко верующие люди не могли согласиться с политическими чистками в рядах епископата, национализацией церковных общеобразовательных школ, отменой обязательного изучения Закона Божьего и другими нововведениями. При этом успехи атеизма и ослабление столпов веры сопровождались очевидным подрывом моральных устоев российского общества. Временное правительство лишило себя возможности опереться на авторитет церкви.

Патриаршество было введено уже после прихода к власти большевиков, и на семь десятилетий перед церковью встанет куда более сложная задача, чем при православной монархии: сохранить хоть что-то, сберечь для будущих поколений огонек веры.

Армия была доведена до состояния небоеспособности и прогрессирующего разложения и Временным правительством, открыто выражавшим недоверие старому генералитету и офицерскому корпусу, и Советом, который выпустил «Приказ № 1», отменявший дисциплину в армии, и неоднократно заявлял об общности интереса народов всех воевавших стран к прекращению захватнической политики собственных правительств.

Реформы армии были осуществлены в соответствии с рецептами либеральных военных — «младотурок» — и советских лидеров. Они включали в себя наделение военнослужащих всей полнотой гражданских прав, фактическую отмену мер дисциплинарного воздействия, выборность командного состава, создание комитетов, введение института политических комиссаров, свободу политической деятельности и партийной пропаганды. Логика армейской реформы была продиктована недоверием получившей власть интеллигенции к вооруженным силам, пренебрежением к военным как людям низшего сорта, полным непониманием принципов военного дела, желанием получить контроль над армией с помощью ее низовых структур.

И без большевистской пораженческой пропаганды первые недели после революции прошли под лозунгами очищения воинских частей от неугодных начальников, сотни из них лишились жизни. Начались массовые братания с противником, отказы выполнять приказы, дезертирство — два миллиона человек уже в весенние месяцы. Солдатская масса была сознательно противопоставлена офицерству как классово чуждой силе. Реформа армии «лишила офицерский состав всякой дисциплинарной власти, подорвала его командный авторитет, узаконила полную распущенность находившихся в тылу запасных войск и открыла неограниченные возможности для дальнейшего революционизирования солдатских масс Действующей Армии, запаздывавших, по сравнению с тыловыми частями, в своем разложении»[3245].

Меры, предложенные позднее — после провала летнего наступления — для восстановления дисциплины и боеспособности, непоследовательные сами по себе, либо не применялись на практике, как смертная казнь на фронте, либо давали крайне ограниченный или неоднозначный эффект, как создание ударных, женских, национальных армейских подразделений. Во всех военных операциях 1917 года армия терпела поражения, несмотря на имевшийся у нее подавляющий перевес в живой силе и артиллерии, из-за отсутствия дисциплины, неподчинения приказам, непонимания необходимости жертвовать своими жизнями.

Корниловский мятеж в августе 1917 года был отражением отчаяния армейской верхушки. Но результатом его подавления, в котором активную роль сыграла Красная гвардия, стала фактическая легализация вооруженных отрядов большевистской партии, которая вышла из подполья и стала завоевывать позиции в Советах по всей стране. В офицерском корпусе после Корниловского мятежа и чисток в командном составе нарастало неприятие власти.

Армия сыграла решающую роль во всех революционных событиях. Солдаты запасных батальонов были главной силой во время уличных выступлений в столице и в феврале, и в октябре; разложившиеся и большевизированные тыловые гарнизоны были основным фактором быстрого установления Советской власти в большинстве российских городов. Деникин утверждал, что в солдатской массе все вносимые в нее лозунги и «понятия, обнаженные от хитросплетенных аргументаций, предпосылок, обоснований, претворялись в простые до удивления и логичные до ужаса выводы. В них преобладало прямолинейное отрицание:

— Долой!

Долой буржуазное правительство, долой контрреволюционное начальство, долой «кровавую бойню», вообще все опостылевшее, надоевшее, мешающее так или иначе утробным инстинктам и стесняющее «свободную волю» — все долой!»[3246].

У Временного правительства не оказалось никакой экономической программы. Большую инициативу проявлял Совет, тяготевший к перераспределению национального богатства и усилению государственного регулирования в ущерб рыночным принципам. Однако регулирование на практике оказалось невозможным из-за слома государственных институтов, способных его осуществлять.

Под разговоры о лишении предпринимателей «военных сверхприбылей» бизнес был избавлен сначала от прибыли, затем от оборотных средств и от самих производственных активов. На промышленных предприятиях свои порядки стали устанавливать фабзавкомы, которые занялись изгнанием владельцев и менеджмента, повышением окладов, приватизацией доходов. Производство дезорганизовалось скачкообразно. Начались серьезные перебои с транспортом, разладилась система распределения.

Аграрная реформа понималась исключительно как конфискация земель у помещиков, что дезорганизовало производство стремительно таявших крупных хозяйств. Правительство установило де-факто государственную монополию на торговлю хлебом, предписав крестьянам сдавать зерно по твердым ценам и введя карточную систему на основные продукты питания. Частная торговля хлебом официально ликвидировалась. При этом содержание продовольственных комитетов, распределявших продовольствие, обходилось дороже продовольствия, подлежавшего распределению. Крестьяне хлеб придерживали еще больше, на железных дорогах и водных путях шли грабежи транспортов с продуктами. К осени в стране был голод, шли голодные бунты. Отгрузки в столицу продовольствия к осени не превышали четверти от потребного, да и то, что поступало, в основном разворовывалось, на каждую основную карточку отпускалось по ½ фунта муки в день.

Не в силах собирать налоги, власть прибегла к печатному станку, резко провоцируя инфляцию. В расстройство пришла вся финансовая система. Деньги обесценились настолько, что рабочие переставали трудиться, убегая в деревню, производительность резко падала. К осени покупательная способность рубля упала до 6–7 довоенных копеек. Коррупция и растащиловка приобрела революционные масштабы.

«Выход из заколдованного круга мог быть найден только в определенной экономической политике, которой не было у Временного правительства, загипнотизированного концепцией рисовавшегося в отдалении вершителя судеб — Учредительного собрания»[3247], — справедливо констатировал Мельгунов. Рябушинский от лица предпринимателей заявлял, что «в настоящее время Россией управляет какая-то несбыточная мечта, невежество и демагогия».

Внешнеполитический контекст революции определялся продолжавшейся Первой мировой войной. К 1917 году все ведущие воевавшие страны были уже максимально истощены — экономически, демографически, — причем Россия в наименьшей степени. Антанта, безусловно, стояла на победу, тем более что на ее стороне в войну вступала первая экономика мира — Соединенные Штаты.

Февральская революция обрадовала всех. Союзники были счастливы избавиться от Николая II, которого вслед за российской оппозицией считали реакционером и сторонником сепаратного мира с Германией. Противники были счастливы избавиться от самого страшного врага — российского императора.

Западные союзники хотели от России, в первую очередь, активного продолжения военных действий против Германии. «Мои постоянные усилия сводятся к тому, чтобы удержать Россию в войне, поскольку ее выход перебросит основное бремя нанесения поражения Германии на нашу страну»[3248], — объяснял смысл своей (и других западных посольств) дипломатической деятельности американский посол Фрэнсис. Западные правительства видели в России необъятный резервуар людской пушечной массы, рассматривая россиян как людей, в лучшем случае, второго сорта. От Временного правительства требовали мер по дисциплинированию армии для перехода в наступление, что предполагало полное неприятие проводимых им мер по «демократизации» вооруженных сил.

Союзники были настроены добить Германию и ее союзников, получить территориальные приращения в Европе, на Ближнем Востоке и в Африке, значительные репарации. Поэтому идеи российской «демократии» о «мире без аннексий и контрибуций» шли категорически вразрез с устремлениями западных столиц. Как не могли они допустить даже мысли о возможности одностороннего или совместного с союзниками выхода России из войны, к чему все сильнее стремилось российское общество.

От нашей страны также ожидали следования западной модели развития, усиленной пропаганды либеральных ценностей, что предполагало избавление от социалистов и Советов (их западные правительства и посольства старались не замечать как не существующие), а также физическое уничтожение большевиков или хотя бы их руководителей. Поэтому разочарование во Временном правительстве со стороны Запада оказалось более сильным, чем со стороны Центральных держав. Это выразилось в сокращении военной помощи и поставок, в ставке на «сильную руку» Корнилова, а затем и в растущем равнодушии к судьбе Керенского его правительства. Не случайно Керенский считал союзников неблагодарными: «В целом за все время существования Временного правительства, которое непрестанно критиковали союзники, они так и не сумели понять, что ослабленная после крушения монархии Россия полностью возместила им всякий ущерб, благодаря воздействию русской революции на внутреннюю ситуацию в Германии, Австрии, Болгарии и Турции»[3249].

Западные страны, навязывая России свои модели развития, а российская власть — стремясь слепо им следовать, внесли свой вклад в успех большевиков. И многие понимали это уже тогда. В донесении в Государственный департамент 20 октября 1917 года американский консул в Москве Саммерс объяснял, почему демократический эксперимент в России закончился провалом. Американцы, уверенные в превосходстве собственной модели, склонны «видеть события так, как нам хотелось бы их видеть, и верить, что они могут произойти и развиваться только так, как мы того пожелаем… Нам нравится республиканская идея, и мы посчитали, что это как раз то, что нужно для России. Нам не следовало бы навязывать народу того, что ему не нужно, или того, что он не хотел… Этот эксперимент почти развалил державу, фактически привел к проигрышу ими войны, вызвал анархию в стране, увеличил пропасть между социально-политическим партиями до почти непроходимых размеров и подготовил почву для скорой реакции»[3250].

Для Центральных держав, из последних сил выдерживавших тяготы войны, революция в России была даром небес: самый их сильный противник выходил из строя. Берлин, боясь вспугнуть удачу, прекратил военные действия на Восточном фронте, подталкивая дальнейшее разложение России призывами к миру, братаниям, поддержкой пацифистским силам, включая большевиков, пропагандой, возвращением в Россию радикальных революционеров, стимулированием национальных движений, прежде всего, на Украине и в Закавказье. Ограниченные военные удары Германии имели скорее психологический характер, ставя целью спровоцировать внутриполитические осложнения для российской власти, вызвать панику населения и усилить стремление армии к миру.

Брюс Локкарт справедливо замечал, что «революция была революцией ради земли, хлеба и мира, — но прежде всего ради мира. Был только один путь спасения России от большевизма — это заключить мир. Керенский провалился потому, что не захотел мира. И Ленин достиг власти только тем, что обещал прекратить войну»[3251].

Правительство пало во многом из-за своей идейной бесплодности. «В чем была его программа? — задавал вопрос Бубликов. — Она формулировалась в коротких словах: «Довести страну до Учредительного собрания, продолжая войну». Что это? Разве этим можно предлагать народу отсрочку решения всех волнующих его вопросов до неведомого будущего, когда он всем существом своим требует от своей власти: Действия. Немедленного действия. Немедленного устроения всех нужд, выполнения всех его многолетних мечтаний, выставления перед Россией таких задач, от которых гордостью забилось бы ее сердце, загорелись бы глаза и радостно было бы каждому всего себя за нее отдать»[3252].

Троцкий выносил правительству безжалостный приговор: «Об этом правительстве можно вообще сказать, что до самых дней Октября оно в трудные минуты переживало кризисы, а в промежутках между кризисам… Существовало. Непрерывно «обсуждая свое положение», оно так и не нашло время заняться делами»[3253]. Правительственные кризисы следовали один за другим. «Два месяца — вот почти точно тот срок, на который вновь организовавшемуся правительству удавалось удержать над страной власть, становившуюся все более и более номинальной и фиктивной»[3254], — отмечал Милюков. В начале мая он подаст в отставку вместе с Гучковым, оказавшимся бессильным изменить «условия, угрожающие роковыми последствиями для свободы, безопасности, самого существования России».

После июльского кризиса и устранения князя Львова во главе государственной машины оказался энергичный человек — Александр Керенский — который искренне пытался привести Россию к торжеству демократии, как он сам ее понимал, но не обладал ни качествами стратега или аналитика, ни железной волей или хитростью диктатора. «Керенский чем дальше, тем больше становился единственным связующим звеном между крайностями, утратившими взаимное понимание, при центре, продолжавшем терять поддержку массы, — писал Милюков. — Политическая позиция, в начале понятная и даже неизбежная, все более превращалась в одинокую позу, выдерживать которую становилось трудно для актера, а наблюдать со стороны — невозможно для зрителя»[3255].

Проседали одна за другой ведущие политические партии. Скорость их падения определялась сначала степенью их близости к императору, а затем — степень сопротивления немедленным чаяниям масс. «Одновременно с падением царской власти погиб авторитет всех монархических партий, затем в один-два дня исчез авторитет партии октябристов и ее лидеров (Родзянко, Гучкова и других), в две-три недели пал авторитет кадет, вслед за ними пришла очередь плехановцев, трудовиков и всех «социал-соглашателей»: социал-демократов меньшевиков и социалистов-революционеров… На смену должны были прийти большевики, дававшие полный простор своеволию масс, ничего не тормозившие, благословлявшие разнузданность всякого рода и дававшие ей идеальные облагораживающие словесные одежды. Успех большевиков был неизбежен»[3256], — подчеркивал Питирим Сорокин.

Когда большевики приходили к власти, они имели дело не с функционирующей государственной системой, разрушенной Временным правительством, а с анархией.

Революция перевернула все классы традиционного российского социума, взорвала нравственные и духовные столпы общества, вывернула на поверхность глубинные пласты народного бессознательного с ее бунтарским и анархическим началом. Крупный историк Степан Борисович Веселовский еще 7 мая 1917 года записал в дневнике: «То, что называют теперь великой революцией (это уже вторая! сколько сил!) в сущности есть не революция, и даже не политический переворот, а распад, разложение, государственное и социальное»[3257]. Страна оказалась во власти взбудораженного революцией народа, который почувствовал неограниченную свободу, понимаемую как отказ от самоограничения, и уставшего от войны. Революционные идеи всегда сильнее всего резонируют в молодежной среде. Российскую революцию делали молодые люди, многие — в романтическом порыве к справедливости, многие — как средство самовыражения и ухода от серых будней.

После Февраля Россию поразила эпидемия слов, шествий, празднований, отражавших несбыточные фантазии о прорыве в царство справедливости во всемирном масштабе, в которых потонули реальные проблемы. Возник новый язык, в котором центральное место заняли понятия свободы, народа, революции и контрреволюции, «демократии» как социализма и «буржуазии» как всего несоциалистического и не рабоче-крестьянского. Но из этого языка выпали понятия России, Отечества, Родины, веры, долга, чести.

«Поток слов ораторов первой эпохи революции подготовлял почву для большевиков, — писал кадет Рысс. — Агитация Совета рабочих депутатов против буржуазии готовила бесславную кончину самому же Совету: безответственные речи Керенского и тысяч других не могли остаться без результата. Послушав эти речи три-четыре месяца кряду, народ требовал, чтобы слова был заменены действиями, из этих слов вытекающими. И когда действия не было, народ был вправе думать, что его обманывали Керенский и лидеры социалистических партий… И в том, что партии и члены их обещали и обещаний своих не выполнили, было предзнаменование большевиков, людей действия»[3258].

Стремительно исчезли понятия об авторитете власти, рефлексы повиновения, растворялись морально-правовые и религиозные нормы. Мораль войны перешла на все отношения в обществе, сделав насилие основным способом действия. Убийства, зверские расправы и самосуды стали нормой поведения. Исчезало понятие собственности, преступность приняла небывалые прежде масштабы. Страна переставала работать — рабочие добивались повышения заработной платы с помощью протестной активности, а крестьяне и за меньшее количество своей продукции получали все больше денег, на которые все равно нечего было купить. Появилась совершенно не характерная для традиционной России половая распущенность, аллегория революции как «гулящей девки на шальной солдатской груди» не была преувеличением.

Революционный год был отмечен бездельем и опрощением. Их символами стала шелуха от семечек, которой заросли улицы всех российских городов в 1917 году. Из воспоминаний всех современников — это была революция семечек.

Революция сломала традиционные общественные рамки, сделав общество всесословным, но одновременно максимально поляризовало его на «трудящиеся массы», понимавшиеся как рабочий класс и крестьянство, и всех остальных, отнесенных к категории «буржуазии». Поляризация эта вызвала скачок классовой ненависти, предопределила успех большевистской агитации за «экспроприацию экспроприаторов», задала основной сюжетный стержень Гражданской войны.

При этом у всех социальных слоев были основания для разочарования новой властью. Имущие классы быстро переставали быть таковыми, а неимущие были недовольны темпами перемен в их пользу. И все одинаково остро чувствовали экономический хаос, разгул анархии и тяготы войны.

Русская революция, как и любая другая, стала «кладбищем аристократий». Дворянская элита не смогла ни защитить себя, ни убедить людей в нужности своего существования. Тысячи были просто уничтожены кровавым колесом репрессий, как и царская семья, многие члены императорской фамилии. Настоящая трагедия ждала дом Романовых. В конце апреля 1918-го Николая, Александру Федоровну и Марию Николаевну посадили на телеги, довезли до Тюмени и оттуда на поезде отправили в Екатеринбург, где разместили в здании на Вознесенском проспекте, реквизированном у инженера Ипатьева. Дети воссоединились с семьей только через месяц. В ночь с 16 на 17 июля в подвале того же здания вся царская семья — Николай II, Александра Федоровна, цесаревич Алексей, великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия — была расстреляна. Царица незадолго до смерти молилась не только за свою семью.

Пошли нам, Господи, терпенье В годину буйных, мрачных дней Сносить народное гоненье И пытки наших палачей. Дай крепости нам, о Боже правый, Злодейство ближнего прощать И Крест тяжелый и кровавый С твоею кротостью встречать[3259].

Николай II, его супруга и дети причислены к лику святых.

В январе 1918 года в ответ на «злодейское убийство в Германии товарищей Розы Люксембург и Карла Либкнехта» расстреляют в Петропавловской крепости трех внуков Николая I — великих князей Дмитрия Константиновича, Николая Михайловича, Георгия Михайловича, а с ними и великого князя Павла Александровича, бывшего командующего гвардией. Брат императора Михаил Александрович, не принявший престола, в ночь с 12 на 13 июня 1918 года был расстрелян в лесу в пяти верстах от Мотовилихи. Великая княгиня Елизавета Федоровна — старшая сестра императрицы Александры, великий князь Сергей Михайлович — внук Николая I, князья Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи — молодые правнуки Николая I, а также князь Владимир Павлович Палей в ночь на 18 июля 1918 года были расстреляны и сброшены в шахты недалеко от Алапаевска. Елизавета Федоровна причислена к лику святых.

Все представители прежней элиты, которым посчастливилось выжить, лишились собственности и Родины. Драшусов прощался с родной усадьбой, покинутыми краями: «Тяжелым грузом легли на вас старые, тяжелые грехи, и вместе с вами погибаем и мы, выброшенные из жизни, ненужные и ненавидимые, унося с собой глубокую тоску по сладкому запаху своей земли и зелени своих полей»[3260].

Революция была в огромной степени творением интеллигенции. Она готовила ее интеллектуально, она была в первых рядах борцов с царским самодержавием, она поставляла кадры самых пылких революционеров и руководителей всех без исключения политических партий, она составляла Временное правительство. «Явление русской революции объясняется совпадением того извращенного воспитания русской интеллигенции, которое она получила в течение почти всего XIX века, с воздействием великой мировой войны на народные массы: война поставила народ в условия, сделавшие его особенно восприимчивым к деморализующей проповеди интеллигентских идей»[3261], — полагал Струве.

Бунин серчал на либерального интеллигента:

«Не народ начал революцию, а вы. Народу было совершенно наплевать на все, чего мы хотели, чем мы были недовольны. Я не о революции с вами говорю, — пусть она неизбежна, прекрасна, все, что угодно. Но не врите на народ — ему ваши ответственные министерства, замены Щегловитых Малянтовичами и отмены всяческих цензур были нужны, как летошний снег, и он это доказал твердо и жестоко, сбросивши к черту и Временное правительство, и Учредительное собрание, и «все, за что гибли поколения лучших русских людей», как вы выражаетесь, и ваше «до победного конца»[3262].

Ариадна Тыркова напишет: «За то, что в феврале 1917 года в России произошла революция, несет ответственность не русский народ, не низы, не так называемые массы, а верхи, интеллигенция, грамотные люди всех градаций: профессора, адвокаты, писатели, артисты, юристы, даже генералы. Все они жаждали перемены, твердили, что дальше так жить нельзя. Но они не поняли необходимости, не сумели сразу образовать сильное правительство, способное вести войну и управлять страной, отдавать приказы, заставлять себя слушаться. Они обязаны были не допустить перерыва власти. С этой обязанностью русская интеллигенция не справилась. И не в наказание ли за это история превратила ее в пыль»[3263].

А любитель ярких образов Троцкий писал: «Бесшумно передвигалась социальная почва, точно вращающаяся сцена, выдвигая народные массы на передний план и унося вчерашних господ в преисподнюю»[3264].

Рабочие — особенно столичные — действительно сыграли большую роль в Октябре. Давид Мандель подчеркивает, что «в тот период большевистская партия объединяла в своих рядах наиболее сознательную и решительную часть рабочего класса. Ту часть, которая могла представить себя стоящей во главе государства и даже без активной поддержки интеллигенции. Если Октябрьской революции не случилось бы без руководства партии, то без давления «снизу», со стороны рядовых рабочих-большевиков, на колеблющиеся «верхи» партии не было бы руководящей роли партии»[3265].

Крестьянство повсеместно восприняло революцию, прежде всего, как начало реализации мечты о «черном переделе», ожидая только сигнала сверху на захват чужой земли. Не дождавшись, мужик сам начал решать аграрный вопрос. Причем наиболее активную роль в революции сыграли крестьяне в солдатских шинелях. Дан писал: «В те дни все помыслы, надежды, страсти миллионов крестьян на фронте были целиком поглощены мыслью о немедленном возвращении домой, а десятков миллионов крестьян в тылу — стремлением, тоже немедленно, приступить к «черному переделу»… Что действительно кровно привязывало крестьян к новой, «советской» власти, — это твердое сознание, что эта власть «своя», которая ни немедленной ликвидации войны, ни немедленному осуществлению «черного передела никаких препятствий ставить не будет»[3266].

Усталость от безделья власти, от голодухи и преступности к октябрю была всеобщей. «Народ возненавидел все»[3267], — записал в дневник Бунин.

Октябрьскую революцию невозможно объяснить без Ленина и той самой организации революционеров, с помощью которой еще в 1902 году он собирался перевернуть Россию.

Фактор Ленина был огромным. Зиновьев считал: «Октябрьская революция и роль в ней нашей партии есть на десять десятых дело рук товарища Ленина… не только своего главного политического вождя, практика, организатора, пламенного пропагандиста, певца и поэта, но и своего главного теоретика, своего Карла Маркса»[3268]. Как говорил Молотов, «никто не верил, какая социалистическая революция может быть в России, а вот Ильич поверил и повел, и дисциплина оказалась, и преданность оказалась, и сила оказалась, и мозгов хватило. А другие не смогли. И всех покорил, всех расшиб… Выдержка колоссальная, а какая внутренняя сила!»[3269]. И порой Молотов наизусть декламировал отрывки поэмы Пастернака «Высокая болезнь», которая, как ему казалось, наиболее ярко отражала масштаб фигуры вождя:

Чем мне закончить свой отрывок?

Я помню говорок его

Пронзил мне искрами загривок,

Как шорох молньи шаровой.

Все встали с мест, глазами втуне

Обшаривая крайний стол,

Как вдруг он вырос на трибуне

И вырос раньше, чем вошел.

Он проскользнул неуследимо

Сквозь строй препятствий и подмог,

Как этот, в комнату без дыма

Грозы влетающей комок…

Он был — как выпад на рапире,

Гонясь за высказанным вслед,

Он гнул свое, пиджак топыря

И пяля передки штиблет…

Столетий завистью завистлив,

Ревнив их ревностью одной,

Он управлял теченьем мыслей

И только потому — страной.

Тогда его увидев въяве,

Я думал, думал без конца

Об авторстве его и праве

Дерзать от первого лица.

Из ряда многих поколений

Выходит кто-нибудь вперед.

Предвестьем льгот приходит гений

И гнетом мстит за свой уход[3270].

Полагаю, без Ленина Октябрьской революции действительно могло бы и не случиться. Это он всех торопил, гнал, вел на бой, понимая, что победное для России завершение мировой войны означало бы конец его надеждам на захват власти. Он обладал мощнейшей волей к власти, которая превосходила волю всех его оппонентов. Точно подметил Георгий Вернадский: «В то время, как члены семьи Романовых один за другим отказывались от власти, в то время, как кадеты и эсеры один за другим уходили в отставку с министерских постов во Временном правительстве, Ленин был готов отстаивать власть любой ценой»[3271].

Как писал его биограф, в 1917 году «он был быстрее, прозорливее, сообразительнее, энергичнее, хитрее, дальновиднее тех, кого история поднимала вместе с ним по эскалатору… Он принимает нестандартные, потенциально роковые решения, способные уничтожить все достигнутые за двадцать лет результаты. Он отходит от всех догм, уставов и параграфов — и отказывается от теорий и положений, на защиту которых были положены годы, — ради новейших, только что изобретенных, полученных опытным путем. Он убегает от преследователей на паровозах и автомобилях, шныряет по буеракам, закоулкам и лесным опушкам, прописывается на болоте и в случае опасности готов спуститься с третьего этажа по водосточной трубе. Амплитуда осцилляции, передающей одобрение его деятельности, крайне далека от нормальной: то его встречают официальные делегации с оркестром в вип-зале, то государство гоняется за ним с собаками-ищейками. То он выступает перед министрами, то обматывает себе голову бинтами — и выдает себя за глухонемого, за железнодорожного журналиста, за косца, за пациента стоматологической клиники, за священника. Слухи приписывали ему — и не совсем уж безосновательно — протеические способности и возможности совершать молниеносные побеги с помощью подводных лодок и аэропланов; сам его череп, хорошо приспособленный для перемены внешности, представлялся правительству угрозой государственной безопасности — так что оно специальным указом запретило продавать парики»[3272].

Пастернаку принадлежит фраза: «Революции производят люди действенные, односторонние фанатики, гении самоограничения»[3273]. Под стать вождю была и его партия, которая «напоминала скорее тайный орден, нежели партию в общепринятом смысле этого слова»[3274]. Их было немного. Но никто другой не располагал большей организованностью и готовностью к самопожертвованию, что отмечали многие современники, вовсе им не симпатизировавшие. «Их нервы крепки, — писал в эмиграции «сменовеховец» Николай Устрялов. — Нет прекраснодушия; вместо него здоровая суровость примитива. Нет нашей старой расхлябанности; ее съела дисциплина, проникшая в плоть и кровь. Нет гамлетизма; есть вера в свой путь и упрямая решимость идти по нему»[3275]. Выдающийся британский мыслитель Бертран Рассел находил у большевистской верхушки черты сходства с воспитанниками британских привилегированных школ: «У тех и других налицо хорошие и плохие черты молодой и жизнеспособной аристократии. Они мужественны, энергичны, способны властвовать… склонны к диктаторству, и им недостает обычной снисходительности и плебсу»[3276].

Большевики переиграли всех остальных идеологически. Ленин моментально по возвращении в Россию понял, что людям в массе совершенно безразлична политика, их гораздо больше волнует собственное материальное положение, и они безумно устали от войны. «С свойственным ему поразительным революционным чутьем, Ленин сейчас же учел это положение, когда совершенно снял лозунг «демократической республики», сделал главным лозунгом агитации среди рабочих — «рабочий контроль», среди крестьян — конфискацию всей помещичьей земли, среди солдат — немедленное заключение мира, а лозунгом своей кампании против Временного правительства — «Долой министров-капиталистов!», и когда выдвинул требование «Вся власть Советам!», которое и рабочие, и крестьяне, и солдаты понимали одинаково не как гарантию осуществления их политических прав, а как гарантию «неурезанного» осуществления их экономических и социальных надежд и чаяний»[3277], — подчеркивал Дан.

Социальный психолог Гюстав Лебон, которого с одинаковым удовольствием читали и Ленин, и Гитлер, замечал, что «успех вероучения совершенно не зависит от доли истины или заблуждения, заключающихся в нем, но исключительно от возбуждаемых им чувств и доверия, которые оно внушает»[3278]. Большевизм не имел бы успеха, если бы не был созвучен общественным настроениям, ожиданиям, корневым стереотипам массового российского сознания, в котором столь большое место занимали государственно-патерналистский комплекс в сочетании с общинно-демократическими представлениями (в которые весьма естественно укладывались идеи Советов).

Об органичности большевизма российской почве сказал Федор Степун: «Было ясно, что большевизм — это географическая бескрайность и психологическая безмерность России. Это русские «мозги набекрень» и «исповедь горячего сердца вверх пятами», это исконное русское «ничего не хочу и ничего не желаю», это дикое «улюлюканье» наших борзятников, но и культурнический нигилизм Толстого во имя последней правды и смрадное богоискание героев Достоевского. Было ясно, что большевизм — одна из глубочайших стихий русской души: не только ее болезнь и ее преступление»[3279].

Каждая революция — следствие несбывшихся ожиданий. И наибольшие шансы на победу получают те, кто дают новую надежду. Желание изменить жизнь к лучшему, приблизить «настоящий день» — было всеобщим. Людям были безразличны либерализм, демократия или социализм. Но большевики породили надежду на мир и землю, что дало им ту лестницу, по которой они вскарабкались к власти — армию. Генерал Алексей Брусилов авторитетно свидетельствовал о причинах поворота к большевикам солдат: «Их совершенно не интересовал Интернационал, коммунизм и т. п. вопросы. Они только усвоили себе следующие начала своей будущей свободной жизни: немедленно мир во что бы то ни стало, отобрание от всего имущественного класса, к какому бы он сословию ни принадлежал, всего имущества, уничтожение помещика и вообще барина»[3280]. Бубликов подчеркивал, что большевики, в отличие от Временного правительства, «нашли нужные слова: «Мы несем вам хлеб, мир и землю». И все это сейчас. «Мир хижинам, война — дворцам». «Долой источник всех зол — капитализм». «Мы научим весь мир, как устраивать счастье народных масс!» Есть от чего духу заняться! Есть чем воодушевиться массам!»[3281].

Исключительно плодотворной оказалась идея Советов как новой формы государственной власти. «В примитивном представлении русских народных масс этот лозунг был синонимом народовластия, — признавал генерал Головин. — Крестьянин видел в нем закрепление за ним обладания землей через посредство своего сельского земельного комитета; солдат видел в осуществлении этого лозунга окончательное освобождение его от дисциплины и возможность громко требовать мира через посредство своего Совета; рабочий усматривал в нем способ захвата в свои руки фабрик… Вместе с этим, выкидывая лозунг «Вся власть Советам», большевики чрезвычайно облегчали себе подготовку к восстанию. Всякий риск, сопряженный с этой подготовкой, устранялся тем «невесомым» фактором, который Троцкий называет «советской легальностью»[3282].

Действительно, захват большевиками власти не выглядел как чистый произвол. Вопреки многократным настояниям Ленина большевики синхронизировали его со Съездом Советов, тем самым придав своей власти видимость легитимности. Ведь во все время двоевластия народ вполне привык к тому, что Совет выступал против правительства или исправлял его решения. Как подчеркивал Троцкий, «съезд Советов, по существу съезд переворота, является в то же время бесспорным для народных масс носителем если не всего суверенитета, то, по крайней мере, доброй его половины… Было бы грубой ошибкой считать все это юридическими тонкостями, безразличными для народа: наоборот, именно в таком виде основные факты революции отражались в сознании масс»[3283]. Легитимность, прикрытая традициями и приемами двоевластия, была лучше, чем никакая.

Большевики оказались сильнее остальных организационно. «Нельзя не считаться с тем, что наша партия добилась октябрьской победы главным образом благодаря тому, что гибкость ее тактики опиралась на предшествующую основательную подготовку к немирным путям революции: боевые дружины вооруженных рабочих; нелегальные партийные организации, которым принадлежала руководящая роль; нелегальная большевистская печать, включая издание руководящих органов печати за рубежом; нелегальные большевистские организации в армии и в военно-морском флоте и др.»[3284], — утверждал Молотов.

«Власть падала из слабых рук Временного правительства, во всей стране не оказалось, кроме большевиков, ни одной действенной организации, которая могла бы предъявить свои права во всеоружии реальной силы»[3285]. К осени у большевиков окажется большинство в Советах, опираясь на которые Ленин объявит себя верховной властью после стремительной операции собственных вооруженных отрядов.

Большевизм воплотил и широко разлившуюся после целого года хаоса потребность в порядке, которая существовала не только в низах, но и — может быть, еще сильнее — в состоятельных и консервативных слоях, презиравших эсеро-меньшевистскую интеллигенцию ничуть не меньше Ленина. По словам Бердяева, «России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться»[3286]. В большевиках почувствовали людей, способных создать сильную власть.

Бывший начальник Петроградского охранного отделения Глобачев профессионально заключал: «Для меня лично в то время, по существу, решительно все равно было, правит ли Россией Керенский или Ленин. Но если рассматривать вопрос с точки зрения обывательской, то я должен сказать, что на первых порах новый режим принес обывателю значительное облегчение, которое заключалось в том, что новая власть своими решительными действиями против грабителей поставила в более сносные условия жизнь и имущество обывателя. Но, должен оговориться, это было только на первых порах, пока еще не разгорелась сильная борьба нового правительства с саботажем буржуазии, вызванным партией социалистов-революционеров и кадетов»[3287].

У наиболее влиятельной в Октябре 1917 года — эсеро-меньшевистской — оппозиции было немного оснований возражать большевикам по существу. «Добросовестность велит признать, что под каждым свои декретом большевики могут привести выдержки из писаний не только Маркса и Ленина, но и всех русских социалистов и сочувственников как марксистского, так и народнического блока, — констатировал Изгоев. — Чхеидзе, Чернов, Церетели, Скобелев, Некрасов, Ефремов, Керенский говорили и прогнозировали то, что принципиально должно было привести к господству большевизма, решившегося, наконец, воплотить в делах их слова»[3288]. Принципиальные возражения были в вопросах о сроках и темпах, что воспринималось и большевиками, и массами как трусливый оппортунизм.

Демократия в 1917 году противопоставлялась не диктатуре, а царизму и привилегированным классам, и «демократический лагерь» охватывал все трудящиеся массы и все левые партии, включая большевиков. В терминах 1917 года в Октябре власть брала демократическая сила.

Идеологические братья большевиков, эсеры и меньшевики долго не расставались с убеждением, что рано или поздно Ленин поймет невозможность управлять Россией в одиночку и призовет их к кормилу. Вследствие этого они ограничивали свою оппозиционность мирной агитацией, а порой — даже защищали большевиков от «происков буржуазной реакции».

На первых порах с правительством Ленина почти некому было бороться. Да и никто не спешил бороться, поскольку существовала стойкая уверенность, что большевики — калифы на час и продержатся максимум до Учредительного собрания. Продержались 74 года.

Но вместе с тем очевидно, что метод насильственной революции во имя диктатуры меньшинства привел к серьезной родовой травме нового режима, усилив предпосылки для создания привычек к деспотизму. Дан писал: «В таких условиях, при полной дезорганизации и значительном разрушении транспорта, вызванных беспорядочным бегством миллионов солдат с фронта и, в свою очередь, грозивших голодом и остановкой промышленности в городах, «советская власть» — и помимо «диктаторской» идеологии большевизма — не могла не стать при самом возникновении своем властью диктаторской. Встреченная тотчас же саботажем бюрократии и профессиональной интеллигенции, формированием «белых» армий, первыми вспышками надвигающейся гражданской войны, она в своей отчаянной и на девять десятых безнадежной борьбе с продовольственными, экономическими и административными затруднениями не могла не превращаться во власть террористическую»[3289]. Миллионы людей, находившихся по разные стороны баррикад, у каждого из которых была своя правда, не пережили революционную эпоху, многие герои 1917 года сгинут в жерновах репрессий.

И только ценой колоссальных жертв большевикам удалось вновь собрать страну, восстановить разрушенное, запустить промышленный рост, вернуть уже Советскому Союзу статус великой державы, победить нацизм, проложить человечеству дорогу в космос. Чтобы затем опять разбиться о революцию 1991 года.

«Революция в своей фатальной диалектике пожирает своих отцов и детей, — справедливо замечал Бердяев. — Стихийная революция не знает благодарности, она никогда не воздает по заслугам. Эту последнюю миссию берет на себя история и историки»[3290].

Дай бог, чтобы российские революции остались исключительно предметом исторических исследований.

Потому что еще одной революции наша страна может не пережить.

Примечания

1

Завадский С. В. На пути к революции: из архива моей памяти; на великом изломе: Отчет гражданина о пережитом в 1916–1917 годах. М., 2017. С. 159.

2

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 336.

3

Статистический ежегодник России. 1914 г. Пг., 1915. С. 57; Статистический ежегодник на 1914 г. СПб., 1914. С. 5–6; Отчет о состоянии народного здравия и врачебной помощи в России за 1913 год. Пг., 1915. С. 1, 66–67, 98–99; Население России в ХХ веке: Исторические очерки. М., 2000. С. 13.

4

Население России в ХХ веке. С. 13.

5

Сорокин П. Социология революции. М., 2005. С. 413.

6

Каррер д’Анкосс Э. Николай II: расстрелянная преемственность. М., 2006. С. 29.

7

Вишневский А. Серп и рубль: консервативная модернизация в СССР. М., 1998. С. 12, 13.

8

Рашин А. Г. Население России за 100 лет (1811–1913 гг.). Статистические очерки. М., 1956. С. 293, 295.

9

Мельгунов С. П. Легенда о сепаратном мире. Канун революции. М., 2006. С. 567.

10

Хорькова Е. П. История предпринимательства и меценатства в России. М., 1998. С. 356–357.

11

Чернов В. М. Перед бурей. Мн., 2004. С. 215.

12

Валентинов Н. Недорисованный портрет… М., 1993. С. 104.

13

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 6, 22; Т. 49. С. 13.

14

Там же. Т. 30. С. 235.

15

Урланис Б. История военный потерь. СПб. — М., 1998. С. 146–149, Головин Н. Н. Россия в первой мировой войне. М., 2006. С. 174.

16

Francis D. R. Russia from the American Embassy. April, 1916 — November, 1918. N.Y., 1921. P. 87.

17

Катков Г. Февральская революция. М., 2006. С. 215.

18

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. С. 337, 336.

19

Половцов П. А. Дни затмения. Записки Главнокомандующего Петроградского военного округа генерала Половцова в 1917 году. М., 2016. С. 53–54.

20

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 35–36.

21

Черчилль У. Мировой кризис. Восточный фронт. М., 2014. С. 324.

22

Дневники императора Николая II. М., 1992. С. 625.

23

Николаев А. Б., Поливанов О. Л. К вопросу об организации власти в феврале-марте 1917 г. // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 131.

24

Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. Воспоминания офицера британской разведки. М., 2016. С. 184, 185.

25

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 136.

26

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. М., 2005. С. 11.

27

Мельников Н. А. 19 лет на земской службе // «Русский архив». История Отечества в cвидетельствах и документах XVIII–XX вв. Вып. 17. М., 2008. С. 294–295.

28

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. М., 1990. С. 79.

29

Красный архив. № 2 (21). 1927. С. 6–7.

30

Набоков В. Д. Временное правительство (Воспоминания). М., 1991. С. 52.

31

Цит. по: Думова Н. Г. Кадетская партия в период 1-й мировой войны и Февральской революции. М., 1988. С. 72.

32

Рид Дж. Избранное. Кн. 1. Десять дней, которые потрясли мир. Восставшая Мексика. М., 1987. С. 76.

33

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. М., 1990. С. 440–441.

34

Воля России. 1921. 15 марта.

35

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 72.

36

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 178.

37

Из следственных дел Н. В. Некрасова 1921, 1931 и 1939 гг. // Вопросы истории. № 11–12. 1998. С. 20.

38

Тыркова-Вильямс А. На путях к свободе. М., 2007. С. 373, 376.

39

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 55.

40

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 251.

41

Чернов В. Рождение революционной России. Прага, 1934. С. 333.

42

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 443.

43

Шидловский С. И. Воспоминания // Страна гибнет сегодня. Воспоминания о Февральской революции. М., 1991. С. 121.

44

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 444, 445–446.

45

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 43.

46

Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М., 1967. С. 235.

47

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 456–457.

48

Последние новости. 1927. 12 марта.

49

Революционное движение в России после свержения самодержавия. М., 1957. С. 402.

50

Страна гибнет сегодня. С. 15.

51

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 260.

52

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 488.

53

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 2000. С. 330.

54

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 39.

55

Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. Воспоминания офицера британской разведки. М., 2016. С. 183.

56

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 256.

57

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 478, 487.

58

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. М., 2015. С. 879–880.

59

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 144.

60

ГА РФ. Ф.6. Оп.2. Д.120. Л.1.

61

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 262.

62

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 46.

63

Суханов Н. Записки о революции. Кн. 1. С. 213.

64

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. М., 1990. С. 268.

65

Мельников Н. А. 19 лет на земской службе. С. 295–296.

66

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 208.

67

История политических партий России. М., 1994. С. 111.

68

Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. Т. 2. М., 2004. С. 454.

69

Курлов П. Г. Гибель императорской России. М., 1992. С. 188.

70

Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. Мн., 2004. С. 85.

71

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 498.

72

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 266.

73

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 228.

74

Известия. 1917. 3 марта. № 4.

75

Керенский А. Ф. Дневник политика. М., 2007. С. 87.

76

Токарев Ю. С. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в марте-апреле 1917 г. Л., 1976. С. 97.

77

Известия. 1917. 3 марта. № 4.

78

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 267–268.

79

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 49.

80

Революционное движение в России после свержения самодержавия. С. 419–420

81

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 46.

82

Каррер д’Анкосс Э. Николай II: расстрелянная преемственность. М., 2006. С. 321.

83

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., 2008. С. 266.

84

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 862.

85

Известия. 1917. 5 марта. № 6.

86

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 864.

87

Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. С. 263–265.

88

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 3.

89

Скобелев М. Гибель царизма // Огонек. 1927. № 11.

90

Иорданский Н. И. Военное восстание 27 февраля // Молодая гвардия. 1928. № 2. С. 169.

91

Известия петроградских журналистов. 1917. 27 февраля.

92

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 139, 162.

93

Каюров Ю. Шесть дней Февральской революции // Пролетарская революция. 1923. № 1. С. 167; О дате манифеста ЦК РСДРП «Ко всем гражданам» // Исторический архив. 1956. № 5. С. 148; Минц И. И. История Великого Октября. Т. 1. С. 544; Лонгли Д. Некоторые нерешенные вопросы истории Февральской революции 1917 г. С. 234.

94

Известия. 1917. 28 февраля. Прибавление к № 1.

95

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 412.

96

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 1. М. — Пг., 1923. C.146.

97

Суханов Н. Н. Записки о революции. Кн. 1. Пг., 1919. С. 99.

98

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 162.

99

Там же. С. 163.

100

Мстиславский С. Пять дней. М., 1922. С. 17–18.

101

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 229–230.

102

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 254, 255.

103

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 220, 217.

104

Церетели И. Кризис власти. Воспоминания лидера меньшевиков, депутата II Государственной думы. 1917–1918. М., 2007. С. 111.

105

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. С. 46.

106

Бердяев Н. А. Падение священного русского государства: Публицистика 1914–1922. М., 2007. С. 513.

107

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 112.

108

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 280–281.

109

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 41.

110

Бубликов А. А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. М., 2016. С. 68–69, 74.

111

Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. С. 183.

112

Гурко В. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 337.

113

Врангель П. Н. Записки. Ноябрь 1916 — ноябрь 1920. Мн., 2002. С. 24.

114

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 327.

115

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 168–169.

116

Для очистки совести (фр.).

117

Набоков В. Д. До и после Временного правительства. СПб., 2015. С. 272–273.

118

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 884.

119

Francis D. R. Russia from the American Embassy. April, 1916 — November, 1918. N.Y., 1921. P. 87.

120

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 169.

121

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 118.

122

Чернов В. М. Перед бурей. Мн., 2004. С. 336–337.

123

Francis D. R. Russia from the American Embassy. P. 102, 88.

124

Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. С. 183, 184, 185, 186.

125

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 36, 37.

126

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… М., 2004. С. 87.

127

Воспоминания товарища обер-прокурора Священного Синода князя Н. Д. Жевахова. СПб., 2014. С. 398.

128

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 139.

129

Таганцев Н. Н. Из моих воспоминаний // 1917 год в судьбах России и мира. С. 246–247.

130

Завадский С. В. На пути к революции: из архива моей памяти; на великом изломе: Отчет гражданина о пережитом в 1916–1917 годах. М., 2017. С. 172, 184–186.

131

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918. С. 142.

132

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 48.

133

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 6. М., 1992. С. 250.

134

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 269.

135

Бубликов А. А. Русская революция. С. 111.

136

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 50.

137

Бубликов А. А. Русская революция. С. 111.

138

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 54.

139

Там же. С. 51.

140

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. 238.

141

Милюков П. Н. Воспоминания. С. 296.

142

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 45.

143

Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. С. 259–260.

144

Бубликов А. А. Русская революция. С. 65, 110–111.

145

Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. С. 182.

146

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 106.

147

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 78.

148

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 33; Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 882.

149

Тыркова-Вильямс А. На путях к свободе. М., 2007. С. 251, 236.

150

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 163.

151

Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918. Т. 3. М., 2014. С. 461.

152

Адмирал Колчак. Протоколы допроса (Протоколы заседаний чрезвычайной следственной комиссии по делу Колчака). СПб., 2014. С. 83.

153

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М. — Пг., 1923. С. 370–371.

154

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 131.

155

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 344–345.

156

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. М., 1999. С. 52.

157

Церетели И. Кризис власти. С. 64.

158

Чернов В. М. Перед бурей. С. 318, 319.

159

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 40–41.

160

Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. Пг., 1919. С. 44.

161

Николаевский Б. Меньшевики в первые дни революции // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции: Статьи и воспоминания социал-демократических деятелей. М., 2016. С. 229.

162

Политические партии России. Конец XIX — первая треть ХХ века. М., 1996. С. 599.

163

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 122.

164

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.

165

Политические партии России. Конец XIX — первая треть ХХ века. С. 74–75.

166

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.

167

Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. Кн. 1–2. М., 1991. С. 182–183.

168

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.

169

Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 203.

170

Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. Кн. 1–2. С. 184.

171

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.

172

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 381.

173

Николаевский Б. Меньшевики в первые дни революции. С. 228–229.

174

Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 115.

175

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.

176

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 427.

177

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 322.

178

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.

179

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 64, 95.

180

Краснов П. Н. Атаман: Воспоминания. М., 2006. С. 323–324.

181

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 347–348.

182

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 236.

183

Чернов В. М. Перед бурей. С. 343.

184

Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. Кн. 1–2. С. 198.

185

Чернов В. М. Перед бурей. С. 343.

186

Краснов П. Н. Атаман: Воспоминания. С. 323.

187

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41–42.

188

Молотов В. М. О Владимире Ильиче Ленине (к 90-летию со дня рождения (рукопись) // Личный архив Молотова (ЛАМ). Пап. 24. Док.1. Ч. 2. С. 2–4.

189

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 42–43.

190

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 53.

191

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 40.

192

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 381–382.

193

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 45.

194

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 249.

195

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 76, 77.

196

Хрусталев В. М. Последние дни Великой династии. М., 2013. С. 289–290.

197

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. М., 1971. С. 359–360.

198

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 70, 37–38.

199

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М., 2006.

С. 522–528.

200

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 61–62.

201

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 531.

202

Денике Ю. Меньшевики в 1917 году // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции. С. 203.

203

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 348–349.

204

Суханов Н. Записки о революции. Т. 2. Берлин — СПб. — М., 1922. С. 278.

205

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 70, 47.

206

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 2. М. — Л., 1925. С. 236.

207

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 21–222, 218.

208

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 16.

209

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 62–63.

210

Тютюкин С. В. Александр Керенский. Страницы политической биографии (1905–1917 гг.). М., 2012. С. 41.

211

Берберова Н. Н. Люди и ложи. Русские масоны ХХ столетия. СПб., 1996. С. 148.

212

Из следственных дел Н. В. Некрасова 1921, 1931 и 1939 гг. // Вопросы истории. 1998. № 11–12. С. 39, 20.

213

Соловьев О. Русские масоны. М., 2006. С. 269.

214

Старцев В. И. Русское политическое масонство начала ХХ века. СПб., 1996. С. 143.

215

Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. М., 1990. С. 71.

216

Аврех А. Я. Масоны и революция. М., 1990. С. 195; Соловьев О. Русские масоны. С. 270.

217

Гессен И. В. В двух веках. Жизненный отчет. Берлин, 1937. С. 217–218.

218

Политические партии России. Конец XIX — первая треть ХХ века. С. 327–328.

219

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 63.

220

Масоны и Февральская революция 1917 г. М., 2007. С. 188.

221

Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. С. 150.

222

Цит. по: Брачев В. «Победоносный февраль» 1917 года: масонский след // Масоны и Февральская революция 1917 г. С. 213.

223

Берберова Н. Н. Люди и ложи. С. 41; Тютюкин С. В. Александр Керенский. С. 139, 144–145, 148, 149.

224

Брачев В. «Победоносный февраль» 1917 года: масонский след. С. 207.

225

Старцев В. И. Русские политические масоны в правящей элите Февральской революции 1917 года // Россия в 1917 году. Новые подходы и взгляды. Вып. 2. СПб., 1994. С. 18–23.

226

Соловьев О. Русские масоны. С. 300, 299.

227

Брачев В. «Победоносный февраль» 1917 года: масонский след. С. 213.

228

Соловьев О. Русские масоны. С. 301.

229

Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Париж, 1988. С. 450.

230

Колоницкий Б. И. «Демократия» как идентификация: к изучению политического сознания Февральской революции // 1917 год в судьбах России и мира. С. 114.

231

Бердяев Н. А. Падение священного русского государства. С. 544.

232

Колоницкий Б. И. «Демократия» как идентификация. С. 109–113.

233

Бердяев Н. А. Падение священного русского государства. С. 550–551.

234

Кара-Мурза С. Г. Партии в 1917 году. От Февраля к Октябрю // Политические партии в революционных революциях в начале ХХ в. М., 2005. С. 297.

235

Бубликов А. А. Русская революция. С. 79.

236

Чернов В. М. Перед бурей. С. 335.

237

Цит. по: Кирьянов Ю. И. Правые партии в России накануне и в февральские дни 1917 г.: причины кризиса и краха // 1917 год в судьбах России и мира. С. 87.

238

Падение царского режима. Т. 6. М. — Л., 1926. С. 195.

239

Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. II. М., 2002. С. 33.

240

Утро России. 1917. 3 марта. №. 60.

241

Русский инвалид. 1917. 9 марта. № 59.

242

Бубликов А. А. Русская революция. С. 66.

243

Чернов В. М. Перед бурей. С. 335.

244

Кокошкин Ф. Ф. Избранное. М., 2010. С. 504–505.

245

Там же. С. 492.

246

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 378–379.

247

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 209.

248

Цит. по: Шелохаев В. В. Кадеты и революция в России // Политические партии в революционных революциях в начале ХХ в. С. 420.

249

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 83.

250

Новоселова Е. Дама против Ленина // Российская газета. 2017. 21 апреля. № 86.

251

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 322.

252

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 330.

253

Политические партии России. Конец XIX — первая треть ХХ века. С. 622, 623, 624.

254

Сыпченко А. В. Трудовая народно-социалистическая партия в 1917–1922 гг. // Политические партии в революционных революциях в начале ХХ в. С. 494, 492.

255

Матонин Е. Яков Блюмкин. М., 2016. С. 32; Чернов В. М. Перед бурей. С. 321.

256

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 15.

257

Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 2. М., 2000. С. 215.

258

День. 1917. 7 марта. № 2.

259

Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. Кн. 1–2. С. 289–290.

260

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 236.

261

Там же. С. 235.

262

Гиппиус З. Дневники. С. 141.

263

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 17–18.

264

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 234, 133, 230.

265

Николаевский Б. Меньшевики в первые дни революции. С. 217–218.

266

Денике Ю. Меньшевики в 1917 году. С. 210.

267

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 208.

268

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 909.

269

Волобуев О. В. Меньшевики в условиях кризиса правительственной коалиции осенью 1917 г. // Политические партии в революционных революциях в начале ХХ в. С. 306.

270

Ланде Л. Состояние партийной организации к моменту октябрьского переворота // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции. С. 235–236.

271

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 207.

272

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 122–123.

273

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 231.

274

Церетели И. Кризис власти. С. 237.

275

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 68–69, 84.

276

Эврич П. Русские анархисты. 1905–1917. М., 2006. С. 130–133, 136–137.

277

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М. — Л., 1925. С. 258.

278

Эврич П. Русские анархисты. С. 143–144, 147.

279

Луначарский А., Радек К., Троцкий Л. Силуэты. Политические портреты. М., 1991. С. 48.

280

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 127, 141; Т. 8. С. 403.

281

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 6.

282

Потресов А. Н. Посмертный сборник произведений. Париж, 1937. С. 301.

283

Луначарский А. В. Революционные силуэты. М., 1923. С. 12.

284

Валентинов Н. Недорисованный портрет. М., 1993. С. 56.

285

Куприн А. И. Ленин — моментальная фотография.

286

Новоселова Е. Дама против Ленина // Российская газета. 2017. 21 апреля. № 86.

287

Третий очередной съезд Российской социал-демократической рабочей партии 1905 года: Полный текст протоколов. М., 1924. С. 519.

288

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 310–311.

289

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 371, 376.

290

Башарова Ю. Ленинский путь // Родина. 2017. № 5. С. 16–20.

291

Цит. по: Политическая история: Россия — СССР — Российская Федерация. Т. 1. М., 1996. С. 566.

292

Бердяев Н. А. Собрание сочинений. Париж, 1990. Т. 4. С. 30.

293

Вернадский Г. Ленин — красный диктатор. М., 1998. С. 298.

294

Рассел Б. Практика и теория большевизма. М., 1991. С. 17.

295

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 44.

296

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 354.

297

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 328.

298

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 399.

299

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 1, 6.

300

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 7.

301

Данилкин Л. Ленин. Пантократор солнечных пылинок. М., 2017. С. 491.

302

Николаевский Б. Меньшевики в первые дни революции. С. 230–231.

303

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. С. 14–15.

304

Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. М. — Л., 1927. С. Х.

305

Там же. С. 14–15.

306

Протоколы и резолюции Бюро ЦК РСДРП(б) (март 1917 г.) // Вопросы истории КПСС. 1962. № 3. С. 137.

307

Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. С. 18–19.

308

Суханов Н. Записки о революции. Кн. 2. Берлин-Пб. — М., 1922. С. 89–90.

309

Данилкин Л. Ленин. С. 491.

310

Правда. 1917. 5 марта. № 1.

311

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 2. С. 116.

312

Суханов Н. Записки о революции. Кн. 2. С. 242.

313

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 2. С. 171.

314

Протоколы и резолюции Бюро ЦК РСДРП(б) (март 1917 г.). С. 142.

315

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 2. С. 176.

316

Волкогонов Д. Триумф и трагедия: Политический портрет И. В. Сталина. Кн. I. Ч. 1. М., 1989. С. 41–42, 62.

317

Октябрьская революция. Мемуары. М., 1999. С. 296.

318

Луначарский А., Радек К., Троцкий Л… Силуэты: политические портреты. М., 1991. С. 300.

319

Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 314–315.

320

Такер Р. Сталин: Путь к власти 1879–1929. История и личность. М., 1990. С. 156.

321

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 2. С. 179–180.

322

Протоколы и резолюции Бюро ЦК РСДРП(б) (март 1917 г.) С. 143.

323

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 2. С. 182.

324

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 4. Л. 6–7.

325

Шиссер Г., Трауптман Й. Русская рулетка: немецкие деньги для русской революции. М., 2004. С. 86.

326

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 16.

327

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 30.

328

Сталин И. В. Сочинения. Т. 6. М., 1947. С. 333.

329

Правда. 1917. 15 марта. № 11.

330

Протоколы и резолюции Бюро ЦК РСДРП(б) (март 1917 г.) С. 148.

331

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 2. С. 185.

332

Кшесинская М. Воспоминания. Смоленск, 1998. С. 271, 272, 279.

333

Сулимова М. Л. О событиях 1917 года // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. М., 1957. С. 113–114.

334

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. М., 1997. С. 37.

335

Драбкина Ф. И. Всероссийское совещание большевиков в марте 1917 года // Вопросы истории. 1956. № 9. С. 5–6.

336

Там же. С. 6–7.

337

Пролетарская революция. 1927. № 4. С. 154.

338

Молотов В. М. О Владимире Ильиче Ленине (к 90-летию со дня рождения (рукопись) // ЛАМ. Пап. 24. Док.1. Ч. 2. С. 2–4.

339

Мартовское партийное совещание 1917 года // Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. Берлин, 1932. С. 265.

340

Арендт Х. О революции. М., 2011. С. 227.

341

Цит. по: Фирсов Л. С. Николай II: Пленник самодержавия. М., 2010. С. С 436.

342

Набоков В. Д. Временное правительство. (Воспоминания). М., 1991. С. 17–18.

343

См.: Иоффе Г. З. Крах российской контрреволюции. Л., 1977. С. 53–54; Пушкарева И. М. Февральская буржуазно-демократическая революция 1917 г. в России. М., 1982. С. 211.

344

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 20.

345

Там же. С. 21.

346

Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. М., 1990. С. 543.

347

ГА РФ. Ф.668. Оп. 1. Д. 131. Л. 1.

348

Нольде Б. Э. Далекое и близкое. Исторические очерки. Париж, 1930. С. 145.

349

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 21.

350

Кроуфорд Р. и Д. Михаил и Наталья. Жизнь и любовь последнего русского императора. М., 2008. С. 457.

351

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 21.

352

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М. — Пг., 1923. С. 369.

353

Милюков П. Россия на переломе. Т. 1. Париж, 1927. С. 47.

354

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. М., 1990. С. 267.

355

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 166.

356

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М., 2006. С. 458.

357

Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 82.

358

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 28.

359

Демин В. А. Верхняя палата Российской империи. 1906–1917. М., 2006. С. 120–122; Смирнов А. Ф. Государственная дума Российской империи 1906–1917 гг. М., 1998. С. 590–591.

360

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 454.

361

Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917: Дневники и воспоминания. М., 2001. С. 184.

362

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2103. Л. 1 (Хрусталев В. М. Последние дни Великой династии. М., 2013. С. 289).

363

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 34–35.

364

Николаев А. Б., Поливанов О. Л. К вопросу об организации власти в феврале — марте 1917 г. // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому освещению. М., 1997. С. 140–141.

365

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 36.

366

Церетели И. Кризис власти. Воспоминания лидера меньшевиков, депутата II Государственной думы. 1917–1918. М., 2007. С. 118.

367

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 214–215.

368

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 210–211.

369

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. М., 1999. С. 159

370

Кокошкин Ф. Ф. Избранное. М., 2010. С. 517.

371

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 76.

372

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 159–161.

373

Церетели И. Кризис власти. С. 236.

374

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 587.

375

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 359.

376

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 158.

377

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 13, 16.

378

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 159.

379

Пайпс Р. Русская революция. Ч. 1. М., 1994. С. 351.

380

Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора // Вопросы истории. 1997. № 4. С. 121.

381

Эндрейн Ч. Ф. Сравнительный анализ политических систем. М., 2000. С. 115, 116–117.

382

Ильин И. А. Наши задачи: Историческая судьба и будущее России. Статьи 1948–1954 гг. Т. 1. М., 1992. С. 152.

383

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 56–57.

384

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 156.

385

Церетели И. Кризис власти. С. 48–49.

386

Брешко-Брешковская Е. Скрытые корни русской революции. Отречение великой революционерки. 1873–1920. М., 2006. С. 276.

387

Солженицын А. И. Наконец-то революция: Из «Красного Колеса». М. — Екатеринбург, 2008. С. 563.

388

Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 58.

389

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 17.

390

Цит. по: 1917. М., 2007. С. 73.

391

Бубликов А. А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. М., 2016. С. 70.

392

Мягкой воли (фр.).

393

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 40.

394

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. М., 1971. С. 381–382.

395

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 56.

396

Административно-территориальное устройство России. История и современность / Под ред. Е. М. Смирнова. М., 2003. С. 164–165.

397

Бубликов А. А. Русская революция. С. 71.

398

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 40–41.

399

Таганцев Н. Н. Из моих воспоминаний // 1917 год в судьбах России и мира. С. 245.

400

Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. Т. 2. М., 2004. С. 477.

401

Линдер И. Б., Чуркин С. А. Спецслужбы России за 1000 лет. М., 2010. С. 521–522.

402

Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция. С. 483.

403

Заварзин П. П. Жандармы и революционеры // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. Т. 2. С. 138.

404

Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция. С. 515.

405

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 68.

406

Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция. С. 515.

407

Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 41–42, 50.

408

Николаи В. Тайные силы. М., 2015. С. 455.

409

Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 86, 87.

410

Николаи В. Тайные силы. М., 2015. С. 455.

411

Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 44–49, 61–63.

412

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 548, 549.

413

Таганцев Н. Н. Из моих воспоминаний. С. 246–247.

414

Тютюкин С. В. Александр Керенский. Страницы политической биографии (1905–1917 гг.). М., 2012. С. 131.

415

Завадский С. В. На пути к революции: из архива моей памяти. На великом изломе: Отчет гражданина о пережитом в 1916–1917 годах. М., 2017. С. 208.

416

Падение царского режима. Т. 1–7. М. — Л., 1924–1927.

417

Завадский С. В. На пути к революции. С. 227, 233.

418

Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009. С. 156.

419

Завадский С. В. На пути к революции. С. 252.

420

Административно-территориальное устройство России. История и современность. С. 165.

421

Таганцев Н. Н. Из моих воспоминаний. С. 248, 249.

422

Завадский С. В. На пути к революции. С. 192–194, 196–198.

423

Солженицын А. И. Наконец-то революция: Из «Красного Колеса». М. — Екатеринбург, 2008. С. 563–564.

424

Завадский С. В. На пути к революции. С. 188–189, 209.

425

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 18 марта. № 16143.

426

Воейков В. Н. С царем и без царя: Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 302–303.

427

Горький А. М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. Рассказы. М., 1991. С. XII

428

Завадский С. В. На пути к революции. С. 225.

429

Карабчевский Н. П. Что глаза мои видели. Т. 1. Революция в России. Берлин, 1921. С. 118–122.

430

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы заседаний Исполнительного комитета и Бюро И. К. М. — Л., 1925. С. 9.

431

Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России // Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. Документы. Л., 1927. С. 74.

432

Мордвинов А. А. Из пережитого. Воспоминания флигель-адъютанта императора Николая II. Т., 2. М., 2014. С. 149.

433

Тихменев Н. М. Последний приезд Николая II в Могилев // Отречение Николая II. С. 208–209.

434

Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2006. С. 176.

435

Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 75.

436

Фирсов Л. С. Николай II. C. 429.

437

Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 53–54.

438

Журнал заседаний Временного правительства. Т. 1. М., 2001. С. 34.

439

Ден Ю. А. Подлинная царица. М., 2009. С. 165.

440

Палей О., княгиня. Воспоминания о России. М., 2005. С. 44–45.

441

Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2004. С. 259.

442

Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 54–55.

443

Красный архив. 1926. № 3 (16). С. 48.

444

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы заседаний Исполнительного комитета и Бюро И. К. С. 16–17.

445

Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. С. 373–374.

446

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 32–33.

447

Бубликов А. А. Русская революция. С. 84.

448

Хрусталев В. М. Последние дни Великой династии. М., 2013. С. 287.

449

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 329.

450

Журналы заседаний Временного правительства. Т. 1. С. 53.

451

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Протоколы и материалы. М., 1991. С. 205.

452

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 330, 331.

453

Первая мировая война в оценке современников: Власть и российское общество. Т. 1. М., 2014. С. 459.

454

Дневники императрицы Марии Федоровны. С. 177.

455

Бубликов А. А. Русская революция. С. 86, 88.

456

Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 77–79.

457

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 331–332.

458

Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. Т. I. М., 2008. С. 341.

459

Ден Ю. А. Подлинная царица. С. 167.

460

Волков А. А. Около царской семьи. М, 1993. С. 68.

461

Новое время. 1922. 17 марта. № 268.

462

История государственной охраны России. Собственная Его Императорского Величества охрана. 1881–1917. М., 2006. С. 432.

463

Ден Ю. А. Подлинная царица. С. 168.

464

Жильяр П. При дворе Николая II. Воспоминания наставника цесаревича Алексея. М., 2006. С. 152.

465

Фирсов Л. С. Николай II. С. 441.

466

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы заседаний Исполнительного комитета и Бюро И. К… 29–33.

467

Волков А. А. Около царской семьи. С. 70.

468

Нарышкина Е. А. Мои воспоминания. Под властью трех царей. М., 2014. С. 384.

469

Волков А. А. Около царской семьи. М., 1993. С. 70.

470

Жильяр П. При дворе Николая II.С. 152–153.

471

Ден Ю. А. Подлинная царица. С. 174–175.

472

Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. Т. I. С. 367.

473

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 18 марта. № 16143.

474

Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, императрицы России. Воспоминания фрейлины. М., 2012. С. 282.

475

Жильяр П. При дворе Николая II. С. 157.

476

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 230–232.

477

Ден Ю. А. Подлинная царица. С. 192.

478

Керенский А. Ф. Дневник политика. М., 2007. С. 90, 91.

479

Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. Т. I. С. 430.

480

Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны. С. 286.

481

Фирсов Л. С. Николай II. С. 442.

482

Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны. С. 290.

483

Фрейлина Ее Величества. «Дневник» и воспоминания Анны Вырубовой. М., 1990. С. 208.

484

Фирсов Л. С. Николай II. С. 450.

485

Горький А. М. Несвоевременные мысли. С. XIII.

486

Раннее Утро. 1917. 1 апреля. № 73.

487

Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны. С. 286.

488

Нарышкина Е. А. Мои воспоминания. С. 388.

489

Розанов В. В. Собрание сочинений. Т. 7. М., 2012. С. 28.

490

Цит. по: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 412.

491

Зайончковский А. М. Первая мировая война. М., 2014. С. 392.

492

Масловский Е. В. Великая война на Кавказском фронте. 1914–1917 гг. М., 2015. С. 410.

493

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 2005. С. 425.

494

Гофман М. Главный противник — Россия. М., 2015. С. 427.

495

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. С. 430.

496

Джунковский В. Ф. Воспоминания (1915–1917). Т. 3. М., 2015. С. 446

497

Деникин А. Путь русского офицера. М., 2002. С. 142.

498

Джунковский В. Ф. Воспоминания (1915–1917). Т. 3. С. 447.

499

Врангель П. Н. На трех войнах. М., 2013. С. 106.

500

Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 96.

501

Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 46.

502

Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 133.

503

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 36.

504

Фомин Б. В. Первые месяцы после Февральской революции в запасном батальоне Лейб-гвардии Измайловского полка // 1917 год в судьбах России и мира. С. 294, 303.

505

Княгиня Ольга Палей. Воспоминания о России. С. 42.

506

Ходнев Д. Февральская революция и запасной батальон лейб-гвардии Финляндского полка // 1917 год в судьбах России и мира. С. 273–274.

507

Красный балтиец. 1920. № 1. С. 34.

508

Граф Г. К. Революция и флот. Балтийский флот в 1917–1918 гг. М., 2017. С. 21, 22.

509

Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 122.

510

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 511.

511

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 13 марта. № 16133.

512

Энгельгардт Б. А. Революционные дни // Общее дело. 1921. 16 марта.

513

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 170–171.

514

Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. Л., 1927. С. 212.

515

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 49–50.

516

Революционное движение в русской армии. 27 февраля — 24 октября 1917 г. Сборник документов. М., 1968. С. 26.

517

Революционное движение в России после свержения самодержавия. М., 1957. С. 620.

518

Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 51–52.

519

Сенин А. С. Александр Иванович Гучков. М., 1996. С. 112.

520

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 334.

521

Половцов П. А. Дни затмения. Записки Главнокомандующего Петроградского военного округа генерала Половцова в 1917 году. М., 2016. С. 41–42.

522

Деникин А. Путь русского офицера. С. 144.

523

Верховский А. И. Россия на Голгофе (Из походного дневника 1914–1918 г.) Пг., 1918. С. 69.

524

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 413–415.

525

Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 148; Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 408.

526

Революционное движение в России после свержения самодержавия. С. 606.

527

Революционное движение в русской армии. 27 февраля — 24 октября 1917 г. С. 32.

528

Вестник Временного правительства. 1917. 10 марта. № 5.

529

Красный архив. 1924. № 5. С. 230.

530

Утро России. 1917. 6 марта. № 63.

531

Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 60–62.

532

Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., 2008. С. 250.

533

Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России // Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. Документы. Л., 1927. С. 80–81.

534

Триумф и поражение 1914–1917. Сборник. СПб., 2016. С. 283–284.

535

Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. М. — Жуковский, 2006. С. 426.

536

Врангель П. Н. Записки. Ноябрь 1916 — ноябрь 1920. Мн., 2002. С. 28.

537

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 194–195.

538

Бубнов А. Д. В царской ставке // Конец российской монархии. М., 2002. С. 161.

539

Сенин А. С. Александр Иванович Гучков. С. 119.

540

Русский инвалид. 1917. 15 марта. № 64.

541

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 333.

542

Половцов П. А. Дни затмения. С. 43–44.

543

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. М., 2005. С. 170.

544

Половцов П. А. Дни затмения. С. 44–45.

545

Сенин А. С. Александр Иванович Гучков. С. 120.

546

Краснов П. Н. Атаман: Воспоминания. М., 2006. С. 332–333.

547

Кондзеровский П. К. В Ставке Верховного 1914–1917. Воспоминания Дежурного Генерала при Верховном Главнокомандующем. Париж, 1967. С. 120.

548

Цит. по: Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 308.

549

Цит. по Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1917 год. Распад. М., 2015. С. 204.

550

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 312, 519–520.

551

Цит. по: Смольянинов М. М. Морально-боевое состояние российских войск Западного фронта в 1917 году. Мн., 2008. С. 54.

552

Половцов П. А. Дни затмения. С. 56, 57.

553

Кондзеровский П. К. В Ставке Верховного 1914–1917. С. 118.

554

Сенин А. С. Александр Иванович Гучков. С. 122.

555

Верховский А. И. На трудном перевале. М. 1959. С. 231.

556

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 132.

557

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 332.

558

Измайлов Н. Ф. Балтийский военный флот в Октябрьской революции // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. М., 1957. С. 202.

559

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 322.

560

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 51.

561

Николаи В. Тайные силы. С. 449, 451.

562

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 263.

563

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 537, 520, 541, 545.

564

Снесарева М. Г. Генерал А. Е. Снесарев. Письма с фронта. 1914–1917 гг. (по материалам семейного архива // Россия в года Первой мировой войны, 1914–1918. Материалы Международной научной конференции. М., 2014. С. 595.

565

Ушаков А., Федюк В. Лавр Корнилов. М., 2006. С. 76–77.

566

Краснов П. Атаман. Воспоминания. М., 2006. С. 306.

567

Гурко В. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 204.

568

Мартынов Е. И. Корнилов. (Попытка военного переворота). Л., 1927. С. 16.

569

Ушаков А., Федюк В. Лавр Корнилов. С. 74.

570

Бондаренко В. В. Лавр Корнилов. М., 2016. С. 43.

571

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 2000. С. 324–325.

572

Врангель П. Н. Записки. Ноябрь 1916 — ноябрь 1920. С. 37–38.

573

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 526.

574

Хохряков А. Из жизни Петроградского гарнизона // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 218.

575

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 408.

576

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 3. М. — Л., 1927. С. 83.

577

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 413.

578

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 75

579

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 340.

580

Ходнев Д. Февральская революция и запасной батальон Лейб-Гвардии Финляндского полка. С. 283–285.

581

Арамилев В. В. В дыму войны: Записки вольноопределяющегося. 1914–1917 годы. М., 2015. С. 221.

582

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 548.

583

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 520.

584

Шиллинг Н. Н. Из моих воспоминаний с 3 марта 1917 г. по 1 января 1919 г. // 1917 год в судьбах России и мира. С. 329.

585

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 64.

586

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 285.

587

Там же. С. 291.

588

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 64.

589

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. С. 368.

590

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 195.

591

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 295.

592

Ненюков Д. В. От Мировой до Гражданской войны. Воспоминания. 1914–1920. М., 2014. С. 252.

593

Масловский Е. В. Великая война на Кавказском фронте. 1914–1917 гг. С. 405, 398.

594

Баграмян И. Х. Мои воспоминания. Ереван, 1980. С. 45.

595

Гурко В. Война и революция в России. С. 364.

596

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 337, 338.

597

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 29 марта. № 16159.

598

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 539.

599

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 101.

600

Левицкий В. А. На Кавказском фронте Первой мировой. Воспоминания капитана 155-го пехотного Кубанского полка. 1914–1917. М., 2014. С. 520.

601

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 284–285.

602

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 69, 70, 71.

603

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 3. С. 74–75.

604

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. М., С. 295.

605

Гурко В. Война и революция в России. С. 365.

606

Русские Ведомости. 1917. 28 марта. № 69.

607

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 49.

608

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. С. 431.

609

Известия Комитета петроградских журналистов. 1917. 3 марта. № 8.

610

Шварц С. Материалы о развитии программ экономической политики в 1917–1918 годах // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции: Статьи и воспоминания социал-демократических деятелей. М., 2016. С. 327.

611

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 354.

612

Всероссийское совещание Советов рабочих и солдатских депутатов. 29 марта — 3 апреля 1917 г. М. — Л., 1927. С. 305–306.

613

Солженицын А. И. Наконец-то революция: Из «Красного Колеса». С. 625, 624.

614

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 386–387.

615

Чернов В. М. Перед бурей. Мн., 2004. С. 328, 329.

616

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 157.

617

Известия. 1917. 11 марта. № 12.

618

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 г. С. 477.

619

Бубликов А. А. Русская революция. С. 105–106.

620

Революционное движение в России после свержения самодержавия. С. 468.

621

Розенберг У. Государственная администрация и проблема управления в Февральской революции // 1917 год в судьбах России и мира. С. 126–127.

622

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 384.

623

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 г. С. 483.

624

Бубликов А. А. Русская революция. С. 101–102.

625

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 265.

626

Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918. Т. 1. С. 510.

627

Современное Слово. 1917. 12 мая. № 3329.

628

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 г. С. 484.

629

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 274.

630

Бубликов А. А. Русская революция. С. 102.

631

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 530–531, 561.

632

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 265, 267.

633

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 270–271.

634

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 327.

635

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 270.

636

Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918. Т. 1. С. 504–505).

637

Новое время. 1917. 14 мая. № 14777.

638

Палей О., княгиня. Воспоминания о России. С. 66.

639

Газета-Копейка. 1917. 17 марта. № 228.

640

Бубликов А. А. Русская революция. С. 102–103.

641

Лизунов П. В. Биржи России и Европы в годы Первой мировой войны // Россия в годы Первой мировой войны, 1914–1918. С. 486.

642

Бубликов А. А. Русская революция. С. 67.

643

Петров Ю. А. На пути к финансовой катастрофе // Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис. М., 2014. С. 813–814.

644

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… М., 2004. С. 87.

645

Петров Ю. А. На пути к финансовой катастрофе. С. 816–817.

646

Цит. по: Волобуев П. В. Экономическая политика Временного правительства. М., 1962. С. 340.

647

Петров Ю. А. На пути к финансовой катастрофе. С. 815.

648

Волобуев П. В. Экономическая политика Временного правительства. С. 315.

649

Современное Слово. 1917. 12 мая. № 3329.

650

Бубликов А. А. Русская революция. С. 129.

651

Петров Ю. А. На пути к финансовой катастрофе. С. 818.

652

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы Первой мировой войны. М., 1960. С. 517–518.

653

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 267.

654

Петроградский листок. 1917. 22 марта. № 70.

655

Вечерняя газета Время. 1917. 22 марта. № 898.

656

Московский Листок. 1917. 30 марта. № 71.

657

Новое время. 1917. 14 мая. № 14777.

658

Пивоваров Н. Ю. Крестьянство Сибири в годы Первой мировой войны // Россия в годы Первой мировой войны, 1914–1918. С. 469.

659

Петров Ю. А., Шацилло М. К. Кризис продовольственного снабжения // Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис. С. 821.

660

Розанов В. В. Собрание сочинений. Т. 7. С. 47.

661

Теплицын В. Л. Февральская революция и аграрный вопрос: теория и практика // 1917 год в судьбах России и мира. С. 168–171.

662

Бубликов А. А. Русская революция. С. 101.

663

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 156.

664

Административно-территориальное устройство России. История и современность. С. 165.

665

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 211.

666

Наживин И. В. Записки о революции. М., 2016. С. 109.

667

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 61.

668

Веселовский С. Б. Страницы из дневника 1917–1923 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 221.

669

Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Сборник документов. Ч. 1. Астрахань, 1958. С. 60–61.

670

Административно-территориальное устройство России. История и современность. С. 163.

671

Бубликов А. А. Русская революция. С. 70–71.

672

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 468; Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 159.

673

Административно-территориальное устройство России. История и современность. С. 163.

674

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 165.

675

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 4 мая. № 16217.

676

Бубликов А. А. Русская революция. С. 77.

677

Мельников Н. А. 19 лет на земской службе // «Российский архив»: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Вып. 17. М., 2008. С. 416.

678

«Оставшись без царя во главе управления, мужик оказался без царя в голове»: Воспоминания В. В. Татаринова // Россия 1917 года в эго-документах. Воспоминания. М., 2015. С. 35.

679

Административно-территориальное устройство России. История и современность. С. 163–164.

680

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 250.

681

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 465–466.

682

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 61.

683

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 288.

684

Герасименко Г. А. Общественные исполнительные комитеты в революции 1917 г. // 1917 год в судьбах России и мира. С. 146–147.

685

Денике Ю. Меньшевики в 1917 году // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции. С. 200–201.

686

«Оставшись без царя во главе управления, мужик оказался без царя в голове»: Воспоминания В. В. Татаринова. С. 35.

687

Герасименко Г. А. Общественные исполнительные комитеты в революции 1917 г. С. 147–148, 150, 151, 153, 154.

688

Сорокин Ф. Д. Тамбовская губерния. Усманский уезд (период с марта по октябрь 1917 г.) // 1917 год в судьбах России и мира.

С. 378.

689

Герасименко Г. А. Общественные исполнительные комитеты в революции 1917 г. С. 145, 156.

690

Оловянников С. Провинция 1917 г. Народная власть в Курской губернии // 1917 год в судьбах России и мира. С. 369–370.

691

Герасименко Г. А. Общественные исполнительные комитеты в революции 1917 г. // С. 155, 150.

692

Денике Ю. Меньшевики в 1917 году. С. 212.

693

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 466.

694

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 224.

695

Наживин И. В. Записки о революции. С. 78.

696

Денике Ю. Меньшевики в 1917 году. М., 2016. С. 202.

697

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 248.

698

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 358.

699

Пришвин М. М. Дневники 1914–1917 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 72.

700

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 159.

701

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 158.

702

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 57.

703

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации / Под ред. Л. С. Белоусова, А. С. Маныкина. М., 2014. С. 236–237.

704

Сталин И. В. Сочинения. Т. 3. С. 23–28.

705

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 40–41.

706

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 7.

707

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 58–59.

708

Известия. 1917. 15 марта. № 16.

709

Ленин В. И. ПСС. Т. 31. С. 392.

710

Наленч Д., Наленч Т. Юзеф Пилсудский. Легенды и факты. М., 1990. С. 78.

711

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 355.

712

Революционное движение в России после свержения самодержавия. С. 731.

713

Юссила Ю., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии. 1809–1995. М., 1998. С. 100.

714

Керенский А. Ф. Дневник политика. М., 2007. С. 89.

715

Бунин И. А. Окаянные дни: Повести. Рассказы. Воспоминания. М., 2006. С. 101.

716

Юссила Ю., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии. С. 103.

717

Русская воля. 1917. 8 июня. № 140.

718

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 243.

719

Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 1999. С. 85.

720

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 196.

721

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 265.

722

Русские Ведомости. 1917. 18 марта. № 62.

723

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 266–268.

724

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 409.

725

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 275.

726

Изгоев А. С. Пять лет в Советской России. Обрывки воспоминаний и заметки // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 144–145.

727

История Украинской ССР. Т. I. К., 1953. С. 696.

728

Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 127.

729

Русские Ведомости. 1917. 17 марта. № 61.

730

Цит. по: Верстюк В. Ф. Февральская революция и украинское национально-освободительное движение. С. 186.

731

Короленко В. Г. Дневник. 1917–1921 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 125.

732

Раннее Утро. 1917. 8 апреля. № 77.

733

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 456.

734

Раннее Утро. 1917. 8 апреля. № 77.

735

Грушевський М. Звiдки пiшло украiнство i до чого воно йде. К., 1917. С. 14.

736

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году: к вопросу об альтернативах американской политики от Февраля к Октябрю. М., 2006. С. 70.

737

Махно Н. И. Азбука анархиста. М., 2005. С. 34.

738

Рудницкий А. Об «украинском вопросе» в годы Первой мировой войны // Международная жизнь. 2015. Спецвыпуск «История без купюр». С. 108.

739

Новое время. 1917. 6 февраля.

740

Рудницкий А. Об «украинском вопросе» в годы Первой мировой войны. С. 104.

741

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 3. М., 1973. С. 550.

742

Рудницкий А. Об «украинском вопросе» в годы Первой мировой войны. С. 108, 111.

743

Федюшин О. Украинская революция. 1917–1918. М., 2007. С. 60.

744

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 252–253, 256.

745

Солский В. 1917 год в Западной области и на Западном фронте. Мн., 2004. С. 38.

746

Великая Октябрьская социалистическая революция в Белоруссии. Документы и материалы. Т. 1. Мн., 1957. С. 479, 888.

747

Афтенюк С. Я. и др. Революционное движение в 1917 году и установление Советской власти в Молдавии. Кишинев, 1964. С. 98.

748

Стати В. История Молдовы. Кишинев, 2003. С. 265–267.

749

Лучинский П. Молдова и молдоване. Кишинев, 2007. С. 193.

750

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. М., 1971. С. 296, 277, 280, 283, 284.

751

Жордания Н. За два года. Тифлис, 1919. С. 6.

752

Армяне в Первой мировой войне (1914–1918 гг.). М., 2014. С. 118, 121, 123, 127–128.

753

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 297.

754

Цит. по: Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде (1884–1955). М., 2009. С. 51.

755

Балаев А. Создание Азербайджанской демократической республики. М., 2008. С. 18, 19.

756

Левицкий В. А. На Кавказском фронте Первой мировой. С. 542.

757

Новое время. 1917. 14 мая. № 14777.

758

Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 298–299…

759

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 302–308; Шушкова М. Е. Деятельность А. Н. Куропаткина на посту генерал-губернатора Туркестана в годы Первой мировой войны // Россия в года Первой мировой войны, 1914–1918. С. 362.

760

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 245.

761

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 311–312.

762

Армяне в Первой мировой войне (1914–1918 гг.). С. 127.

763

Гилязов И. А. Российские солдаты-мусульмане в германском плену (1914–1918 гг.) // Россия в годы Первой мировой войны, 1914–1918. С. 327, 328.

764

Исхаков С. М. Февральская революция и российские мусульмане // 1917 год в судьбах России и мира. С. 194.

765

Утро России. 1917. 2 мая. № 109.

766

Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде (1884–1955). С. 54–61.

767

Исхаков С. М. Февральская революция и российские мусульмане. С. 196–197.

768

Хаджиев Р. Жизнь и смерть генерала Корнилова. М., 2014. С. 12, 11.

769

Николаи В. Тайные силы. С. 449, 451.

770

Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. II. М., 2002. С. 33.

771

Цит. по: Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. II. М., 2002. С. 39.

772

Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1917 год. С. 196.

773

Цит. по: Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. II. С. 31.

774

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 31 мая. № 16259.

775

Вихнович В. Л. 2000 лет вместе: евреи России. СПб., 2007. С. 169.

776

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 455.

777

Николаи В. Тайные силы. С. 445.

778

Половцов П. А. Дни затмения. С. 55.

779

Наживин И. В. Записки о революции. С. 60.

780

Снесарева М. Г. Генерал А. Е. Снесарев. Письма с фронта. 1914–1917 гг. С. 594.

781

Розанов В. В. Собрание сочинений. Т. 7. М., 2012. С. 29.

782

Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 50, 53.

783

Наживин И. В. Записки о революции. М., 2016. С. 67–68.

784

Сорокин П. А. Социология революции. С. 176.

785

Гиппиус З. Сочинения: Стихотворения, проза. Л., 1991. С. 192–193.

786

Толстой А. Н. Полное собрание сочинений. Т. 13. М., 1949. С. 7.

787

Роллан Р. Собрание сочинений. Т. XVIII. Л., 1935. С. 131.

788

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 13–14.

789

Арамилев В. В. В дыму войны: Записки вольноопределяющегося. 1914–1917 годы. М., 2015. С. 216, 217.

790

Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 180–181.

791

Блок А. А. Интеллигенция и революция // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 54.

792

Сорокин П. А. Социология революции. С. 61–62.

793

Кейлер Х. Красный сад. Приключения в Советской России. Свияжск, 2011. С. 12.

794

Горький А. М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. Рассказы. М., 1991. С. 51.

795

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 225, 226.

796

Бунин И. А. Окаянные дни: Повести. Рассказы. Воспоминания. М., 2006. С. 100.

797

Бубликов А. А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. М., 2016. С. 79.

798

Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 62.

799

Бунин И. А. Окаянные дни. С. 80.

800

Сорокин П. А. Социология революции. С. 174, 175.

801

Бердяев Н. А. Падение священного русского государства: Публицистика 1914–1922. М., 2007. С. 550–551.

802

Наживин И. В. Записки о революции. С. 42–43.

803

Сорокин П. А. Социология революции. С. 77–79.

804

Шидловский С. И. Воспоминания. Ч. I. Берлин, 1923. С. 9.

805

Горький М. Книга о русских людях. М., 2000. С. 437.

806

Бунин И. А. Окаянные дни. С. 79, 98-100.

807

Сорокин П. А. Социология революции. С. 135–136, 141.

808

Трубецкой С. Н., Трубецкой Е. Н. Избранное. М., 2010. С. 528, 672.

809

Фомин Б. В. Первые месяцы после февральской революции в запасном батальоне Лейб-гвардии Измайловского полка // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция. От новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 294, 303.

810

Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009. С. 130.

811

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М., 2006. С. 98.

812

Русские Ведомости. 1917. 17 марта. № 61.

813

Утро России. 1917. 31 марта. № 84.

814

Русские Ведомости. 1917. 3 мая. № 98.

815

Русское слово. 1917. 9 мая. № 103.

816

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 549.

817

Горький А. М. Несвоевременные мысли. С. 13.

818

Сорокин П. А. Социология революции. С. 103, 105.

819

Там же. С. 89–90, 91–92.

820

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 523.

821

Бубликов А. А. Русская революция. С. 99.

822

Сорокин П. А. Социология революции. С. 119.

823

Журнал для хозяек. 1917. № 7.

824

Боханов А. Н. Сумерки монархии. М., 1993. С. 124.

825

Сорокин П. А. Социология революции. С. 124.

826

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 16.

827

Сорокин П. А. Социология революции. С. 123.

828

Арамилев В. В. В дыму войны: Записки вольноопределяющегося. 1914–1917 годы. М., 2015. С. 218, 219.

829

Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 168, 169.

830

Московский листок. 1917. 22 марта. № 70.

831

Розанов В. В. Собрание сочинений. Т. 7. М., 2012. С. 47, 74.

832

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 368.

833

Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 194.

834

Наживин И. В. Записки о революции. С. 64.

835

Цит. по: Матонин Е. Яков Блюмкин. М., 2016. С. 31.

836

Фирсов Л. С. Николай II. Пленник самодержавия. М., 2010. С. 444.

837

Наживин И. В. Записки о революции. С. 64–67.

838

Сорокин П. А. Социология революции. С. 215, 216.

839

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. М., 2006. С. 177.

840

Княгиня Ольга Палей. Вспоминания о России. М., 2005. С. 45, 47.

841

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М. — Пг., 1923. С. 443.

842

Княгиня Ольга Палей. Вспоминания о России. С. 45.

843

Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. М. — Жуковский, 2006. С. 427.

844

Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2004. С. 291.

845

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М. — Пг., 1923. С. 445–447.

846

Клейнмихель В., Клейнмихель Е. В тени царской короны. Севастополь, 2013. С. 294.

847

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. М., 1971. С. 367.

848

Сорокин П. А. Социология революции. С. 217.

849

Мельников Н. А. 19 лет на земской службе // «Российский архив»: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Вып. 17. М., 2008. С. 415–416.

850

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 103.

851

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. М., 1929. С. 52.

852

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 376–377.

853

Пришвин М. М. Дневники 1914–1917 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 70, 72, 73.

854

Воспоминания товарища обер-прокурора Святейшего Синода князя Н. Д. Жевахова. СПб., 2014. С. 477, 472, 473, 468.

855

Воспоминания великой княгини Марии Павловны. С. 256–257, 290.

856

Мордвинов А. А. Из пережитого: Воспоминания флигель-адъютанта императора Николая II. Т. 2. М., 2014. С. 233.

857

Воспоминания великой княгини Марии Павловны. С. 282.

858

Грузинская Н. П. Записки контрреволюционерки. Хроника трех лет ее переживаний в течение первых трех лет в деревне и в городе // 1917 год в судьбах России и мира. С. 366.

859

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 366–367.

860

Русские Ведомости. 1917. 17 марта. № 61.

861

Петров Ю. А. Буржуазия и революция в России // Политические партии в российских революциях в начале ХХ в. М., 2005. С. 75.

862

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… М., 2004. С. 86.

863

Цит. по: Петров Ю. А. Буржуазия и революция в России // Политические партии в российских революциях в начале ХХ в. М., 2005. С. 75–76.

864

Бубликов А. А. Русская революция. С. 80.

865

Петров Ю. А. На пути к финансовой катастрофе // Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис. М., 2014. С. 817.

866

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 251.

867

Сенин А. С. Александр Иванович Гучков. М., 1996. С. 128.

868

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 251.

869

Цит. по: Петров Ю. А. Буржуазия и революция в России. С. 77.

870

Наживин И. В. Записки о революции. С. 109–110.

871

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 40.

872

Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 194.

873

Наживин И. В. Записки о революции. С. 73–74.

874

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 164.

875

Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 118, 119.

876

Ланде Л. Состояние партийной организации к моменту Октябрьского переворота // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции: Статьи и воспоминания социал-демократических деятелей. М., 2016. С. 250–251.

877

Гиппиус З. Дневники. С. 118, 119.

878

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 156, 157.

879

Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. Берлин-Пг. — М., 1922. С. 111.

880

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы заседаний Исполнительного комитета и Бюро И. К. М. — Л., 1925. С. 14.

881

Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 114.

882

Пришвин М. М. Дневники 1914–1917. С. 64.

883

Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы заседаний Исполнительного комитета. С. 18.

884

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. С. 371.

885

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 15.

886

Кейлер Х. Красный сад. С. 10–11.

887

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 396–397, 392.

888

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 210.

889

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 73.

890

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 206.

891

Гужева Д. Г. Военная печать как основное средство укрепления морального духа военнослужащих русской армии в годы Великой войны // Россия в годы Первой мировой войны. 1914–1918. Материалы Международной научной конференции. М., 2014. С. 576–577.

892

Чевтайкина Н. Н. Эволюция «образа врага» в российском обществе в годы Первой мировой войны // Россия в годы Первой мировой войны. 1914–1918. С. 557.

893

Семенова Е. Ю. Сатирические материалы в региональной периодической печати как информационный ресурс по формированию настроений тылового населения в годы Первой мировой войны // Россия в годы Первой мировой войны. 1914–1918. С. 532–533.

894

Пришвин М. М. Дневники 1914–1917. С. 66.

895

Горький А. М. Несвоевременные мысли. С. 38.

896

Там же. С. 13.

897

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 311.

898

Бердяев Н. А. Падение священного русского государства. С. 611.

899

Гиппиус З. Дневники. С. 135.

900

Покровский И. Перуново заклятье // Из глубины. Сборник статей о русской революции. М., 1990. С. 228.

901

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 215.

902

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 13 марта. № 16133.

903

Вертинский А. Н. Дорогой длинною… С. 87.

904

Русская Свобода. 1917. № 24–25. С. 3.

905

Ростовцев Е. А. Столичный университет Российской империи: ученое сословие, общество и власть (вторая половина XIX — начало ХХ в.). М., 2017. С. 732–733.

906

Интеллигенция и российское общество в начале ХХ века / Отв. ред. Т. М. Китанина. СПб., 1996. С. 110.

907

Иванов А. Е. Студенческая корпорация России конца XIX — начала ХХ века: опыт культурной и политической самоорганизации. М., 2004. С. 387.

908

Московские ведомости. 1917. 13 мая. № 99.

909

Берберова Н. Курсив мой. Автобиография. М., 2010. С. 114–115.

910

Бердяев Н. А. Падение священного русского государства. С. 612.

911

Бунин И.А. Окаянные дни. С. 90–91, 112.

912

Блок А. А. Интеллигенция и революция // Великая русская революция глазами интеллектуалов. 55, 56–57.

913

Воспоминания великой княгини Марии Павловны. С. 253.

914

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 440, 441.

915

Рожков Н. А. Избранные труды. М., 2010. С. 569.

916

Володин А. Ю. Русский рабочий в тылу Великой войны // Россия в годы Первой мировой войны, 1914–1918. С. 440.

917

Мандель Д. Петроградские рабочие в революциях 1917 года (февраль 1917 г. — июнь 1918 г. М., 2015. С. 63.

918

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть, Октябрьский переворот 1917 года. «Золотой немецкий ключ» к большевистской революции. М. 2005. С. 81.

919

Шотман А. Как из искры возгорелось пламя. Л., 1935. С. 55.

920

Мандель Д. Петроградские рабочие в революциях 1917 года. С. 14, 61–62.

921

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. М., 1977. С. 18.

922

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году: К вопросу об альтернативах американской политики от Февраля к Октябрю. М., 2006. С. 69.

923

Эврич П. Русские анархисты. 1905–1917. М., 2006. С. 156–157.

924

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 59.

925

Бердяев Н. А. Падение священного русского государства. С. 547

926

Володин А. Ю. Русский рабочий в тылу Великой войны. С. 443.

927

Мандель Д. Петроградские рабочие в революциях 1917 года. С. 9.

928

Панкратова А. М. Фабзавкомы и профсоюзы в революции 1917 г. М. — Л., 1927. С. 62.

929

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. М., 1968. С. 248.

930

Николаевский Б. Меньшевики в первые дни революции // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции. С. 214.

931

Рабочая газета. 1917. 5 июня. № 72.

932

«Оставшись без царя во главе управления, мужик оказался без царя в голове»: Воспоминания В. В. Татаринова // Россия 1917 года в эго-документах. Воспоминания. М., 2015. С. 31.

933

1917 год в деревне (Сборник воспоминаний крестьян). М. — Л., 1929. С. 152.

934

Наживин И. В. Записки о революции. М., 2016. С. 44–45.

935

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 60.

936

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 г. С. 485.

937

«Все кончено, и никакие компромиссы уже невозможны…»: из воспоминаний Е. Е. Драшусова // Россия 1917 года в эго-документах. С. 261.

938

ГА РФ. Ф. 1779. Оп. 2. Д. 1. Ч. 1. Л. 23–24 (Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918. Т. 1. С. 467).

939

Русские Ведомости. 1917. 17 марта. № 61.

940

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 388–389, 378.

941

Утро России. 1917. 7 июня. № 139.

942

«Все кончено, и никакие компромиссы уже невозможны…»: из воспоминаний Е. Е. Драшусова // Россия 1917 года в эго-документах. Воспоминания. М., 2015. С. 258–259.

943

Воспоминания товарища обер-прокурора Святейшего Синода князя Н. Д. Жевахова. СПб., 2014. С. 472–473, 476.

944

«Оставшись без царя во главе управления, мужик оказался без царя в голове»: Воспоминания В. В. Татаринова // Россия 1917 года в эго-документах. С. 31, 38.

945

Короленко В. Г. Земли! Земли! // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 120, 121, 122–123.

946

Наживин И. В. Записки о революции. С. 46–49, 77.

947

Пришвин М. М. Дневники 1914–1917. С. 84.

948

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. М., 1929. С. 75.

949

Там же. С. 51, 53.

950

Наживин И. В. Записки о революции. С. 79, 74.

951

Воспоминания товарища обер-прокурора Святейшего Синода князя Н. Д. Жевахова. С. 478–479.

952

Пивоваров Н. Ю. Крестьянство Сибири в годы Первой мировой войны // Россия в годы Первой мировой войны, 1914–1918. С. 470, 471.

953

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 г. С. 487.

954

Гордеев А. А. История казачества. М., 2014. С. 520, 521.

955

Краснов П. Атаман. Воспоминания. М., 2006. С. 286.

956

Шкуро А. Записки белого партизана // Трагедия казачества. Сборник. М., 1994. С. 17, 19.

957

Врангель П. Н. На трех войнах. М., 2013. С. 114–115.

958

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 442, 445, 446.

959

1917 год. Россия революционная: Сборник обзоров и рефератов. М., 2007. С. 177–178.

960

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 129.

961

Гурко В. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 374–375.

962

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 444.

963

Гордеев А. А. История казачества. С. 521, 523, 524.

964

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 441, 443, 448.

965

Бердяев Н. А. Падение священного русского государства. С. 509, 511.

966

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь в ХХ веке. М., 2010. С. 60.

967

Гиппиус З. Дневники. С. 114–115.

968

Аскольдов С. А. Религиозный смысл русской революции // Из глубины. С. 43.

969

Одинцов М. И. Русская Православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917–1953. М., 2014. С. 8–9.

970

Иоанн (Снычев), митрополит. Русская симфония. Очерк русской историософии. СПб., 2015. С. 493.

971

Церковные Ведомости. 1917. № 9-15. С. 58.

972

Гиппиус З. Дневники. С. 125.

973

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь в ХХ веке. С. 62, 68.

974

Церковные Ведомости. 1917. № 9-15. С. 57.

975

Цыпин В., протоиерей. История Русской Православной Церкви: Синодальный и новейший периоды. М., 2010. С. 330.

976

Титлинов Б. В. Новая Церковь. Пг. — М., 1923. С. 12–13.

977

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь в ХХ веке. С. 66.

978

Воспоминания великой княгини Марии Павловны. С. 256.

979

Гиппиус З. Дневники. С. 139.

980

Цыпин В., протоиерей. История Русской Православной Церкви. С. 330.

981

Одинцов М. И. Русская Православная церковь. С. 14; Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь в ХХ веке. С. 62.

982

Бердяев Н. А. Падение священного русского государства. С. 608.

983

Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году. (Материалы и архивные документы по истории Русской православной церкви). М., 2008. С. 45–46.

984

Церковные Ведомости. 1917. № 18–19. С. 117.

985

Одинцов М. И. Русская Православная церковь. С. 15–17.

986

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь в ХХ веке. С. 62–64.

987

Сорокин П. А. Социология революции. С. 160.

988

Одинцов М. И. Русская Православная церковь. С. 19–20.

989

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 380.

990

Одинцов М. И. Русская Православная церковь. С. 20–21.

991

Сорокин Ф. Д. Тамбовская губерния. Усманский уезд (период с марта по октябрь 1917 г.) // 1917 год в судьбах России и мира. С. 377–378.

992

Наживин И. В. Записки о революции. С. 63, 72.

993

Цыпин В., протоиерей. История Русской Православной Церкви. С. 333; Одинцов М. И. Русская Православная церковь. С. 22–24; Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь в ХХ веке. С. 67.

994

Поспеловский Д. В. Русская Православная церковь в ХХ в. М., 1995. С. 37.

995

Одинцов М. И. Русская Православная церковь. С. 33.

996

Шкаровский М. В. Русская Православная Церковь в ХХ веке. С. 65.

997

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 16 июня. № 16287.

998

Цит. по: Керов В. В. Старообрядчество в годы Первой мировой войны // Россия в годы Первой мировой войны, 1914–1918. С. 252.

999

Цит. по: Одинцов М. И. Русская Православная церковь. С. 9.

1000

Логинов А. В. Власть и вера. Государство и религиозные институты в истории и современности. М., 2005. С. 313.

1001

Черчилль У. Мировой кризис. Восточный фронт. М., 2014. С. 323.

1002

Гилберт М. Первая мировая война. М., 2016. С. 411; Фергюсон Н. Империя: чем мир обязан Британии. М., 2015. С. 404-

405.

1003

Война и общество в ХХ веке. Кн. 1. Война и общество накануне и в период Первой мировой войны. М., 2008. С. 276–278; Блэк Дж. История Британских островов. СПб., 2008. С. 426–429.

1004

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. 3. М., 1935. С. 163.

1005

Фергюсон Н. Империя: чем мир обязан Британии. М., 2015. С. 406, 407, 408.

1006

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации / Под ред. Л. С. Белоусова, А. С. Маныкина. М., 2014. С. 339.

1007

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году: к вопросу об альтернативах американской политики от Февраля к Октябрю. М., 2006. С. 354.

1008

Дэвис У. С. История Франции. С древнейших времен до Версальского договора. М… 2016.С. 653.

1009

Цит. по: Мировые войны ХХ века. Кн. 1. Первая мировая война: исторической очерк. М., 2005. С. 315.

1010

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. С. 338.

1011

Прокаччи Дж. История итальянцев. М., 2012. С. 452–453.

1012

Брис К. История Италии. СПб., 2008. С. 457–458.

1013

Прокаччи Дж. История итальянцев. С. 457.

1014

Мировые войны ХХ века. Кн. 1. С. 438.

1015

Гурко В. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 234.

1016

Озмент С. Могучая крепость. Новая история германского народа. М., 2010. С. 344–345.

1017

Зайончковский А. М. Первая мировая война. М., 2014. С. 391–392.

1018

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. С. 335.

1019

Мировые войны ХХ века. Кн. 1. С. 416, 418, 420.

1020

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 83.

1021

Зайончковский А. М. Первая мировая война. С. 392.

1022

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. С. 335–336.

1023

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. М., 2013. С. 208.

1024

Штайнер М. Гитлер. М., 2010. С. 114.

1025

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 279.

1026

Мировые войны ХХ века. Кн. 1. С. 437–438, 443–444.

1027

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. С. 348.

1028

Зайончковский А. М. Первая мировая война. С. 392.

1029

Мировые войны ХХ века. Кн. 1. С. 441.

1030

Гилберт М. Первая мировая война. С. 413.

1031

Бубликов А. А. Русская революция: впечатления и мысли очевидца и участника. М., 2016. С. 60.

1032

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 280.

1033

Мировые войны ХХ века. Кн. 1. С. 451–464.

1034

Там же. С. 453, 464.

1035

Фергюсон Н. Империя: чем мир обязан Британии. С. 404.

1036

Мировые войны ХХ века. Кн. 1. С. 457–458.

1037

Финкель К. История Османской империи. Видение Османа. М., 2010. С. 734, 729.

1038

Масловский Е. В. Великая война на Кавказском фронте. 1914–1917 гг. М., 2015. С. 409.

1039

Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1917 год. Распад. М., 2015. С. 182.

1040

Woodrow Wilson. The New Freedom. N. Y., 1961. P. 161

1041

Генри Киссинджер. Дипломатия. М., 1997. С. 21.

1042

Гилберт М. Первая мировая война. М., 2016. С. 411–412, 415, 419, 423.

1043

Зайончковский А. М. Первая мировая война. С. 391.

1044

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 668.

1045

Хрусталев В. М. Последние дни Великой династии. М., 2013. С. 300.

1046

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. М., 2006. С. 36.

1047

Русское богатство. 1917. № 6–7. С. 109.

1048

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 37.

1049

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. С. 345.

1050

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 38.

1051

Набоков К. Д. Испытания дипломата. СПб., 2014. С. 51.

1052

Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918. М., 2014. С. 468–469.

1053

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 39, 37.

1054

Сторожев В. Дипломатия и революция // Вестник Народного комиссариата иностранных дел. 1920. № 4–5. С. 90, 96, 93.

1055

Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. М., 1971. С. 426.

1056

Соловьев Ю. 25 лет моей дипломатической службы. М. — Л., 1928. С. 271.

1057

Сторожев В. Дипломатия и революция. С. 92.

1058

Francis D. R. Russia from the American Embassy. April, 1916 — November, 1918. N.Y., 1921. P. 88, 90, 91.

1059

Дэвис Д., Трани Ю. Первая холодная война. Наследие Вудро Вильсона в советско-американских отношениях. М., 2002. С. 67.

1060

Francis D. R. Russia from the American Embassy. P. 93–95.

1061

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 525–526.

1062

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М. — Мн., 2001. С. 255, 256.

1063

Набоков К. Д. Испытания дипломата. С. 52.

1064

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 111.

1065

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 144.

1066

Цит. по: Павлов А. Ю. Скованные одной цепью. Стратегическое взаимодействие России и ее союзников в годы Первой мировой войны (1914–1917 гг.). СПб., 2008. С. 164.

1067

Набоков К. Д. Испытания дипломата. С. 71, 72–73.

1068

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 361.

1069

Княгиня Ольга Палей. Воспоминания о России. М., 2005. С. 39, 46–47.

1070

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М. — Мн., 2001. С. 266–268.

1071

Сторожев В. Дипломатия и революция. С. 91.

1072

Хрусталев В. М. Последние дни Великой династии. М., 2013. С. 300–302.

1073

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 268.

1074

Хрусталев В. М. Последние дни Великой династии. С. 301.

1075

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 269.

1076

Buchanan M. The Dissolution of Empire. London, 1932. P. 192, 195–197.

1077

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 234–235.

1078

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 46.

1079

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 2. М., 1989. С. 292–293, 302–303.

1080

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 368.

1081

Назария С. М. Интервенция румынских королевских войск и возникновение бессарабского вопроса в международных отношениях (январь 1918 г.) // Россия в годы Первой мировой войны, 1914–1918. С. 79.

1082

Брис К. История Италии. С. 458.

1083

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 400.

1084

Саттон Э. Уолл-стрит и большевистская революция. М., 2005. С. 20.

1085

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 218–219, 92–93, 61, 33.

1086

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. М., 1977. С. 38, 28, 17, 16.

1087

Francis D. R. Russia from the American Embassy. P. 97.

1088

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. С. 180–181.

1089

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 341, 356, 362–363, 364, 366.

1090

Силаева М. Н. «Необходимость не знает законов» (Документы МИД Германской империи о «подрывной деятельности» на территории России во время Великой войны) // Первая мировая война. Исследования. Документы. М., 2014. С. 283.

1091

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. С. 213.

1092

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 2005. С. 412.

1093

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. С. 213, 214.

1094

Гофман М. Главный противник — Россия. М., 2015. С. 166–167.

1095

Штайнер М. Гитлер. С. 114.

1096

Великая Октябрьская революция и мировое освободительное движение. Т. 1. М., 1958. С. 255.

1097

Федюшин О. Украинская революция. 1917–1918. М., 2007. С. 63.

1098

Эрцбергер М. Германия и Антанта. М. — Пг., 1923. С. 206.

1099

Игнатьев А. В. Внешняя политика Временного правительства. М., 1974. С. 203.

1100

Федюшин О. Украинская революция. 1917–1918. С. 65.

1101

Маммах К. Влияние Февральской революции в России и Великой Октябрьской социалистической революции на рабочий класс Германии. М., 1957. С. 34.

1102

Николаи В. Тайные силы. М., 2015. С. 258.

1103

Чернин О. В дни мировой войны. Мемуары министра иностранных дел Австро-Венгрии. СПб., 2005. С. 170.

1104

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. С. 216.

1105

Чернин О. В дни мировой войны. С. 169–170.

1106

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. С. 348, 350.

1107

Левицкий В. А. На Кавказском фронте Первой мировой. Воспоминания капитана 155-го пехотного Кубанского полка. 1914–1917. М., 2014. С. 541.

1108

Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. М., 1971. С. 345.

1109

Половцов П. А. Дни затмения. Записки Главнокомандующего Петроградского военного округа генерала Половцова в 1917 году. М., 2016. С. 62.

1110

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 532.

1111

Стоун Н. Первая мировая война. М., 2010. С. 155, 147; Гилберт М. Первая мировая война. С. 433, 434.

1112

Стоун Н. Первая мировая война. С. 148.

1113

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. С. 210.

1114

Дэвис У. С. История Франции. С. 654.

1115

Мировые войны ХХ века. Кн. 1. С. 316.

1116

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. С. 351.

1117

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. М., 2005. С. 318–319.

1118

Революционное движение в России после свержения самодержавия. М., 1957. С. 423.

1119

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 56–57.

1120

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. М., 2015. С. 898.

1121

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 525–526.

1122

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. С. 453.

1123

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М., 2006. С. 362.

1124

Набоков В. Д. Временное правительство. Воспоминания. М., 1991. С. 62.

1125

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 894–895.

1126

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 384–386.

1127

Милюков П. История второй русской революции. М., 2001. С. 77.

1128

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. М., 1990. С. 302.

1129

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 63–64.

1130

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 904–905.

1131

Керенский А. Ф. Дневник политика. Революция началась! Издалёка: дело Корнилова. М., 2007. С. 92.

1132

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 904–905.

1133

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 64–65.

1134

Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. Воспоминания офицера британской разведки. М., 2016. С. 192.

1135

Паскаль П. Русский дневник: Во французской военной миссии (1916–1918). Екатеринбург, 2014. С. 174.

1136

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 53–54.

1137

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 103.

1138

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 885.

1139

Набоков К. Д. Испытания дипломата. С. 69–70, 64, 53.

1140

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 2. С. 296–297.

1141

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 30, 31.

1142

Набоков К. Д. Испытания дипломата. С. 72.

1143

Там же. С. 57.

1144

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 2. М., 1989. С. 297–300.

1145

Ананьин Е. А. Из воспоминаний революционера 1905–1923 гг. // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции: Статьи и воспоминания социал-демократических деятелей. М., 2016. С. 156.

1146

Набоков К. Д. Испытания дипломата. С. 58.

1147

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 2. С. 298.

1148

Набоков К. Д. Испытания дипломата. СПб., 2014. С. 46–47, 59–64, 75.

1149

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 322–323.

1150

Саттон Э. Уолл-стрит и большевистская революция. С. 18.

1151

Керенский А. Потерянная Россия. М., 2007. С. 34.

1152

Воспоминания о Ленине. Т. 1. М., 1984. С. 438.

1153

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 399.

1154

Платтен Ф. Ленин. Из эмиграции в Россию. М., 1990. С. 121.

1155

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 21.

1156

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. М., 1997. С. 50, 51.

1157

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 401–402.

1158

Воспоминания о Ленине. Т. 1. С. 434.

1159

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 409.

1160

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 406.

1161

Тайна Октябрьского переворота. Ленин и немецко-большевистский заговор. Документы, статьи, воспоминания. СПб., 2001. С. 302–303.

1162

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918. С. 513.

1163

Николаи В. Тайные силы. С. 454–455.

1164

Тайна Октябрьского переворота. Ленин и немецко-большевистский заговор. С. 303, 304.

1165

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 143, 145–146.

1166

Логинов В. Т. Ленин в 1917 году. На грани возможного. М., 2016. С. 58.

1167

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 83–84.

1168

Логинов В. Т. Ленин в 1917 году. С. 60, 61.

1169

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 427.

1170

Силаева М. Н. «Необходимость не знает законов». С. 288.

1171

Соболев Г. Л. Тайна «немецкого золота». СПб. — М., 2003. С. 65.

1172

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 148–149.

1173

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 120.

1174

Тайна Октябрьского переворота. Ленин и немецко-большевистский заговор. С. 307–309.

1175

Логинов В. Т. Ленин в 1917 году. С. 64–65.

1176

Молотов В. М. О Владимире Ильиче Ленине (к 90-летию со дня рождения (рукопись) // ЛАМ. Пап. 24. Док.1. Ч. 2. Л.5.

1177

В. И. Ленин. Биографическая хроника. Т. 4. М., 1973. С. 36, 38.

1178

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 488.

1179

Шиссер Г., Трауптман Й. Русская рулетка: немецкие деньги для русской революции. М., 2004. С. 101, 99.

1180

Набоков В. Д. До и после Временного правительства. Избранные произведения. СПб., 2015. С. 331.

1181

Цит. по: Хереш Э. Николай II. Ростов-на-Дону, 1998. С. 310.

1182

Набоков К. Д. Испытания дипломата. С. 63.

1183

Логинов В. Т. Ленин в 1917 году. С. 67–71.

1184

Шиссер Г., Трауптман Й. Русская рулетка. С. 98–99.

1185

Платтен Ф. Ленин. Из эмиграции в Россию. С. 149.

1186

Силаева М. Н. «Необходимость не знает законов». С. 292.

1187

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 535.

1188

Платтен Ф. Ленин. Из эмиграции в Россию. С. 131, 139.

1189

В. И. Ленин. Биографическая хроника. Т. 4. С. 46–47.

1190

Данилкин Л. Ленин. Пантократор солнечных пылинок. М., 2017. С. 526–527.

1191

Шиссер Г., Трауптман Й. Русская рулетка. С. 88.

1192

Платтен Ф. Ленин. Из эмиграции в Россию. С. 153.

1193

Логинов В. Т. Ленин в 1917 году. С. 79, 80.

1194

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 434.

1195

Силаева М. Н. «Необходимость не знает законов». С. 294.

1196

Данилкин Л. Ленин. Пантократор солнечных пылинок. М., 2017. С. 490.

1197

Подвойский Н. И. Приезд Ленина // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. М., 1957. С. 19–21.

1198

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., — Л., 1925. С. 54.

1199

Сталин И. В. Гений революции // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 296.

1200

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 2. Кн. 3–4. М., 1991. С. 6–7.

1201

Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 10.

1202

Молотов В. М. О Владимире Ильиче Ленине (к 90-летию со дня рождения (рукопись) // ЛАМ. Пап. 24. Док.1. Ч. 2. Л. 6–7.

1203

Данилкин Л. Ленин. С. 498.

1204

Андреев А. А. О Владимире Ильиче Ленине // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 6, 7.

1205

Суханов Н. Записки о революции. Т 3. Берлин-СПб. — М., 1922. С. 27

1206

Данилкин Л. Ленин. С. 496.

1207

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 113.

1208

Крупская Н. К. Воспоминания о Ленине. М., 1957. С. 282.

1209

Фишер Л. Жизнь Ленина. Т. 1. М., 1997. С. 88.

1210

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М. — Пг., 1923. С. 428–429

1211

Подвойский Н. И. Приезд Ленина. С. 29.

1212

Драбкина Ф. И. Всероссийское совещание большевиков в марте 1917 года // Вопросы истории. 1956. № 9. С. 16.

1213

Данилкин Л. Ленин. С. 499.

1214

Подвойский Н. И. Приезд Ленина. С. 30.

1215

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 304–305; История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М., 1938. С. 179; Подвойский Н. И. Приезд Ленина. С. 30; Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 2. Кн. 3–4. М., 1991. С. 16, 19; Данилкин Л. Ленин. С. 499. Ленинский сборник. VII. М. — Л., 1928. С. 307–308; Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 55.

1216

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 117.

1217

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 127.

1218

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1633. Л. 148.

1219

Молотов В. М. О Владимире Ильиче Ленине. Ч. II. Л. 10–11.

1220

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. М., 2006. С. 54.

1221

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М. — Пг., 1923. С. 429, 432.

1222

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 54.

1223

Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 129.

1224

Петроградская Газета. 1917. 9 июля. № 158.

1225

Данилкин Л. Ленин. С. 496, 509.

1226

Залежский В. Из воспоминаний подпольщика. М., 1931. С. 178.

1227

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 306.

1228

Валентинов Н. Недорисованный портрет. М., 1993. С. 142–143.

1229

Данилкин Л. Ленин. С. 509.

1230

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 141–142.

1231

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 145, 147.

1232

Сулимова М. Л. О событиях 1917 года // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 116–117.

1233

Невский В. Герой Октября // Немеркнущие годы. Очерки и воспоминания о Красном Петрограде: 1917–1919. Л., 1957. С. 19–20.

1234

Там же. С. 21–23.

1235

Цит. по: Кара-Мурза А.А., Поляков Л. В. Русские о большевизме. СПб., 1999. С. 32.

1236

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. М., 1999. С. 77.

1237

Сталин И. В. Сочинения. Т. 6. С. 334.

1238

Сулимова М. Л. О событиях 1917 года. С. 114–115.

1239

Ленин В. И. ПСС. Т. 31. С. 240–241, 244.

1240

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 250.

1241

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 81.

1242

Набоков В. Д. Временное правительство (Воспоминания). М., 1991. С. 56.

1243

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 169.

1244

Церетели И. Кризис власти. Воспоминания лидера меньшевиков, депутата II Государственной думы. 1917–1918. М., 2007. С. 65.

1245

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 66.

1246

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. М., 1990. С. 296.

1247

Буржуазия и помещики в 1917 году: Частные совещания членов Государственной думы. М. — Л., 1932. С. 9.

1248

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 305–306.

1249

Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. Воспоминания офицера британской разведки. М., 2016. С. 193.

1250

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. Т. 2. М., 1989. С. 300–301.

1251

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М. — Пг., 1923. С. 433–437.

1252

Суханов Н. Записки о революции. Т. 2. Берлин-СПб. — М., 1922. С. 79–80.

1253

Церетели И. Кризис власти. Воспоминания лидера меньшевиков, депутата II Государственной думы. 1917–1918. М., 2007. С. 16–17.

1254

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 317.

1255

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С. 437–438.

1256

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 68, 66.

1257

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С. 438–439.

1258

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 81.

1259

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 67.

1260

Тютюкин С. В. Александр Керенский. Страницы политической биографии (1905–1917 гг.) М., 2012. С. 145.

1261

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М. — Мн., 2001. С. 280–281.

1262

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. М., 2015. С. 906.

1263

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 281.

1264

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С. 450.

1265

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 18 апреля. № 16191.

1266

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 276–277.

1267

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 80.

1268

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 67.

1269

Известия. 1917. 20 апреля. № 45.

1270

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 310.

1271

Церетели И. Кризис власти. С. 18, 19–20, 23.

1272

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С. 454–456.

1273

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 297.

1274

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 82.

1275

Церетели И. Кризис власти. С. 30–31.

1276

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 361.

1277

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 89–90; Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 332–333; Церетели И. Кризис власти. С. 27.

1278

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 89.

1279

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 334.

1280

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 88, 82–84.

1281

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 84–85.

1282

Церетели И. Кризис власти. С. 34.

1283

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 83–84.

1284

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 84.

1285

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 284.

1286

Врангель П. Н. Записки. Ноябрь 1916 — ноябрь 1920. Т. 1. Мн., 2002. С. 40.

1287

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 130.

1288

Цит. по: Сенин А. С. Александр Иванович Гучков. М., 1996. С. 123.

1289

Адмирал Колчак. Протоколы допроса (Протоколы заседаний чрезвычайной следственной комиссии по делу Колчака). СПб., 2014. С. 79–80.

1290

Известия. 1917. 22 апреля. № 47.

1291

Бондаренко В. В. Лавр Корнилов. М., 2016. С. 43.

1292

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 86–87.

1293

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 320.

1294

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 3.

1295

Заславский Д. О., Канторович В. А. Хроника Февральской революции. Т. 1. Пг., 1924. С. 230.

1296

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 84.

1297

Тютюкин С. В. Александр Керенский. С. 149.

1298

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 88, 89.

1299

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 316.

1300

Церетели И. Кризис власти. С. 45.

1301

А. И. Гучков рассказывает… // Вопросы истории. 1991. № 11. С. 192–193.

1302

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 91.

1303

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 112.

1304

Цит. по: Церетели И. Кризис власти. С. 52–53.

1305

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 1 мая. № 16211.

1306

Церетели И. Кризис власти. С. 56–57, 119, 71.

1307

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 112–113.

1308

Церетели И. Кризис власти. С. 63.

1309

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 350–351.

1310

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 63.

1311

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 113.

1312

Церетели И. Кризис власти. С. 78, 67.

1313

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 317.

1314

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 94.

1315

Утро России. 1917. 2 мая. № 109.

1316

Раннее утро. 1917. 2 мая. № 97.

1317

Буржуазия и помещики в 1917 году. С. 4.

1318

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С. 466.

1319

Церетели И. Кризис власти. С. 80–82.

1320

Тютюкин С. В. Александр Керенский. С. 151–152.

1321

Церетели И. Кризис власти. С. 117–118, 90–92.

1322

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 318.

1323

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 2–3.

1324

Церетели И. Кризис власти. С. 96–100.

1325

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 96.

1326

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 370.

1327

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 353.

1328

Церетели И. Кризис власти. С. 119.

1329

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М., 2006. С. 546–547.

1330

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 65, 66–67.

1331

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 929.

1332

Завадский С. В. На пути к революции: из архива моей памяти; на великом изломе: Отчет гражданина о пережитом в 1916–1917 годах. М., 2017. С. 217.

1333

Церетели И. Кризис власти. С. 221.

1334

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 113–114.

1335

Шварц С. Материалы о развитии программ экономической политики в 1917–1918 годах // Фельштинский Ю. Г. Чернявский Г. И. Меньшевики в революции: Статьи и воспоминания социал-демократических деятелей. М., 2016. С. 333–334.

1336

Известия. 1917. 11 мая. № 63.

1337

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 74–76.

1338

Половцов П. А. Дни затмения. Заметки Главнокомандующего Петроградского военного округа. М., 2016. С. 113–114.

1339

Новое время. 1917. 18 мая. № 14780.

1340

Русские ведомости. 1917. 19 мая. № 112.

1341

Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 150.

1342

Алексеева В. Ф. Курс на социалистическую революцию // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 38.

1343

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. С. 180.

1344

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. С. 63.

1345

Андреев А. А. О Владимире Ильиче Ленине. С. 8–9.

1346

Гопнер С. И. Апрельская конференция // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 51–52.

1347

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 362, 363.

1348

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 345, 346.

1349

7-я (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП(б). Протоколы. М., 1958. С. 94–96, 100, 105.

1350

Гопнер С. И. Апрельская конференция. С. 52.

1351

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 403–404, 405.

1352

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. С. 181.

1353

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 426–427.

1354

Алексеева В. Ф. Курс на социалистическую революцию.

С. 42–43.

1355

Седьмая («Апрельская») Всероссийская и Петроградская общегородская конференция РСДРП(б). Апрель 1917 г. М., 1934. С. 194, 197.

1356

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 346.

1357

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. М., 1929. С. 21–29.

1358

Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. М., 1971. С. 412.

1359

Мазуренко С. Крестьянство в 1917 г. // Пути революции. 1927. № 1 (10). С. 13.

1360

Русские Ведомости. 1917. 29 марта. № 70.

1361

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 270, 272.

1362

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. С. 49.

1363

Русское слово. 1917. 6 мая. № 101.

1364

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. С. 64.

1365

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 19.

1366

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. М., 1929. С. 65–66, 55.

1367

Пришвин М. М. Дневники 1914–1917 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 85.

1368

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. С. 67, 69.

1369

Правда. 1917. 10 мая. № 53.

1370

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. С. 74, 75, 78.

1371

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 32. С. 43–47.

1372

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. С. 81–83.

1373

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 20.

1374

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 174, 175, 176.

1375

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 20.

1376

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. С. 114–117.

1377

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 385.

1378

Луначарский А., Радек К., Троцкий Л. Силуэты: политические портреты. С. 348.

1379

Саттон Э. Уолл-стрит и большевицкая революция. М., 2005. С. 14–15.

1380

Дойчер И. Троцкий. Безоружный пророк. 1921–1929 гг. М., 2006. С. 414.

1381

Шаляпин Ф. И. Маска и дума. Минск, 1999. С. 219.

1382

Набоков К. Д. Испытания дипломата. СПб., 2014. С. 63.

1383

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 910.

1384

Церетели И. Кризис власти. С. 120–121.

1385

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 178, 369.

1386

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 196–197.

1387

Данилкин Л. Ленин. С. 512.

1388

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 112–113.

1389

Дойчер И. Троцкий. Вооруженный пророк. 1879–1921. М., 2006. С. 268.

1390

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 113.

1391

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 192–193.

1392

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 122.

1393

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 193.

1394

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 116.

1395

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 106–107.

1396

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 116, 117.

1397

Данилкин Л. Ленин. С. 494.

1398

T.S.F. (telegraphee sans fil) (фр.) — беспроволочный телеграф.

1399

Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 82–83, 65–68, 367.

1400

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. С. 184.

1401

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 142–143.

1402

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 40.

1403

Русское слово. 1917. 30 мая. № 120.

1404

Минц И. И. История великого Октября. Т. 2. М., 1968. С. 387.

1405

Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. М. — Л., 1927. С. 117.

1406

Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918. Т. 1. С. 521.

1407

Данилкин Л. Ленин. С. 511.

1408

Берберова Н. Александр Блок и его время: Биография. М., 1999. С. 210.

1409

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 172, 173.

1410

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 2000. С. 412, 413.

1411

Краснов П. Н. Атаман: Воспоминания. М., 2006. С. 350–351, 332.

1412

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 346.

1413

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 73.

1414

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 363.

1415

Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. С. 114.

1416

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 470.

1417

Там же. С. 353–355.

1418

Адмирал Колчак. Протоколы допроса. С. 82–83.

1419

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 358.

1420

Триумф и поражение. 1914–1917: Сборник. СПб., 2016. С. 264

1421

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 359–372.

1422

Цит. по: Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1917 год. Распад. М., 2015. С. 212.

1423

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 373–376.

1424

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 177.

1425

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 5 мая. № 16219.

1426

Половцов П. А. Дни затмения. Заметки Главнокомандующего Петроградского военного округа. М., 2016. С. 76, 74–75.

1427

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 471.

1428

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 190.

1429

Речь. 1917. 11 мая. № 109.

1430

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 356.

1431

Джунковский В. Ф. Воспоминания (1915–1917). Т. 3. М., 2015. С. 554.

1432

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 377.

1433

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 62.

1434

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 101.

1435

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 181.

1436

Половцов П. А. Дни затмения. С. 73.

1437

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 478–479.

1438

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 182, 183.

1439

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 362.

1440

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. С. 193.

1441

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 363.

1442

Вестник Временного правительства. 1917. 14 мая. № 54 (100).

1443

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 136.

1444

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 71–72.

1445

Половцов П. А. Дни затмения. С. 108, 109–110.

1446

Гурко В. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 366.

1447

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 472, 473.

1448

Там же. С. 427–429.

1449

Русские ведомости. 1917. 10 мая. № 104.

1450

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 431, 432.

1451

Ушаков А., Федюк В. Лавр Корнилов. М., 2006. С. 103.

1452

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 475.

1453

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 23 мая. № 16245.

1454

Новое время. 1917. 24 мая. № 14784.

1455

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 435, 436.

1456

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 252.

1457

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 433–435.

1458

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 198

1459

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 437–438.

1460

Ушаков А., Федюк В. Лавр Корнилов. С. 104.

1461

Врангель П. Н. На трех войнах. М., 2013. С. 118–121.

1462

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 443.

1463

Русское слово. 1917. 23 мая. № 114.

1464

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 477.

1465

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 340.

1466

Джунковский В. Ф. Воспоминания (1915–1917). Т. 3. С. 536.

1467

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 564.

1468

Там же. С. 568.

1469

Утро России. 1917. 9 июня. № 141.

1470

Раннее Утро. 1917. 9 июня. № 129.

1471

Адмирал Колчак. Протоколы допроса (Протоколы заседаний чрезвычайной следственной комиссии по делу Колчака). СПб., 2014. С. 101.

1472

Первая мировая война в оценке современников. Власть и российское общество. 1914–1918. Т. 1. С. 528.

1473

Ненюков Д. В. От мировой до гражданской войны. Воспоминания. 1914–1920. М., 2014. С. 256.

1474

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 190.

1475

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 345–350.

1476

Триумф и поражение. 1914–1917. С. 262.

1477

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 105–106.

1478

Бондаренко В. В. Лавр Корнилов. М., 2016. С. 48, 49, 51.

1479

Джунковский В. Ф. Воспоминания (1915–1917). Т. 3. С. 524, 525.

1480

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 464

1481

Русское слово. 1917. 28 мая. № 119.

1482

Половцов П. А. Дни затмения. С. 104–105.

1483

Арамилев В. В. В дыму войны. Записки вольноопределяющегося. 1914–1917 годы. М., 2015. С. 226, 227.

1484

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2186. Л. 3.

1485

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 466.

1486

Там же. С. 452–456.

1487

История Гражданской войны в СССР. Т. 1. М., 1937. С. 283.

1488

Оберучев К. М. В дни революции: Воспоминания участника великой русской революции 1917 года. М., 2017. С. 130–134, 136.

1489

Манусевич А. Я. Очерки по истории Польши. М., 1952. С. 263–264.

1490

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 460.

1491

История Гражданской войны в СССР. Т. 1. С. 282.

1492

Мировые войны ХХ века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2005. С. 285.

1493

История Гражданской войны в СССР. Т. 1. С. 283–284.

1494

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 191.

1495

Гурко В. Война и революция в России. С. 353.

1496

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. М., 2013. С. 215.

1497

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 479.

1498

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 561, 568, 569.

1499

Половцов П. А. Дни затмения. С. 80, 98, 91–92.

1500

Набоков К. Д. Испытания дипломата. М., 2014. С. 73.

1501

Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1917 год. С. 209.

1502

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. М., 2006. С. 76, 78.

1503

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году: К вопросу об альтернативах американской политики от Февраля к Октябрю. М., 2006. С. 100, 104.

1504

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 78.

1505

Милюков. Воспоминания. Т. 2. С. 324–325.

1506

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 105–108.

1507

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 97.

1508

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 109–110.

1509

Гурко В. Война и революция в России. С. 353–354.

1510

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. М., 1977. С. 15.

1511

Francis D. R. Russia from the American Embassy. April, 1916 — November, 1918. N.Y., 1921. P. 128.

1512

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 113–119.

1513

Половцов П. А. Дни затмения. С. 103.

1514

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 119–121.

1515

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 368–369.

1516

Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. Воспоминания офицера британской разведки. М., 2016. С. 197.

1517

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 251.

1518

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. М., 2006. С. 123–127.

1519

Адмирал Колчак. Протоколы допроса. С. 106.

1520

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 391, 362–363.

1521

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 559.

1522

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 109; Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 80.

1523

Чернин О. В дни мировой войны. Мемуары министра иностранных дел Австро-Венгрии. СПб., 2005. С. 191.

1524

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 110–111.

1525

Набоков К. Д. Испытания дипломата. С. 54

1526

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 85, 88-

90. 94.

1527

Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. С. 196, 197.

1528

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 92, 87.

1529

Листиков С. В. США и революционная Россия. С. 127, 326.

1530

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 669.

1531

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 202, 205.

1532

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 200, 277.

1533

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 25.

1534

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 378–379.

1535

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 380–381.

1536

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 142.

1537

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 199–200.

1538

Первый всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Т. 1. М., 1930. С. 65.

1539

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 383–384.

1540

Ленин В. И. ПСС. Т. 32. С. 267–268…

1541

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 200–201.

1542

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 145.

1543

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 201.

1544

Утро России. 1917. 5 июня. № 139.

1545

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 201.

1546

Утро России. 1917. 5 июня. № 139.

1547

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 384.

1548

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 201.

1549

Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 938–939.

1550

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 421.

1551

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 304.

1552

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 204.

1553

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 422.

1554

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 378.

1555

Первый всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Т. 1. С. 287.

1556

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 384–385.

1557

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 419.

1558

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 282, 283, 286, 287, 290.

1559

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 146.

1560

Флеровский И. П. На путях к Октябрю // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 84, 85.

1561

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 146–147.

1562

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 421.

1563

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 147.

1564

Ленинизм или троцкизм. М., 1925. С. 89.

1565

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 321–322.

1566

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 148.

1567

Флеровский И. П. На путях к Октябрю. С. 87–88, 89.

1568

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 148.

1569

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 426–427.

1570

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 148–151.

1571

Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. С. 154.

1572

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 330, 331.

1573

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 198–199.

1574

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 141.

1575

Кедров М. С. Всероссийская конференция военных организаций РСДРП(б) // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 74, 75.

1576

Подвойский Н. B. Год 1917. М., 1958. С. 59.

1577

Русская Воля. 1917. 18 июня. № 143.

1578

Раннее Утро. 1917. 18 июня. № 137.

1579

Кедров М. С. Всероссийская конференция военных организаций РСДРП(б). С. 76.

1580

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 430–431.

1581

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 151–152.

1582

Эврич П. Русские анархисты. 1905–1917. М., 2006. С. 137–139.

1583

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 360.

1584

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 432

1585

Кедров М. С. Всероссийская конференция военных организаций РСДРП(б). С. 76–77.

1586

Церетели И. Кризис власти. С. 222.

1587

Никитин Б. В. Роковые года. С. 122, 123, 120.

1588

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 433.

1589

Половцов П. А. Дни затмения. С. 130.

1590

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 386.

1591

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 154.

1592

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 371.

1593

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 370, 371

1594

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 155, 157.

1595

Кедров М. С. Всероссийская конференция военных организаций РСДРП(б). С. 81.

1596

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 382.

1597

Шварц С. Материалы о развитии программ экономической политики в 1917–1918 годах. С. 336.

1598

Известия. 1917. 24 июня. № 100.

1599

Первый Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Т. 2. М., 1931. С. 206.

1600

Там же. С. 208–209.

1601

Шварц С. Материалы о развитии программ экономической политики в 1917–1918 годах. С. 342–345.

1602

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 157.

1603

Наживин И. В. Записки о революции. М., 2016. С. 10, 11.

1604

Раннее утро. 1917. 25 июня. № 144; 26 июня. № 145; Московский Листок. 1917. 26 июня. № 145.

1605

Чернов В. М. Перед бурей. М., 2004. С. 329.

1606

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. С. 146–147.

1607

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 395.

1608

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 162, 163.

1609

Свердлов Я. М. События 3–6 июля в Петрограде // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 108–109.

1610

Данилкин Л. Ленин. С. 514–515.

1611

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 199.

1612

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 344.

1613

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 577.

1614

Зайончковский А. М. Первая мировая война. М., 2014. С. 416.

1615

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 199.

1616

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 582.

1617

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 2005. С. 432.

1618

Гофман М. Главный противник — Россия. М., 2015. С. 172.

1619

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 199.

1620

Бондаренко В. В. Лавр Корнилов. С. 52.

1621

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 109.

1622

Первая мировая война в оценке современников. Власть и российское общество. 1914–1918. Т. 1. С. 532–533).

1623

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 109.

1624

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. М., 2013. С. 216–217.

1625

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 129–130.

1626

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 254.

1627

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 130–131.

1628

Рудницкий А. Об «украинском вопросе» в годы Первой мировой войны // Международная жизнь. 2015. Спецвыпуск «История без купюр». С. 121–122.

1629

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 341, 342.

1630

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 187–189.

1631

Рудницкий А. Об «украинском вопросе» в годы Первой мировой войны. С. 127.

1632

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 190–192.

1633

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 336.

1634

Церетели И. Кризис власти. С. 125–128.

1635

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 165.

1636

Церетели И. Кризис власти. С. 129–135.

1637

Подвойский Н. И. Военная организация РСДРП(б) и военно-революционный комитет 1917 г. // Красная летопись. 1923. № 6.

С. 78.

1638

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. М., 1997. С. 22–25.

1639

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. М., 1999. С. 166.

1640

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер 1917 году. М. — Л., 1925. С. 110–112, 116.

1641

Антонов-Овсеенко В. А. Балтфлот в дни керенщины и Красного Октября // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. М., 1957. С. 194.

1642

Шестой съезд РСДРП (большевиков). Август 1917 года. Протоколы. М., 1958. С. 17.

1643

Вторая и третья Петроградские общегородские конференции большевиков в июле и октябре 1917 года. Протоколы. М. — Л., 1927. С. 50.

1644

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 28.

1645

Церетели И. Кризис власти. Воспоминания лидера меньшевиков, депутата II Государственной думы. 1917–1918. М., 2007. С. 143, 135.

1646

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 210.

1647

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. М., 2005. С. 219.

1648

Великая Октябрьская социалистическая революция. Документы и материалы. Революционное движение в России в июле 1917 г. Июльский кризис. М., 1959. С. 15.

1649

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 26.

1650

Шестой съезд РСДРП (большевиков). С. 17–18.

1651

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 29.

1652

Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009. С. 164.

1653

Церетели И. Кризис власти. С. 147.

1654

Шестой съезд РСДРП (большевиков). С. 17–18.

1655

Свердлов Я. М. События 3–6 июля в Петрограде // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 109.

1656

Октябрь в Петрограде. Сборник статей. Л., 1933. С. 81.

1657

Социал-демократ. 1917. 11 июля. № 104.

1658

Церетели И. Кризис власти. С. 153–154.

1659

Вестник Временного правительства. 1917. 4 июля. № 95 (141).

1660

Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 159.

1661

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 589–590.

1662

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 160.

1663

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 32.

1664

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 168–169.

1665

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 35.

1666

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 24–25.

1667

Церетели И. Кризис власти. С. 191.

1668

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 33, 34.

1669

Церетели И. Кризис власти. С. 211, 212.

1670

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 36.

1671

Флеровский И. П. На путях к Октябрю // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 93.

1672

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 36.

1673

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер 1917 году. С. 116.

1674

Арамилев В. В. В дыму войны. Записки вольноопределяющегося. 1914–1917 годы. М., 2015. С. 232–234.

1675

Флеровский И. П. На путях к Октябрю. С. 94.

1676

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 38.

1677

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 170, 176.

1678

Половцов П. А. Дни затмения. Записки Главнокомандующего Петроградского военного округа. М., 2016. С. 140–141.

1679

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. М., 1997. С. 39.

1680

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 170–171.

1681

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 202.

1682

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 164, 165.

1683

Бонч-Бруевич В. На боевых постах Февральской и Октябрьской революций. М., 1931. С. 71–73.

1684

Биржевые ведомости. Утренний выпуск. 1917. 8 июля. № 16324.

1685

Логинов В. Ленин в 1917 году. На грани возможного. М., 2016. С. 206, 207.

1686

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер 1917 году. С. 121.

1687

Великая Октябрьская социалистическая революция. Документы и материалы. Революционное движение в России в июле 1917 г. С. 39.

1688

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер 1917 году. С. 122.

1689

Луначарский А., Радек К., Троцкий Л. Силуэты: политические портреты. М., 1991. С. 320–321, 323.

1690

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 40.

1691

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер 1917 году. С. 123.

1692

Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 62–63.

1693

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 23–24.

1694

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 171–172.

1695

Армия и Флот Свободной России. 1917. 5 июля. № 154.

1696

Великая Октябрьская социалистическая революция. Документы и материалы. Революционное движение в России в июле 1917 г. С. 290.

1697

Там же. С. 31.

1698

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер 1917 году. С. 124–127.

1699

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 172.

1700

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 45.

1701

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер 1917 году. С. 129, 130.

1702

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 172.

1703

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер 1917 году. С. 130–131.

1704

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 169.

1705

Половцов П. А. Дни затмения. С. 143.

1706

Арамилев В. В. В дыму войны. С. 236, 237, 238, 239.

1707

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 170.

1708

Половцов П. А. Дни затмения. С. 144.

1709

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 172–173.

1710

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 51, 41.

1711

Суханов Н. Записки о революции. Кн. IV. Б. — Пг. — М., 1923. С. 416.

1712

Церетели И. Кризис власти. С. 203–209.

1713

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 173.

1714

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 174.

1715

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 174.

1716

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 53.

1717

Церетели И. Кризис власти. С. 216–217.

1718

Суханов Н. Записки о революции. Кн. IV. С. 511–512.

1719

Церетели И. Кризис власти. С. 180–181.

1720

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 179.

1721

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 2000. С. 388, 390.

1722

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде: Воспоминания активных участников революции. Л., 1956. С. 143.

1723

Церетели И. Кризис власти. С. 182–184.

1724

Зиновьев Г. Ленин в июльские дни // Пролетарская революция. 1927. № 8–9. С. 62, 70.

1725

Ленинизм или троцкизм? М., 1925. С. 90.

1726

Горький А. М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. Рассказы. М., 1991. С. 10–11.

1727

Ленин В. И. ПСС. Т. 34. С. 244.

1728

Пришвин М. М. Дневники 1914–1917 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 80.

1729

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 179.

1730

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 176–177.

1731

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 96.

1732

Цит. по: Церетели И. Кризис власти. С. 214–215.

1733

Логинов В. Ленин в 1917 году. С. 211.

1734

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 53.

1735

Зиновьев Г. Ленин в июльские дни // Пролетарская революция. 1927. № 8–9. С. 62–63.

1736

См. напр.: Катков Г. Февральская революция. М., 2006; Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. Октябрьский переворот 1917 года. «Золотой немецкий ключ» к большевистской революции. М., 2005; Фельштинский Ю. Деньги для диктатуры пролетариата // Родина. 1990. № 11.

1737

Улам А. Большевики. Причины и последствия переворота 1917 года. М., 2006. С. 319.

1738

См. напр.: Бунич И. Золото партии. М., 1993; Волкогонов Д. Ленин — политический портрет. В 2-х кн. М., 1994; Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996; Кузнецов В. Они предали Россию // Тайны Октябрьского переворота. Ленин и немецко-большевистский заговор. Документы, статьи, воспоминания. СПб., 2001; Поцелуев В. Великий Ленин. «Вечно живой». М., 2014;

1739

См., напр.: Соболев Г. Л. Тайна «немецкого золота». СПб., 2002; Он же. Русская революция и «немецкое золото». СПб., 2002. Попова С. С. Между двумя переворотами. Документальные свидетельства о событиях лета 1917 г. в Петрограде. М., 2010; Старцев В. И. Немецкие деньги и русская революция: Ненаписанный роман Фердинанда Оссендовского. 3-е изд. СПб., 2006.

1740

История Всероссийской Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М., 1938. С. 188.

1741

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 400–401.

1742

Логинов В. Ленин в 1917 году. С. 235–236.

1743

Данилкин Л. Ленин. Пантократор солнечных пылинок. М., 2017. С. 530.

1744

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 142–143.

1745

Шиссер Г., Трауптман Й. Русская рулетка: немецкие деньги для русской революции. М., 2004. С. 112–113.

1746

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 91.

1747

Шиссер Г., Трауптман Й. Русская рулетка. С. 110–111.

1748

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 148–150.

1749

Шиссер Г., Трауптман Й. Русская рулетка. С. 117.

1750

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 6.

1751

Соболев Г. Л. Тайна «немецкого золота». С. 185, 186.

1752

Ляндрес С. Новые документы о финансовых субсидиях большевикам в 1917 г. // Отечественная история. 1993. № 2. С. 128–143.

1753

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 150–151.

1754

Данилкин Л. Ленин. С. 528–529.

1755

Половцов П. А. Дни затмения. С. 139.

1756

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 171.

1757

Церетели И. Кризис власти. С. 222.

1758

Алексинский Г. Проходимцы и шпионы (Из воспоминаний) // Тайна Октябрьского переворота. Ленин и немецко-большевистский заговор. С. 75, 76.

1759

Панкратов В. Большевистский путч // Тайна Октябрьского переворота. Ленин и немецко-большевистский заговор. С. 84, 85.

1760

Алексинский Г. Проходимцы и шпионы (Из воспоминаний) // С. 76–77.

1761

Церетели И. Кризис власти. С. 217, 219, 220.

1762

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 413.

1763

Церетели И. Кризис власти. С. 223.

1764

Живое слово. 1917. 5 июля. № 51.

1765

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 417.

1766

Воспоминания о В. И. Ленине. Т. 1. М., 1984. С. 162.

1767

Сулимова М. Л. О событиях 1917 года // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 118, 119.

1768

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 414–415.

1769

Письмо т. Козловского // Листок Правды. 1917. 6 июня.

1770

Зиновьев Г. Ленин в июльские дни. С. 63.

1771

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 92.

1772

Свердлов Я. М. События 3–6 июля в Петрограде. С. 111.

1773

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. М., 1997. С. 55, 56.

1774

Флеровский И. П. На путях к Октябрю. С. 97.

1775

Церетели И. Кризис власти. С. 229.

1776

Зиновьев Г. Ленин в июльские дни. С. 63–64.

1777

Церетели И. Кризис власти. С. 229.

1778

Измайлов Н. Ф. Балтийский военный флот в Октябрьской революции // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 204.

1779

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 211.

1780

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 371.

1781

Половцов П. А. Дни затмения. С. 146.

1782

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 27.

1783

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 391.

1784

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 28.

1785

Половцов П. А. Дни затмения. С. 153.

1786

Флеровский И. П. На путях к Октябрю. С. 101.

1787

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. М., 1999. С. 179–180, 182.

1788

Половцов П. А. Дни затмения. С. 148

1789

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 96–97.

1790

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 4. М. — Л., 1931. С. 304.

1791

Половцов П. А. Дни затмения. С. 147

1792

Измайлов Н. Ф. Балтийский военный флот в Октябрьской революции. С. 205.

1793

Сулимова М. Л. О событиях 1917 года. С. 120.

1794

Данилкин Л. Ленин. С. 530.

1795

Подвойский Н. И. Год 1917. С. 71; Логинов В. Ленин в 1917 году. С. 214; Полетаев М. Н. В июльские дни // Петроградская правда. 1924. 27 января; В. И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922. М., 1999. С. 212.

1796

Биржевые ведомости. Утренний выпуск. 1917. 8 июля. № 16324.

1797

Петроградская Газета. 1917. 8 июля. № 157.

1798

Воспоминания о В. И. Ленине. Т. 1. С. 457.

1799

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 113–114.

1800

Воспоминания о Ленине. Т. 1. С. 162–163.

1801

Никитин Б. В. Роковые дни. С. 183.

1802

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 445.

1803

Воспоминания о Ленине. Т. 1. С. 455–456.

1804

В. И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922. С. 212.

1805

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 8, 9.

1806

Крупская Н. К. Воспоминания о Ленине. М., 1957. С. 296.

1807

Емельянов Н. А. В. И. Ленин в Разливе // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 124.

1808

Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. М. — Л., 1927. С. 209.

1809

Данилкин Л. Ленин. С. 533.

1810

Логинов В. Ленин в 1917 году. С. 223; Данилкин Л. Ленин. С. 535.

1811

Емельянов Н. А. В. И. Ленин в Разливе. С. 124–126.

1812

Шотман А. Ленин в подполье // Немеркнущие годы. Очерки и воспоминания о Красном Петрограде 1917–1919. М., 1957. С. 37–38.

1813

Данилкин Л. Ленин. С. 531, 533.

1814

Логинов В. Ленин в 1917 году. С. 224–225.

1815

Измайлов Н. Ф. Балтийский военный флот в Октябрьской революции. С. 205–206.

1816

Антонов-Овсеенко В. А. Балтфлот в дни керенщины и Красного Октября // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 195.

1817

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 208.

1818

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 184.

1819

Новая Жизнь. 1917. 9 июля. № 70.

1820

Половцов П. А. Дни затмения. С. 176.

1821

Радзинский Э. Сталин. М., 1997. С. 114.

1822

Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 4. С. 321.

1823

Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. С. 210.

1824

Махно Н. И. Азбука анархиста. М., 2005. С. 58–59.

1825

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 120.

1826

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 97.

1827

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М. — Мн., 2001. С. 315, 320.

1828

Сулимова М. Л. О событиях 1917 года. С. 121.

1829

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 1, 2, 5.

1830

Совокин А. М. Расширенное совещание ЦК РСДРП(б), 13–14 июля 1917 г. // Вопросы истории КПСС. 1959. № 4. С. 132.

1831

Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. С. 221.

1832

Вторая и третья петроградские общегородские конференции большевиков. М. — Л., 1927. С. 74–75, 88.

1833

Троцкий Л. Сталин. М., 1995. С. 289.

1834

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 10, 12–13, 14, 17.

1835

Кедров М. С. Как издавался «Рабочий и солдат» в 1917 году // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 129–131.

1836

Растопчин Н. П. О VI съезде партии // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 134–135.

1837

Ярославский Е. Накануне Октября. О VI съезда ВКП(б). М., 1932. С. 36–37.

1838

Петроградская Газета. 1917. 28 июля. № 174.

1839

Шестой съезд РСДРП (большевиков). С. 36, 20, 113.

1840

Флеровский И. П. На путях к Октябрю. С. 105.

1841

Коэн С. Бухарин: Политическая биография 1888–1938. М., 1988. С. 39.

1842

Шестой съезд РСДРП (большевиков). Август 1917 года. Протоколы. М., 1958. С. 103, 114.

1843

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 49, 52.

1844

Шестой съезд РСДРП (большевиков). Август 1917 года. Протоколы. М., 1958. С. 243.

1845

Там же. С. 252.

1846

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 569.

1847

Шотман А. Ленин в подполье С. 40–46.

1848

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 569–570.

1849

Ровио Г. С. Как Ленин скрывался у гельсингфорсского «полицмейстера» // О Ленине. Сборник воспоминаний. Кн. 1. М., 1924. С. 109–117.

1850

Данилкин Л. Ленин. С. 516–517.

1851

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 68.

1852

Кедров М. С. Как издавался «Рабочий и солдат» в 1917 году. С. 132–133.

1853

Шумяцкий Б. З. Накануне Октября // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 142, 143, 146

1854

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 108–110, 114–115.

1855

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 472, 72.

1856

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году: к вопросу об альтернативах американской политики от Февраля к Октябрю. М., 2006. С. 314.

1857

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. М., 2006. С. 100–101.

1858

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации / Под ред. Л. С. Белоусова, А. С. Маныкина. М., 2014. С. 347.

1859

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 103.

1860

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 106–107.

1861

Суханов Н. Записки о революции. Кн. V. Б. — Пг. — М., 1923. С. 124, 13, 14.

1862

Современное слово. 1917. 23 августа. № 3416.

1863

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 252.

1864

Половцов П. А. Дни затмения. С. 154–157.

1865

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 203.

1866

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 222.

1867

Цит. по: Ахун М., Петров В. 1917 год в Петрограде. Л., 1933. С. 67.

1868

Половцов П. А. Дни затмения. С. 159–160, 161–162.

1869

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 204.

1870

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 224.

1871

Церетели И. Кризис власти. С. 230.

1872

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 213–214.

1873

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 2. Кн. 4. М., 1991. С. 357, 358

1874

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 214–216.

1875

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 183.

1876

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 315.

1877

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 216–217.

1878

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. М., 2013. С. 218.

1879

Мировые войны ХХ века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2005. С. 211.

1880

Гофман М. Главный противник — Россия. М., 2015. С. 173–174.

1881

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 2005. С. 435.

1882

Русское слово. 1917. 9 июля. № 155.

1883

Врангель П. Н. На трех войнах. М., 2013. С. 122.

1884

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 498–499.

1885

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. С. 219.

1886

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 529.

1887

Цит. по: Бондаренко В. В. Лавр Корнилов. С. 55.

1888

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. М., 2013. С. 323.

1889

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Август 1917 — июнь 1918. Т. 2. М., 2003. С. 553.

1890

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 503.

1891

Русское слово. 1917. 10 июля. № 156.

1892

Русское слово. 1917. 11 июля. № 157.

1893

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 500.

1894

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 184.

1895

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 119.

1896

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 503, 504.

1897

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918. С. 435–436.

1898

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 499–500.

1899

Мировые войны ХХ века. Кн. 1. С. 211.

1900

Гофман М. Главный противник — Россия. С. 175.

1901

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 501.

1902

Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 159.

1903

Брешко-Брешковская Е. Скрытые корни русской революции. Отречение великой революционерки. 1873–1920. М., 2006. С. 332.

1904

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 218.

1905

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 184.

1906

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 218–222.

1907

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 507.

1908

Триумф и поражение. 1914–1917. Сборник. СПб., 2016. С. 279.

1909

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 118.

1910

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 516, 518, 520–522.

1911

Керенский А. Ф. Прелюдия к большевизму. М., 2006. С. 33.

1912

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 524.

1913

Керенский А. Ф. Прелюдия к большевизму. С. 38, 39.

1914

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 530.

1915

Гурко В. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 379.

1916

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 524.

1917

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 325.

1918

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 365.

1919

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 220–221.

1920

Невский В. Герой Октября // Немеркнущие годы. С. 17.

1921

Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. Воспоминания офицера британской разведки. М., 2016. С. 190.

1922

Гиппиус З. Дневники. С. 140.

1923

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 2000. С. 368, 419.

1924

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 120, 121.

1925

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 224–231.

1926

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 603.

1927

Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2004. С. 275.

1928

Орбели Л. А. Воспоминания. М. — Л., 1966. С. 83–84.

1929

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 122, 123.

1930

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 28–29.

1931

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 604.

1932

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 2000. С. 376.

1933

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 121.

1934

Чернов В. М. Перед бурей. С. 337.

1935

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 121.

1936

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 2. Кн. 4. С. 359.

1937

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 121.

1938

Завадский С. В. На пути к революции: Из архива моей памяти; На великом изломе: Отчет гражданина о пережитом в 1916–1917 годах. М., 2017. С. 220–221.

1939

Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. М., 1991. С. 186.

1940

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 496.

1941

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 122.

1942

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 237.

1943

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 5. М., 1992.

С. 44.

1944

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 48.

1945

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 28.

1946

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 33–35, 37.

1947

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 277–278.

1948

Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917): 1917 год. Распад. М., 2015. С. 275.

1949

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 233.

1950

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 99–102.

1951

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 202.

1952

Гиппиус З. Дневники. С. 166.

1953

Утро России. 1917. 19 июля. Петров Ю. А. Буржуазия и революция в России // Политические партии в российских революциях в начале ХХ в. М., 2005. С. 76.

1954

Русское слово. 1917. 29, 30 июля. Петров Ю. А. Буржуазия и революция в России. С. 78

1955

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 320.

1956

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 115.

1957

Суханов Н. Записки о революции. Кн. V. Б. — Пг-М., 1923. С. 16.

1958

Пришвин М. М. Дневники 1914–1917 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 83.

1959

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 30.

1960

Врангель П. Н. На трех войнах. С. 131.

1961

Краснов П. Атаман. М., 2006. С. 293.

1962

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 118.

1963

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 505.

1964

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 144.

1965

Джунковский В. Ф. Воспоминания (1915–1917). Т. 3. М., 2015. С. 613.

1966

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 411–412.

1967

Селезнев Ф. А. Революция 1917 года и борьба элит вокруг вопроса о сепаратном мире с Германией (1914–1918 гг.). СПб., 2017. С. 115–120, 123.

1968

Врангель П. Н. На трех войнах. С. 123.

1969

Ушаков А., Федюк В. Лавр Корнилов. С. 151.

1970

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 143.

1971

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. М., 2015. С. 42.

1972

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 202.

1973

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 37–38.

1974

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 120, 121.

1975

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 414–415.

1976

Гиппиус З. Дневники. С. 157.

1977

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 42.

1978

Шкловский В. Сентиментальное путешествие. М., 1990. С. 38.

1979

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Август 1917 — июнь 1918. Т. 2. М., 2003. С. 85.

1980

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 384–385.

1981

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 26–29.

1982

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 135.

1983

Набоков К. Д. Испытания дипломата. СПб., 2014. С. 77–81.

1984

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 351.

1985

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 136–137, 142–143.

1986

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 337.

1987

Нокс А. Вместе с русской армии. С. 610–611.

1988

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 144–145, 142.

1989

Цит. по: Романов В. В. Первая мировая война в контексте национальных интересов России // Российская государственность: исторические традиции и вызовы XXI века. Материалы Всероссийской научно-общественной конференции. М., 2013. С. 353.

1990

Francis D. R. Russia from the American Embassy. April, 1916 — November, 1918. N.Y., 1921. P. 161–162.

1991

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 183, 403–405.

1992

Саттон Э. Уолл-стрит и большевицкая революция. М., 2005. С. 79–83, 98, 90–91.

1993

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 166.

1994

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. М., 1977. С. 15.

1995

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 123.

1996

Боханов А. Император Николай II. М., 2009. С. 490.

1997

Новое время. 1917. 1 августа. № 14842.

1998

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 235–236.

1999

Новое время. 1917. 1 августа. № 14842.

2000

Мельник-Боткина Т. Воспоминания о царской семье и ее жизни. М., 2009. С. 63.

2001

Биржевые ведомости. 1917. 1 августа. № 16364.

2002

Фирсов Л. С. Николай II. Пленник самодержавия. М., 2010. С. 455.

2003

Петроградский Листок. 1917. 22 августа. № 201.

2004

Фирсов Л. С. Николай II. С. 456–457.

2005

Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, императрицы России. Воспоминания фрейлины. М., 2012. С. 311.

2006

Цит. по: Фирсов Л. С. Николай II. С. 458.

2007

Мельник-Боткина Т. Воспоминания о царской семье и ее жизни. С. 66–67.

2008

Известия. 1917. 20 сентября. № 176.

2009

Ушаков А., Федюк В. Лавр Корнилов. С. 155.

2010

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 148.

2011

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 38.

2012

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 280.

2013

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 385.

2014

Хаджиев Р. Жизнь и смерть генерала Корнилова. М., 2014. С. 116.

2015

Керенский А. Прелюдия к большевизму. С. 80–82; Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 188; Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 281–282.

2016

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. С. 208.

2017

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 326–327.

2018

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 283.

2019

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 2. С. 301; Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 148–149.

2020

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 2. С. 341.

2021

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 5. М., 1992. С. 53.

2022

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 149.

2023

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 31.

2024

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 123.

2025

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 152–153.

2026

2-й Всероссийский торгово-промышленный съезд в Москве. 3–5 августа 1917. Стенографический отчет и резолюции съезда. М., 1917. С. 2–8.

2027

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 123.

2028

Новое время. 1917. 4 августа. № 14844; Русское слово. 1917. 4 августа. № 177.

2029

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 290–292.

2030

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 2. С. 554.

2031

Хаджиев Р. Жизнь и смерть генерала Корнилова. С. 119.

2032

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 328.

2033

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 117.

2034

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 329

2035

Хаджиев Р. Жизнь и смерть генерала Корнилова. С. 125–126.

2036

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 421.

2037

Хаджиев Р. Жизнь и смерть генерала Корнилова. С. 127.

2038

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 329

2039

Цит. по: Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 288, 289.

2040

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 390–391.

2041

Бубликов А. А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. М., 2016. С. 112–113.

2042

Суханов Н. Записки о революции. Кн. V. С. 148.

2043

Новое время. 1917. 12 августа. № 14851.

2044

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 425.

2045

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 5. С. 61, 60.

2046

Цит. по: Бондаренко В. В. Лавр Корнилов. С. 66.

2047

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 5. С. 61

2048

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 275.

2049

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 236.

2050

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 5. С. 61–62.

2051

Цит. по: Бондаренко В. В. Лавр Корнилов. С. 66.

2052

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 5. С. 62.

2053

Государственное совещание. Стенографический отчет. М. — Л., 1930. С. 15.

2054

Набоков В. Д. Временное правительство (Воспоминания). М., 1991. С. 37.

2055

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 299.

2056

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 126.

2057

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 305.

2058

Государственное совещание. Стенографический отчет. С. 25–26.

2059

Там же. С. 76–77.

2060

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 423–424.

2061

Цит. по: Бондаренко В. В. Лавр Корнилов. С. 68.

2062

Керенский А. Прелюдия к большевизму. С. 102.

2063

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 30–31.

2064

Заговор Корнилова (по воспоминаниям А. И. Путилова) // Последние новости. 1937. 20 января.

2065

Керенский А. Прелюдия к большевизму. С. 97.

2066

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 424.

2067

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 309.

2068

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 424.

2069

Государственное совещание. Стенографический отчет. С. 66.

2070

Русские ведомости. 1917. 15 августа. № 186.

2071

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 126–127.

2072

Государственное совещание. Стенографический отчет. С. 75.

2073

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 5. С. 63–64.

2074

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 141.

2075

Мельгунов С. П. Воспоминания и дневники. М., 2003. С. 290.

2076

Бубликов А. А. Русская революция. С. 113.

2077

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 423.

2078

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 318.

2079

Государственное совещание. Стенографический отчет. С. 307.

2080

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 427, 428.

2081

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 54.

2082

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 126, 129.

2083

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 329.

2084

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 330.

2085

Гиппиус З. Дневники. С. 170.

2086

Раннее Утро. 1917. 18 августа. № 188.

2087

Московский Листок. 1917. 18 августа. № 186.

2088

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. С. 220.

2089

Гофман М. Главный противник — Россия. С. 177.

2090

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 213.

2091

Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1917 год. С. 299, 300.

2092

Гофман М. Главный противник — Россия. С. 177–178.

2093

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. С. 220.

2094

Петроградский листок. 1917. 22 августа. № 201; Современное Слово. 1917. 22 августа. № 3415; Московский Листок. 1917. 25 августа. № 192.

2095

Шелохаев В. В. Кадеты и революция в России // Политические партии в российских революциях в начале ХХ в. М., 2005. С. 421.

2096

Дан Ф. И., Церетели И. Г. Два пути. Избранное. Ч. 2. М., 2010. С. 128.

2097

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 22 августа. № 16401.

2098

Известия. 1917. 24 августа. № 152.

2099

Московский Листок. 1917. 25 августа. № 192.

2100

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 333, 339.

2101

Нокс А. Вместе в русской армией. С. 621, 618.

2102

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 331.

2103

Известия. 1917. 15 сентября. № 171.

2104

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 238–239.

2105

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 2. С. 224.

2106

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 238.

2107

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 157.

2108

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 332.

2109

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 393–394.

2110

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 333.

2111

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 395–396.

2112

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 332.

2113

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 330.

2114

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 124.

2115

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания.

С. 396.

2116

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 334.

2117

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 158.

2118

Цит. по: Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 265–267.

2119

Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 158.

2120

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 396–397.

2121

Бондаренко В. В. Лавр Корнилов. С. 84.

2122

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 240–241.

2123

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 161.

2124

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 241.

2125

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Август 1917 — июнь 1918. Т. 1. М., 2003. С. 147.

2126

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 162.

2127

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 243.

2128

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 302.

2129

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 335.

2130

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 243.

2131

Известия. 1917. 17 сентября. № 173.

2132

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 375–376.

2133

Гиппиус З. Дневники. С. 182.

2134

Половцов П. А. Дни затмения. С. 205–206.

2135

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 335–336.

2136

Половцов П. А. Дни затмения. С. 207.

2137

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 335.

2138

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 161.

2139

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 398–400.

2140

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 387–388.

2141

Революционное движение в России в августе 1917 г. Разгром корниловского мятежа. М., 1959. С. 448.

2142

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 400–401.

2143

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 336.

2144

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 165.

2145

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 1. С. 144.

2146

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 330.

2147

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 336.

2148

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 385.

2149

Революционное движение в России в августе 1917 г. Разгром корниловского мятежа. С. 455–456.

2150

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 244–245.

2151

Меньшевики в 1917 году. Т. 3. Кн. 1. М., 1996. С. 109.

2152

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 180.

2153

Меньшевики в 1917 году. Т. 3. Кн. 1. С. 128.

2154

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 401–402.

2155

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 386.

2156

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 402–403.

2157

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 172.

2158

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 404.

2159

Краснов П. Н. Атаман. Воспоминания. С. 306.

2160

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 61.

2161

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 398–399.

2162

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 246.

2163

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 401.

2164

Керенский А. Прелюдия к большевизму. С. 194.

2165

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 246.

2166

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 324.

2167

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. С. 336–337.

2168

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 125.

2169

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 443, 404.

2170

Мартынов Е. И. Корнилов (Попытка военного переворота). Л., 1927. С. 113.

2171

Гиппиус З. Дневники. С. 183.

2172

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 212.

2173

Троцкий Л. Моя жизнь. М., 2001. С. 314.

2174

Измайлов Н. Ф. Балтийский военный флот в Октябрьской революции. С. 206–207.

2175

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 49.

2176

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 29.

2177

Петроградский листок. 1917. 31 августа. № 209.

2178

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 213.

2179

Никитин Б. В. Роковые годы. С. 248–249.

2180

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 247.

2181

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 222–223.

2182

Краснов П. Н. Атаман. Воспоминания. С. 311.

2183

Милютин Н. А. В дни корниловщины // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 150, 151–152.

2184

Краснов П. Н. Атаман. Воспоминания. С. 311.

2185

Милютин Н. А. В дни корниловщины. С. 149, 150.

2186

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 229.

2187

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 247.

2188

Клейнмихель В., Клейнмихель Е. В тени царской короны. Симферополь, 2013. С. 300, 302.

2189

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 1. С. 40.

2190

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 208.

2191

Биржевые ведомости. Утренний выпуск. 1917. 31 августа. № 16417.

2192

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 209.

2193

Там же. С. 170.

2194

Краснов П. Н. Атаман. Воспоминания. С. 307, 308.

2195

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 206.

2196

Краснов П. Н. Атаман: Воспоминания. С. 316, 317.

2197

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 185.

2198

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 63, 41.

2199

Бондаренко В. В. Лавр Корнилов. С. 96.

2200

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 247.

2201

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 189.

2202

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 405.

2203

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 309, 310.

2204

Русская Воля. 1917. 1 сентября. № 207.

2205

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 184.

2206

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 406–408.

2207

Краснов П. Н. Атаман: Воспоминания. С. 327

2208

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 408.

2209

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Т. 1. С. 42–43.

2210

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 409.

2211

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 201.

2212

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 119–121.

2213

Зиновьев Г. Два пути // Рабочий. 1917. 31 августа.

2214

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 448.

2215

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. М., 1997. С. 272.

2216

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 238.

2217

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 456.

2218

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М., 1938. С. 193.

2219

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 228.

2220

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 134, 135, 138–139.

2221

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 147.

2222

Милютин Н. А. В дни корниловщины // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. М., 1957. С. 158.

2223

Московский Листок. 1917. 4 сентября. № 201.

2224

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. М., 1968. С. 785.

2225

Цит. по: Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 457.

2226

Троцкий Л. Моя жизнь. М., 2001. С. 314.

2227

Ненароков А. Упущенная возможность единения демократических сил при решении вопроса о власти // РСДРП(б) в 1917 году. Документально-исторические очерки. М., 2007. С. 224.

2228

Меньшевики в 1917 году. Т. 3. Ч. 1. М., 1996. С. 161–162.

2229

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 273–274.

2230

Раннее утро. 1917. 10 сентября. № 207.

2231

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 275.

2232

Рабочий Путь. 1917. 12 сентября. № 8.

2233

Рабочий Путь. 1917. 13 сентября. № 9.

2234

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. М., 1997. С. 275.

2235

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. М., 1997. С. 264; Ланде Л. Состояние партийной организации к моменту Октябрьского переворота // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции. Статьи и воспоминания социал-демократических деятелей. М., 2016. С. 234–237; Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 898–902.

2236

Суханов Н. Записки о революции. Кн. V. Берлин-М. — Пг., 1923. С. 42.

2237

Цит. по: Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 903–904.

2238

Дело Народа. 1917. 14 июля. № 101.

2239

Дело Народа. 1917. 11 августа. № 124.

2240

Дело Народа. 1917. 14 сентября. № 154.

2241

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. М., 1929. С. 256.

2242

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. М., 1977. С. 36.

2243

Подготовка и победа Октябрьской революции в Москве. Документы и материалы. М., 1957. С. 302.

2244

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 272.

2245

Русское слово. 1917. 5 октября. № 227.

2246

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 272.

2247

Андреев А. М. Советы рабочих и солдатских депутатов накануне Октября. М., 1967. С. 314.

2248

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 257.

2249

Фурманов Д. Незабываемые дни // Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 229.

2250

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 249.

2251

Бунин И. А. Окаянные дни: Повести. Рассказы. Воспоминания. М., 2006. С. 40.

2252

Наживин И. В. Записки о революции. М., 2016. С. 96, 97.

2253

Вечерний Курьер. 1917. 25 сентября. № 1059.

2254

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 239–241.

2255

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 242–243,247.

2256

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 — февраль 1918. М., 1958. С. 55.

2257

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 159, 156, 161, 192–193.

2258

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 200, 202, 207.

2259

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 223.

2260

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 573.

2261

Шотман А. Ленин в подполье // Немеркнущие годы. Очерки и воспоминания о Красном Петрограде 1917–1919. М., 1957. С. 47.

2262

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 287.

2263

Волобуев О. В. Меньшевики в условиях кризиса правительственной коалиции осенью 1917 г. // Политические партии в российских революциях в начале ХХ в. М., 2005. С. 303.

2264

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 6. М., 1992. С. 172

2265

Дан Ф. К истории последних дней Временного правительства // Октябрьская революция. Мемуары. М., 1991. С. 115–116.

2266

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 288.

2267

Савинков Б. В. Воспоминания террориста. М., 2013. С. 337.

2268

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 293–294.

2269

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 288.

2270

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 295.

2271

Чернов В. М. Перед бурей. Мн., 2004. С. 337–338.

2272

Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 188.

2273

Известия. 1917. 3 сентября. № 161.

2274

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 287.

2275

Известия. 1917. 3 сентября. № 161.

2276

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 223.

2277

Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 30.

2278

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 458–459.

2279

Ранее Утро. 1917. 13 сентября. № 209.

2280

Русская Воля. 1917. 14 сентября. № 218.

2281

Дан Ф. К истории последних дней Временного правительства. С. 117.

2282

Ранее Утро. 1917. 13 сентября. № 209.

2283

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 6. С. 167, 168.

2284

Дан Ф. К истории последних дней Временного правительства. С. 118.

2285

Московский листок. 1917. 14 сентября. № 208.

2286

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 298.

2287

Ленин В. И. ПСС. Т. 34. С. 253.

2288

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 299.

2289

Известия. 1917. 15 сентября. № 171.

2290

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 241.

2291

Суханов Н. Записки о революции. Кн. VI. Б. — Пг. — М., 1923. С. 102.

2292

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 468.

2293

Известия. 1917. 15 сентября. № 171.

2294

Известия. 1917. 16 сентября. № 172.

2295

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 240.

2296

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 304–305.

2297

Рабочий Путь. 1917. 19 сентября. № 14.

2298

Известия. 1917. 17 сентября. № 173.

2299

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 241, 242.

2300

Известия. Вечерний экстренный выпуск. 1917. 18 сентября. № 174.

2301

Известия. 1917. 19 сентября. № 175.

2302

Известия. 1917. 20 сентября. № 176

2303

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 301.

2304

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 241–242.

2305

Чернов В. М. Перед бурей. С. 341–342.

2306

Известия. 1917. 20 сентября. № 176.

2307

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 243.

2308

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 305–306.

2309

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 243.

2310

Руднева С. Е. Предпарламент: октябрь 1917 г. Опыт исторической реконструкции. М., 2006. С. 16–25.

2311

Известия. 1917. 21 сентября. № 177.

2312

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 — февраль 1918. М., 1958. С. 64–65.

2313

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 251–252.

2314

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 260, 262.

2315

Известия. 1917. 22 сентября. № 178.

2316

Известия. 1917. 23 сентября. № 179.

2317

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 243.

2318

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 56–57.

2319

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 107.

2320

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 231, 232, 234, 237–238.

2321

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 484.

2322

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 294, 295.

2323

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 492–493.

2324

Вестник Временного правительства. 1917. 3 октября. № 167.

2325

Утро России. 1917. 26 сентября. № 231.

2326

Русские Ведомости. 1917. 26 сентября. № 219.

2327

Православная энциклопедия / Под ред. Патриарха Московского и всея Руси Кирилла. Т. XXXI. М., 2013. С. 374.

2328

Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 198–199.

2329

2-й Всероссийский торгово-промышленный съезд в Москве. 3–5 августа 1917. Стенографический отчет и резолюция съезда. М., 1917. С. 14.

2330

Думова Н. Г. Кадетская партия в период 1-й мировой войны и Февральской революции. М., 1988. С. 199.

2331

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 496.

2332

Завадский С. В. На пути к революции: Из архива моей памяти; На великом изломе: Отчет гражданина о пережитом в 1916–1917 годах. М., 2017. С. 223–224.

2333

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 118.

2334

Краснов П. Н. Атаман: Воспоминания. М., 2006. С. 332.

2335

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 122.

2336

Дело Народа. 1917. 30 сентября. № 141.

2337

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 495.

2338

Чернов В. М. Перед бурей. С. 344.

2339

Дан Ф.К истории последних дней Временного правительства. С. 119.

2340

Суханов Н. Записки о революции. Кн. VI. С. 73.

2341

Набоков В. Д. Временное правительство (Воспоминания). М., 1991. С. 74.

2342

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 497–498.

2343

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 134–135.

2344

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 314–315

2345

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 252, 253, 255.

2346

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 260, 262.

2347

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 71.

2348

Известия. 1917. 26 сентября. № 181.

2349

Рабочий Путь. 1917. 27 сентября. № 21.

2350

Рабочий Путь. 1917. 26 сентября. № 20.

2351

Речь. 1917. 27 сентября. № 227.

2352

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 263–265.

2353

Бунин И. А. Окаянные дни: Повести. Рассказы. Воспоминания. М., 2006. С. 144–145.

2354

Раннее Утро. 1917. 13 сентября. № 209.

2355

Михайлов И. Д. Основные вопросы транспорта. М., 1918. С. 18–19.

2356

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 111.

2357

Рабочий путь. 1917. 19 октября. № 40.

2358

Мандель Д. Петроградские рабочие в революциях 1917 года (февраль 1917 г. — июнь 1918 г. М., 2015. С. 7.

2359

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 276.

2360

Известия. 1917. 24 сентября. № 180.

2361

Из глубины: сборник статей о русской революции. М., 1990. С. 166.

2362

Утро России. 1917. 27 сентября. № 232.

2363

Гусаков А. Д. Очерки по денежному обращению России накануне и в период Октябрьской социалистической революции. М., 1946. С. 38, 54.

2364

Известия. 1917. 19 сентября. № 175.

2365

История Гражданской войны в СССР. Т. 1. М., 1937. С. 226; Лященко П. И. История народного хозяйства СССР. Т. 2. М., 1950. С. 671–677.

2366

Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 269, 270.

2367

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. Октябрьский переворот 1917 года. «Золотой немецкий ключ» к большевистской революции. М., 2005. С. 62, 63.

2368

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 109.

2369

Крестьянское движение в 1917 году. М. — Л., 1927. С. 425.

2370

Бубликов А. А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. М., 2016. С. 102.

2371

Пришвин М. М. Дневники 1914–1917 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 89.

2372

Палей О., княгиня. Воспоминания о России. М., 2005. С. 66, 54.

2373

Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2004. С. 282.

2374

Петров Ю. А. Буржуазия и революция в России // Политические партии в российских революциях в начале ХХ в. С. 79.

2375

Наживин И. В. Записки о революции. С. 68.

2376

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 280, 273–274.

2377

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 62.

2378

Леонидов Л. Искусство и толпа // Театральная газета. 1917. 3 сентября. № 34–35.

2379

Гиппиус З. Дневники. С. 189.

2380

Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009.

2381

Пастернак Б. Собрание сочинений. Т. 3. М., 1990. С. 167.

2382

«Все кончено, и никакие компромиссы уже невозможны…»: из воспоминаний Е. Е. Драшусова // Россия 1917 года в эго-документах. Воспоминания. М., 2015. С. 272, 264–265.

2383

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 313.

2384

Наживин И. В. Записки о революции. С. 116.

2385

Русская Воля. 1917. 16 сентября. № 220.

2386

Русские Ведомости. 1917. 27 сентября. № 220.

2387

Торгово-промышленная Газета. 1917. 1 октября. № 213.

2388

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 110.

2389

Русское слово. 1917. 5 октября. № 227.

2390

Торгово-промышленная Газета. 1917. 10 октября. № 220.

2391

Торгово-промышленная Газета. 1917. 15 октября. № 225.

2392

Крестьянское движение в 1917 году. Приложение-ведомость о численности и роде правонарушений.

2393

«Все кончено, и никакие компромиссы уже невозможны…»: из воспоминаний Е. Е. Драшусова. С. 268, 269.

2394

Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания. Документы и материалы. М., 1962. С. 459.

2395

Сторожев В. Союз рабочего класса и беднейшего крестьянства в социалистической революции. М., 1954. С. 131.

2396

Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 30 сентября. № 124.

2397

Известия Всероссийского Совета крестьянских депутатов. 1917. 1 октября. № 125.

2398

Дело Народа. 1917. 8 октября. № 175.

2399

Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания. Документы и материалы. С. 209.

2400

Цит. по: Одинцов М. И. Русская Православная церковь накануне и в эпоху сталинского социализма. 1917–1953. М., 2014. С. 37–38.

2401

Цит. по: Иоанн (Снычев), митрополит. Русская симфония. Очерк русской историософии. СПб., 2015. С. 498.

2402

Цит. по: Цыпин В., протоиерей. История Русской Православной Церкви: Синодальный и новейший периоды. М., 2010. С. 339.

2403

Там же. С. 341.

2404

Поспеловский Д. В. Русская Православная церковь в ХХ в. М., 1995. С. 39.

2405

Цыпин В., протоиерей. История Русской Православной Церкви. С. 340.

2406

Пайпс Р. Россия при большевиках. М., 1997. С. 409.

2407

Керов В. В. Старообрядчество в годы Первой мировой войны // Россия в годы Первой мировой войны, 1914–1918. Материалы Международной научной конференции. М., 2014. С. 253.

2408

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 3. М., 1973. С. 621.

2409

Манусевич А. Я. Очерки по истории Польши. М., 1952. С. 264.

2410

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации / Под ред. Л. С. Белоусова, А. С. Маныкина. М., 2014. С. 350.

2411

Наленч Д., Наленч Т. Юзеф Пилсудский. Легенды и факты. М., 1990. С. 79.

2412

Манусевич А. Я. Очерки по истории Польши. С. 265.

2413

Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания. Документы и материалы. С. 225, 230.

2414

Антонов-Овсеенко В. А. Балтфлот в дни керенщины и Красного Октября // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. М., 1957. С. 195.

2415

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 508–510.

2416

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 244.

2417

Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания. Документы и материалы. С. 365–366.

2418

Цит. по: Речь. 1917. 26 октября. № 226.

2419

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 513.

2420

Цит. по: Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 875.

2421

Победа Советской власти на Украине. М., 1968. С. 35.

2422

Рудницкий А. Об «украинском вопросе» в годы Первой мировой войны // Международная жизнь. 2015. Спецвыпуск «История без купюр». С. 127–128.

2423

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 516.

2424

Известия (вечерний экстренный выпуск). 1917. 18 сентября. № 174.

2425

Оберучев К. М. В дни революции. Воспоминания участника великой русской революции. М., 2017. С. 166–167.

2426

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 877.

2427

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 518, 520–521.

2428

Победа Советской власти на Украине. С. 231, 229.

2429

Очерки истории Коммунистической партии Белоруссии. Ч. 1. Мн., 1961. С. 278, 280, 285.

2430

Стати В. История Молдовы. Кишинев, 2003. С. 267–268.

2431

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 881–882.

2432

Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания. Документы и материалы. С. 361.

2433

Там же. С. 156, 482–483.

2434

Половцов П. А. Дни затмения. Записки Главнокомандующего Петроградского военного округа. М., 2016. С. 214–218.

2435

Армяне в Первой мировой войне (1914–1918 гг.). М., 2014. С. 125–126.

2436

РГИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1246. Л. 35-35об.

2437

Цит. по: Руднева С. Е. Предпарламент. С. 191.

2438

Левицкий В. А. На Кавказском фронте Первой мировой. Воспоминания капитана 155-го пехотного Кубинского полка. 1914–1917. М., 2014. С. 562–563.

2439

Половцов П. А. Дни затмения. С. 219.

2440

Цит. по: Сургуладзе А. Н. Закавказье в борьбе за победу социалистической революции. Тбилиси, 1971. С. 39.

2441

Половцов П. А. Дни затмения. С. 219, 226, 227–228.

2442

Революционное движение в России в сентябре 1917 г. Общенациональный кризис. Документы и материалы. М., 1961. С. 176–177, 183–185.

2443

Русские Ведомости. 1917. 16 сентября. № 211.

2444

Революционное движение в России в сентябре 1917 г. С. 229–230.

2445

Известия. 1917. 3 октября. № 187.

2446

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 3. С. 591.

2447

История Гражданской войны в СССР. Т. 1. С. 243.

2448

Цит. по: Исхаков С. М. Февральская революция и российские мусульмане // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому освещению. М., 1997. С. 197–198.

2449

Там же. С. 200–201.

2450

Сталин И. В. Марксизм и национально-колониальный вопрос. Сборник избранных статей речей. М., 1934. С. 52.

2451

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 233.

2452

Известия. 1917. 1 сентября. № 159.

2453

Граф Г. К. Революция и флот. Балтийский флот в 1917–1918 гг. М., 2017. С. 119.

2454

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. М., 2005. С. 311.

2455

Революционное движение в России в августе 1917 г. Разгром корниловского мятежа. М., 1959. С. 471.

2456

Врангель П. Н. На трех войнах. М., 2013. С. 136.

2457

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 229.

2458

Цит. по: Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 431.

2459

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 297.

2460

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 296.

2461

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 237.

2462

Бенкендорф К. А. Воспоминания русского дворянина. М., 2014. С. 181.

2463

Верховский А. И. Россия на Голгофе. Пг., 1918. С. 123.

2464

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 296.

2465

Краснов П. Н. Атаман: Воспоминания. С. 332.

2466

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 118, 119.

2467

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 282, 283.

2468

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 130.

2469

Врангель П. Н. На трех войнах. С. 124.

2470

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 119–120.

2471

Измайлов Н. Ф. Балтийский военный флот в Октябрьской революции // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 208.

2472

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. С. 309.

2473

Измайлов Н. Ф. Балтийский военный флот в Октябрьской революции. С. 208.

2474

Петраш В. В. Моряки Балтийского флота в борьбе за победу Октября. М. — Л., 1966. С. 224.

2475

Переписка Секретариата ЦК РСДРП(б) с местными партийными организациями (март — октябрь 1917 г.). М., 1957. С. 294

2476

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 123.

2477

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 3. Кн. 1. М., 1965. С. 240.

2478

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 235.

2479

Краснов П. Н. Атаман: Воспоминания. С. 337.

2480

Граф Г. К. Революция и флот. С. 112.

2481

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 284, 231, 188, 234, 235.

2482

Утро России. 1917. 12 сентября. № 220.

2483

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 211.

2484

Утро России. 1917. 12 сентября. № 220.

2485

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 212, 210.

2486

Утро России. 1917. 21 сентября. № 227.

2487

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 448, 449.

2488

Дело генерала Л. Г. Корнилова. Август 1917 — июнь 1918. Т. 1. М., 2003. С. 84, 85.

2489

Раннее Утро. 1917. 19 сентября. № 214.

2490

Русские Ведомости. 1917. 19 сентября. № 213.

2491

Утро России. 1917. 30 сентября. № 235.

2492

Раннее Утро. 1917. 1 октября. № 224.

2493

Солдатские письма 1917 года. М., 1927. С. 119.

2494

Устрялов Н. В. Избранные труды. М., 2010. С. 73, 74.

2495

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 121–122.

2496

Русская Воля. 1917. 30 сентября. № 232.

2497

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 126–127.

2498

Фон Чишвиц. Захват Балтийских островов Германией в 1917 г. М., 1937. С. 10.

2499

Русская Воля. 1917. 30 сентября. № 232.

2500

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 125.

2501

Пухов А. С. Моозундское сражение. Л., 1957. С. 38–39.

2502

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 127.

2503

Пухов А. С. Моозундское сражение. С. 91.

2504

Гинденбург П. фон. Из моей жизни. М., 2013. С. 221.

2505

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 128–129.

2506

Измайлов Н. Ф. Балтийский военный флот в Октябрьской революции. С. 209; Рабочий путь. 1917. 12 октября. № 34.

2507

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 124.

2508

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 228.

2509

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 626.

2510

Краснов П. Н. Атаман: Воспоминания. С. 331.

2511

Глобачев К. И. Правда о русской революции. С. 167–168.

2512

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 124.

2513

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 74–75.

2514

«Никто ясно не представлял себе, какие ужасы предстояли перед Россией…»: воспоминания Б. Г. Лайминга // Россия 1917 года в эго-документах. С. 70–72.

2515

Краснов П. Н. Атаман: воспоминания. М., 2006. С. 338–339, 344–345.

2516

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 245.

2517

«По внешнему виду все стали равны и одинаково похожи на дезертиров»: из воспоминаний А. И. Мартынова // Россия 1917 года в эго-документах. С. 105–106.

2518

Цит. по: История Гражданской войны в СССР. Т. 1. С. 250, 251.

2519

Разложение армии в 1917 г. М. — Л., 1925. С. 143.

2520

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 9–10.

2521

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 75.

2522

Руднева С. Е. Предпарламент. С. 105.

2523

Русская Воля. 1917. 6 октября. № 237.

2524

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 6. М., 1992. С. 235.

2525

Набоков В. Д. До и после Временного правительства: Избранные произведения. СПб., 2015. С. 338.

2526

Руднева С. Е. Предпарламент. С. 109, 103, 124.

2527

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 537.

2528

Алданов М. Картины Октябрьской революции. Исторические портреты. СПб., 1999. С. 25.

2529

Набоков В. Д. До и после Временного правительства. С. 339.

2530

Речь. 1917. 8 октября. № 211.

2531

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 537.

2532

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 342.

2533

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 76.

2534

Речь. 1917. 8 октября. № 237.

2535

Бунин И. А. Окаянные дни. С. 39.

2536

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 910.

2537

Биржевые ведомости. 1917. 10 октября. № 16433.

2538

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 543–544.

2539

Речь. 1917. 11 октября. № 239.

2540

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 545, 546.

2541

Речь. 1917. 11 октября. № 239.

2542

Речь. 1917. 11 октября. № 239.

2543

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 549.

2544

Речь. 1917. 11 октября. № 239.

2545

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 550.

2546

Революционное движение в России накануне Октябрьского вооруженного восстания. Документы и материалы. С. 219.

2547

Русские ведомости. 1917. 8 октября. № 230.

2548

Русские ведомости. 1917. 14 октября. № 235; Известия. 1917. 14 октября. № 197.

2549

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 89.

2550

Новое время. 1917. 15 октября. № 14898.

2551

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 89.

2552

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 552, 553, 539.

2553

Речь. 1917. 19 октября. № 246.

2554

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 112.

2555

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. М., 2006. С. 151–152.

2556

Там же. С. 153–157.

2557

Набоков К. Д. Испытания дипломата. СПб., 2014. С. 64–65.

2558

Ллойд-Джордж Д. Военные мемуары. Т. IV. М., 1935. С. 211–213.

2559

Известия. 1917. 20 сентября. № 176.

2560

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 113.

2561

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 159.

2562

Набоков К. Д. Испытания дипломата. С. 100–101.

2563

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году: К вопросу об альтернативах американской политики от Февраля к Октябрю. М., 2006. С. 195.

2564

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 159–161.

2565

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 324, 325.

2566

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 161,

162.

2567

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 252–253, 258.

2568

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 166–167.

2569

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 259–261.

2570

Саттон Э. Уолл-стрит и большевицкая революция. М., 2005. С. 91, 204, 208, 209.

2571

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 171.

2572

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 114–115.

2573

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 172–173.

2574

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 115.

2575

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 629–630.

2576

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 175; Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году. С. 203.

2577

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 631.

2578

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 555.

2579

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 815.

2580

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 6. С. 250.

2581

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 560–561.

2582

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 6. С. 250.

2583

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 561.

2584

Руднева С. Е. Предпарламент. С. 184.

2585

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 219.

2586

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 53.

2587

Русская Воля. Вечерний выпуск. 1917. 23 сентября. № 227.

2588

Речь. 1917. 16 сентября. № 218.

2589

Дело Народа. 1917. 21 сентября. № 160.

2590

Данилкин Л. Ленин. Пантократор солнечных пылинок. М., 2017. С. 542.

2591

Там же.

2592

Шотман А. В. Подготовка восстания // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 168.

2593

История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М., 1938. С. 196.

2594

Латукка Ю. Ленин в подполье в Финляндии // Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. Т. 4. М., 1990. С. 287.

2595

Данилкин Л. Ленин. С. 542–543, 546.

2596

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 290–291, 303, 310–311.

2597

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 274–275, 278, 279, 280.

2598

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 280–282.

2599

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 340–341.

2600

Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). С. 74.

2601

Первый легальный Петербургский комитет большевиков в 1917 г. М. — Л., 1927. С. 297, 301–303.

2602

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 350.

2603

Пятницкий И. А. Из моей работы в Московском комитете // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 372.

2604

Очерки истории Московской организации КПСС. 1883–1965. М., 1966. С. 268–269.

2605

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 383, 384.

2606

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 390.

2607

Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 342.

2608

Цит. по: Млечин Л. Коллонтай. М., 2013. С. 48–49.

2609

Суханов Н. Записки о революции. Кн. VII. Б. — Пг. — М, 1923. С. 33.

2610

Данилкин Л. Ленин. С. 548–549.

2611

Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 353.

2612

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 83–84.

2613

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 391–392.

2614

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 85, 86.

2615

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 393.

2616

Данилкин Л. Ленин. М., 2017. С. 551.

2617

Коллонтай А. М. Из моей жизни и работы. М., 1974. С. 313.

2618

Рабочий Путь. 1917. 13 октября. № 35.

2619

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 76.

2620

Рабочий Путь. 1917. 13 октября. № 35.

2621

Петроградский Военно-революционный комитет. Документы и материалы. Т. I. М., 1966. С. 40.

2622

Новая Жизнь. 1917. 14 октября. № 153.

2623

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 280–281.

2624

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 1019.

2625

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 96,

98-99.

2626

Там же. С. 78–79.

2627

Цит. по: Млечин Л. Коллонтай. С. 58.

2628

Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. С. 311–315.

2629

Невский В. В Октябре // Каторга и ссылка. 1932. № 11–12. С. 35–36.

2630

Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. С. 316–318.

2631

Новое время. 1917. 15 октября. № 14898.

2632

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 79.

2633

Антонов-Овсеенко А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 263.

2634

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1633. Л. 189.

2635

Троцкий Л. Д. К истории русской революции. С. 278–279.

2636

Шотман А. В. Подготовка восстания. С. 169–171.

2637

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 394, 395.

2638

Шотман А. В. Подготовка восстания. С. 171.

2639

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 94–103.

2640

Иоффе А. А. Канун Октября: Заседание в «Лесном» // Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 203.

2641

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 397.

2642

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 104.

2643

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 69.

2644

День. 1917. 17 октября. № 191.

2645

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 260.

2646

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 1020. История Гражданской войны в СССР. Т. 1. С. 295.

2647

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 98–99, 146.

2648

Подвойский Н. Н. Ленин в Октябре // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 276–280.

2649

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 398–399, 403, 405.

2650

Подвойский Н. Н. Ленин в Октябре. С. 280.

2651

Антонов-Овсеенко В. А. Балтфлот в дни керенщины и Красного Октября. С. 197.

2652

Подвойский Н. Н. Ленин в Октябре. С. 280–281, 286.

2653

Антонов-Овсеенко В. А. Балтфлот в дни керенщины и Красного Октября. С. 198.

2654

Антонов-Овсеенко В. В революции. М., 1957. С. 134.

2655

Новая Жизнь. 1917. 18 октября. № 156.

2656

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 419, 420, 422.

2657

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 277.

2658

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 425, 426, 427.

2659

Рабочий и солдат. 1917. 19 октября. № 3.

2660

Рабочий Путь. 1917. 21 октября. № 42.

2661

Речь. 1917. 19 октября. № 246.

2662

Новая Жизнь. 1917. 20 октября. № 158.

2663

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 103–104.

2664

Раннее Утро. 1917. 20 октября. № 240.

2665

Раннее Утро. 1917. 20 октября. № 240.

2666

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 62–63.

2667

Набоков В. Д. Временное правительство. С. 37.

2668

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 352.

2669

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 971.

2670

История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 3. Кн. 1. С. 256.

2671

Невский В. В Октябре. С. 33.

2672

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 990.

2673

Там же. С. 972, 978, 980, 983, 984, 985.

2674

День. 1917. 19 октября. № 193.

2675

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 2000. С. 444–445.

2676

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. М., 1999. С. 247.

2677

Речь. 1917. 20 октября. № 247.

2678

Русские Ведомости. 1917. 20 октября. № 240.

2679

Раннее Утро. 1917. 20 октября. № 240.

2680

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 г. — февраль 1918 г. М., 1958. С. 107.

2681

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 434.

2682

Антонов-Овсеенко В. В семнадцатом году. М., 1933. С. 276.

2683

Петроградский Военно-революционный комитет. Документы и материалы. Т. I. М., 1966. С. 55–56.

2684

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. М., 1968. С. 1021–1022.

2685

Дзенис О. П. Под Зимним дворцом // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. М., 1957. С. 269.

2686

Тер-Арутюнян М. К. Петропавловская крепость в Октябре // Там же. С. 175–177.

2687

Дыбенко П. Е. Балтфлот в Октябрьские дни // Там же. С. 302–303.

2688

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. М., 1957. С. 273.

2689

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. Октябрьский переворот 1917 года. «Золотой немецкий ключ» к большевистской революции. М., 2005. С. 142–143.

2690

Биржевые ведомости. Утренний выпуск. 1917. 20 октября. № 16503.

2691

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 568.

2692

Дело народа. 1917. 21 октября. № 186.

2693

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 570–572; Руднева С. Е. Предпарламент: октябрь 1917. Опыт исторической реконструкции. М., 2006. С. 190–195; Дело народа. 1917. 21 октября. № 186.

2694

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 572, 574.

2695

Цит. по: Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 106–107.

2696

Журнал соединенного заседания Комиссии (Совета Российской Республики) по обороне и иностранным делам 20 октября 1917 г. // Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1919 гг. Т. 1. М., 2011. С. 251–264.

2697

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 108-

109.

2698

Журнал соединенного заседания Комиссии (Совета Российской Республики) по обороне и иностранным делам 20 октября 1917 г. С. 251–264.

2699

Дан Ф. К истории последних дней Временного правительства // Октябрьская революция. Мемуары. М., 1991. С. 122–123.

2700

Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году: К вопросу об альтернативах американской политики от Февраля к Октябрю. М., 2006. С. 203–204; Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. М., 2006. С. 169–170.

2701

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 576.

2702

Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. С. 175.

2703

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 104.

2704

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 238.

2705

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 434.

2706

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 279.

2707

Ильин-Женевский А. Ф. Октябрьская революция // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 231–235, 242.

2708

Дыбенко П. Е. Балтфлот в Октябрьские дни. С. 303.

2709

Мехоношин К. Боевой штаб Октябрьской революции // Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде: Воспоминания активных участников революции. Л., 1956. С. 28, 29.

2710

Петроградский Военно-революционный комитет. Документы и материалы. Т. I. С. 63; Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 110.

2711

Цит. по: Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 303–304.

2712

Новое время. 1917. 22 октября. № 14904.

2713

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. М., 2015. С. 131.

2714

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 278.

2715

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 276.

2716

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. М., 1992. С. 292–293.

2717

Руднева С. Е. Предпарламент. С. 196–197.

2718

Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 632.

2719

Рид Дж. Рождение нового мира. М., 1987. С. 126–127.

2720

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 244.

2721

Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 79.

2722

Рабочий и Солдат. 1917. 25 октября 1917 г. № 8.

2723

Тер-Арутюнян М. К. Петропавловская крепость в Октябре. С. 179–180.

2724

Варенцова О. А. Военное бюро при МК РСДРП(б) // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 357.

2725

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 577.

2726

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 577–578; Руднева С. Е. Предпарламент. С. 198–207.

2727

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. Мн., 2001. С. 354–355.

2728

Новая Жизнь. 1917. 25 октября. № 161.

2729

День. 1917. 24 октября. № 197.

2730

Русская Воля. Вечерний выпуск. 1917. 23 октября. № 252.

2731

Петроградский Военно-революционный комитет. Документы и материалы. Т. I. С. 99.

2732

Новая Жизнь. 1917. 24 октября. № 161.

2733

Новая Жизнь. 1917. 25 октября. № 162.

2734

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 279–280

2735

Керенский А. Ф. Издалека. Сборник статей (1920–1921). Париж, 1922. С. 300.

2736

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 120; История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М., 1938. С. 198.

2737

Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М. — Л… 1925. С. 232

2738

Керенский А. Ф. Гатчина // Октябрьская революция. Мемуары. С. 170.

2739

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 149–150.

2740

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. М., 1999. С. 253–254.

2741

День. 1917. 24 октября. № 197.

2742

Рабочий Путь. 1917. 25 октября. № 45.

2743

Сталин И. В. Сочинения. Т. 3. С. 387–390.

2744

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. М., 2017. С. 198.

2745

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 119.

2746

Петроградский Военно-революционный комитет. Документы и материалы. Т. I. С. 85.

2747

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). С. 120.

2748

Петроградский Военно-революционный комитет. Документы и материалы. С. 86, 87.

2749

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 287.

2750

Дело Народа. 1917. 25 октября. № 189; Сазонов И. С. Большевистская печать в дни Октябрьского восстания // Ленин и Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. М., 1964. С. 96; Ерыкалов Е. Ф. Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Л., 1966. С. 319; История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. С. 198.

2751

Новая жизнь. 1917. 25 октября. № 162.

2752

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 126.

2753

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 328.

2754

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 127.

2755

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 327.

2756

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 127.

2757

Новая Жизнь. 1917. 25 октября. № 162.

2758

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 254.

2759

Новая жизнь. 1917. 25 октября. № 162.

2760

Октябрь. История одной революции. М., 2017. С. 392–393.

2761

Francis D. R. Russia from the American Embassy. April, 1916 — November, 1918. N.Y., 1921. P. 178–179.

2762

Известия. 1917. 25 октября. № 206.

2763

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 599–600.

2764

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 309.

2765

Известия. 1917. 25 октября. № 206.

2766

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 171.

2767

Новая Жизнь. 1917. 25 октября. № 162.

2768

Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 212.

2769

Дан Ф. К истории последних дней Временного правительства. С. 125–126.

2770

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 309.

2771

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 171.

2772

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 602–603.

2773

Новая жизнь. 1917. 25 октября. № 162.

2774

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 138.

2775

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 329–330, 332, 334.

2776

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 24 октября. № 16510.

2777

Цит. по: История Гражданской войны в СССР. Т. 2. М., 1947. С. 215.

2778

Речь. 1917. 25 октября. № 251.

2779

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 332.

2780

Новая жизнь. 1917. 25 октября. № 162.

2781

Рабочий путь. 1917. 25 октября. № 45.

2782

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 308.

2783

История Гражданской войны в СССР. Т. 2. С. 216.

2784

Ильин-Женевский А. Ф. Октябрьская революция. С. 236–237.

2785

Речь. 1917. 25 октября. № 251.

2786

Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 24 октября. № 16510.

2787

День. 1917. 25 октября. № 198; Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 200.

2788

Троцкий Л. Д. Моя жизнь. М., 2001. С. 98.

2789

День. 1917. 25 октября. № 198; Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 201.

2790

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 203.

2791

Цит. по: История Гражданской войны в СССР. Т. 2. С. 210–211.

2792

Благонравов Г. Октябрьские дни в Петропавловской крепости // Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Воспоминания активных участников революции. С. 117.

2793

Подвойский Н. И. Год 1917. С. 124–125.

2794

Пестковский С. Об октябрьских днях в Питере // Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Воспоминания активных участников революции. С. 291–293.

2795

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 338; Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. М., 1968. С. 1054.

2796

Рабочий путь. 1917. 26 октября. № 46.

2797

Речь. 1917. 26 октября. № 252.

2798

Подвойский Н. Н. Ленин в Октябре // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 287.

2799

Прибой. 1917. 23 октября. № 64.

2800

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 423.

2801

Ильин-Женевский А. Ф. Октябрьская революция. С. 237–240.

2802

История Гражданской войны в СССР. Т. 2. С. 211, 213.

2803

Дыбенко П. Е. Балтфлот в Октябрьские дни. С. 304, 305.

2804

Дзенис О. П. Под Зимним дворцом. С. 270.

2805

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 130.

2806

Воспоминания о Ленине. Т. 2. М., 1969. С. 447, 448.

2807

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 435–436.

2808

Воспоминания о Ленине. Т. 2. М., 1969. С. 448.

2809

Крупская Н. К. Воспоминания о Ленине. М., 1957. С. 313.

2810

Рахья Э. А. Мои воспоминания о Владимире Ильиче // Правда. 1927. 21 января; Последнее подполье Ильича. Воспоминания. М., 1934. С. 88–91; Логинов В. Ленин в 1917 году. На грани возможного. М., 2016. С. 488–490; Данилкин Л. Ленин. Пантократор солнечных пылинок. М., 2017. С. 552–555.

2811

Троцкий Л. Д. О Ленине. М., 1924. С. 74–75; Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 56.

2812

Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 56; Последнее подполье Ильича. Воспоминания. М., 1934. С. 91; Рахья Э. А. Мои воспоминания о Владимире Ильиче.

2813

Последнее подполье Ильича. С. 92; Милютин В. П. О Ленине. М., 1924. С. 4–5.

2814

Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 58.

2815

Сталин И. В. Сочинения. Т. 4. С, 317–318.

2816

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 308.

2817

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 138–139.

2818

Набоков В. Д. До и после Временного правительства. Избранные произведения. М., 2015. С. 345.

2819

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 133.

2820

Меньшевики в 1917 году. Т. 3. Кн. 2. М., 1997. С. 227.

2821

Дан Ф. И. К истории последних дней Временного правительства. С. 126–127.

2822

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 205.

2823

Известия. 1917. 25 октября. № 206.

2824

Дан Ф. И. К истории последних дней Временного правительства. С. 124–125.

2825

Известия. 1917. 25 октября. № 206.

2826

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 603–605.

2827

Речь. 1917. 25 октября. № 251.

2828

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 335.

2829

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 607–608.

2830

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 138–139.

2831

Дан Ф. И. К истории последних дней Временного правительства. С. 127–128.

2832

Октябрь. История одной революции. С. 394.

2833

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 152.

2834

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 171–172.

2835

Дан Ф. И. К истории последних дней Временного правительства. С. 128–129, 131

2836

Речь. 1917. 25 октября. № 251.

2837

Дан Ф. И. К истории последних дней Временного правительства. С. 131.

2838

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 309.

2839

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 605.

2840

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 309.

2841

Дан Ф. И. К истории последних дней Временного правительства. С. 131.

2842

Красный архив. 1933. № 1 (56). С. 137.

2843

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. М., 1999. С. 254–255.

2844

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 611.

2845

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 147–148.

2846

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 173–174.

2847

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 610–611.

2848

Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 217.

2849

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 174.

2850

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 152.

2851

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 175–176.

2852

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 154, 156.

2853

История Гражданской войны. Т. 2. С. 243.

2854

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 593.

2855

Новая жизнь. 1917. 26 октября. № 163.

2856

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 176–178.

2857

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 256–257.

2858

Краснов П. Н. Атаман: воспоминания. М., 2006. С. 345.

2859

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 593.

2860

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 150–151.

2861

История Гражданской войны в СССР. Т. 2. С. 235.

2862

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 400; Петроградский Военно-революционный комитет. Документы и материалы. Т. I. С. 115.

2863

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 215.

2864

Известия. 1917. 26 октября. № 207; Меньшевики в 1917 году. Т. 3. Кн. 2. С. 221–226: Волобуев О. В. Меньшевики в условиях кризиса правительственной коалиции осенью 1917 г. // Политические партии в российских революциях в начале ХХ в. М., 2005. С. 313; Вишняк М. Дань прошлому. Нью-Йорк, 1954. С. 314–315; Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 215–216.

2865

Известия. 1917. 25 октября. № 206.

2866

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 309.

2867

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 156.

2868

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 216.

2869

Подвойский Н. И. Год 1917. С. 128.

2870

Подвойский Н. И. Ленин в Октябре. С. 288.

2871

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 211.

2872

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 320.

2873

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 167.

2874

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 392–393.

2875

Дыбенко П. Е. Балтфлот в Октябрьские дни. С. 305.

2876

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 345.

2877

День. 1917. 26 октября. № 199; Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 614.

2878

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 347.

2879

Уралов С. Г. Из воспоминаний участника Великого Октября // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 259, 261, 262.

2880

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 207.

2881

Дзенис О. П. Под Зимним дворцом. С. 271.

2882

Подвойский Н. И. Ленин в Октябре. С. 289.

2883

Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 390–391.

2884

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 546.

2885

Милютин В. П. О Ленине.; Ломов Г. В дни бури и натиска // Пролетарская революция. 1927. № 10. С. 171–172; Луначарский А. В. О Владимире Ильиче. М., 1933. С. 25; Молотов В. М. О Владимире Ильиче Ленине (К 90-летию со дня рождения) // ЛАМ. Пап. 24. Д. 1. Ч. 2. Л. 13–14; Луцкий Е. А. Заседание ЦК РСДРП(б) ночью 25–26 октября 1917 г. // Вопросы истории КПСС. 1986. № 11. С. 84–136; Логинов В. Ленин в 1917 году. С. 500–507.

2886

Коренев С. А. День 25 октября // Октябрьская революция: Мемуары. С. 178–179.

2887

День. 1917. 26 октября. № 199.

2888

Рид Дж. Избранное. Кн. 1. Десять дней, которые потрясли мир; Восставшая Мексика. М., 1987. С. 93.

2889

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 178.

2890

Дневник министра Ливеровского // Исторический архив. 1960. № 6. С. 41.

2891

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 178–179.

2892

Дневник министра Ливеровского. С. 41.

2893

День. 1917. 26 октября. № 199.

2894

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 340.

2895

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 218.

2896

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 401–403.

2897

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 180–181.

2898

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 615.

2899

Francis D. R. Russia from the American Embassy. April, 1916 — November, 1918. N.Y., 1921. P. 179–180.

2900

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 420–421.

2901

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 179–180.

2902

«Никто ясно не представлял себе, какие ужасы предстояли перед Россией…»: воспоминания Б. Г. Лайминга // Россия 1917 года в эго-документах. Воспоминания. М., 2015. С. 73.

2903

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 180.

2904

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 421.

2905

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 232.

2906

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 168.

2907

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 235.

2908

Дневник министра Ливеровского. С. 41–42.

2909

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 140–141.

2910

Коренев С. А. День 25 октября. С. 165, 166.

2911

Новая Жизнь. 1917. 26 октября. № 163.

2912

Уралов С. Г. Из воспоминаний участника Великого Октября. С. 262–263.

2913

Бонч-Бруевич В. На боевых постах Февральской и Октябрьской революции. М., 1930. С. 130.

2914

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 1.

2915

Логинов В. Ленин в 1917 году. С. 511.

2916

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 1.

2917

Бонч-Бруевич В. На боевых постах Февральской и Октябрьской революции. С. 131–132.

2918

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 220–221.

2919

Петроградский Военно-революционный комитет. Документы и материалы. Т. I. С. 106, 107, 109.

2920

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 283–284.

2921

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. М., 2017. С. 233–235.

2922

Антонов-Овсеенко В. А. Взятие Зимнего дворца // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 199.

2923

Благонравов Г. Октябрьские дни в Петропавловской крепости. С. 119–120.

2924

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 180–181.

2925

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. М., 1957. С. 422.

2926

Керенский А. Ф. Гатчина С. 181.

2927

Набоков В. Д. До и после Временного правительства. С. 346–347.

2928

Речь. 1917. 26 октября. № 252.

2929

Рабочий и Солдат. 1917. 26 октября. № 9.

2930

Речь. 1917. 26 октября. № 252.

2931

Набоков В. Д. До и после Временного правительства. С. 347.

2932

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 617.

2933

Набоков В. Д. До и после Временного правительства. С. 347–348.

2934

Речь. 1917. 26 октября. № 252.

2935

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 223.

2936

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 140–141.

2937

Савинков Б. Воспоминания террориста. М., 2006. С. 390.

2938

Флеровский И. Кронштадт в Октябрьской революции // Немеркнущие годы. Очерки и Воспоминания о Красном Петрограде 1917–1919. Л., 1957. С. 116

2939

Антонов-Овсеенко В. А. Взятие Зимнего дворца. С. 200.

2940

Октябрь. История одной революции. С. 293–294, 321.

2941

Рид Дж. Избранное. Кн. 1. С. 99.

2942

Дневник министра Ливеровского. С. 42–43.

2943

«Никто ясно не представлял себе, какие ужасы предстояли перед Россией…»: воспоминания Б. Г. Лайминга. С. 73.

2944

Малянтович П. В Зимнем дворце 25–26 октября 1917 года // Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Воспоминания активных участников революции. С. 405, 406

2945

Дневник министра Ливеровского. С. 43–44.

2946

Рид Дж. Рождение нового мира. С. 109.

2947

Известия. 1917. 26 октября. № 207.

2948

Троцкий Л. Моя жизнь. М., 2001. С. 321.

2949

Известия. 1917. 26 октября. № 207.

2950

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 326

2951

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 2, 3.

2952

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 326

2953

Известия. 1917. 26 октября. № 207.

2954

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 326–327.

2955

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 4, 5.

2956

Рид Дж. Избранное. Кн. 1. С. 103–104.

2957

Дело народа. 1917. 26 октября. № 190.

2958

Мстиславский. Пять дней. М., 1922. С. 121–123.

2959

Октябрь. История одной революции. С. 331–333, 335, 337.

2960

Ильин-Женевский А. Ф. Октябрьская революция. С. 240–241.

2961

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 404, 405; Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 170–171.

2962

Набоков В. Д. До и после Временного правительства. С. 349–350.

2963

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 409–410.

2964

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 141–142.

2965

Бонч-Бруевич В. Д. Из воспоминаний о Владимире Ильиче // Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. Т. 4. М., 1990. С. 325–326.

2966

Подвойский Н. И. Ленин в Октябре. С. 289–291.

2967

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918. М., 2006. С. 186–187.

2968

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. М., 1977. С. 75.

2969

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 181.

2970

Октябрь. История одной революции. С. 338–339.

2971

Дзенис О. П. Под Зимним дворцом. С. 271.

2972

«Никто ясно не представлял себе, какие ужасы предстояли перед Россией…»: воспоминания Б. Г. Лайминга. 73–74.

2973

Подвойский Н. И. Ленин в Октябре. С. 291.

2974

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 411.

2975

Там же. С. 395–396.

2976

Дневник министра Ливеровского. С. 43.

2977

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 244.

2978

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 182–183.

2979

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 410.

2980

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 330.

2981

Воспоминания матроса Алексея Антоновича Дорогова о взятии Зимнего дворца // Немеркнущие годы. Очерки и воспоминания о Красном Петрограде: 1917–1919. С. 142–143.

2982

Благонравов Г. Октябрьские дни в Петропавловской крепости. С. 122.

2983

Антонов-Овсеенко В. А. Взятие Зимнего дворца. С. 200.

2984

Чудновский Г. И. В Зимнем дворце перед сдачей // Правда. 1917. 8 ноября. № 183.

2985

Дневник министра Ливеровского. С. 45.

2986

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. М., 1957. С. 354, 355.

2987

Дело Народа. 1917. 26 октября. № 190.

2988

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 143.

2989

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 192.

2990

Подвойский Н. И. Ленин в Октябре. С. 292, 293.

2991

История Гражданской войны в СССР. Т. 2. С. 257.

2992

Дневник министра Ливеровского. С. 46.

2993

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. М., 1968. С. 1088.

2994

Подвойский Н. И. Ленин в Октябре. С. 293.

2995

Флеровский И. Кронштадт в Октябрьской революции. С. 117.

2996

Октябрь. История одной революции. С. 395.

2997

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. Мн., 2001. С. 357.

2998

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 187.

2999

Октябрь. История одной революции. М., 2017. С. 340–343.

3000

Подвойский Н. И. Ленин в Октябре. С. 291–292.

3001

Антонов-Овсеенко В. А. Взятие Зимнего дворца. С. 201.

3002

Октябрь. История одной революции. С. 348–349.

3003

Дневник министра Ливеровского. С. 46.

3004

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 181–182.

3005

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 258-

259.

3006

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 408.

3007

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 259–260.

3008

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 213.

3009

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 182.

3010

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 135.

3011

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 259-

260.

3012

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 220.

3013

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 604–605.

3014

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 260–261.

3015

Красный архив. 1927. Т. 4 (31). С. 151–153.

3016

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 260–261.

3017

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 411–413.

3018

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 220.

3019

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Том 1. М., 2011. С. 348–349.

3020

Краснов П. Н. Атаман. С. 346–347.

3021

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 332, 333.

3022

Николаевский Б. Меньшевики в дни Октябрьского переворота // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции. Статьи и воспоминания социал-демократических деятелей. М., 2016. С. 256.

3023

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. М. — Л., 1928. С. 171.

3024

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 334.

3025

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 87.

3026

Свердлова К. Т. В Октябрьские дни // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 166.

3027

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 284.

3028

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 334.

3029

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 32; Рид Дж. Рождение нового мира. С. 146.

3030

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 33.

3031

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. М., 2017. С. 287–288.

3032

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 34.

3033

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 335.

3034

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 35.

3035

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 335.

3036

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 36–37.

3037

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 336.

3038

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 38–39.

3039

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 290–293.

3040

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 337.

3041

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 42–46.

3042

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 341.

3043

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 143.

3044

Речь. 1917. 26 октября. № 252; Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 257; Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 192–193.

3045

Молотов В. М. Частичка отчета в Октябрьские дни // Правда. 1924. 7 ноября.

3046

Речь. 1917. 26 октября. № 252.

3047

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 193.

3048

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 143.

3049

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 95–96.

3050

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 623.

3051

Октябрь. История одной революции. С. 354.

3052

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 357.

3053

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 250.

3054

Дневник министра Ливеровского. С. 47.

3055

История Гражданской войны в СССР. Т. 2. С. 263.

3056

Подвойский Н. И. Ленин в Октябре. С. 293.

3057

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 253–254.

3058

Антонов-Овсеенко В. Октябрьская буря // Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Воспоминания активных участников революции. С. 105.

3059

Октябрь. История одной революции. С. 367.

3060

Антонов-Овсеенко В. А. Взятие Зимнего дворца. С. 201.

3061

Октябрь. История одной революции. С. 370–371.

3062

Малянтович П. В Зимнем дворце 25–26 октября 1917 года. С. 413, 414.

3063

Антонов-Овсеенко А.В. В семнадцатом году. С. 319.

3064

Октябрь. История одной революции. С. 374–375.

3065

Малянтович П. В Зимнем дворце 25–26 октября 1917 года. С. 414–415.

3066

Антонов-Овсеенко В. Октябрьская буря. С. 106.

3067

Октябрь. История одной революции. С. 376–377.

3068

Подвойский Н. И. Год 1917. С. 147.

3069

Антонов-Овсеенко В. Октябрьская буря. С. 106.

3070

Рид Дж. Избранное. Кн. 1. С. 121.

3071

Малянтович П. В Зимнем дворце 25–26 октября 1917 года. С. 417–419.

3072

Цит. по: Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 625.

3073

Рид Дж. Избранное. Кн. 1. С. 126.

3074

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 295.

3075

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 101.

3076

Рид Дж. Избранное. Кн. 1. С. 126.

3077

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 295.

3078

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 49–50.

3079

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 296.

3080

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. М., 1992. С. 342, 343.

3081

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 101.

3082

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 11–12.

3083

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. М., 2017. С. 298, 299.

3084

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 102.

3085

Бонч-Бруевич В. Как Владимир Ильич писал Декрет о земле // Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. Т. I. М., 1956. С. 544.

3086

Рид Дж. Рождение нового мира. С. 150.

3087

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 182–183.

3088

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 261–262.

3089

Краснов П. Н. Атаман. С. 347–350.

3090

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 605.

3091

Краснов П. Н. Атаман. С. 350–351.

3092

Керенский А. Ф. Гатчина // Октябрьская революция. Мемуары. М., 1991. С. 183.

3093

Краснов П. Н. Атаман. С. 351–352.

3094

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 594.

3095

Октябрьская революция. Мемуары / Сост. С. А. Алексеев. М. — Л., 1926. С. 409.

3096

Краснов П. Н. Атаман. С. 352–353.

3097

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 184.

3098

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 345.

3099

Гиппиус З. Дневники. С. 217, 218.

3100

Анский С. После переворота 25-го октября 1917 г. // Октябрьская революция. Мемуары. С. 296.

3101

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 638.

3102

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 203; Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 255.

3103

«Никто ясно не представлял себе, какие ужасы предстояли перед Россией…»: воспоминания Б. Г. Лайминга. С. 75.

3104

Нокс А. Вместе с русской армией. С. 640–641.

3105

Октябрь. История одной революции. С. 396–397.

3106

Ильин-Женевский А. Ф. Октябрьская революция С. 241-

242.

3107

Октябрь. История одной революции. С. 398–399.

3108

Ильин-Женевский А. Ф. Октябрьская революция. С. 242.

3109

Октябрь. История одной революции. С. 400–401.

3110

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 358.

3111

Рид Дж. Избранное. Кн. 1. С. 122.

3112

Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918. С. 193.

3113

Данилкин Л. Ленин. С. 561.

3114

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 194.

3115

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 348.

3116

Рид Дж. Рождение нового мира. С. 165.

3117

Анский С. После переворота 25-го октября 1917 г. С. 296.

3118

Набоков В. Д. До и после Временного правительства. С. 351–352.

3119

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 348.

3120

Изгоев А. С. Пять лет в Советской России. Обрывки воспоминаний и заметки // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 145.

3121

Анский С. После переворота 25-го октября 1917 г. // Октябрьская революция. Мемуары. М., 1991. С. 296–297.

3122

Набоков В. Д. До и после Временного правительства. С. 350–351.

3123

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 146.

3124

РСДРП(о) в 1917 году. Документально-исторические очерки. М., 2007. С. 296–297.

3125

Ан-ский С. После переворота 25-го октября 1917 г. С. 297.

3126

Быховский Н. Я. Всероссийский Совет крестьянских депутатов 1917 г. М., 1929. С. 278–279.

3127

Цит. по: Минц И. И. История Великого Октября. Т. 3. М., 1973. С. 109.

3128

Набоков В. Д. До и после Временного правительства. С. 350, 351–353.

3129

Краснов П. Н. Атаман. С. 354–335.

3130

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 184.

3131

Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 262–263.

3132

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 595–597.

3133

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 236.

3134

Краснов П. Н. Атаман. С. 355.

3135

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 184.

3136

Краснов П. Н. Атаман. С. 355–358.

3137

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 185.

3138

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Документы и материалы. С. 614.

3139

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 143–145.

3140

Рид Дж. Избранное. Кн. 1. С. 141–142.

3141

Троцкий Л. История русской революции. Т. 2. Ч. 2. М., 1997. С. 287.

3142

Мануильский Д. З. В дни борьбы и победы // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 319.

3143

Петроградский Военно-революционный комитет. Документы и материалы. Т. I. С. 128, 133–135.

3144

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 546.

3145

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 2. С. 1110–1111.

3146

Логинов В. Ленин в 1917 году. С. 547.

3147

Крупская Н. К. Воспоминания о Ленине. С. 319.

3148

Луначарский А. В. Смольный в великую ночь // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 300–301.

3149

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 171.

3150

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 57; Рабочий и солдат. 1917. 26 октября. № 9; Газета Временного рабочего и крестьянского правительства. 1917. 28 октября. № 1.

3151

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 105.

3152

Рид Дж. Избранное. Кн. 1. С. 146.

3153

Вильямс А. Р. Путешествие в революцию. С. 105.

3154

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 13, 17, 18.

3155

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. М. — Л., 1928. С. 17–18, 65.

3156

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 19, 20.

3157

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. М. — Л., 1928. С. 21.

3158

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 356.

3159

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 24, 27.

3160

Молотов В. М. О Владимире Ильиче Ленине (к 90-летию со дня рождения). Л. 6–7.

3161

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 358.

3162

Декреты Октябрьской революции. (Правительственные акты, подписанные или утвержденные Лениным как председателем Совнаркома). Т. I. М., 1933. С. 14–15.

3163

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 360.

3164

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 83.

3165

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 360.

3166

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. С. 317–322.

3167

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 28.

3168

Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. С. 92.

3169

Правда. 1917. 27 октября. № 170.

3170

1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 285.

3171

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 3. С. 106.

3172

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 312.

3173

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. С. 360.

3174

Мельгунов С. П. Как большевики захватили власть. С. 274.

3175

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 368.

3176

Подвойский Н. И. Год 1917. С. 154.

3177

Благонравов Г. Октябрьские дни в Петропавловской крепости. С. 137–138.

3178

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 145–146.

3179

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 135–136.

3180

Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 314.

3181

Краснов П. Н. Атаман. С. 380.

3182

Керенский А. Ф. Гатчина. С. 200.

3183

Краснов П. Н. Атаман. С. 380–382.

3184

Рысс П. Я. Русский опыт. Историко-психологический очерк русской революции. М., 2017. С. 124.

3185

Муралов Н. Октябрь — ноябрь // Москва в октябре 1917 г. Сборник. М., 1922. С. 56.

3186

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 299.

3187

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 3. С. 244.

3188

Новая Жизнь. 1917. 1 ноября. № 171.

3189

Волин Б. М. Октябрь в Москве // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. С. 418–419.

3190

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 681.

3191

Минц И. И. История Великого Октября. Т. 3. С. 262, 263.

3192

Бунин И. А. Окаянные дни. Повести. Рассказы. Воспоминания. М., 2006. С. 46.

3193

Владимирский М. Ф. Решающие моменты Октября в Москве // Великая Октябрьская социалистическая революция. Сборник воспоминаний участников революции в Петрограде и Москве. 406–407.

3194

Московский Военно-революционный комитет. М., 1968. С. 165.

3195

Наживин И. В. Записки о революции. М., 2016. С. 118.

3196

Воспоминания товарища обер-прокурора Святейшего Синода князя Н. Д. Жевахова. СПб., 2014. С. 481.

3197

Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 685.

3198

Бунин И. А. Окаянные дни. С. 48.

3199

Иоанн (Снычев), митрополит. Русская симфония. Очерк русской историософии. СПб., 2015. С. 499–500.

3200

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 306–307.

3201

Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 153.

3202

Дикгоф-Деренталь А. Силуэты Октябрьского переворота // Пережитое. В год революции. Кн. 1. М., 1918. С. 54.

3203

Врангель П. Н. На трех войнах. М., 2013. С. 142–143.

3204

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 307.

3205

Известия. 1917. 10 ноября. № 221.

3206

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 85.

3207

Красный архив. 1927. Т. 4 (23). С. 230.

3208

Декреты Октябрьской революции. Т. I. С. 58.

3209

История Гражданской войны с СССР. Т. 2. С. 499.

3210

Суханов Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 7. С. 376.

3211

Троцкий Л. Д. К истории русской революции. С. 218.

3212

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 44–45.

3213

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 48–49.

3214

Подвойский Н. И. Год 1917. С. 185.

3215

Петроградский Военно-революционный комитет: Документы и материалы. Т. 3. М., 1966. С. 200, 319.

3216

Ан-ский С. После переворота 25 октября 1917 г. С. 293.

3217

Фрайман А. Л. Форпост социалистической революции: Петроград в первые месяцы советской власти. М., 1969. С. 132.

3218

Миллер А. Империя Романовых и национализм. Эссе по методологии исторического исследования. М., 2006. С. 191.

3219

Декреты Октябрьской революции. Т. 1. С. 28–30.

3220

Короленко В. Г. Дневник. 1917–1921 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 127.

3221

Фишер Л. Жизнь Ленина. Т. 1. М., 1997. С. 208.

3222

Наживин И. В. Записки о революции. С. 92, 93.

3223

Лавров В. Упущенный шанс. К 90-летию Учредительного собрания // Политический журналъ. 2008. 21 января. С. 106–108.

3224

Декреты Октябрьской революции. Т. I. С. 210, 216.

3225

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 236.

3226

Изгоев А. С. Пять лет в Советской России. Обрывки воспоминаний и заметки // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 146.

3227

Пейн Р. Ленин: жизнь и смерть. М., 2002. С. 447.

3228

Троцкий Л. Д. К истории русской революции. С. 208.

3229

Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. Т. 2. М., 2008. С. 168, 169.

3230

Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2. М., 1994. С. 243.

3231

Гофман М. Главный противник — Россия. М., 2015. С. 446

3232

Троцкий Л. Моя жизнь. С. 382.

3233

Набоков К. Д. Испытания дипломата. СПб., 2014. С. 121–122.

3234

Дэвис Д., Трани Ю. Первая холодная война: наследие Вудро Вильсона в российско-американских отношениях. М., 2002. С. 171.

3235

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. Т. 1. М., 1957. С. 328.

3236

Струве П. Б. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Из глубины. Сборник статей о русской революции. М., 1990. С. 235.

3237

Булгаков С. Н. Автобиографические заметки // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 271.

3238

Франк С. Л. Избранные труды. М., 2010. С. 259.

3239

Керенский А. Ф. Потерянная Россия. М., 2007. С. 256.

3240

Гиппиус З. Сочинения: Стихотворения, проза. Л., 1991. С. 195.

3241

Солженицын А. И. Размышления над Февральской революцией. М., 2007. С. 74.

3242

Завадский С. В. На пути к революции: из архива моей памяти; на великом изломе: Отчет гражданина о пережитом в 1916–1917 годах. М., 2017. С. 165.

3243

Саква Р. Коммунизм в России. Интерпретирующее эссе. М., 2011. С. 43.

3244

Верстюк В. Ф. Февральская революция и украинское национально-освободительное движение // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому освещению. М., 1997. С. 187.

3245

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 64.

3246

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 403–404.

3247

Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 г. М., 2006. С. 484.

3248

Francis D. R. Russia from the American Embassy. April, 1916 — November, 1918. N.Y., 1921. P. 125.

3249

Керенский А. Ф. Русская революция 1917. М., 2005. С. 196.

3250

Цит. по: Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году: К вопросу об альтернативах американской политики от Февраля к Октябрю. М., 2006. С. 205.

3251

Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. Воспоминания офицера британской разведки. М., 2016. С. 179–180.

3252

Бубликов А. А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. М., 2016. С. 114.

3253

Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 349.

3254

Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 54.

3255

Там же. С. 208.

3256

Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 78.

3257

Веселовский С. Б. Страницы из дневника 1917–1923 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 225.

3258

Рысс П. Я. Русский опыт. Историко-психологический очерк русской революции. М., 2017. С. 64.

3259

Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. М., 2010. С. 582.

3260

«Все кончено, и никакие компромиссы уже невозможны…»: из воспоминаний Е. Е. Драшусова // Россия 1917 года в эго-документах. Воспоминания. М., 2015. С. 270.

3261

Струве П. Б. Исторический смысл русской революции и национальные задачи. С. 237.

3262

Бунин И. А. Окаянные дни: Повести. Рассказы. Воспоминания. М., 2006. С. 74.

3263

Цит. по: Новоселова Е. Дама против Ленина // Российская газета. 2017. 21 апреля. № 86.

3264

Троцкий Л. Д. История русской революции. Октябрьская революция. М., 2017. С. 220.

3265

Мандель Д. Петроградские рабочие в революциях 1917 года (февраль 1917 г. — июнь 1918 г. М., 2015. С. 518.

3266

Дан Ф. И., Церетели И. Г. Два пути. Избранное. Ч. 1. М., 2010. С. 501.

3267

Бунин И. А. Окаянные дни. С. 47.

3268

Зиновьев Г. Е. Ленин. Харьков, 1920. С. 38.

3269

Чуев Ф. Молотов: Полудержавный властелин. М., 1999. С. 658.

3270

Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. Л., 1976. С. 418–419.

3271

Вернадский Г. Ленин — красный диктатор. М., 1998. С. 297.

3272

Данилкин Л. Ленин. Пантократор солнечных пылинок. М., 2017. С. 553, 488–489.

3273

Пастернак Б. Собрание сочинений. Т. 3. М., 1990. С. 448.

3274

Пайпс Р. Россия при большевиках. М., 1997. С. 8.

3275

Цит. по: Кара-Мурза А.А., Поляков Л. В. Русские о большевизме. СПб., 1999. С. 247.

3276

Рассел Б. Практика и теория большевизма. М., 1991. С. 17–18.

3277

Дан Ф. И., Церетели И. Г. Два пути. Ч. 1. С. 497.

3278

Лебон Г. Психология социализма. С.-Пб., 1999. С. 119.

3279

Цит. по: Кара-Мурза А.А., Поляков Л. В. Русские о большевизме. СПб., 1999. С. 152.

3280

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 2002. С. 271.

3281

Бубликов А. А. Русская революция. С. 118.

3282

Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 273, 274.

3283

Троцкий Л. Д. К истории русской революции. С. 372.

3284

Молотов В. М. Об уроках периода подготовки (рукопись) // ЛАМ. Пап. 20. Док. 1. Л. 20–21.

3285

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 2. Т. 2. С. 130.

3286

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 109.

3287

Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009. С. 169.

3288

Изгоев А. С. Социализм, культура и большевизм // Из глубины. С. 152.

3289

Дан Ф. И., Церетели И. Г. Два пути. Ч. 1. С. 501.

3290

Бердяев Н. А. Падение священного русского государства: Публицистика 1914–1922. М., 2007. С. 551.

Content

Вячеслав Алексеевич Никонов
Октябрь 1917. Кто был ничем, тот станет всем

Вместо введения Февраль 1917 года. Крушение России

Глава 1 Новая власть

Происхождение двоевластия

Кондиции временной власти

Власть Советов?

Правительство либеральной мечты

Совет социалистической мечты

Новый партийно-политический ландшафт

Большевики без Ленина

Глава 2 Революция и государство

Легитимность под вопросом

Исполнительное безвластие

Арестованный № 1

Лучшая армия в мире. Была

Экономика свободного падения

Творчество на местах

Окраины и национальный вопрос

Глава 3 Общественные скрепы

Социология русской революции (по Питириму Сорокину)

Бывшая элита: дворянство и буржуазия

Идеология революции и интеллигенция

Пролетариат и крестьянство — немолчаливое большинство

Казачество

Обновленчество: духовенство и церковь

Глава 4 Революция в международном контексте

Первая мировая война и мир

Февральская революция и мировая система

Дипломатия Милюкова

Послы и эмигранты

Пломбированный вагон

Глава 5 Революционная сейсмика

Ленин вернулся

Апрельский кризис и первая коалиция

Совет крестьянских депутатов

Большевики и межрайонцы

Главноуговаривающий и выдохшееся наступление

Терещенко и союзни(ч)ки

Первый съезд Советов: «Есть такая партия»

Кризис назрел

«Украинский кризис» власти

Глава 6 Мятежное лето

Июльский путч

Немецкие деньги

Ленинцы в бегах

Тарнопольская катастрофа и премьерство Керенского

Корнилов и корниловцы

Государственный Собор

Мятеж: Зимний против Ставки

Глава 7 Полураспад

Большевизация

Совещание демократов

Последний кабинет

Страна вразнос

Последний бой: Моонзунд

Предпарламентаризм

Отступничество Запада

Ленин в октябре

Глава 8 Большевики берут власть

Революция в воздухе

21 октября (3 ноября). Суббота

22 октября (4 ноября). Воскресенье

23 октября (5 ноября). Понедельник

24 октября (6 ноября. Вторник). Началось

Ночь решений и перемен. 25 октября (7 ноября). Среда

25 октября (7 ноября). Среда. Утро надежд и разочарований

День равновесия

Вечер бури и натиска

Ночь, которая потрясла мир

26 октября (8 ноября). Четверг. Первый день советской власти

Консолидация

Заключение

Примечания